Весь 1935 год я прожил в смутном ожидании беды. Ленинград трясла политическая лихорадка. Шли массовые аресты и высылки. Великая очистка славного города от беспощадных врагов советской власти — так эта широко задуманная акция вполне пристойно именовалась в должностных разговорах. А в беседах вполголоса делились слухами об уходящих из города поездах, набитых всяческими социальными врагами: детьми, женщинами и стариками, семьями бывших аристократов и дворян, либеральных профессоров и имперских чиновников, служителей культа и буржуазного псевдоискусства и прочими представителями тлетворного западного образа жизни. И я, сын рабочего, подпольщика-большевика, то есть по крови естественнейший образец государственной добропорядочности, недавно тоже был закономерно сопричислен к кругу этих заклейменных людей.

Два года назад комиссия, проверявшая идеологическое состояние одесских вузов, посетила мою лекцию в университете и обнаружила чудовищные отклонения от истинного марксизма-ленинизма и возмутительные несогласия с испытанной партийной линией. Лекцию квалифицировали как «троцкистский гнило-либеральный уклон». Все тогда публично признавались в ошибках и каялись во множестве поминутно совершаемых грехов. Комсомол и ректорат потребовали от меня покаяния. Я пообещал углубиться в марксизм-ленинизм и отныне полностью проникнуться его духом. То ли от меня ожидали большего, то ли сам мой голос показался неискренним, но меня исключили из комсомола, потом сняли с должности доцента университета и вскоре дали понять, что в Одессе уже не найти подходящего местечка для такой недостойной личности, как я. Я посчитал это указанием свыше перебраться наконец в город, о котором всегда мечтал, и уехал в Ленинград. В Ленинграде мне помогли — я все же по диплому был физиком — определиться на завод «Пирометр» инженером-исследователем по высоким температурам.

Я, конечно, понимал, что сменить один город на другой — дело сравнительно нехитрое, но избавиться от раковой опухоли в биографии уже не удастся. Я стал отщепенцем в родной стране. Я был заранее готов к карам за то, что в чем-то разошелся с общепредписанными взглядами. Я только вступил в третий десяток жизни, но жизни больше не будет, так я это спокойно понимал, без паники размышляя о грядущем. И даже с каким-то любопытством ожидал, что же вскорости совершится.

А в ноябрьский праздник 1935 года случилось событие, едва не ставшее для меня трагическим. На завод пришла партия платины от немецкой фирмы «Гереус» — что-то около килограмма тонкой проволоки, из нее изготавливали термопары для измерения температур до 1500°. Платиновую проволоку передали мне для оценки ее электрических свойств. Платина была отличного качества, иначе как на «отлично» знаменитая фирма не работала. К концу проверки подошло время обеда. Я позвонил начальнику лаборатории Морозову и сказал, что платину можно выдавать в производство и что я беру ее с собой в столовую.

В столовой обедали в три смены: сперва рабочие одного цеха, потом — другого, а в заключение — всех рангов заводские начальники. Инженеров лаборатории причислили к ним. В зале было человека три-четыре, подавальщицы убирали столы, какой-то немолодой мужчина развешивал на стенах портреты вождей. Я положил на стол моток проволоки, Морозов равнодушно посмотрел на него и спрятал в карман. Мы поели и разошлись, я еще где-то задержался, а когда вернулся к себе, встревоженная лаборантка сказала, что меня срочно требует Михаил Сергеевич Морозов. Я схватил трубку.

— Сергей, что случилось? — взволнованно спросил Морозов. — Куда ты подевал платину?

— Ничего не случилось, — ответил я. — Платина у тебя. Выражаясь по Бабелю, собственноручно видел, как ты сунул моток в карман.

— Нет у меня платины, — объявил Морозов. — Немедленно бежим в столовую, возможно, я там ее обронил.

В столовой было чисто и пусто. Мы кинулись к Чеботареву, директору завода. Директор был прямолинеен, как телеграфный столб. Он досконально знал, как бороться с пропажами.

— Воровство, — объявил он. — Всем сменам на вахте — общий обыск. Всех уборщиц и подавальщиц немедленно ко мне! В органы пока сообщать не буду, но ведомственную охрану — на ноги!

Ни уборщицы, ни подавальщицы, ни мужчина, развешивавший портреты в столовой, никакой платины не видели, по их насмерть перепутанным лицам было ясно, что они не лгут. Настроение директора переменилось.

— Если обыски на вахте не дадут результатов, значит, не воровство, а нечто похуже. Не исключаю диверсии, указания из Москвы насчет вражеских попыток недавно разосланы по всем заводам. После праздников сообщу в ГПУ, пусть присылают своих специалистов.

По заводу быстро разнесся слух о ЧП в лаборатории. Общий обыск дневной смены — каждого входящего осматривали и ощупывали — подтвердил чрезвычайность события. Обыски на заводе были привычны, во всех цехах работали с драгоценными металлами: серебро шло на провода в электрических термометрах, золото — на подвески перьев в самопишущих приборах, платина, как я уже сказал, на термопары. Но обычно досмотры ограничивались выборочной проверкой того, что с собой выносит один из пяти или десяти рабочих. Всеобщий обыск тоже значился в списке функций охраны, но, как мне объясняли старожилы, его уже несколько лет не было. А сейчас на вахте появилась целая команда охранников, обыскивали с такой тщательностью, какой еще не знали, снимали и осматривали даже ботинки. Перед вахтой выстроились закончившие свою смену — простаивали больше часа, пока доходила очередь на досмотр.

Ни у дневной, ни у вечерней смены (а потом и у ночной) обыски не выявили и следа пропавшей платины. На следующий день мы аккуратно отшагали заводской колонной с нашей улицы Скороходова по проспекту Красных Зорь на площадь 25 Октября. Во время парада Морозов прошептал мне:

— Плохи наши дела, Сергей. Уверен: к нам с тобой уже подбирают ключи. Завтра Чеботарев вызовет спецов из Большого Дома.

Но Чеботарев так и не осведомил ГПУ о пропаже платины. Розыск властно взял в свои руки главный инженер завода Кульбуш. Утром всех начальников цехов и служб он вызвал в свой кабинет.

— Не верю в кражу платины, — объявил он. — Платину не продать, не пустить на промысел, она числится в стратегических материалах. И пока что в 5–6 раз дороже золота. За мешок зерна, за кусок сукна по закону от 7 августа дают десять лет лагерей, а тут килограмм платины ценой в десяток тысяч долларов. Воровать такой нереализуемый товар — сознательно подставить затылок под пулю. Настоящие воры редко бывают круглыми дураками. Вызвать ко мне всех, кто был в столовой.

Мы с Морозовым присутствовали при допросе, который Кульбуш учинил всем, кто находился во второй половине дня в столовой. Загадка разъяснилась быстро.

— Ты взял платину? Признавайся! — приказал Кульбуш мужчине, развешивавшему к празднику портреты вождей. — Только чистосердечное признание…

Мужчина побелел от страха.

— Что вы! Да никогда в жизни… Куска сахара не воровал даже в детстве. А вы — платину!..

— Не воровал — значит, нашел. Повторяю, только признание…

— Да не видал я платины! Ни куска не видал…

— А что видел? Что делал, кроме развешивания портретов?

— Еще ветки хвои под портретами прикрепил. Хвою привезли утром, а железную проволоку я принес со склада. Только проволока была негибкая, я ее потом унес всю обратно на склад, можете проверить. Нашел другую, помягче, на ней и закрепил зелень.

— Где нашел мягкую проволоку?

— На полу валялась. Кто-то выбросил, я поднял.

— Быстро в столовую!

Мы вчетвером побежали в столовую, стали срывать зелень со стен. Хвоя была развешана на платине, драгоценная проволока аккуратно крепилась на вбитых в деревянную стену гвоздях. Смотав ее, мы кинулись в лабораторию. Вся платина была на месте — грамм в грамм.

— Силен ваш Бог, други! — сказал Кульбуш, радостно улыбаясь. — Спасли свои молодые жизни! Но нехорошие последствия еще будут, не думайте, что пройдет бесследно. Впрочем, все это теперь мура.

Он был выдающимся инженером и ученым, Георгий Павлович Кульбуш, но весьма посредственным политическим пророком. То и другое он доказал собственной жизнью — и статьями и книгами, им написанными, и своей кончиной не то в каких-то пыточных казематах ленинградской ЧК, не то в наспех созданной для таких, как он, тюремно-научной шарашке. Он знал только свои сильные стороны, они были каждому очевидны, и пренебрегал пустяками, не относящимися непосредственно к делу, а пустяки эти — остроты, шуточки, резкие словечки, то возражения, то сомнения — вдруг в какой-то период стали куда огромней самого огромного дела. Слово победило дела — он по натуре своей не мог этого понять.

Не могли этого понять и мы, молодые инженеры, влюбленные в своего руководителя, даже внешне красивого: хороший рост, спортивная фигура, тщательно выполненная бородка. Я должен сказать хоть несколько слов об этом замечательном человеке, еще в молодые годы прозванном отцом советской пирометрии, — боюсь, уже никто, кроме меня, их не скажет. Автор отлично написанной книги «Электрические пирометры», подлинной энциклопедии электрических методов измерения и регулирования высоких температур в промышленных установках, он создал новую в нашей стране отрасль индустрии. Ленинградский завод «Пирометр», единственное тогда в Союзе предприятие такого рода, был его подлинным детищем — Кульбуш его расширял, совершенствовал, превратил из кустарной мастерской в индустриальный гигант. Уже в тридцатых годах на «Пирометре» работало около тысячи человек, а после войны много тысяч — для предприятия точных приборов масштаб незаурядный.

Георгий Павлович Кульбуш, инженер и промышленный руководитель, был еще и выдающимся ученым, теоретиком и экспериментатором, — он сам испытывал создаваемые приборы, рассчитывал их конструкцию, создавал математические теории их действия. И, как всякий настоящий интеллигент, поражал не только специальными знаниями, но и всесторонней образованностью: любил искусство, знал историю, разбирался в художественной литературе. И еще, быть может, самое важное — он был проникновенно добр. Для такого человека его время предначертало единственную дорогу. Он погиб в заключении, потому что стоял много выше своего окружения.

И мы, естественно, свято веря каждому его слову и освободившись от страха суда, продолжали ожидать административных кар. Но Кульбуш уговорил Чеботарева замять неприятное происшествие: не к их чести оповещать всех, что на заводе совершаются такие безобразия, как потеря импортных материалов стоимостью в десятки тысяч золотых марок. Уже за одно то, что платину положили в карман, а не в сейф, надо и виновников, и все руководство взгреть по первое число… Зачем заводу такая слава?

День проходил за днем, а ожидаемых наказаний не свершалось, и мы понемногу успокаивались. Возобновили мелкие производственные шалости — из разряда тех, что порождают смех и словесные упреки, но не суровые наказания. Я налаживал выпуск первых в стране оптических пирометров. Оптическая ось этих приборов — воображаемая математическая линия, соединяющая фокусы стеклянных линз, — служила излюбленной темой для шуточек. Я выписывал со склада спирт на промывку оптических осей, а не на те нужды, для которых он реально выделялся, и, бывало, к общей нашей радости, получал затребованное. А Морозов спровоцировал инженера из техотдела, механика по специальности, на строгий запрос в лабораторию: «Срочно сообщите, какие в микронах допуски на механическую обточку ваших оптических осей». Подобные проделки скрашивали однообразную производственную жизнь.

А весной 1936 года Морозов ушел с завода после обеда и вернулся к вечеру сильно взволнованный.

— Вызывали в Большой Дом, — сказал он мне. — Учинили допрос.

Большим Домом в Ленинграде называли огромное здание ГПУ, недавно выстроенное на углу Литейного проспекта и бывшей Шпалерной.

— Платина? — спросил я со страхом.

— Не платина, а ты. Интересовались, кто ты такой, почему появился в Ленинграде, как устроился на завод, как ведешь себя на работе. Кто-то настучал на тебя, так я думаю.

— А ты что сказал?

— Что надо, то и говорил. Что хороший работник, что я подал рапорт о повышении тебе зарплаты, что Кульбуш рапорт поддерживает. Не в моих ответах дело. Кто злобствует против тебя — вот загадка…

Я молчал. Для меня загадки не существовало. У меня был один жестокий враг, всячески мешавший мне жить.

Этим постоянным врагом себе был я сам. Надо было укладываться в общий ритм, держать предписанный шаг, а мир мне звучал стихами, а не командами — и я фатально сбивался с ноги. Для меня не было сомнения, что до Ленинграда наконец докатились донесения о моей одесской вине — отходе от священных истин государственного учения, об исключении из комсомола, увольнении с работы… Надо было ждать очередной заслуженной кары. Я уже смирился с тем, что она неизбежно грянет.

Арестовали меня вечером 6 июня. День тот и вечер были до удивления хороши. Подходила пора белых ночей. Я задержался на заводе и вышел поздно. Нисходящее солнце пересекало проспект Красных Зорь — небо по оси проспекта пламенело, не погасая. Уже несколько лет меня мучила подхваченная на юге в камышовых плавнях Голой Пристани трехдневная малярия. Был именно тот средний в трехдневке день, когда она передыхала, давая передохнуть и мне. Я шел по проспекту, затем остановился на мосту через Неву, долго дышал свежестью быстротекущей воды, долго любовался небесными пламенами, миновал торжественную решетку Летнего сада, свернул по Фонтанке и Сергиевской в Соляной переулок — там находился дом, где жене недавно удалось раздобыть две крошечные комнатки. Было хорошо, как редко бывало. Я даже растрогался от красоты мира, в котором удалось жить.

Дома меня ждал чужой паренек, чуть постарше моих двадцати пяти лет, с ордером на обыск и арест.

Жена и домработница смотрели на меня с ужасом, словно я на их глазах погибал. Я знал, что в книгах мужественные герои ведут себя при арестах с достоинством и спокойствием. Я не мог оказаться хуже, чем они, тем более на глазах жены и милой девушки, бежавшей из разоренного и голодного села в более спокойный и сытый город. Я помнил, что делал и говорил Борис Савинков, когда его, ужинавшего в избе на белорусской границе с Польшей, схватили чекисты. И я разыграл сцену для двух женщин точно по Савинкову.

— Делайте свое дело, а я буду делать свое, — сказал я оперативнику из ГПУ и попросил домработницу: — Машенька, есть хочу, давай, что наготовила.

Жена показывала оперативнику, где лежат мои вещи, письма и рукописи, а я неторопливо поедал яичницу. Он управился с обыском быстрей, чем я с ужином, и подошел ко мне с кипой бумаг.

— Письма, записи и паспорт с профсоюзным билетом забираю, а диплом об окончании университета оставляю, он вам в жизни еще понадобится. Распишитесь в протоколе изъятия.

— Паспорт и профбилет мне в жизни тоже нужны, — возразил я.

— Это решать не вам и не мне. Кому положено установят, что вам нужно для жизни. Одевайтесь, поедем.

Я, покончив с яичницей, принялся за какао.

— Раньше, чем поужинаю, одеваться не буду. Если вам скучно ждать, могу и вам налить чашечку.

Он присел, зло поглядел на меня.

— Вы, оказывается, порядочный нахал.

— Просто человек, которому вы давать какао не будете. Надо заправиться на дорогу.

Одевшись, я поцеловал спящую в кроватке двухлетнюю дочку, обнял жену, попрощался с Машей.

— До скорого возвращения, долго задерживаться не буду, — бодро пообещал я женщинам. — Наверное, какие-нибудь пустяки, недоразумение легко разъяснится.

Хорошо помню, что, обещая им скорое возвращение, я знал, что ни скорого, ни вообще возвращения, возможно, не будет. Слишком уж зловеще сгустилась политическая атмосфера лета 1936 года.

Во дворе стояла закрытая арестантская машина — обшарпанный фургон с решетчатой дверью сзади. Вскоре мне предстояло разъезжать в иных тюремных машинах: роскошных грузовиках с камуфлирующей надписью «Мясо», свежевыкрашенных, глухо задраенных, с десятком крохотных изолированных стоячих камер на одного. Добрый десяток арестантов, которым нельзя ни видеться, ни переговариваться, — техническое совершенство, специально сконструированное для перевозок подследственных.

Была уже глубокая светлая ночь, когда меня привезли в тюрьму на Нижегородской, раздели, обыскали и поселили в одиночной камере. Ко мне досрочно возвратилась ожидавшаяся лишь завтра малярийная лихорадка. Я впал в забытье. В последние месяцы мне стало нравиться полусознание-полубодрствование после озноба и тряски. Вероятно, тут было что-то схожее с наркотическим дурманом: фантастические видения, мир без предметов и света, одни ощущения — нереальности, ставшие предметными. Алкогольное опьянение таких ощущений не давало.

Утром меня снова посадили в автокаталажку, переслали в Большой Дом и заперли в камеру, в которой могло бы свободно поместиться человек двадцать, а находился лишь я. Окно было из тех, в какие ничего не углядеть, зато дверью служила массивная решетка от пола до потолка: каждый проходивший по коридору мог меня видеть. И я мог разглядывать всех проходящих, только их было мало, они ходили торопливо и в решетчатую дверь не всматривались. Самая пора была поразмыслить, какие обвинения мне предъявят и какого наказания ожидать, раз уж притянули под наказание. Но я не сумел задуматься о себе. Я рассматривал камеру и думал о тех, кто в ней сидел.

Стены были покрыты надписями, выцарапанными на штукатурке не то острыми деревяшками, не то черенками алюминиевых ложек, которые выдавали арестантам. И по надписям этим было видно, что камерный народ здесь обитал всякий. Какого-либо предпочтения, оказываемого аристократам и интеллигентам перед рабочими и совслужащими, стены не зафиксировали. Большинство изливало душу в матерщине, кто-то скорбел о матери родной, кто-то заклинал свою девушку вечно о нем помнить. Несколько надписей я запомнил на всю жизнь. «Получил пять лет Чибью по статье Уголовного кодекса РСФСР за не хрен собачий», — с мрачной корявостью извещал кто-то, осужденный в Печорские лагеря в районе местечка Чибия. Двое, по всему — интеллигенты, затеяли настенный спор на философско-тюремную тему: «Не теряй надежды, сюда входящий: ты не один!» — оптимистически переиначивал Данте первый. «И не радуйся, уходящий: тебя не забудут!» — зловеще откликался другой.

Я думал о том, что во Франции существует Академия Надписей и что почтенные академики, ее действительные и почетные члены, по найденным на могильных камнях письменам составляют отчетливое представление о жизни народа, оставившего эти полустертые знаки. Какую картину нашей жизни нарисовали бы чужие ученые, если бы им предъявили библиотеку настенных надписей в советских тюрьмах? Я не знал, что всего через год мне в составе большого этапа осужденных придется проходить под надвратной церковью одного из вологодских монастырей, превращенных ныне в тюрьму, и на воротах мы увидим отнюдь не обещающий отдохновения выполненный в камне призыв: «Придите ко Мне все страждущие — и Я упокою вас». Многие этапники, и один мой содельник в том числе, и впрямь нашли вечное упокоение в этом храме страждущих со строгим режимом содержания.

Начитавшись поучительных надписей и набегавшись по камере, я уснул. Утром в уже знакомой автокаталажке меня привезли на Московский вокзал, посадили в пенальчик зарешеченного купе — вагон был из арестантских и, похоже, для важных преступников, нуждавшихся в одиночестве. Я спросил конвоира, куда меня отправляют. Он ответил с исчерпывающей прямотой:

— Куда надо, туда и везем.

Поезд пошел в Москву.

После нового обыска — и на этот раз гораздо более тщательного: лезли в рот, выискивали в ушах, раздвигали ягодицы и пальцы ног, — охранник повел меня по недлинному, но широкому коридору. На полу лежала ковровая дорожка, заглушавшая шаги, мой конвоир был в валенках, обуви не по сезону, — все обеспечивало абсолютную бесшумность передвижения. По левую руку простиралась глухая стена, по правую одна дверь сменяла другую, на каждой значились номера. Мы дошли до двери № 6, охранник открыл ее большим ключом и ввел меня внутрь.

Это была просторная комната, мало напоминавшая тюремную камеру: высокий потолок, широкое окно, прикрытое снаружи деревянным щитком, паркетный пол. Вдоль одной из стен выстроился ряд обыкновенных нар, прикрытых армейскими одеялами, на каждой сидели и лежали мужчины — кто в пиджаке, кто в одном нижнем белье. Нары у окна были свободны, и охранник подвел меня к ним.

— Ваши. Отдыхайте, пока не вызвали.

Я сел на нары и осмотрелся. Рядом со мной лежал полный ухоженный мужчина средних лет, за ним неряшливый старичок явно с азиатского юга, а у двери ничком на животе валялся некто черноволосый и носатый — причем нос так выпирал из щек, что человеку нельзя было просто уткнуться лицом в подушку, и он круто вывернул голову.

Я спросил холеного соседа:

— Скажите, пожалуйста, где я нахожусь?

Он посмотрел на меня как на умалишенного.

— Вы что — прямо с Луны свалились?

Я постарался говорить вежливо:

— Нет, не с Луны, а из Ленинграда. С вокзала привезли сюда.

Он переменил тон.

— Тогда ставлю вас в известность, что вы, во-первых, в Москве, во-вторых, на Лубянке, то есть в самой элитарной тюрьме Советского Союза, а в-третьих, в собачнике. Наверное, большие дела за вами числятся, если не доверили следствие Ленинграду, а привезли сюда.

О Лубянской тюрьме я был наслышан, но что такое собачник — не понял. И больших преступных дел за собой не знал — только идеологические прегрешения. Специального вывоза из Ленинграда в Москву они, по-моему, не заслуживали. Сосед с сомнением качал головой.

— Странно, странно… Жестокими здесь бывают, даже зверствуют. Все же Лубянка, это понимать надо. Но чтобы глупостями заниматься? На них не похоже, нет. Впрочем, вызовут — объяснят, зачем вы в Москве понадобились. А собачник — место, где селят недавно арестованных, пока не подберут им настоящие тюремные камеры.

— Похоже, скорей, на нормальное жилье, а не на камеру, — сказал я.

Он зевнул.

— А что вы хотите? Ведь сама Лубянская тюрьма — бывшая гостиница. Дух дореволюционный вытравили, но стены и полы не переделать.

Он замолчал и отвернулся от меня. Я разлегся на нарах. Ко мне подошел старичок — узбек или таджик — и присел рядом.

— Слушай, тебя обыскивали? — Он для осторожности понизил голос. Он хорошо говорил по-русски. — И нашли?

— Ничего не нашли, — ответил я. — Что у меня можно найти?

— И у меня не нашли, — объявил он с тихой радостью. — Между пальцами искали, а я его прилепил к подошве. Вот посмотри — опий. Из Самарканда вез.

Он показал мне грязноватую лепешку. Я подержал ее и понюхал. От лепешки шел нехороший запах — то ли ее собственный, то ли ноги, к которой она была прикреплена. Я спросил:

— Зачем вам опий?

— Не могу, — сказал он печально. — Умру без него. На неделю хватит, а потом — конец!

— Что же вы сделаете, когда кончится ваш опий?

— Что сделаю, что сделаю… Ничего не сделаю. Скажу хозяину — пиши на меня что хочешь, только отпусти Из тюрьмы.

— А если из тюрьмы выпустят в лагерь?

— В лагере хорошо. Уже был, знаю. Из Самарканда пришлют посылку. Опять буду жить.

Он отошел, я задремал. В камере было жарко и душно. Меня бил малярийный приступ. В голове путались тюремная комната и широкий сияющий мир. Я шел по площади, которую окантовали три разноликих храма — высокая готика, противоестественно слитая с гармоничной античностью, стремящиеся к небу башни и томно раскинувшиеся строенья с колоннами, словно выросшими из земли. Никогда в реальной жизни я не видел такого прекрасного архитектурного сумбура, это было сновидение, но из тех, что повторяются, — много лет оно потом возникало во мне, почти не меняясь.

Меня осторожно потряс за плечо холеный сосед.

— Вы не спите? — сказал он, убедившись, что я проснулся. — Хочется поговорить. Знаете, иные мысли — хуже пули, так пронзают. Мне от вышки не уйти, только я их обману, умру раньше, чем поведут на расстрел. У меня рак желудка, и очень запущенный.

— На больного раком вы не похожи, — заметил я.

— Что — не худой, не изможденный, да? Так ведь болезнь идет по-разному, а в литературе все пишут одной краской. Вот Горького взять — классик, да? И знающий литератор, правда? А как соврал о Егоре Булычове! Когда рак желудка, человек в приступе только об одном думает — найти бы позу, чтоб меньше болело, замереть, застыть в ней. А у него Егор в приступе орет, топает ногами, всячески бушует — преодолевает, мол, ощущение боли. Вздор же! Нет, мне долго не протянуть.

— А почему вы решили, что вам грозит вышка?

— А чего ждать другого? Я — главный инженер строящейся автострады Москва — Минск, первой в стране. У такого человека все на виду, всякое лычко шьется в строку. Мои старые друзья — где они? С Промпартией поступили еще мягко, сейчас расчеты куда жестче. Впрочем, пошлем к черту нашу арестантскую судьбу. Поговорим о чем-нибудь поинтересней. Вы музыку любите? Я так и думал. А Шостакович вам по душе? Статейку эту — «Сумбур в музыке» — читали? Очень, очень хлестко! Чувствуется властительная рука. Выпороли молодца перед всей честной публикой, не пожалели ни юных лет, ни дарования. А я вам скажу вот что. Если и будет в советской музыке потом что-нибудь великое, то его создаст публично высеченный Шостакович. Только бы он снес порку, а это под вопросом. Помните, как в «Городе Глупове» один генерал, посетив какую-то древнюю старушенцию, философски изрек: «По-моему, и десяти розог она не выдержит!» И ведь прав генерал со своей глубокой гносеологией — не вынесла бы та старушка десяти розог, не вынесла! Дай Бог, чтобы Шостакович вынес. У вас закрываются глаза. Ладно, спите, спите, больше мешать не буду.

Я снова заснул и проспал всю ночь. Ночью главного инженера автострады Москва — Минск увели. Утром на его место поселили разбитного красивого парня лет тридцати, с пронзительными глазами. Я спросил у носатого: не требовали меня, пока я спал, на допрос? Глупый вопрос вызвал смех всей камеры. Носатый разъяснил:

— Думаешь, увидели, что задремал, и пожалели будить? Вызовут еще, вызовут — и здорового разбудят, и больного потащат, тут не церемонятся. Жди своего часа.

Он говорил с сильным иностранным акцентом. Я вскоре узнал, что он болгарин, работник Коминтерна. Не то не поладил с самим Димитровым, не то высказался наперекор линии. Потащили для выяснения на Лубянку, а выяснят, что за душой камня не держит, — вернут в прежнее коминтерновское кресло. Так объяснил мне он сам, глубоко уверенный, что попал в собачник — тюремный распределитель — по мелкому недоразумению, оттого и держат вторую неделю без вызова. На третий день его увели из собачника. Только вряд ли он вернулся в покинутое коминтерновское кресло.

Я ждал вызова, засыпал, снова в тревоге просыпался — не идут ли за мной. В камере становилось все жарче. Меня заливал пот, рубашка стала влажной, противно прилипала к телу. В обед пришли за старичком-узбеком.

Он помахал мне рукой и подмигнул — вот видишь, уже выпускают, а я еще не весь свой опий израсходовал. Я улыбнулся ему и тоже махнул рукой. К вечеру духота стала такой тяжкой, что слюна во рту пропала, язык шевелился с трудом. Ко мне подсел разбитной парень и весело хлопнул по плечу.

— Сосед, дыши носом, не разевай так рта. Всю воду выдохнешь, слова не сможешь сказать. Тебя следователь не вызывал?

— У меня малярия, — с усилием выговорил я. — Второй день сижу здесь. Никто не вызывает.

— Вызовут. За что посадили?

— Понятия не имею.

— Значит, скажут. И не скажут — оглоушат. Подберут что пострашнее — и разом по голове, чтобы мигом сбить с копыт. Такова работа.

— И вас оглоушивали и сбивали с копыт?

— Меня зачем? — сказал он чуть ли не с гордостью. — Я сразу признался. Я ведь кто? Натуральный шпион, таких ценят.

— Шпион? До сих пор я встречал шпионов только в книгах.

— Шпион! Уже давно стараюсь. Надоело по четвертушке хлеба в часовых очередях ждать… А кругом — тайн навалом, только навостри уши, пошире разверни глаза, принюхайся к дыму из труб. Я с Урала, там в пятилетку такого понастроили! Два дела хороших провернул. На одном военном заводе важную продукцию давали, все знали — какую. А сколько давали? На одной цифирке «сколько» можно богачом стать. Знаешь, что я открыл? Не сколько, а что! Совсем новая продукция шла с завода, только прикрывали старой, тоже важной, ничего не скажу, но — никакого сравнения. И второе дело не хуже. А на третьем засыпался. Сегодня ночью в пять за мной придут. Боюсь, хана!

— Приговорили к расстрелу?

— Если бы приговорили, сидел бы в камере смертников, а не в собачнике. Шпионов не расходуют понапрасну. Мне следователь сказал: «Ты теперь у нас обменный фонд, будем отдавать за своего, что попался у них». Нет, дело похуже, чем приговор. Приговор всегда могут пересмотреть, а всадят пулю в сердце — какой пересмотр?

— Чего же вы боитесь?

— Утром поведут в аэропорт брать летчика, я с ним добытое передавал. И фамилии его не знаю, только рожами знакомы. Надо к нему подойти и задержать, пока схватят. А он отчаянный и всегда при пистоне. Не раз грозился: «Если надумаешь выдать, мне умереть завтра, тебе — конец сегодня!» Ворошиловский стрелок лучше самого маршала. Вот почему посадили в собачник — чтобы ожидал выхода уже одетым. В общем, если не вернусь, нет меня.

— Будем надеяться, что вернетесь.

Он повалился одетым на нары и тут же захрапел. Я метался на одеяле, не засыпая. Ночь тянулась в бреду и поту. На рассвете в камере появились трое и тихо подергали соседа. Он вскочил и молча пошел за ними. Больше я его не видел. Не знаю, правду ли он говорил об аресте летчика, или то было болезненное воображение. Для хорошего шпиона он все же казался не вполне нормальным.

Вызвали меня на допрос на третий или четвертый день пребывания в собачнике. Вели из помещения в помещение, с этажа на этаж, один коридор сменялся другим, пока конвоир не открыл дверь в нужную комнату. В комнате было окно и три двери — одна, в которую я вошел из коридора, и две другие в боковых стенах. В окне виднелась Никольская башня Кремля. Спиной к окну за большим столом сидел высокий крепкий мужчина в военной форме. В петлицах гимнастерки светились два ромба. Мои военные знания были скудны, но что двумя ромбами отмечаются генералы, я уже знал. Меня долго потом удивляло, зачем на такое служебное ничтожество, каким был я, напустили следователя в генеральском чине. А сам важный двухромбовик выглядел вполне интеллигентно, только резко скошенный подбородок не сочетался с широким лицом и небольшими проницательными глазами.

Следователь жестом показал мне на стул, отпустил конвоира, положил на пустой стол лист бумаги и неторопливо начал:

— Моя фамилия Сюганов. Ответьте честно — почему вас арестовали?

Я догадывался, что он начнет допрос именно так, — о подобных нехитрых приемах меня уже просветили в собачнике — и отпарировал:

— Скажите сами, гражданин Сюганов, и тогда я буду знать, в чем меня обвиняют.

— Я спрашиваю не о том, в чем вас будут обвинять, это уже мое, а не ваше дело. Я спрашиваю: не чувствуете ли за собой вины, за которую вас надо наказать? Какие свои грешки знаете?

— Не знаю у себя таких грехов, которые требуют ареста.

— Безгрешны, короче? Банальный ответ. Имею сведения, что вы человек умный, а отвечаете как дебил или безграмотный мужик. И вообще — учтите: знаю о вас хотя и не все, но многое. Хочу определить вашу искренность по тому, как соответствуют ваши признания всему, что о вас уже известно.

Моя природная насмешливость сразу же подсказала мне, как в одной из любимых моих книг следователь говорил арестованному солдату: «Швейк, следователю известно о вас абсолютно все. Вам остается только показать, где, когда, с кем и что именно вы совершали». Но, конечно, в строгом кабинете с видом на Кремль я не осмелился щеголять рискованными литературными цитатами. Я молчал.

— Итак, запишем, — сказал Сюганов, не беря, однако, ручки, — что вы не совершали никаких проступков ни в Одессе, где раньше жили, ни в Ленинграде, где нынче живете, ни в Москве, где иногда бываете. И что арестовали вас беспричинно. Такой ответ будет правильным?

Мне показалось, что он знает и о моем одесском исключении из комсомола, и о кратковременной пропаже платины. Лучше уж мне самому признаться в этом, чем услышать от него, что я пытался их скрыть.

— Нет, такой ответ будет неправилен. Правильным будет другое.

И я рассказал ему, как ученая идеологическая комиссия в Одесском университете нашла в одной моей лекции серьезные отклонения от марксизма-ленинизма, как меня горячо осуждали на комсомольском собрании, а потом исключили из комсомола и выгнали с преподавательской работы. И как в Ленинграде, куда я перебрался из Одессы, произошла неприятность — пропажа импортной платины, но все закончилось благополучно. Больше серьезных провинностей я за собой не знал.

— Так-так, — сказал Сюганов. — Идеальная биография — разок сболтнул что-то антипартийное, но мигом поправился, выронил из кармана государственное имущество, но тут же нашел. Хорошо подобранные пустячки. И ради выяснения этих пустячков вы бежали из Одессы в Ленинград, а нам пришлось этапировать вас из Ленинграда в Москву? Вы что — дураками нас считаете?

— Ничего более важного за собой я не знаю.

— Знаете. И мы знаем. Расскажите теперь, как вы готовили заговор против советской власти, как замышляли террористический акт против руководителей партии, как пытались осуществить свой гнусный замысел. Вот о чем говорите, не прикрывайтесь вздором о своих комсомольских неурядицах.

— Ничего не было, что вы придумываете! — воскликнул я, не так ошеломленный, как возмущенный. — Все это поклеп! Абсурд и чепуха!

— Придумываю, поклеп, абсурд и чепуха? — зловеще переспросил он. — Я ведь не напрасно предупреждал, что все о вас знаем. Сейчас вы в этом убедитесь, а я отмечу, что сами не признались — вас заставили признаться предъявленные вам факты. — Он взял ручку и придвинул к себе лист бумаги. — Называйте свое имя, отчество, фамилию, перечисляйте поименно всех своих близких и друзей.

Меня охватил страх. Я понимал, что все мои родные и большинство друзей Сюганову известны и без моих сообщений — аресту предшествовали какие-то тайные розыски. Но называть их имена в этом учреждении означало провоцировать скрытые дознания об их поведении. Великим облегчением для меня было то, что ни один из названных мною друзей, это я узнал уже после осуждения, не заинтересовал Сюганова. Их даже не вызвали для справок обо мне.

Сюганов аккуратно заполнил протокол допроса, откинулся на стуле и насмешливо посмотрел на меня.

— Знаете, о чем говорит продиктованный вами список? О том, что вы хитрый враг советской власти. Вы называли людей, стоящих вне подозрений, но утаили своих сообщников по антисоветскому заговору.

— Я никого не утаивал.

— Тогда ответьте: знаете ли Бугаевского Евгения Александровича?

— Знаю. Но мы живем с ним в разных городах. Он москвич. Мы редко встречаемся.

— Редкие встречи — тоже форма конспирации. А Валериана Быховского знаете? Он ленинградец, как и вы.

— Знаю, что он друг Бугаевского, Евгений говорил о нем. Но сам я Быховского ни разу не видел.

— Очень интересно — не видели. А Бутаевского видели в апреле этого года, не так ли?

— В апреле я проезжал через Москву в командировку на Украину, в Изюм, на завод оптического стекла. Задержался в Москве, зашел к Бугаевскому, посидели, поговорили…

— Задержался, зашел, поговорили?.. О чем поговорили?

— Обычные наши разговоры — о поэзии, о философии. Он говорил, что теории Ницше переживают новый подъем в связи с приходом к власти Гитлера. Я доказывал, что в учении Ницше нет истинной философии, только художественная болтовня и средневековая мистика.

— Философия, мистика, поэзия?.. А не в результате ли этого апрельского философского разговора ваш друг, а точней — соучастник Евгений Бугаевский пытался во время демонстрации 1 мая на Красной площади прорваться из своего ряда к мавзолею, на котором стояли руководители партии и правительства? Вы уверены, что не разрабатывали в вашей философской беседе план террористического акта во время праздничного прохождения мимо трибуны?

Меньше всего я был готов услышать о таком поступке Евгения. Что он способен на разные экстравагантности, все его знакомые знали. Но больше чем на шалости его не хватало. Вырываться из рядов поближе к мавзолею — этого к простому озорству не отнести, каждый проходящий ряд отгораживался от другого цепочкой солдат.

— Вы не отвечаете на мой вопрос, — напомнил Сюганов.

— Я не знаю, почему Бугаевский выскочил из ряда. Он склонен к эпилептическим припадкам, никогда не расстается с люминалом. Уверен, что его поведение на Красной площади не имеет отношения к нашим разговорам.

— Тогда я зачитаю вам кое-что из его признаний после ареста. — Сюганов вынул из ящика стола несколько листов исписанной бумаги и громко прочитал: «Вопрос: ваши друзья знали о ваших антисоветских настроениях, Бугаевский? Ответ: я ни от кого не скрывал, что против советской власти, против диктатуры пролетариата, против единодержавия наших вождей. Вопрос: почему не выдавали вас? Ответ: они разделяли мои антисоветские настроения…» Сюганов положил листки в стол. — И среди многих друзей он называет и вас с Быховским. Будете теперь отрицать, что вы единомышленники и совместно разрабатывали антисоветский заговор?

— Все это измышления! Уверен, что и Бугаевский в своих показаниях не нес ахинеи о заговоре. Что он щеголяет вольными мыслями, все знали, но никогда не принимали их всерьез. Я считал его эскапады следствием болезни.

— Болезнь не помешала ему стать в двадцать лет доцентом Института экономики Наркомснаба — по рекомендации известного экономиста-антимарксиста и антисоветчика Рубина. Вы да он были из самых молодых наших доцентов. Вас, очевидно, тоже кто-то выталкивал наверх, и, не сомневаюсь, в антисоветских целях. Честно признайтесь — кто?

— Гражданин следователь, если у вас имеются факты против меня, назовите их. Пока вы ведете со мной бездоказательные разговоры.

— Завтра вам предъявят официальное обвинение. Очень жаль, что вы не захотели до него чистосердечно покаяться в своей борьбе против партии и правительства. Теперь скажите: как чувствуете себя в камере? На что жалуетесь? Еды хватает?

— В камере плохо — душно, жарко. Нельзя ли помыться в бане, сменить белье?

— Из камеры предварительного заключения в баню не водят, белье здесь не меняют, прогулок не дают. Все это будет, когда переведут в нормальные тюремные условия.

— Когда переведете меня в нормальную тюрьму?

— Зависит от вас. Признавайтесь в преступных замыслах против советской власти — изменим условия. Даже книги из библиотеки разрешим.

— Я признался во всем, в чем чувствую себя виноватым.

— Глупо себя ведете. Подумайте на досуге.

Конвойный отвел меня в прежнюю камеру. Досуга не было. Меня терзали жгучие мысли. Я задыхался от внутреннего жара. Два вопроса мучили меня — не распутав их, я не мог понять, что ожидает меня завтра и что я должен делать сегодня. Первый — почему Евгений учинил дебош на Красной площади? Он был талантливый сумасброд, скор на рискованные выходки, как-то сказал мне с сомнением: «Ламброзо пишет, что гениальность сродни безумию. Что я гениален, у меня давно нет сомнения. Но достаточно ли я безумен для подлинной гениальности? В этом я пока не уверен»! Он, конечно, мог решиться на глупый поступок, чтобы уверить самого себя в своей необычайности. Но не на Красной же площади, перед мавзолеем и трибунами! Это не могло способствовать признанию гениальности в научном творчестве. Должна была быть совсем не политическая причина его неожиданному буйству — собственным размышлением я постичь ее не мог.

…Прошло много лет, когда, уже освобожденный, я вернулся в Москву и от родных Бугаевского узнал, что же реально происходило на Красной площади. Все оказалось сценой из оперетки, а не попыткой террористического акта. Вступая на Красную площадь, колонны из разных районов столицы смыкаются, только цепочка солдат разделяет их. И Евгений, патологически ревнивый, увидел, что в крайней колонне, шествовавшей впритык к мавзолею, его юная жена Мара, студентка музыкального училища, идет обнявшись со своим соседом, тоже студентом. Он гневно закричал на нее, она не услышала. И необузданный Евгений пытался — у самого мавзолея! — прорваться к ней сквозь колонну, чтобы по-мужски поучить пристойному поведению. Он был схвачен солдатами и уведен с площади. После краткого допроса его отпустили домой, но ненадолго. Агентурные данные о его выходках и скандал на площади зловеще сомкнулись, указывая на возможность злоумышленного намерения. Взяли снова — и на этот раз на Лубянку.

Второй вопрос мне казался не столь загадочным, хотя он был значительно важнее и гораздо темнее. Почему из списка продиктованных Евгением многочисленных друзей, знавших, как он утверждал, о его антисоветских взглядах, выдернули только двоих — меня и лично мне незнакомого Валериана Быховского? Что до меня, то особой загадки, думалось мне, не было. Я был личностью опороченной. И хотя двухромбовик Сюганов с пренебрежением отверг как пустяки идеологические извращения в моей лекции, сам я продолжал видеть в них главную причину того, что был выделен среди друзей Евгения. Наверное, и у Быховского имеются свои прегрешения, марающие биографию, думал я, вот и отметили нас двоих арестантской меткой.

И опять понадобилось много времени и собираемых по крупинкам фактов, чтобы я понял, почему нас троих сплотили в одну преступную группку. Уже девять месяцев, проведенных в следственных изоляторах на Лубянке и в Бутырках, — 19 допросов в главной тюрьме Советского Союза (редкое количество для наспех сочиняемых следствий в 1936–1937 годах) и обвинительное заключение, подписанное самим Андреем Вышинским, должны были показать, что на примете есть нечто большее, чем болтовня трех проштрафившихся юнцов. Шла эпоха публичных судов над врагами социализма. Судебные разбирательства хорошо поднимали народную ярость против тех, с кем надлежало расправиться. Мы трое были неплохой коллекцией для процесса — не центрального, конечно, на такую роль мы не тянули, но для местного, районного, вполне годились. Ибо мы представляли собой «беспринципную амальгаму» — любимое выражение тех лет. Мой отец, слесарь, большевик-подпольщик, чоновец в гражданскую войну, чекист в первые послереволюционные годы, мог быть сочтен за здоровый, истинно наш корень. Александр Бугаевский, отец Евгения, меньшевик, адвокат, был корнем чуждым, даже злокозненным. А Быховский, отец Валериана, нес в себе начало исконно враждебное — правый эсер, член руководства этой партии, он, по чекистской классификации, относился к прямым врагам государства. И вот у трех отцов, противостоявших один другому, сынки сплотились ради единой цели — вредить нашей родной советской власти. Сколько пламенных слов можно было произнести по этому случаю на открытом процессе!

Открытого процесса над нами не вышло. Многомесячное следствие на Лубянке не привело нас, троих обвиняемых, к согласию, а без него процесс не вытанцовывался: признать свою вину должны были все. В конце концов, махнув на нас рукой, следствие передало обвинительное заключение, подписанное, как я уже сказал, главным прокурором Советского Союза, в Военную Коллегию Верховного суда СССР. Иона Никитченко, будущий советский судья на Нюрнбергском процессе главных военных преступников, человечек с мелким личиком крысы, снял в приговоре статью от 1 декабря 1934 года, гарантирующую смертную казнь, и пустил нас в десятилетнее скитание по срочным тюрьмам и лагерям. Евгений Бугаевский не вынес долгой дороги: спустя год после приговора, в 1938-м, он скончался в первой из предписанных нам срочных тюрем — Вологодской. Он был давно и тяжело болен, а тюрьма — не санаторий.

В собачник принесли мое предварительное обвинение на одной странице и карандаш, чтобы я мог написать на обратной стороне листа свои вопросы и опровержения. В обвинительном заключении указывалось, что я состою членом подпольной троцкистско-террористической организации и что, посетив в апреле сего года члена этой же организации Евгения Бугаевского, вел с ним антисоветский разговор, клеветал на руководителей партии и правительства и высказывался в том смысле, что их всех надо убирать со своих постов как провалившихся в экономике и политике, даже если для этого понадобятся активные практические действия. Подобные преступные разговоры и задуманные действия попадали под Уголовный кодекс РСФСР, статья 58 (особые преступления против государства), пункты 8 (терроризм), 10 (антисоветская агитация) и 11 (антисоветская организация — группа единомышленников). К этим пунктам 58-й добавлялась еще зловещая статья от 1 декабря 1934 года, мстительно объявленная на весь мир в день убийства Кирова.

— Набор у вас! — с уважением произнес болгарин, поинтересовавшийся (через плечо), что я с таким вниманием изучаю. — Даже если скинут какой-нибудь пункт, остального хватит на всю жизнь.

Меня душили удивление и ожесточение. Я удивлялся тому, что мне приписали слова и действия, так же подходящие мне, как седло корове. Ни в яви, ни во сне я не чувствовал себя врагом властей, тем более — врагом общества. Так беспардонно оклеветали меня — и надо теперь искать оправдания, доказывать, что я — вовсе не я! Бесконечно оскорбительно логически убеждать кого-то, что явная ложь — не более чем ложь. И, схватив карандаш, я набросал на обратной стороне листа не опровержение обвинений, а стихи о том, что я мог числить за собой.

Он вошел прихрамывая — низкорослый, широкоскулый, большеротый, бородка клочьями, хитренькие, под мощными бровями, глазки, не то подслеповатые, не то разноцветные. Впрочем, глазки мы разглядели потом, лицо тоже не поразило, но одежда нового сокамерника нас потрясла. На нем были древний извозчичий армяк, подпоясанный полуистлевшим ремнем, шапка — воронье гнездо, потрепанное бурей, — лохматого рыжего меха и рукавицы выше локтей. Мы даже обиделись за нашу внутреннюю тюрьму. Это было все же знаменитое учреждение для избранных — начальников и руководителей, народа интеллигентного и хорошо одетого. Такое пугало могло бы отлично разместиться в какой-нибудь Таганке или районной пересылке, раз уж оно кому-то понадобилось. В Москве тюремных площадей не хватало — случалось, и именитые товарищи месяцами торчали в участковых КПЗ, дожидаясь высокой чести попасть к нам.

Новеньких обычно засыпают вопросами, допытываясь, что на воле. Этого мы не тронули. Лукьянич, рослый парень, еще не забывший, что месяц назад он восседал в кресле первого секретаря крайкома комсомола (на нас, старожилов камеры, он поглядывал с опаской), хмуро с ним поздоровался. А Максименко, в прошлом строитель, выпивоха и бабник, лениво шевельнулся на койке и пробурчал:

— Откуда? И вообще — кто?

Новенький разъяснил, угодливо хохотнув:

— Крестьяне мы. По-нынешнему — единоличники… Из Казахстана. А фамилия — Панкратов.

— Единоличник? — удивился Максименко. — Разве эта порода не вовсе перевелась? Ваш Казахстан — он в Советском Союзе?

Панкратов захохотал. Он хлопал ладонями по коленям и прямо-таки заливался смехом. Нас это возмутило. Мы сами порой смеялись, рассказывая анекдоты, — хохот был реактивен, мы отвечали им на острое слово, неожиданное происшествие. Мы не веселились, а платили дань остроумию. Мы понимали, что в тюрьму сажают не для веселья. Этот же Панкратов искренне веселился — черт знает отчего, черт знает чему. И у него был какой-то по-особому некультурный голос — именно голос, не слова: слова были не столько мужицкие, сколько мужиковствующие.

— Старпер, — сказал Максименко, отвернувшись от новенького. — Маразматик мутной воды. Из высланного кулачья. Давай, Сергей. Задуман знаменитый исторический деятель. Сейчас я возьму реванш за твою полудохлую лошадь.

Я второй месяц играл с Максименко в отгадывание исторических фигур. Он не мог мне простить, что я надул его в последней игре. Он все расшифровал: и что задуманный деятель — политическая фигура, «не женщина», «не полководец», «не писатель», и что он жил в Риме при первых Цезарях, и даже что он известен как сенатор. Но вот о том, что сенатор этот был конем императора Калигулы, из хулиганства введенным в сенат, Максименко, исчерпав свои пятнадцать вопросов, так и не догадался. Теперь он мстил мне за прославленного Инцитата.

Панкратов раздевался у отведенных ему нар. От его поживших сапог воняло портянками и дегтем. Максименко скосил на Панкратова глаза и жестами показал мне: «Классика — сперва почешется под мышкой, потом заскребет в голове».

Панкратов вздохнул, почесал под мышками, поскреб в голове и бороде, опять вздохнул.

— А насчет еды — не прижимисто? На этапе, братва, больше святым духом… Баланда — горошинка за горошинкой гонится, никак не того…

— С едой худо, — промямлил Максименко, откидывая голову на подушку и уставя скучные глаза в неугасимую тюремную лампочку. — Суп рататуй, посередке — кость, по бокам — шерсть… А кто попросит добавки, тут же в карцер — трое суток холодного кипяточку… Давай, Сережка, давай — пятнадцать вопросов!

Панкратов стал укладываться. Он что-то шептал, может, посмеивался себе под нос, может, жаловался на что-то. Он нас не интересовал. В нашей элитной тюрьме он был не ко двору.

В пять часов принесли обед. Во внутренней тюрьме № 2 на Лубянке, где я сидел уже полгода, кормили по-столичному — два раза в сутки мясное. В тот день выдали по миске борща из крапивы, а на второе навалили пшенной каши с говяжьими шкварками. Мы поболтали ложками в борще и пожевали кашу. Ночные допросы и духота не способствовали аппетиту. На изредка выдававшиеся книги мы накидывались энергичней, чем на еду. Панкратов один умял больше, чем мы втроем. Он не ел, а объедался — жадно оглядывал миску, опрокидывал ложку в рот как рюмку — медленно, блаженно изнемогая от жратвы.

Но над кашей он вдруг замер. Клочковатая бородка, брови-кустарники и разноцветные — один темно-серый, другой салатно-зеленый — глазки согласно изобразили изумление, почти смятение.

— Братцы! — сказал он огорченно. — А ведь каша — моя!

— Твоя, — согласился Максименко. — Нам ее по ошибке выдали. Возьми и мою миску. Прости сердечно, что по незнанию проглотил две ложки. — Он строго поглядел на меня. — Ты! «Вам не касается?» — как говорит наш корпусной надзиратель, которого ты мне вчера загадал как историческую фигуру. Возвращай чужую кашу!

Я тоже протянул Панкратову миску. Он засмеялся.

— Вы не так меня поняли, ребятки. Пшено мое. Наше казахстанское просо — единоличное…

Мы все же не думали, что он так глуп. Даже церемонный Лукьянич вздернул брови.

— Позвольте, а как вы узнали, что ваше пшено? Мало ли в стране засевают проса? В нашем крае под него занимали сто тысяч гектаров.

Панкратов хмуро поглядел на Лукьянича.

— Насчет гектаров не скажу, а свое маленькое везде узнаю. Мое — зернышко к зернышку! — Он вздохнул и отставил миску. — В горло не лезет.

Лукьянич попробовал его урезонить:

— Ваше просо, наверное, там и осталось — в Казахстане. Будут жалкий мешок зерна возить в Москву!

— Осталось, как же! — зло сказал Панкратов. — Все подчистую подмели товарищи уполномоченные. И за меня, и за папу римского взыскали налоги от Адама и до самого светопреставления. Так и объяснили: на чужом горбу в рай собираемся…

Максименко сокрушенно покачал головой.

— Ай, какие идеологически невыдержанные уполномоченные в Казахстане! В рай верят! И ведь, не исключено, партийные?

Панкратов отрызнулся. Пшенная каша, похоже, легла у него комом не в желудке, а на сердце. Он гаркнул так зычно, что дежурный приоткрыл глазок: не дерутся ли в камере? Драки, истерические ссоры, дикие вопли были явлениями если и не ординарными, то и не такими уж необычными — надзирателям часто приходилось вмешиваться. Наша камера пока была на хорошем счету, народ в ней подобрался смирный: никого еще не били на допросах, никто не устраивал политических обструкций, не кидался на соседей, не пытался проломить дверь головой, не грозил в спорах доносами, не грыз в отчаянии руки. И хоть уже многие местные жители отхватили положенный срок, ни один не удостоился расстрела — мы ценили свою судьбу. «У нас глубже политического насморка не болеют, — хладнокровно разъяснял Максименко новеньким. — Так, на нормальную десяточку лагерей, а чтобы вышка — ни-ни!»

Лукьянич, не терпевший шума, сухо посоветовал Панкратову:

— Вы не орите, пожалуйста! Поберегите голос на допросы, там он вам понадобится больше.

Три дня Панкратов втихомолку страдал, поедая пшенную кашу, а на четвертые сутки к нам втолкнули нового арестованного.

Его именно втолкнули. Очевидно, он сопротивлялся, может — вырывался из рук охраны, и ему коленом наддали «нижнего ускорения». Он влетел в камеру, остановился, оглянулся, тяжело дыша. Он не сказал нам обязательного «Здравствуйте!», и мы его тоже не приветствовали.

— Ваша койка вот эта! — вежливо сказал корпусной, вошедший с тремя стрелками. — Ведите себя тихо. Для буйных у нас карцер и смирительная рубашка.

Арестованный не шевельнулся. Он молчал и ожесточенно дышал. Он был высок, очень худ и, видимо, силен костистой жилистой силой. На нас он по-прежнему не смотрел. Судя по всему, он был в шоке, его измученные, глубоко запавшие глаза горели — маленькие, серебряно посверкивающие точки на землистом, чем-то знакомом лице. Странно наблюдать крепких людей, ошеломленных до того, что не могут шевельнуться — ни сесть, ни лечь, ни наклониться. Они просто окостенело стоят — я уже видел раза два подобное состояние, оно не было мне внове, но все так же потрясало.

Но когда корпусной повернулся к двери, новенький очнулся. Он метнулся за корпусным, громко крикнул:

— Не смейте! Слышите, я не позволю! Немедленно соедините меня с товарищем Сталиным.

Корпусной по природе был из тех, что любят поболтать. Нам он читал нотации по любому поводу, а еще охотнее — без повода. Временами он изъяснялся почти изысканно.

— К сожалению, у меня нет прямого провода в Кремль. И уже поздно — товарищ Сталин отдыхает.

Арестованный чуть не топал ногами.

— Есть, есть — я лучше знаю!.. Сталин у себя, это обычное время его работы.

Корпусной строго поглядел на нас — не ухмыляемся ли в кулачок — и внушительно разъяснил:

— Будет товарищ Сталин беседовать со всякой мразью! Вот вызовет следователь, все жалобы изложите ему.

Он еще решительней двинулся к двери. Арестованный схватил его за руку, потянул к себе.

— Нет, вы разберитесь, очень прошу!.. Ну, хорошо, к товарищу Сталину нельзя, но к Молотову? Соедините меня с Вячеславом Михайловичем — на минутку, только на минутку! Я скажу, где я, одно это — где я!.. Чтобы знали…

— Повторяю: не успокоитесь, надену смирительную рубашку!

Между корпусным и новым заключенным встали стрелки. Глухо лязгнул засов. Максименко сел ко мне на койку.

— Деятель! — шепнул он с уважением. — И будут же его лупить на допросах! Не знаешь — кто? Вроде портреты его печатались.

Теперь я узнал арестованного. Это был видный работник Совнаркома. На торжественных приемах, важных совещаниях он выходил вместе с руководителями партии и государства, стоял около них. Нет, он не был крупной фигурой, крупную фигуру не впихнули бы в общую камеру, для них имелись одиночки, — он был лишь неизменно рядом с крупными фигурами. Его лицо встречалось на фотографиях среди других, более известных, оно примелькалось за много лет, казалось непременным элементом приемов и совещаний — вот он, сгорбившийся, растерянный, в расхристанной рубахе, с безумными глазами — бывший «он», бывший деятель, еще вчера ответственный работник, член комитетов и комиссий, завтрашняя мишень для издевательств людей, возомнивших себя охранителями революции!..

Мне стало невыразимо тяжело. Я не знал, какие преступления совершил этот человек, совершил ли их вообще. Я привык верить в таких людей — рабочих, испытавших царские плети и ссылки, выстоявших против свирепого напора контрреволюции… Что бы он ни совершил, этот человек, он был одним из творцов нового государства — как же оно могло замахнуться на него кулаком следователя? Нет, в самом деле, какое же чудовищное преступление числится за ним, если с ним так поступили? Его втолкнули к нам, ни словом, ни мыслью не провинившимся перед советской властью, но то были мы — сопляки, мелочишка, с такими, как мы, и ошибки если не простительны, то возможны. Нас просто слишком много — почти 150-миллионная масса. Но он — нет, он же другой, ошибки с ним немыслимы!

Я невесело сказал Максименко:

— Ладно: «лупить»… Не все тут сволочи — разберутся!

Максименко легко раздражался.

— Разберутся! По тюремному образцу тридцать седьмого года. Сперва снесут голову, потом будут выяснять — чья!

Во время нашего разговора проснулся Панкратов. Он спал так крепко, что не слышал, как в камеру ввели новенького. Панкратов с удивительной легкостью вмещал в себя по двадцать часов сна. Он отключался ночью и днем, перед обедом и после обеда. На допрос его еще не вызывали, он этим вволю пользовался. И надо отдать ему справедливость — среди нас, измученных, целыми днями в тоске слоняющихся по камере, ночи напролет мечущихся в бредовой бессоннице, он казался человеком из иного мира. Он не трепетал и не терзался, ожидая грозного вызова к следователю. Еда и сон занимали его куда больше, чем обвинение. О своем деле он не говорил ничего — то ли и вправду не знал, то ли искусно скрывал свое знание.

Сейчас он зевал, сидя на койке и почесывая бороду. Потом посмотрел на новенького и стал медленно меняться. Пораженный, почти напуганный его преображением, я не мог оторвать от него глаз. Панкратов выпрямился, напрягся, как-то по-особому хищно подобрался и помолодел. Затем встал и тоже другой — легкой и быстрой — походкой подошел к новичку.

— Виктор! — сказал он. — Вот так встреча, друг ситный!

Новенький дико уставился на Панкратова.

— Ты? Позволь… Как же это — я с тобой?

Панкратов закивал. Он теперь и говорил по-иному, без мужиковствующих интонаций и слов. У него, оказывается, был культурный голос — голос образованного человека.

— Я, конечно… А что странного, дорогой Виктор Семенович? Разве мы с тобой уже не сидели больше года в одной камере? История повторяется, дружок, как учит ваш духовный отец Гегель. Только он немного вроде ошибся — что-то фарсом, каким он объявил все повторные драмы, повторение не отдает Скорей хоть и вторичная, но еще одна трагедия.

Новенький кинулся к двери и забарабанил в нее кулаком. Сначала открылся волчок, потом распахнулась фортка. Разозленный корпусной — он, похоже, и не отходил от нашей камеры — закричал злым шепотом:

— Это еще что? Обструкцию устраиваете?

— Переведите меня в другую камеру! — потребовал новенький. — Я не могу сидеть с этими людьми! Куда угодно, только отсюда!

— В санатории будете выбирать соседей, ясно? Немедленно возвращайтесь на свою койку.

— Нет, послушайте! — настаивал в страшном волнении арестованный. — Этот человек — член руководящего органа партии эсеров! Я не могу, не хочу с таким контрреволюционером!..

— Все вы здесь контрики! — ответил корпусной и захлопнул фортку.

Панкратов беззвучно смеялся и в восторге бил себя по коленям, прислушиваясь к спору у двери.

В этот вечер мы почти не разговаривали. Лукьянич лежал на своей койке не шевелясь: может, спал, а вернее — задумался, он часто так задумывался — на часы, без движений. Максименко пробовал уговорить меня сыграть в морской бой, но расставлять карандашные крестики мне было противно, я вдруг снова — это регулярно повторялось у меня каждые две-три недели — тяжело и остро почувствовал, что крест поставлен на мне самом, на всей моей жизни. Если таких людей, как этот Виктор Семенович, арестовывают, на что могу надеяться я?

Я тоже лег, уперся взглядом в стену, о чем-то бессмысленно мечтал, кому-то бессмысленно жаловался и плакал — одной душой, без слез. Напротив меня сидел Панкратов. Он посмеивался, почесывал бороду, молчаливо ликовал, готовился к чему-то важному. Я догадывался — к чему.

А по камере метались Максименко и новенький. Максименко пробегал от двери к окну и обратно по двадцать километров в день. Он ходил часами, как заведенный, все убыстряя шаг, почти бежал, он выражал себя ходьбой, как иные жалобой или криком. Совнаркомовский деятель оказался таким же неутомимым ходоком. Они согласно поворачивали у окна и у двери, стремительно расходились в центре камеры и снова поворачивали. Они ходили, заложив руки за спину, подняв вверх головы: так легче думалось — с задранной в потолок головой. Я неоднократно проверял это сам. И они ни разу не столкнулись. Когда я бродил по камере, я ударялся о Максименко чуть ли не при каждом повороте, а эти не глядя безошибочно расходились, словно двигались не по доскам, а по рельсам. Так продолжалось до вечернего отбоя.

Когда лампочка замигала, приказывая спать, Максименко подошел ко мне:

— Сегодня находился досыта. Эх, Сережка, не знаешь ты лучшего тюремного удовольствия — лететь из угла в угол, пока ноги не отказали.

— Зато я знаю другое, тоже тюремное, удовольствие — мечтать, пока голова не вспухнет.

— Воли не вымечтаешь, хоть мозоли набей на извилинах. Шут с тобой, мечтай.

Он захрапел сразу, как нырнул под одеяло. Лампочка снова мигнула и засветилась вполсилы. Я повернулся на бок и закрыл глаза. Я дышал ровно и громко, чтоб думали, будто я сплю. Новенький сидел на койке. Панкратов, осторожно ступая босыми ногами, подошел и сел рядом. До меня донесся требовательный шепот:

— Виктор, потолковать надо…

Виктор Семенович угрюмо отозвался:

— Нечего нам с тобой… Все перетолковано. Спор наш решен историей — и решен не в твою пользу.

— Хе-хе-хе, вон ты какой. Колючий Виктор…

— Уж какой есть.

— Правильно, какой есть. Всегда ты был ершист. Помню, на сибирском этапе, в девятьсот седьмом, задрался с жандармом — я вроде еще подсоблял тебе. А в Женеве? Бог ты мой, да голосистей тебя в нашей колонии не было! Колюч, колюч!..

— К чему ты заводишь этот разговор? Лубянка не Женева. И хоть мы сегодня с тобой сидим одинаково — на арестантской койке, судьба наша различна. Пути наши случайно пересеклись, но им не сойтись. Давай иди к себе, а я спать буду.

— Хе-хе-хе, «спать»! Ни тебе, ни мне сегодня не спать. Значит, не сошлись пути, а пересеклись? Возвращается ветер на круги своя — было, кажись, такое изречение. Ну, а ветер революции — он ой же как непостоянен: кругами, кругами, то мчится серым волком, то белою соколицей под облака, то смерчем по головам…

— На что ты намекаешь?

— А на что мне намекать? Я по-простому, Виктор, по-крестьянскому… Да, забыл представиться — я ведь теперь мужик, так сказать, профессиональный, а не идейный. В двадцать втором году кое-кто из вождей-то наших за границу подался — а мне показалось противно опять по Женевам… Вот и попробовал — не в народ, а самому чтоб народом… Было, было всякое — и мозоли мучили, и земля не поддавалась. Ничего, справился, даже портрет мой какой-то дурак в местной газете опубликовал — хозяйственный, мол, середнячок, поболе бы таких. Представляешь, сколько ему, дураку, знающие люди потом хвоста крутили! Э-хе-хе, дела, дела! Ну, а в колхозы ваши, с партячейками и комсомолами, не пошел, тут уж все. Тоже простили, не выслали — а впрочем, куда дальше Казахстана высылать? Кстати, завтра у нас будет пшенная каша, пальчики оближешь. А почему? Моя! Из моего проса варена. И ведь надо же — в тюрьме меня моим же хлебом кормят.

Новенький устало попросил:

— Уйди, Михаил. Завтра трудное объяснение. Надо подготовиться.

— Пустое — подготавливаться! У них все подготовлено, ничем ты не того… Постой, сколько же мы с тобой не виделись? В тринадцатом в Женеве, кажись, в последний раз схватывались. Или вру — в четырнадцатом? Четверть века почти, нет, как хочешь, а накопилось за этот срок всякого — надо, надо разобраться.

Я услышал злой смешок Виктора Семеновича.

— Что-то память твоя ослабела, Михаил. Виделись мы с тобой и позже.

— Позже? На процессе эсеров, что ли? Да ведь не было тебя в зале. Нарочно присматривался, кто из знакомых. Не было тебя.

— А зачем мне таскаться по судам? Встречались мы с тобой не в залах, а в чистом поле — ты удирал, я нагонял. Забыл, как видно!

— А ты не ошибаешься, Виктор?

— Что мне ошибаться! Скажи, мил человек, не ты ли появился в Самаре в восемнадцатом, когда Муравьев поднял восстание против советской власти? Вижу, вижу, припоминаешь — и как глотку драли в разных Комучах, и как Муравьева вашего — тю-тю!..

— Вам, положим, тоже досталось — чуть не рухнула ваша советская власть от нашего удара на Волге!

— Не рухнула, однако. Так вот, припомни башкирскую степь и сельцо, из которого твой отряд выбили на рассвете.

— Господи, неужто ты это был, Виктор?

— Кто же еще? Я с ночи узнал, что за деятель командиром в вашем отряде. Ну, думаю, подведем итог женевским дискуссиям. Только ты лихо удрал. Одно это ты и мог всегда — вовремя удирать… Я метров на пятьдесят не догнал, по имени звал, две пули выпустил вдогонку — нет, умчался… Даже не обернулся.

— Скажешь тоже — обернуться! Смертушка моя за мной гналась. И голоса твоего не слышал, пули точно просвистели — одна за другой… Помню, спиной трясся: вот-вот третья вопьется. Ты, выходит, тогда меня помиловал?

— Не помиловал бы — патроны кончились, а шашкой не достал. Но узнал тебя сразу, хоть ты и обрядился во все французское или японское.

— Чешское. Чудесно, кстати, шьют чехи — добротно, ладно. Значит, это был ты! Ну, хорошо, что не обернулся! Лицо твое увидел бы в ту минуту — непременно с коня бы слетел… Между прочим, с того утреннего сражения я забросил политическую деятельность. Письмо послал Владимиру Ильичу, что гражданская резня мне не по душе!

— Письмо, если не ошибаюсь, ты написал не в восемнадцатом, а в двадцать втором.

— Не ошибаешься, не ошибаешься! Память у тебя, Виктор, энциклопедическая. Только напрасно ты меня ловишь на противоречиях. Письмо в двадцать втором, а отход от боевой работы — с восемнадцатого. Именно в ту страшную скачку по башкирской степи я и заклял себя: хватит в генералы лезть, а садись на землю и показывай, чего стоят твои трудовые руки. А потом уже не от страха, а совестью признал — вот она, моя судьбина: из праха восстал, прахом, обрядив его в хлеб, питался, во прах возвращусь. Две десятинки временные, на прокорм, два метра постоянных — для вечного упокоения…

— Сейчас тоже такой совестью живешь?

— Хе-хе-хе! Глаз твой, Виктор, — копье! Пронзаешь насквозь. Сами же не даете стать простым тружеником. В тюрьму вот приволокли — зачем? Я же ни ухом ни рылом — нет, оторвали от плуга. Какой ты, мол, крестьянин-единоличник, ты политический деятель. Хе-хе! Непременно ведь так скажут ваши следователи. Силком, можно сказать, обряжают в фигуру. Вот как оно поворачивается, Виктор ты мой дорогой.

Они помолчали. Я осторожно приоткрыл глаза. Оба сидели на кровати Виктора Семеновича, на разных ее концах — словно для того чтобы не касаться плечами, смутно глядя вперед себя. Мысль одного, прихотливая и витиеватая, нападала и отскакивала, кусала и язвила. Мысль другого, быстрая и прямая, падала лезвием на шею, ее было не отразить, от нее можно было спасаться, лишь отскакивая. Мне показалось даже, что и лица у них отвечают спору: один кривился, изгибал губы и брови, подхохатывал, подмигивал и подмаргивал, другой был строг и хмур, нетороплив и решителен. Вероятно, мне просто хотелось, чтоб это было так. В камере тусклый свет боролся с мраком, не перебивая его, я придумывал лица, не различая их отчетливо.

Опять заговорил Панкратов:

— Отвлеклись мы с тобою, Виктор, на приятные воспоминания: Сибирь, Женева, башкирские степи… Ну, а ежели ближе к текущему моменту, как у вас на собраниях выражаются, так где ты в нашей сегодняшней встрече случайность увидел? Газетки ваши посмотреть — ор о врагах народа, яма бездонная разверзлась под ногами: не то что отдельных вождей с откоса, массами рушатся в пропасть — аресты, аресты, аресты, процесс за процессом. Вот что ты до сей поры в совнаркоме своем благополучно заседал, это точно случайность. А здесь тебе — естественно по сегодняшнему дню. Железная закономерность, Виктор!

— Говори что хочешь. Тюрьма — единственное место, где можешь открыто высказывать свои контрреволюционные взгляды.

— Ну, насчет открыто — и здесь не очень… Закричи, к примеру: «Долой советскую власть! К стенке членов Политбюро!» — думаешь, усмехнутся и пройдут мимо? А карцеры и одиночки на что? Взамен десятки вышака схлопочешь — вот она какая, тюремная свобода! Я, впрочем, к контрреволюции не призываю, я теперь мужик-единоличник, не политическая фигура. Да и зачем мне призывать ее? Она сама совершается — непреодолимый исторический процесс…

— Ты думаешь, что оригинален в своей гнусной клевете на нас? Еще недавно троцкисты истошно визжали насчет термидора. Не из их ли гнилого арсенала ты раздобыл свое отравленное оружие?

— А чего мне брать у троцкистов? Они сами по себе, я сам по себе. Своя головешечка на плечах, Виктор. Так, значит, нет контрреволюции? А как же понимать тогда это: ты, подпольщик-революционер, видный советский деятель, сидишь рядом с эсером-единоличником на тюремной койке, и оба мы с тобой вызываемся теперь на допрос одинаково: «Кто на “П”?». А разница если и есть, так лишь в том, что тебя собираются смертно бить, а меня, возможно, оформят на десяточку без рукоприкладства.

— Хорошо, я отвечу тебе. Личная жизнь, моя или твоя, — дело маленькое, тут властвуют многие неконтролируемые случайности. Давай отвлечемся от наших судеб и посмотрим шире, вникнем в существо нашей жизни, которая определяется уже не случайностями, а необходимостью, железными историческими законами. В чем ты открыл контрреволюцию? Не в том ли, что рабочий класс освобожден от гнета хозяев, что на шее у крестьянина не сидит помещик? Или она в росте нашей промышленности, в гигантском размахе строительства, в тысячах первоклассных заводов, работающих без капиталистов, в сотнях городов, появившихся на картах страны, в новых дорогах, школах, больницах? Не в том ли она, что мы ликвидировали кулачество и создали совхозы и колхозы? Или, может, она в том, что Россия, неграмотная, полудикая, становится страной высокой культуры, что мы энергично ликвидируем это вековое проклятие — непроходимую грань между интеллигенцией и народом, что создали и умножаем свою новую, народную, единственную в мире интеллигенцию? Или, наконец, ты разглядел контрреволюцию в раскрепощении наших женщин, в том, что мы пробуждаем в народе творческие силы? Что ж ты молчишь, отвечай!

— Хе-хе-хе, Виктор, мастер, мастер! Вот уж верно, дар Божий — златоуст! Видно, служебная твоя высота ораторские таланты не погубила — загнул, нет, загнул! Представляю, как же ты гремел на митингах, как поднимал доверчивый люд, тащил речью крепче, чем цепью!

— Если мои речи помогали гнать таких, как ты, поганой метлой, значит, они сыграли свою благородную роль — больше мне ничего не надо!

— И это правильно, роль они, речи твои и твоих товарищей, сыграли. Вспоминаю: вы и мы! Кучка ленинских сектантов и огромная партия эсеров, чуть ли не весь народ — вот так начинали мы борьбу. Кто бы мог подумать тогда, что вы так умело овладеете умами, так жгуче воспламените души. Семнадцатый год — каждый день мы теряем сотни тысяч, каждый день вы приобретаете… Злые чары, опутавшие Россию, — так мне это, растерянному, тогда казалось. И результат — нет нас больше в стране, одни вы безраздельные…

— Стало быть, признаешь историческое поражение — свое и своей партии?

— Не торопись, Виктор, не торопись. Дело непростое, ох непростое… Читал я недавно девятый ленинский сборник, я ведь часто Владимира Ильича почитываю, и вижу: точно, торжествуют законы диалектики, над вами торжествуют, против вас, Виктор! Не в том сейчас дело, что вы в октябре победили, а в том, куда вы ныне катитесь.

— Хватит! В одном ты прав: даже в тюрьме нельзя разрешать антисоветской пропаганды.

— Будешь на меня доносить?

— А что на тебя доносить? Был ты враг советской власти, злобный, ограниченный, таким и остался.

— Упрощаешь, Виктор, всегда была в тебе эта черточка — упрощенчество… Что — враг и что — друг? Одно слово, другое слово — разве двумя словами душу выскажешь? Сложные проблемы надо рассматривать со всех сторон и на всю глубину — именно этого требовал от вас Владимир Ильич, и именно это вы чаще всего забываете.

— Поражаюсь: Панкратов в ученики к Владимиру Ильичу записывается! Не ты ли его поносил?

— Было, все было. Шла борьба — а на войне по-военному. С той поры четверть века — много, много передумано… Так будешь слушать? Пойми, чудак, я не злопыхательствовать собираюсь, ведь кровью в собственной душе… Или, по-твоему, я не мучаюсь? Так уж потерял на единоличном своем участке интеллект? Повторяю: не злоязвления ради, а исповедь моя!

— Врагу исповедуешься?

— Считаешь, можно исповедоваться только друзьям? Друзья-то грехи простят, а вот честный враг поблажки не даст. Мне истина нужна, а не утешения.

— Это поиски истины привели тебя в тюрьму?

— А что в нее привело тебя? Не надо, Виктор! Разговаривай так вон с тем комсомольским бюрократом, который дальше своего маленького начальственного стола ничего не видит, — он ткнул пальцем в Лукьянича, — или с длинноволосым соплячком, что на все упирает глуповато-удивленные глаза (я зажмурился, зная, что палец указывает на меня), а со мной — негоже… Представлять меня дурачком — себя не уважать. Нелегко, нелегко вам далась победа над нами…

— Ладно, говори. Ночь долгая…

Они опять помолчали. Я приоткрыл глаза — они сидели все в той же позе. Я знал, что им не до меня, но по-прежнему боялся пошевелиться. До меня донесся глуховатый, напряженный голос Панкратова:

— Тебе не понравилось, что поминаю Владимира Ильича. А что поделаешь — должен танцевать от этой печки. Все наши маленькие личные судьбы и большие мировые дороги истекают из этого человека, как из некоего фокуса нашей эпохи.

— Не запоздало ли твое признание, Михаил? Роль Владимира Ильича разъяснена и без тебя.

— А со мною — крепче… Я ведь враг ему был, не забывай этого. Признание врага не начинает, а завершает славу. Так вот, дело было перед войной, в той же Женеве. Помню, на каком-то собрании наши и ваши спорили об обществе будущего — социализме. Ну, в самых общих чертах, конечно, так сказать, одни основные законы. А я, помню, выступил так ехидненько…

— Ехидничать ты умеешь, верно! И то собрание помню…

— Вот-вот, о нашей тогдашней стычке… Итак, я полез с возражениями: «Вот вы, большевики, утверждаете насчет диктатуры пролетариата, что рабочий класс берет власть над другими классами и слоями. Но ведь для осуществления диктатуры понадобится свой аппаратик принуждения: политическая полиция, тюрьмы, ссылки и прочее знакомое. А поскольку у вас государство не классовой гармонии, а классовой вражды, то, стало быть, и аппаратик этот будет огромный и мощный — короче, самодовлеющая организация, если по философии… Так не боитесь ли вы, дорогие большевики, что созданный вами новенький механизм принуждения разрастется и понемножку подчинит себе всю общественную жизнь? Не станет ли будущее ваше государство тем гоббсовским Левиафаном, что поглощает всех в себе? Не государство для человека как форма отправления его социальных потребностей, а человек для государства — порция жратвы ненасытной его утробе!

— Я сам тогда отвечал тебе.

— Правильно, ты! Избил меня, как мальчишку! Мол, вы, Панкратов, обыватель по складу ума и горизонту, весь мир превращаете в обывательский клоповничек. И доказал, что будущее государство ваше обопрется на массу народа, а не на отобранных единичек. Каждый, мол, рабочий контролирует через свои местные организации все общественное управление — нет, стало быть, почвы для гипертрофирования аппарата насилия. Но знаешь, дорогой ты мой враг Виктор, все эти высокие соображения меньше меня щипанули за сердце, чем то, что ты обругал меня обывателем и мещанином.

— Где же здесь ругань? Точная политическая характеристика партии эсеров и тебя, видного ее члена. Вы да меньшевики — обыватели в революции.

— Ладно, история разберется, кто мы такие, ты тут не судья. Я говорю сейчас лично о тебе. Много, много раз за эти четверть века возвращался я к тому женевскому спору. И кое на что взглянул по-иному. Не на тебя, а на ваших вождей. Да, Владимир Ильич, Владимир Ильич! Вот она, коренная наша ошибка, глубочайшая моя ошибка. Владимир Ильич! Да ведь мы, эсеры, только и делали, что искали героя. Где-то там, в бездне низин, изнемогают безликие массы, жаждущие руководителя и вождя. Это же была проблема из проблем, суть возвещенной нами революции — открыть героя, высочайшую критическую личность, мессию бунта, и хлынуть за ним непреодолимым народным потоком. Мы же заранее объявляли культ вождя-сверхчеловека. Как же случилось, что герой этот, гений и вождь, появился не у нас, молившихся о его приходе, а у вас, марксистов, чуть ли не начисто отрицавших личность в истории, мыслящих массами, а не единицами человеческими? Как же мы проглядели, не оценили своевременно такого гигантского явления, как Ленин? Ведь нам, раньше всего нам нужно было узнавать подобных людей! И как же я, старый ныне дурак, а тогда молодой фанфарон, не уразумел, что вот рядом со мною, по одной со мной земле, шагает невысокий исполин человечества — и этот исполин презрительно на таких, как я, морщится: «Обыватели вы, ординарнейшие представители псевдореволюционного мещанства». Вы научно меня классифицировали, а я обижался: ругаются… Умница ты, Виктор, сразу провозгласил: не брань, мол, а политическая характеристика, да ведь я тогда не понимал, что это характеристика, а не ругань, никак не мог понять!

— Сколько же тебе лет понадобилось, чтобы уразуметь такие простые вещи?

— Сколько лет, сколько лет! Жизнь старую бросил, начал заново жить — вот сколько лет! Ой, непросто, непросто оно было, мое простое крестьянское бытие! Сколько понаписано о муках голода, ужасе смерти, всяческих любовных драмах… А есть еще и трагедия понимания — терзающая мозг, парализующая руки.

— Иначе говоря, ты разоружился?

— Словечко-то какое — разоружился!.. Не разоружился, а распался, изошел дымом. Трагедия, говорю тебе, не демобилизация — сдай наган, скинь гимнастерку… Я не марксист, во все ваши выдуманные социальные законы не верю, а в человека верю. Но умер он, ваш Владимир Ильич, не стало исполина-сверхчеловека, какого мы для себя искали, но не нашли, — кончилась героическая эпоха… Читаю его сейчас том за томом — господи, мысли же, глубина!.. И вроде уже и не обидно за себя. Кто я был? Крохотулька человеческая, из серенькой массы…

— Не приписывай нам своего эсеровского деления людей на сверхчеловеков и тупую массу. Большевикам оно чуждо.

— Поэтому нового-то своего обряжаете чуть ли не в божество: и гений человечества, и отец родной, и спасибо за счастливую жизнь, и вождь народов всего мира… Нет, брат Виктор, если у кого и есть сейчас эсеровское понимание личности, так это у вас. Взяли, взяли вы наш старый культ вождя да в такую руководительскую религию раздули — даже мы руками разводим. А почему? Вот тут и подходит суть. Дело-то хотите продолжать героическое. Без героя, вождя по-вашему, вроде и неудобно: не пойдет дело-то! Ну, и придумали замену. Не взяли гением, возьмем должностью. Не одолели умом, сокрушим кулаком. Зачем переубеждать? Можно отлупить! Посадим за решетку, отправим в ссылку — дальше поедешь, тише будешь. Короче, не спорить с противником, а заткнуть ему рот — тоже форма победы. И условия наипрекраснейшие: великолепный аппарат, это самое ваше ГПУ, придуманное Владимиром Ильичом для классового врага, беляков, ну, и таких, как я, раз уж вы меня в классовые враги определили. Ну-с, дорогой мой Виктор, раз пошла такая пьянка, так режь последний огурец: поворачиваем это святое учреждение от классового врага на любого несогласного — дешево и сердито. Подписал бумажку — готово, в любом споре твоя наверху. А чтоб чего не вышло по части партийного и рабочего контроля, отделим аппаратик от масс, сделаем бесконтрольным — пустим, философски изъясняясь, в самодовлеющее существование. И пошел аппаратик самодовлействовать — косит направо и налево. И пошла, Виктор ты мой, дикая эпидемия массового производства врагов. И врагами объявлены все хоть немного самостоятельные умы. Левиафан жрет — все оттенки стерты в одном грозном шаблоне «враг народа», а в результате эсер и большевик, непримиримые идейные противники, попадают в одну тюремную камеру и мирно беседуют на одной койке, ибо они теперь нечто одинаковое: «Кто на “П”?» И получат, вероятно, одну и ту же десятку, если тебя не расстреляют, ты ведь ходил в близких — значит, тебя и судить строже… Нет, дружок, нет, не пересеклись случайно наши жизненные дороги, а неизбежно сошлись в одну, ибо гипертрофированное ваше государство пожирает в ярости собственные свои внутренности. Самоистребление — вот ваш сегодняшний путь, итог всех ваших побед!

Виктор Семенович холодно сказал:

Что ты еще добавишь к своей подлой клевете?

Панкратов поднялся.

— Клевета, говоришь? В чем же клевета? В том, что чуть ли не весь народ объявили «врагом народа»? Или сам ты не пример самоистребления? Может, ты перестал быть большевиком и превратился в цепного пса Гитлеров и Чемберленов? Ты случайно не продавал Сибири японцам, а Украины — немцам? Не слышал, почем на рынке идет Кавказ и сколько марок платят за Крым?

Лицо Виктора Семеновича исказилось. Он держал руку на груди — вероятно, у него схватило сердце. Но говорил он по-прежнему спокойно — только большая ненависть дает силы быть таким спокойным.

— Ну что же, кажется, ты полностью высказался — теперь моя очередь. Садись, садись, нечего маячить перед глазами! Так вот — находимся мы с тобой точно в одной камере, от этого никуда не денешься.

— Хотелось бы деться — охрана не пустит!

— И это верно — охраняют нас бдительно. Но почему? Как случилось, что оба мы брошены в тюрьму: я — правительством, за которое сражался, ты — правительством, против которого боролся. Я — друзьями, ты — врагами…

— Что до меня, то более или менее ясно.

— Спасибо, что хоть это признаешь. Значит, все дело во мне? Давай и со мной разберемся. И тут я тебе скажу такое, после чего обрадуешься, хоть и преждевременно. Я не знаю, почему меня арестовали. Больше того — я не понимаю, отчего арестовывают таких, как я, почему все это приняло массовый характер. Хочу понять, бьюсь над этой мыслью, догадываюсь, но полностью — нет, еще не знаю!

— А чего проще? Самоистребление!

— Уже слышал: Левиафан пожирает свои внутренности. Неумный, ограниченный ты человек! Разве это объяснение? Я спрошу тебя: почему дошло до самоистребления? Где причина того чудовищного конца, о котором ты каркаешь? Ничего ты на это не ответишь, ибо не может быть ответа на то, чего и в помине не нет. В тебе просто ожили старые твои чаяния. Все эти годы ты об одном мечтал — чтобы мы рухнули.

— Но ты не отрицаешь, сам-то не отрицаешь же — странное и непонятное творится? Так ведь?

— Да. Так. Странное и непонятное. Пока еще странное, пока еще непонятное, завтра, может быть, все объяснится.

— Короче, самоистребление отрицаешь?

— А ты думал: признаю? Наивен ты, однако! Скажу тебе иначе. В стране происходит что-то болезненное, какая-то хвороба охватила могучий, растущий организм нашего молодого общества. Я еще не уверен, не ваша ли это работа, многочисленных врагов наших внутри и за границей? Зато я полностью уверен в другом: нет, не сломит нас временная болячка, перемучимся, воспрянем — будем еще здоровее прежнего.

— Хе-хе, и ты, это самое, — переболеешь и воспрянешь?..

— Стоит ли говорить обо мне? Завтра меня вызовут, узнаю, в чем меня обвиняют, кто меня оклеветал. Надеюсь, разберутся.

— Разберутся, после того как не разобрались с сотнями твоих товарищей, таких же большевиков? Ты, кажется, искренне веришь в такую глупость?

— Да, верю! Я верю в аппарат НКВД, я сам создавал его вместе с другими коммунистами, создавал для беспощадного истребления контрреволюции. Я допускаю, что отдельные ошибки… Но в целом, говорю тебе, в целом он идейный и крепкий!

— Хе-хе-хе, идейность — эсера в одну камеру с большевиком. «Все вы здесь контрики!» — ответ корпусного…

— Михаил, оставим этот спор — он плохо кончится.

Панкратов снова встал. Он махал в воздухе кулаком и кричал исступленным, злым шепотом:

— Плохо, плохо — на хорошее не надеюсь… Но знаешь, для кого оно плохо кончится? Для вас, для ваших нынешних мудрых и великих, гениальных и родных — в первую очередь для них, да-да! Близятся, близятся страшные годы. Все разумное, все талантливое уничтожается — лучшие головы летят по ветру. Где ваши испытанные вожди и руководители? Где ваши прославленные военачальники? Куда вы подевали знаменитых инженеров, хозяйственников и агрономов? Народ истекает кровью, вот ваша работа. А история не дремлет — скоро, скоро на Россию, которую вы обессилили, нагрянет Гитлер с Чемберленами и Даладье. Что будет им противопоставлено? Какие силы поднимутся?.. Вот и наступит последний акт трагедии — гибель великих и мудрых, полный распад вашего государства, смерть и кости кругом, смерть и кости…

Он вдруг резко оборвал речь, повернулся, пошел к койке, упал на нее. Какое-то время я слышал лишь тишину — наполненную звоном крови, нестерпимо напряженную. Потом зазвучал задыхающийся, горячий голос Виктора Семеновича:

— Слушай, ты, пророк всеобщей гибели! Ты сделал слишком уж глобальные выводы из того мелкого, в сущности, факта, что оба мы, идейные противники, попали в одну камеру. Нет, тысячу раз нет, дороги наши не сошлись и судьбы неодинаковы! Возможно, очень возможно — и я, и ты погибнем в тюрьме. Ну, и что из того? Четверть века назад я тебя определил как мещанина. Ты был обывателем, обывателем и остался. Из собственной неудачи ты выводишь гибель народа. Нет, брат, нет — народ в миллионы раз шире нас с тобой. Враг встретит железную армию, новых, еще более талантливых военачальников, умных инженеров, мужественных коммунистов. Слышишь ты, не всю жизнь мы унесем с собой в могилу, лишь крохотную ее частицу. Можешь ты это понять? Верю, слышишь, верю!

Я лежал не шевелясь. Я боялся, что они услышат, с каким тяжким гулом бьется мое сердце.

Они опять помолчали. Я приоткрыл глаза — они сидели все в той же позе. Я знал, что им не до меня, но по-прежнему боялся пошевелиться. До меня донесся глуховатый, напряженный голос Панкратова:

— Тебе не понравилось, что поминаю Владимира Ильича. А что поделаешь — должен танцевать от этой печки. Все наши маленькие личные судьбы и большие мировые дороги истекают из этого человека, как из некоего фокуса нашей эпохи.

— Не запоздало ли твое признание, Михаил? Роль Владимира Ильича разъяснена и без тебя.

— А со мною — крепче… Я ведь враг ему был, не забывай этого. Признание врага не начинает, а завершает славу. Так вот, дело было перед войной, в той же Женеве. Помню, на каком-то собрании наши и ваши спорили об обществе будущего — социализме. Ну, в самых общих чертах, конечно, так сказать, одни основные законы. А я, помню, выступил так ехидненько…

— Ехидничать ты умеешь, верно! И то собрание помню…

— Вот-вот, о нашей тогдашней стычке… Итак, я полез с возражениями: «Вот вы, большевики, утверждаете насчет диктатуры пролетариата, что рабочий класс берет власть над другими классами и слоями. Но ведь для осуществления диктатуры понадобится свой аппаратик принуждения: политическая полиция, тюрьмы, ссылки и прочее знакомое. А поскольку у вас государство не классовой гармонии, а классовой вражды, то, стало быть, и аппаратик этот будет огромный и мощный — короче, самодовлеющая организация, если по философии… Так не боитесь ли вы, дорогие большевики, что созданный вами новенький механизм принуждения разрастется и понемножку подчинит себе всю общественную жизнь? Не станет ли будущее ваше государство тем гоббсовским Левиафаном, что поглощает всех в себе? Не государство для человека как форма отправления его социальных потребностей, а человек для государства — порция жратвы ненасытной его утробе!

— Я сам тогда отвечал тебе.

— Правильно, ты! Избил меня, как мальчишку! Мол, вы, Панкратов, обыватель по складу ума и горизонту, весь мир превращаете в обывательский клоповничек. И доказал, что будущее государство ваше обопрется на массу народа, а не на отобранных единичек. Каждый, мол, рабочий контролирует через свои местные организации все общественное управление — нет, стало быть, почвы для гипертрофирования аппарата насилия. Но знаешь, дорогой ты мой враг Виктор, все эти высокие соображения меньше меня щипанули за сердце, чем то, что ты обругал меня обывателем и мещанином.

— Где же здесь ругань? Точная политическая характеристика партии эсеров и тебя, видного ее члена. Вы да меньшевики — обыватели в революции.

— Ладно, история разберется, кто мы такие, ты тут не судья. Я говорю сейчас лично о тебе. Много, много раз за эти четверть века возвращался я к тому женевскому спору. И кое на что взглянул по-иному. Не на тебя, а на ваших вождей. Да, Владимир Ильич, Владимир Ильич! Вот она, коренная наша ошибка, глубочайшая моя ошибка. Владимир Ильич! Да ведь мы, эсеры, только и делали, что искали героя. Где-то там, в бездне низин, изнемогают безликие массы, жаждущие руководителя и вождя. Это же была проблема из проблем, суть возвещенной нами революции — открыть героя, высочайшую критическую личность, мессию бунта, и хлынуть за ним непреодолимым народным потоком. Мы же заранее объявляли культ вождя-сверхчеловека. Как же случилось, что герой этот, гений и вождь, появился не у нас, молившихся о его приходе, а у вас, марксистов, чуть ли не начисто отрицавших личность в истории, мыслящих массами, а не единицами человеческими? Как же мы проглядели, не оценили своевременно такого гигантского явления, как Ленин? Ведь нам, раньше всего нам нужно было узнавать подобных людей! И как же я, старый ныне дурак, а тогда молодой фанфарон, не уразумел, что вот рядом со мною, по одной со мной земле, шагает невысокий исполин человечества — и этот исполин презрительно на таких, как я, морщится: «Обыватели вы, ординарнейшие представители псевдореволюционного мещанства». Вы научно меня классифицировали, а я обижался: ругаются… Умница ты, Виктор, сразу провозгласил: не брань, мол, а политическая характеристика, да ведь я тогда не понимал, что это характеристика, а не ругань, никак не мог понять!

— Сколько же тебе лет понадобилось, чтобы уразуметь такие простые вещи?

— Сколько лет, сколько лет! Жизнь старую бросил, начал заново жить — вот сколько лет! Ой, непросто, непросто оно было, мое простое крестьянское бытие! Сколько понаписано о муках голода, ужасе смерти, всяческих любовных драмах… А есть еще и трагедия понимания — терзающая мозг, парализующая руки.

— Иначе говоря, ты разоружился?

— Словечко-то какое — разоружился!.. Не разоружился, а распался, изошел дымом. Трагедия, говорю тебе, не демобилизация — сдай наган, скинь гимнастерку… Я не марксист, во все ваши выдуманные социальные законы не верю, а в человека верю. Но умер он, ваш Владимир Ильич, не стало исполина-сверхчеловека, какого мы для себя искали, но не нашли, — кончилась героическая эпоха… Читаю его сейчас том за томом — господи, мысли же, глубина!.. И вроде уже и не обидно за себя. Кто я был? Крохотулька человеческая, из серенькой массы…

— Не приписывай нам своего эсеровского деления людей на сверхчеловеков и тупую массу. Большевикам оно чуждо.

— Поэтому нового-то своего обряжаете чуть ли не в божество: и гений человечества, и отец родной, и спасибо за счастливую жизнь, и вождь народов всего мира… Нет, брат Виктор, если у кого и есть сейчас эсеровское понимание личности, так это у вас. Взяли, взяли вы наш старый культ вождя да в такую руководительскую религию раздули — даже мы руками разводим. А почему? Вот тут и подходит суть. Дело-то хотите продолжать героическое. Без героя, вождя по-вашему, вроде и неудобно: не пойдет дело-то! Ну, и придумали замену. Не взяли гением, возьмем должностью. Не одолели умом, сокрушим кулаком. Зачем переубеждать? Можно отлупить! Посадим за решетку, отправим в ссылку — дальше поедешь, тише будешь. Короче, не спорить с противником, а заткнуть ему рот — тоже форма победы. И условия наипрекраснейшие: великолепный аппарат, это самое ваше ГПУ, придуманное Владимиром Ильичом для классового врага, беляков, ну, и таких, как я, раз уж вы меня в классовые враги определили. Ну-с, дорогой мой Виктор, раз пошла такая пьянка, так режь последний огурец: поворачиваем это святое учреждение от классового врага на любого несогласного — дешево и сердито. Подписал бумажку — готово, в любом споре твоя наверху. А чтоб чего не вышло по части партийного и рабочего контроля, отделим аппаратик от масс, сделаем бесконтрольным — пустим, философски изъясняясь, в самодовлеющее существование. И пошел аппаратик самодовлействовать — косит направо и налево. И пошла, Виктор ты мой, дикая эпидемия массового производства врагов. И врагами объявлены все хоть немного самостоятельные умы. Левиафан жрет — все оттенки стерты в одном грозном шаблоне «враг народа», а в результате эсер и большевик, непримиримые идейные противники, попадают в одну тюремную камеру и мирно беседуют на одной койке, ибо они теперь нечто одинаковое: «Кто на “П”?» И получат, вероятно, одну и ту же десятку, если тебя не расстреляют, ты ведь ходил в близких — значит, тебя и судить строже… Нет, дружок, нет, не пересеклись случайно наши жизненные дороги, а неизбежно сошлись в одну, ибо гипертрофированное ваше государство пожирает в ярости собственные свои внутренности. Самоистребление — вот ваш сегодняшний путь, итог всех ваших побед!

Виктор Семенович холодно сказал:

Что ты еще добавишь к своей подлой клевете?

Панкратов поднялся.

— Клевета, говоришь? В чем же клевета? В том, что чуть ли не весь народ объявили «врагом народа»? Или сам ты не пример самоистребления? Может, ты перестал быть большевиком и превратился в цепного пса Гитлеров и Чемберленов? Ты случайно не продавал Сибири японцам, а Украины — немцам? Не слышал, почем на рынке идет Кавказ и сколько марок платят за Крым?

Лицо Виктора Семеновича исказилось. Он держал руку на груди — вероятно, у него схватило сердце. Но говорил он по-прежнему спокойно — только большая ненависть дает силы быть таким спокойным.

— Ну что же, кажется, ты полностью высказался — теперь моя очередь. Садись, садись, нечего маячить перед глазами! Так вот — находимся мы с тобой точно в одной камере, от этого никуда не денешься.

— Хотелось бы деться — охрана не пустит!

— И это верно — охраняют нас бдительно. Но почему? Как случилось, что оба мы брошены в тюрьму: я — правительством, за которое сражался, ты — правительством, против которого боролся. Я — друзьями, ты — врагами…

— Что до меня, то более или менее ясно.

— Спасибо, что хоть это признаешь. Значит, все дело во мне? Давай и со мной разберемся. И тут я тебе скажу такое, после чего обрадуешься, хоть и преждевременно. Я не знаю, почему меня арестовали. Больше того — я не понимаю, отчего арестовывают таких, как я, почему все это приняло массовый характер. Хочу понять, бьюсь над этой мыслью, догадываюсь, но полностью — нет, еще не знаю!

— А чего проще? Самоистребление!

— Уже слышал: Левиафан пожирает свои внутренности. Неумный, ограниченный ты человек! Разве это объяснение? Я спрошу тебя: почему дошло до самоистребления? Где причина того чудовищного конца, о котором ты каркаешь? Ничего ты на это не ответишь, ибо не может быть ответа на то, чего и в помине не нет. В тебе просто ожили старые твои чаяния. Все эти годы ты об одном мечтал — чтобы мы рухнули.

— Но ты не отрицаешь, сам-то не отрицаешь же — странное и непонятное творится? Так ведь?

— Да. Так. Странное и непонятное. Пока еще странное, пока еще непонятное, завтра, может быть, все объяснится.

— Короче, самоистребление отрицаешь?

— А ты думал: признаю? Наивен ты, однако! Скажу тебе иначе. В стране происходит что-то болезненное, какая-то хвороба охватила могучий, растущий организм нашего молодого общества. Я еще не уверен, не ваша ли это работа, многочисленных врагов наших внутри и за границей? Зато я полностью уверен в другом: нет, не сломит нас временная болячка, перемучимся, воспрянем — будем еще здоровее прежнего.

— Хе-хе, и ты, это самое, — переболеешь и воспрянешь?..

— Стоит ли говорить обо мне? Завтра меня вызовут, узнаю, в чем меня обвиняют, кто меня оклеветал. Надеюсь, разберутся.

— Разберутся, после того как не разобрались с сотнями твоих товарищей, таких же большевиков? Ты, кажется, искренне веришь в такую глупость?

— Да, верю! Я верю в аппарат НКВД, я сам создавал его вместе с другими коммунистами, создавал для беспощадного истребления контрреволюции. Я допускаю, что отдельные ошибки… Но в целом, говорю тебе, в целом он идейный и крепкий!

— Хе-хе-хе, идейность — эсера в одну камеру с большевиком. «Все вы здесь контрики!» — ответ корпусного…

— Михаил, оставим этот спор — он плохо кончится.

Панкратов снова встал. Он махал в воздухе кулаком и кричал исступленным, злым шепотом:

— Плохо, плохо — на хорошее не надеюсь… Но знаешь, для кого оно плохо кончится? Для вас, для ваших нынешних мудрых и великих, гениальных и родных — в первую очередь для них, да-да! Близятся, близятся страшные годы. Все разумное, все талантливое уничтожается — лучшие головы летят по ветру. Где ваши испытанные вожди и руководители? Где ваши прославленные военачальники? Куда вы подевали знаменитых инженеров, хозяйственников и агрономов? Народ истекает кровью, вот ваша работа. А история не дремлет — скоро, скоро на Россию, которую вы обессилили, нагрянет Гитлер с Чемберленами и Даладье. Что будет им противопоставлено? Какие силы поднимутся?.. Вот и наступит последний акт трагедии — гибель великих и мудрых, полный распад вашего государства, смерть и кости кругом, смерть и кости…

Он вдруг резко оборвал речь, повернулся, пошел к койке, упал на нее. Какое-то время я слышал лишь тишину — наполненную звоном крови, нестерпимо напряженную. Потом зазвучал задыхающийся, горячий голос Виктора Семеновича:

— Слушай, ты, пророк всеобщей гибели! Ты сделал слишком уж глобальные выводы из того мелкого, в сущности, факта, что оба мы, идейные противники, попали в одну камеру. Нет, тысячу раз нет, дороги наши не сошлись и судьбы неодинаковы! Возможно, очень возможно — и я, и ты погибнем в тюрьме. Ну, и что из того? Четверть века назад я тебя определил как мещанина. Ты был обывателем, обывателем и остался. Из собственной неудачи ты выводишь гибель народа. Нет, брат, нет — народ в миллионы раз шире нас с тобой. Враг встретит железную армию, новых, еще более талантливых военачальников, умных инженеров, мужественных коммунистов. Слышишь ты, не всю жизнь мы унесем с собой в могилу, лишь крохотную ее частицу. Можешь ты это понять? Верю, слышишь, верю!

Я лежал не шевелясь. Я боялся, что они услышат, с каким тяжким гулом бьется мое сердце.

Я не знаю, сколько было времени, вероятно около четырех — небо в щели над щитком у окна еще чернело, когда загремели засовы. В камеру вошли человек пять — стрелки, корпусной с бумагой в руке. Мы вскочили с коек и встали возле них, как требовали тюремные правила.

— Кто на «П»? — спросил корпусной.

— Панкратов, — первым сказал эсер.

— Нет, — ответил корпусной, сверившись с бумагой. — Кто еще?

— Прокофьев, — проговорил новый арестант.

— Скажите инициалы полностью.

— Виктор Семенович.

— Следуйте за мной. Вещей не брать.

Корпусной вышел первым, за ним — Виктор Семенович, стрелки замыкали шествие.

— На допрос, — хмуро сказал Максименко, укладываясь на нары. — Допрос на рассвете — штука!.. Давайте спать, ребятки, пока нас не тревожат.

Он и Лукьянич скоро захрапели. Панкратов тяжело ворочался на своей койке. Я тоже не мог заснуть. Где-то неподалеку, в комнате, выходящей окнами на московскую площадь, сейчас допрашивают старого большевика. Чего добиваются от него? Вообще — чего добиваются? Где логика в том кровавом и мерзком действии, что разыгрывается в стране? Политика это или патология? Может, чтобы понять дух нашей эпохи, одних социальных законов, которые я с таким усердием штудировал, недостаточно и нужно привлечь врачей-психиатров? Кто в этом во всем виноват? И, если виновные имеются, нет ли среди них и меня? Я ведь тоже по молодости, по любви к коммунизму, орал всюду: «Ура мудрому и родному!» Разве не смешал я великую идею с человеком, разве не обожествил ее в нем, не поставил человека выше? А он, человек этот, был недостоин идеи, которую мы слили с его именем, — вот она, трагедия нашего времени! Там сейчас допрашивают Прокофьева. Я тоже виноват, что его допрашивают, — виноват, что его арестовали, виноват, что из него выбивают бессмысленные, только настоящим врагам, быть может, нужные самообвинения! Чем же мне искупить свою вину, чем?

Я думал и о том, что нет мне выхода. И мне, и Прокофьеву, и еще многим тысячам закрыты все дороги.

И еще я размышлял о том, что, кажется, нашел объяснение мучившему меня удивительному явлению. Я досиживал шестой месяц на Лубянке, в самой грозной, в самой элитной тюрьме. Она, таким было ее назначение, таково было всеобщее мнение о ней, предназначалась лишь для особо крупных, особо опасных государственных преступников, пребывание которых на воле подрывало сами устои спокойного существования страны. И меня неделю за неделей вот уже полгода допрашивал важный следователь в военной форме, с двумя ромбами в петлицах гимнастерки — генерал, по старому счету… И то, что он генерал, и то, что так часто вызывает меня на допросы и так настойчиво добивается от меня признаний в великих преступлениях, уже свидетельство того, что я воистину безмерно опасен для основ государственного строя. А он выспрашивал: верно ли, что я говорил об одном члене Политбюро, будто его лицо, после того как он сбрил бородку, стало одутловатым и некрасивым — и мне теперь оно не нравится; и не высказывал ли я такого же клеветнического мнения о других членах правительства; и не скрываю ли я еще более оскорбительных мыслей о Нем, о великом вожде нашей страны? А я отчаянно защищался от несправедливых обвинений, говорил, что не понимаю, почему в такой важной тюрьме занимаются такими пустяками: как, кто, о чем сказал — и мой следователь в генеральской форме внушительно разъяснял, что ныне не существует политических пустяков, ибо страна достигла такого уровня развития и благоденствия, в ней так неоспоримо победил социализм, самый справедливый государственный строй, что только у наших заядлых врагов могут сохраняться нехорошие мысли. И потому каждое оскорбительное слово о нашем строе, тем более — о наших вождях, доказывает неистребленную внутреннюю враждебность и заслуживает самой суровой кары. Враги, чувствуя свою кончину, свирепеют, и усмирение их злобы, какой бы она внешне ни казалась крохотной, должно быть решительным и безжалостным.

— Наше общество стало бесклассовым, — сказал я однажды. — У нас уже нет классовых врагов и классовая злоба усмирена. Против кого вы боретесь?

— Правильно, бесклассовое, — согласился он. — Все одинаковы перед законом. Раньше красноармеец украл булку — ему порицание, стащили нэпман или кулак — им два месяца заключения, потому что они — разных классов. Одни — классовые враги, другие — классовые друзья. А сейчас все одинаковые: кто ни укради, каждому — три года. Ибо вредить бесклассовому обществу в тысячу раз преступней, чем прежнему, где царствовал антагонизм.

Такие рассуждения меня не убеждали. Я возмущался, вступаясь и за себя, и за знаменитую тюрьму, где расследуют не важные преступления, а пустяки. И десятки арестованных, появлявшихся в нашей камере и вскоре исчезавших из нее, убеждали, что здесь, как в дурном театре, совершается какой-то бездарный фарс. Кроме одного проходимца, признававшегося, что он готов был шпионить в пользу любой державы, которая согласилась бы оплатить его услуги, но попавшегося на первой же попытке, ни один не имел за собой настоящей — в моем понимании — вины. Все происходящее в нашей камере казалось мне несерьезным — во всяком случае, не отвечающим тому назначению, которым нам, неизвестно почему и неизвестно зачем, грозили следователи. Чудовищность происходящего была в безмерном, бессмысленном раздувании мухи в слона — подозрений или оговорок в государственные преступления.

И только сегодня, в споре двух старых противников, меня опалила настоящая, а не выдуманная трагедия. Вот они, два классовых противника, сидели на одних нарах — нет классов в бесклассовом обществе, оба уравнены одной виной, противоестественно соединившей реальность и выдумку, правду и клевету. Я не мог этого понять, не мог этого принять — скорбь переполняла меня.

Снова загремели засовы, и в камере появился корпусной со стрелками. Двое охранников вели под руки Прокофьева — бледного, в разорванной одежде. Мы молча стояли около своих коек. Стрелки посадили Прокофьева на матрац, он обессиленно завалился на подушку. Корпусной отдал короткое приказание, и охрана ушла вместе с ним. Засовы зарычали и завизжали. Мы в оцепенении продолжали стоять.

Я перевел глаза с тяжело дышащего Прокофьева на Панкратова. И увидел, как тот снова изменился. Передо мной был не мужиковствующий, играющий в дурачка крепыш, не разозленный яростный спорщик, каким я узнал его этой ночью, а старик с остекленевшими глазами, поседевшей бородой. Он шел к Прокофьеву как слепой, ощупывающий воздух.

Подойдя, он наклонился над койкой, повернул к себе бледное, в кровоподтеках лицо. Глаза Прокофьева были закрыты, он хрипло дышал. Панкратов поднял его руку, отпустил ее — рука упала как неживая.

— Крепкий, крепкий аппарат! — не то натужно прохрипел, не то прокашлял Панкратов. Он вдруг с ненавистью посмотрел на нас и снова обернулся к Прокофьеву: — Ой, Виктор, крепкий!

Я повалился на матрац и стал в исступлении кусать подушку.

На допросах избивали не всегда и не всех. Многим удавалось обойтись без того, что следователи называли между собой «Перед употреблением взбалтывать». Мартынову не повезло. Его «взбалтывали» основательно. Следователь, упарившись, звал подмогу, но так и не добрался до местечка, где у Мартынова таился его несгибаемый дух. За три месяца почти ежедневных допросов дородный прежде Мартынов потерял с десяток килограммов, но ни в чем не признался. В конце концов от него отступились.

— Дурак ты! — сказал следователь с сожалением. — Подписал бы, давно бы руководил новым конструкторским бюро в лагере, там ваших спецов — тьма, а головы им нету… Все равно оформим тебя, гада, как шпиона, на другое не надейся.

— А я ни на что теперь не надеюсь, — Мартынов постарался усмехнуться разбитым ртом. — Но чего не было, того не было.

В камере народ не залеживался. Конвейер массового производства «врагов народа» был запущен на максимальную мощность — шла весна тридцать восьмого года. Каждый день кого-то выводили на суд, забирали на этапы в лагеря или переводили в камеры смертников, перед тем как «пустить налево». Взамен убывших появлялись новенькие — трясущиеся, смертно подавленные, бледные, словно у них при аресте не только забирали документы, но и выпивали кровь. Новеньких укладывали на полу у параши (мест в тюрьмах давно не хватало) — они постепенно передвигались от параши к нарам, от двери к окну, на привилегированные места камерных старожилов. За очередью наблюдал староста — заключенный с большим тюремным стажем и личным авторитетом. Уже второй месяц этот пост занимал Мартынов. Тюремное начальство, узнав о его возвышении, поворчало, но выборы не отменило.

Помощником у Мартынова был Сахновский, высокий худющий старожил из военных. Он свалился на нары во Владивостоке, еще в тюремную эпидемию конца тридцать шестого, и с той поры не покидал следственных тюрем, лишь периодически меняя их: Владивосток на Хабаровск, Хабаровск на Иркутск, Иркутск на Новосибирск, Новосибирск на Москву. Вначале Сахновскому шили покушение на Блюхера, потом, когда самого Блюхера объявили врагом народа, пытались припаять вредительство в армии, а в январе тридцать восьмого, махнув рукой на тонкости юридической материи, произвели в японо-германские шпионы. Сахновский ни в чем не признался и ничего не подписал, на допросы его таскали редко, понимая, что от такого многого не добьешься.

— Оформят и без колготни, — говорил Сахновский в камере. — Дойдет очередь, пустят в особое совещание. «По подозрению в шпионаже» — есть такая формулировочка у Особки, четыре слова, а весят здорово, от пяти до пятнадцати лет лагеря…

С Мартыновым он дружил — не столько помогал, сколько опекал его. В обязанности помощника старосты входило распределение нар и обеспечение порядка при оправке и еде. Хлеб на камеру получал обычно сам Мартынов, миски с супом принимал в форточку Сахновский.

Однажды в камеру добавили двух новых заключенных. Первый из них появился утром, после подъема, — человек лет тридцати, небритый, немытый, в измятой одежде, рваной рубахе. Сахновский безошибочно установил, что новенький не с воли, а из другой тюрьмы и сидит не меньше полугода.

— Как на этапах? — поинтересовался он, показывая прибывшему место на полу у параши. — По-прежнему блатня командует?

— Блатных от пятьдесят восьмой отделяют, — ответил новый. — На срочных этапах, конечно, гужуются, а мы — подследственные…

— Издалека?

— Был в длительной командировке в Пензе, там и замели. Теперь обратно в Москву вытребовали.

— Роман уже писал?

— Я поэт, — солидно сказал новенький. — Я стихи печатаю.

Сахновский рассмеялся.

— Я не о работе, а о следствии. Показания давал? Допрашивали?

— А как же!

— С физиотерапией? «Взбалтывали» перед допросом?

— Разика два по морде съездили. А так чтоб — не очень…

— Ну, тут добавят, чего недодали. А что шьют?

Дело у поэта оказалось не совсем обычным. Вытянув на полу ноги и прислонившись спиной к параше, он поделился своей бедой. Камера смеялась, Мартынов тоже хохотал. Поэта — его звали Тверсков-Камень — не обидело всеобщее веселье, он сам, казалось, немного повеселел от сочувствия, звучавшего в смехе.

Все началось с несчастной командировки в южную республику от «Крестьянской газеты». Надо было писать о севе, а сев не шел — машин не хватало, кони подохли, горючего не завезли, семена никуда не годились… Тверсков-Камень сидел у секретаря райкома, раздумывая, как бы поблагородней соврать в корреспонденции, чтобы не обвинили в лакировке и не заподозрили в очернительстве. В приемную вошел местный старичок и чего-то попросил. Секретарь замахал на него руками.

— Вот еще напасть на мою голову, — сказал секретарь Тверскову. — Хлеба выпрашивает и лесу на новый дом, а где взять хлеба и лесу?

— Кто это? — спросил Тверсков.

— Известный наш акын. У баев на свадьбах пел, теперь в райком попер с песнями. Самое время песни слушать!

Тверсков вышел на улицу. Акын сидел на крылечке и тонким голосом, со слезой, что-то напевал. Его молча слушала, покачивая высокими шапками, кучка казахов. Тверсков попросил перевести песню. Акын вспоминал добрые старые времена и печалился, что нынешние начальники, секретари, скупы и сердиты, стыд таким жестокосердным начальникам! Тверсков объяснил ему что секретари — начальники небольшие, есть и повыше, а самый высокий сидит в Москве — вождь народов всего мира. Вот и обращаться надо туда, в Москву, там будут добрее к старому акыну. Старик тут же запел о московских начальниках, а Тверсков схватился за карандаш, в приступе вдохновения уже особенно не вслушиваясь, что ему переводят. К вечеру великолепная аккуратно законвертованная народная поэма о людях, командующих в Москве, была послана в «Крестьянскую газету».

Ответ пришел через неделю: перестаньте заниматься ерундой, как налаживается сев? Опечаленный Тверсков переконвертовал поэму на «Правду», и вскоре — бах! — аванс и благодарность по телефону: стихи понравились, давайте еще — и побольше. Отправляем в помощь поэта Переуральцева, вместе поработайте над акыном, надо извлечь из великого старика все, что хранит он в недрах своей древней души. Ну, а с Переуральцевым совместной работы не вышло, тот под акына накатал такую восторженную ораторию, что Тверсков ахнул и расскандалился: нельзя все же так, ври, да в меру! И, видимо, спор с Переуральцевым подслушало бдительное ухо: кто-то стукнул, что Тверсков, переводя, умаляет великий образ вождя. От обоих, вызвав их в хитрый дом, потребовали объяснений. Испуганный Переуральцев заверил, что со всей возвышенностью передает то, что поет старик. За одну командировку таких акынов Переуральцев открыл уже голов десять и еще — взял на себя обязательство, сука, — откроет с полсотни. Его, конечно, отпустили.

— А меня, — уныло закончил поэт, — допрашивают: с какой целью и по чьему заданию принижал образ великого вождя в народной поэзии? А что я тому акыну сам наговаривал — не заикнись, хуже будет. И как отбрехаться — ума не приложу.

Сахновский, отсмеявшись, сказал Мартынову:

— Черт знает что! С одной стороны — вы, с другой — поэт-фальсификатор. Трагедия народа и фарс надувательства — что общего?

— Не общее, а попросту одно и то же, — ответил Мартынов. — Разные формы проявления единой причины. Кому-кому, а вам бы надо это понимать, Иван Юрьевич.

Сахновский задумался. Он задумывался нечасто, но прочно — всем телом, не одним лицом. У него деревенели руки, гасли глаза. Он цепенел, стараясь попасть в недававшуюся мысль. Так, подавленный, и сидел до приказа об оправке. Тут он засуетился, показывая, кому нести в уборную наполненную до краев парашу, и весь день уже был обычным — живым, насмешливым, язвительным.

Вторым, уже под вечер, впихнули грузного человека в кожаном пальто, по всему видать — из начальства. Он был ошеломлен и растерян до того, что не мог ни шагнуть, ни сесть. У новенького посерело лицо и затряслись губы, когда с трех сторон в него впились диковато-любопытные глаза, сумрачно поблескивающие на заросших арестантских лицах. Он молча притулился к стене, чуть не вдавился в нее. От запаха параши и трех десятков немытых тел его стало тошнить. Многих, неожиданно брошенных с воли в переполненные камеры, рвало.

Сахновский, умело ступая между развалившимися на полу, подобрался к новому и разъяснил, что надо делать.

— Не волнуйтесь, здесь такие же люди, как вы. А что рожи страшные — тюрьма! И у вас через месяц-другой будет не лучше. Фамилия? Должность? Давно сграбастали?

— Петриков, — ответил грузный. — Директор машиностроительного завода. Взяли из кабинета. Сказали: выйдите на минуточку, и вот сюда.

— Минуточка, по-ихнему, лет десять, а то и пятнадцать. Допрос был?

— Анкету заполняли, проверили документы, обыскали…

— Романа, стало быть, еще не писали?

— Простите, не понимаю…

— Ладно, скоро поймете. Меня зовут Сахновский, я помощник нашего старосты. Вам пока придется приткнуться на полу у дверей, нары предоставляются по мере накопления тюремного стаже. Недели две помучаетесь в общей куче, а потом в полное удовольствие, как в гостинице, вдвоем на коечке — валетом. Вопросы есть?

Петриков подумал и спросил:

— Вы сказали, что помощник старосты. Могу я узнать, кто староста?

— Староста у нас вон тот, полный, видите? Мартынов Алексей Федорович, авиаконструктор. Слыхали о таком?

— Еще бы! — с уважением сказал Петриков. — Кто же не знает — знаменитость! Неужто и его тоже?.. Вот не ожидал — здесь познакомиться! Такая, можно сказать, фигура!

— Говорю вам, народ как народ — люди… Еще порадуетесь, что попали к нам. Садитесь и отдыхайте, пока не вызвали на допрос.

Сахновский возвратился к Мартынову и присел рядом.

— Напрасно не подошли, — сказал он. — От этого директора духами несет — роскошь! Хоть бы подышали старыми запахами.

— Лицо у него нехорошее, — отозвался Мартынов. — Холеное, самодовольное…

— Рожа не первого сорта. Да ведь человек не только из рожи состоит.

Мартынов поднялся.

— Подойти надо. Он, конечно, осведомлен, что происходит в мире.

Петриков, усевшись на полу, с охотой рассказывал политические новости. Комедия невмешательства в испанские дела продолжается, Франко постепенно заглатывает Испанию. Гитлер сожрал Австрию, теперь точит зубы на Чехословакию — видимо, со дня на день отхватит у чехов солидный кусище. В газетах пишут, что у него появились сверхмощные самолеты, так и формулируется: «Гитлер над Европой». По всему — большая война на носу.

Мартынов лежал с Сахновским валетом на одних нарах. Ночью становилось так душно, что некоторые просыпались от учащенной толкотни пульса. Сахновский, проснувшись за полночь, заметил, что Мартынов не спит. Он окликнул старосту:

— О чем, Алексей Федорыч?

— Да так, — сказал Мартынов. Он заложил руки за голову и задумчиво смотрел на низенький грязный потолок. — Надо бы нам по-научному определить вонь в камере. Я придумываю математические единицы для оценки духоты атмосферы…

Сахновский сел около Мартынова, постаравшись не задеть ногой лежащего под нарой новичка.

— А если по-серьезному, Алексей Федорыч?

— Немцы заканчивают программу реконструкции воздушного флота, — сумрачно сказал Мартынов. — Слышали от этого директора о сверхмощных самолетах? Я и без него кое-что знаю об их программе — истребители, не имеющие себе равных, пикирующие бомбардировщики, скоростные тяжелые бомбовозы… Со всей немецкой основательностью, с отнюдь не немецкой спешкой — понимаете? А у нас — новые конструкции недоработаны, на ведущем заводе слизывают американские «Нортропы»… А если завтра война? Я спрашиваю: если завтра война? Мессершмитт день и ночь над чертежами, а я скоро год припухаю в тюрьме!

Сахновский, помолчав, спросил:

— Ну, а помощники ваши? Не все же взяты?

— Не все, конечно. Но (простите, если самонадеянно) помощник — он и есть помощник… Я говорю лишь о своем конструкторском бюро, Иван Юрьевич, не знаю, как в других. Правда, есть у нас Ларионов, светлая голова, энергия, напористость… Одно то и утешает, что он на воле и, как может, старается меня заменить. Да ведь вместе мы больше бы сделали! И потом — я всего, на что он способен, не совершу, ну, и он меня полностью не заменит… У него — свое, я тоже — сам.

— Вы в заявлении правительству не писали об этом?

— Господи, сколько раз! Я уж и счет потерял своим заявлениям. Все их передаешь следователю, а он знает одно: сознайся, что шпион, подпиши, что переправлял чертежи за границу! Голова пухнет — зачем все это? Кому нужно, чтобы я признавался в том, чего не совершал, чего не мог совершить? А они работают, Иван Юрьевич, они работают, и люди они способные, эти мессершмитты, а я — вот он где я, валетом с вами на одних нарах и глотаю математические единицы вони…

— Да, — сказал Сахновский. — Да, Алексей Федорыч!

Ни Тверскова, ни Петрикова на допросы первую неделю не вызывали. Поэт ночью заливисто храпел, днем пристраивался к кому-нибудь на нары и бубнил стишки. Грузный директор завода знакомился со старожилами и старался уяснить положение дел. Объяснения сокамерников пугали его до дрожи.

— У вас, например, — говорил он Сахновскому, — это самое… Продолжается следствие?

— Слава Богу, закончено, — отвечал тот. — Все разбито и подбито, подведено и подписано. Теперь жду благополучного конца, то есть десятки. Со дня на день вызовут в суд.

Петриков, помолчав, осторожно начинал снова:

— А насчет обвинения?.. То есть я хочу сказать…

— Понимаю. Обвинение по нынешним временам пустячное: продал Советский Союз. До Урала немцам — за пятьсот марок, от Урала до Тихого океана — японцам за триста иен. В общей сложности получил за одну шестую земного шара полтысячи рубликов на наши деньги, чуть поменьше моей двухнедельной зарплаты на воле.

Петриков бледнел и отодвигался.

— Вы серьезно?

— Вполне. Во всяком случае, достаточно серьезно, чтобы получить срок. А что вас смущает, собственно?

— Боже мой, триста иен!

— Да, триста. Маловато, конечно, ведь вся Сибирь, страна-то какая: леса, горы, реки! А за Россию с Украиной и Кавказом разве много — пятьсот марок? Я уж упрашивал следователя: накинь хоть тысчонку, болван — нет, уперся, кусочник. По-моему, талдычит, страна большего и не стоит, я бы и сам, признается, большего не запросил. Ну, что с таким поделаешь? Ни размаха, ни воображения…

— Ни чести, ни совести, — добавил слушавший их беседу Мартынов. — Вот уж люди без чувства собственного достоинства! Любую ложь!..

Сахновский легко заводился и, заведясь, начинал такие речи, что от него в страхе отодвигался не один Петриков. Его ненависть и презрение к следователям многие считали провокацией. Когда он расходился, все кругом умолкали, притворяясь, что и не слышат, о чем он разглагольствует: так казалось безопасней.

— А зачем им честь и собственное достоинство? — отозвался Сахновский. — Они выполняют установки и осуществляют директивы, тут надо действовать, а не думать о собственном достоинстве и чести, о таких пустых абстракциях, как истина и правда. Один поэт так выразился в связи с этой темой:

Оглянешься — а кругом враги;

Руки протянешь — и нет друзей;

Но если он скажет: «Солги» — солги!

Но если он скажет: «Убей» — убей!

— Чудесные стихи! — подхватил Тверсков из другого угла камеры. Поэт не разобрался, о чем разговор. — Я хорошо знал их автора — первоклассный мастер. Звучат-то как!..

— Звучат здорово! — согласился Сахновский, и ядовитая перекорежила его лицо. — Строчки звонкие, кто же будет спорить? А если рифмы эти переводить в жизнь — камера! И лгут, и убивают, и на все один ответ — так сказано свыше, значит, так надо! И вообще: раз кругом враги, так со всеми, как с врагами.

После этих слов и поэт счел благоразумным промолчать.

Спустя некоторое время Мартынов, позвав Сахновского, упрекнул:

— Зачем вы так, Иван Юрьевич? Стукнет кто-нибудь…

— Пускай стучат, — мрачно сказал Сахновский. — Большего, чем наваливают на меня следователи, не сочинят. Вы думаете, я им в рожу не хохотал? Еще почище издевался, чем над этим директором. Прямо кричал: «Доколе будете творить мерзу?» Ничего, сошло, даже не очень добивались, чтоб подписал, — так и прошел отказчиком. Десятка мне обеспечена, а крепче не дадут, не стою. Хоть душу отведу!

В работе следственного конвейра вдруг образовалась такая-то заминка, и камера стабилизировалась — вторую неделю никого не приводили и не забирали. Мартынов и раньше не утруждал себя начальствованием над заключенными, а теперь полностью отдал правление Сахновскому, а сам слезал с нар лишь на парашу — этого дела нельзя было никому передоверить. Камера ночью храпела и стонала, задыхалась от духоты, днем гомонила, как цех. Кто напевал, кто ругался, кто зевал; здесь спорили, там жаловались и советовались, в третьем месте рассказывали анекдоты и истерично, с надрывом, хохотали — так громко, что распахивался волчок и в нем появлялось пронзительное око бдительного коридорного. На надзирателей давно не обращали внимания, они знали это и даже не пытались прекратить шум, лишь присматривались, кто больше всех расходился. Поэт Тверсков-Камень, уже продвинувшийся на нары, как только открывался глазок, немедленно затягивал песню, и его дружно поддерживали соседи:

Сахновский перебирался с нары на нару, от группки к группке и всюду вносил смятение. В один из затеянных им споров вмешался Мартынов.

Сахновский остервенело кричал на какого-то заключенного:

— Правду, только правду, понимаете? Истину!.. Раньше говорили: истина освещает себя и заблуждение, лжа — как ржа, она точит душу. Правда одна, а лжи и заблуждений, отклонений от истины — бессчетно, как боковых тропок от основного шоссе.

Заключенный огрызался:

— А сами вы небось такую фантастическую повесть на себя накатали, куда там Жюль Верну с Уэллсом! Отказчик! Я ваших допросов не читал, не знаю, какой вы отказчик.

Мартынов сказал, не слезая с нары:

— Вот вы говорите «истина» и «правда», как будто это одно и то же. А философия находит между ними некоторую разницу;

Когда Мартынов говорил, камера затихала — каждый слышал о нем еще на воле, его уважали за немалые заслуги, ценили за ум и эрудицию. Все повернулись к нему. Мартынов продолжал:

— В Петербурге был профессор теологии. Он часто изъяснялся на лекциях так: «Правда — понятие житейское, домашний обиход. А истина — соответствие в высших сферах духа. То, что верно в высокой истине, может оказаться ложным в низменной правде. Так, например, утверждение, что Бог существует, есть истина, но не правда».

Сахновский откликнулся, сердясь, — он раздражался, когда встречал возражения:

— Боюсь, наши следователи, как на подбор, из учеников того профессора теологии, все они презирают правду как что-то низкое. Только они лишены его остроумия, это надо признать. Работают не пером, а топором.

К ночи, когда камера затихала, можно было поразмышлять. Мартынов лежал на боку, спиной к ногам Сахновского, перед ним поднималась недавно побеленная, но уже вся в пятнах, рыжевато-сероватая стена, он упирался в нее глазами — грезил, не опуская век. И как сам он был четок и определен, так и все, что он делал, было четко и определенно. Видения его мало походили на бесформенное, нерасчлененное, хаотически перепутанное мечтательство, нечто без начала и конца — пусть в это марево погружаются другие, он не хотел.

Перед ним проходили знакомые люди, одних он равнодушно пропускал, других задерживал, молча спорил с ними, переубеждал, нападал на них. Потом их сменяли длинные полосы бумаги, на полосах тянулись математические расчеты, исходные данные, преобразования, подстановки, конечные формулы: результаты непростых вычислений, итоги многих лет работы — смысл его жизни, то самое, за что он уважал себя, в чем находил оправдание своему существованию. Он всматривался в формулы; одни его устраивали, другие нет, он мысленно перечеркивал их, не шевелясь на нарах, чтоб не толкать Сахновского, начинал вычисления заново. Он продолжал работу, оборванную на воле, он не мог забросить ее и в тюрьме: время было слишком грозное, слишком многое зависело от того, удастся ли ему довести свои расчеты до конца, до новых моделей неслыханных, не виданных еще самолетов.

А когда уставал от вычислений без карандаша, перед ним возникали эти новые, еще не придуманные, пока лишь смутно предугадываемые модели — удлиненные фюзеляжи, хвосты, поднятые выше носа, крылья, откинутые назад как руки пловца, бросающего себя вперед. Он задыхался, прижимал ладонь к груди — сердце бешено убыстрялось. Дело было не в духоте, сгущавшейся в камере, дело было в душе. Модели требовалось испытать, без этого они оставались пустыми мечтами. Но испытывать он ничего не мог, он мог лишь мечтать. Скоро год, как он сидит в тюрьме.

И тогда он думал о своем конструкторском бюро, о тех, кто остался на воле и продолжает его исследования. «Продолжает его исследования» — фраза-то какая выспренная! Они потратили месяцы на то, чтоб ликвидировать результаты твоего вредительства, — вот как это формулируется на языке второй половины тридцатых годов! Искали, искали, конечно, что-нибудь такое, чтоб поубедительней тебя оплевать, усердно искали, истово. Не найди — их за это самое… Непременно надо найти! Ох, и непростой же это труд — искать то, чего не было и быть не может, сколько требуется времени и пота, какую грязь необходимо впустить в душу — лгать, лгать, лгать, разоблачая!.. И Ларионов — он ведь тоже по голову в этой разоблачительской мерзе, как говорит Сахновский, еще побольше других. Он всех ближе стоял к тебе, ему всех усердней надо кусать своего учителя — только так можно спасти себя для дела и самое дело уберечь от охранителей с Лубянки!

Лубянка, Лубянка, дом мой нынешний, сколько тебе продолжаться? Вспухла ты, Лубянка, на теле страны глухой зловещей опухолью. Мала ранка, а как болит, какие щупальца вытянулись из нее — высасывают, отравляют! Нет мне спасения, нет утешения, разбейте мне голову, не хочу, не хочу ни о чем думать!

Некоторое время он лежал, запрещая свои мысли, не вглядываясь в образы, возникающие на стене, — молчаливо, без слез, плакал. Потом, отдохнув, снова думал, терзая себя трудными размышлениями. Итак, Ларионов разоблачает своего учителя. Взяли бы Ларионова, а не тебя — и ты бы тратил часы и истощал мозговые извилины, отыскивая, чем бы опорочить ученика. Жестокое, несправедливое время, что ж тут поделаешь! Замахнулись на врагов, а рубят друзей — так оно удивительно повернулось. «Падающего толкни»! — возвестил Ницше для старого общества, ныне изреченьице малость трансформировалось: «От заподозренного отмежуйся, обвиненного — осуди, осужденного — прокляни!» Действенная философия — кому она только нужна, в чью пользу действует?

Я буду думать о Ларионове. Ларионов громогласно осуждает меня на собраниях и продолжает потихоньку мое дело. Нельзя потихоньку, поймите же — сегодня нельзя! Они же готовятся, огромный, талантливый народ, тысячи блестящих умов — все поставлено у них на службу злу, зло нарастает, скоро оно разразится над миром, куда же, куда вы смотрите! Нет, Ларионов не может не потихоньку, ему не дадут размахнуться и рисковать. Шажком, шажком, валиком. Он побоится по-другому, твой пример всем наука. Скажи еще спасибо, что Ларионов остался на воле и способен вот так крохотульничать — вперевалочку, раскорячечкой, ковылянием… Боже мой — кому, кому это надо?

Все эти мысли и образы закономерно приводили еще к одному воспоминанию, оно оттесняло в сторону остальное, нераздельно проступало сквозь мысли и формулы. Мартынова принимают в знаменитом зале знаменитого здания, все здесь знаменито: колонны, картины, гости и хозяева. Каждый шаг и взгляд, каждая встреча и слово становятся материалом для будущих мемуаров, приглашенные сюда держатся важно, значительно: творят историческое событие. А потом, впереди других, выходит Он, все поворачиваются к Нему, гремят аплодисменты, горят глаза — Он, Он, единственный, любимый, величайший из великих!

За что его любят? Почему называют великим? Как обрядили в единственные? Все правильно, все закономерно. Его любят, ибо он творит счастье народа, думает лишь о нем, работает лишь для него — для меня, моего соседа, для нас всех! Как же Его не любить? И Он велик, ибо могуществен и благороден, принципиален и высок! И, конечно, единствен, не было еще в истории такого народного вождя, такого близкого нам всем. Так мне казалось тогда, сегодня я уже не знаю, так ли это. Я буду думать, буду разбираться, черкать мысли, как формулы, отбрасывать одни, находить другие — анализировать историю, как математическое вычисление. Может, в ее ход вкралась ошибка, в вычислениях ошибки — зауряднейшие явления, а жизнь народа куда сложнее и путанее самого длинного расчета!

Он разговаривает со многими, с тобой даже больше, чем с другими: твое бюро выпустило новую машину, тогда это была хорошая конструкция — как она устарела за эти несколько лет! «Творите для народа», — говорит Он. Ты жадно слушаешь, запоминаешь каждое слово как молитву, ты будешь потом молиться этими словами — вот как ты слушаешь Его, и все так Его слушают. «Творите и дерзайте, ни у кого еще не было таких возможностей для творчества, народ отказывается порой от необходимого для себя, было бы у вас все нужное — оправдайте же доверие народа!» И Он пожимает тебе руку, поздравляет и благодарит, а через полгода внезапно приказывает посадить сюда, отрывает от работы, такой необходимой в нынешний грозный час, — разве не сказал тебе следователь, что взят ты по Его прямому предписанию? Он не отвечает на твои заявления и просьбы, Ему не нужна твоя работа. Он требует от тебя лишь поклепа на самого себя — дикого, бессмысленного, противоестественного вранья. Почему? Нет, снова и снова я буду кричать — кому это нужно? Меня точит страшная мысль, я не могу от нее отделаться, я боюсь, что тайная мысль станет открытым словом, должно же это наконец произойти! Может, кто-то скажет Ему за меня: Ты говорил о доверии народа, в Тебя бесконечно верили — оправдал ли Ты сам доверие? Достоин ли Ты моей веры в Тебя? Ты, глухой к моему крику, враждебный разуму, ненавистник собственной пользы! Или Ты, оболгавший меня, поверил в свою ложь?

— Нет, дело не в шпионаже, — шептал себе Мартынов, содрогаясь от понимания. — Глупость это — шпионаж! И сам Он еще яснее тебя понимает: глупость!

Нет, полно — глупость ли? Может, правильнее — изуверство? Да, конечно, тебя арестовали не за шпионаж, в липу эту никто не верил и не поверит. Но в чем же, в чем же тогда причина? Вот она, эта причина — ты был другом тех, кого сейчас объявили врагами народа, другом личных его врагов… Тухачевский, Блюхер, Уншлихт, Егоров, другие, еще позначительнее этих, — разве ты не гордился дружбой с ними, разве они не гордились дружбой с тобой? И разве ты поверил, мог поверить в их преступленья? Нет, ты не верил, и Он знал, что ты не веришь — Он это, конечно, знал!

Тебе мало одной причины — получай другую: ты привык мыслить и разбираться во всем самостоятельно, сегодня нужны не мыслители, а исполнители, одна голова работает — и хватит, не нужно других голов, так постановила эта единственная голова… Как ты держал себя: за границей — с иностранцами, у нас — со своими? Тайн не раскрывал, секретов не продавал — вздор это, — но что думал, то и говорил, не талдычил молитвенно заученные формулировки, слова подсказывала душа, а не предписание… Вот оно, второе твое преступление, — независимость… А поскольку за ум и самостоятельность, за дружбу с ныне проклятыми преступниками, за тайное неверие в их преступность — за все это наказывать невозможно, вот и придумали пошлейшее дело о шпионаже, тут зарыта собака!

Боже мой, Боже мой, в шпионаже я оправдаюсь, чепуху эту легко опрокинуть. Но как оправдаться в том, что дружил с преданными проклятию, уничтоженными… Ведь это было! И что гордился дружбой с ними — да и сейчас, тайно мыслью, скрытно от всех, горжусь — разве можно в этом оправдаться? И что умен и талантлив, что ищу причин, а не тупо ору осанну по приказанию — не может, не может этому быть оправданий! Высмеивай придуманную про тебя натпинкертновщину, яростно отрицай ее, докажи неопровержимо, что пошлость она и несусветный вздор — им все равно, они придумают что-нибудь иное, еще нелепей, лишь бы запрятать тебя в тюремном мешке лет так на десяток. Ты должен понять, ты должен наконец понять — нет тебе выхода, нет оправданий!

— Нет мне оправданий! — шептал Мартынов. — Нет мне выхода!

У него пересыхало горло, пылала голова. Нестерпимые мысли жгли, иссушая, от них не было защиты. Он поднимался и осматривался, он боялся, что подглядят, поймут, о чем он думает. Камера храпела и стонала во сне, отравляла зловонием воздух — никто не подкрадывался, не прислушивался к молчаливым его воплям. Он снова ложился на нары, снова на стене появлялось то же лицо, икона века — усатое, черствое лицо человека, провозглашенного самым человечным из людей.

— Эх, ты! — горько шептал Мартынов. — Эх, ты!

Петрикова вызвали на первый допрос. Он пропадал часа три и вернулся пришибленный. Ему предъявили обвинение во вредительстве и пригрозили избить как сидорову козу, если не сознается. Следователь топал ногами, грозил кулаком чуть поменьше футбольного мяча. «Будем с тобой чикаться! — орал. — Взболтаем внутренности, враз расколешься, гад, как подкапывался под советскую власть!». Петриков попросил день отдыха — подумать. Думать ему разрешили.

— Думай не думай, будет по-ихнему, — заметил Тверсков-Камень. — Эти своего добьются всегда.

— Что же мне делать? — пожаловался Петриков Сахновскому. — Ума не приложу — как теперь быть?

Сахновский для каждого случая имел точный план действий. Он не любил раздумывать над пустяками. Его темное лицо перекосилось в язвительной ухмылке, глаза прищурились.

— А зачем вам ум на допросы? По-моему, просто: вредили — пишите «вредил», нет — «нет».

— Да — «нет»! — сказал Петриков. — Они же лупить будут.

— Это у них не заржавеет, — согласился Сахновский. — Если увидят, что лупка действует, непременно пойдут лупить. И кулаков не пожалеют.

— А признаться — так в чем? — размышлял вслух Петриков. — Черт его знает, как вредят, даже не представляю. Об одном до сих пор приходилось — как лучше… А тут надо как хуже… Так ведь?

Сахновский ухмылялся еще злее.

— Правильно, чем хуже, тем лучше. Да неужто ничего плохого в вашей работе не было? Вроде так не бывает.

— Ну, как же, чтоб без плохого! Но тут же не слабая, скажем, работа, а что-то особое требуется — из ряда вон… — Петриков подумал. — Разве вот это — пожар у нас был на складе. Сторож заснул на мешке с паклей, а папиросу не потушил, три года ему навернули тогда, а мне — указали с занесением… Может, взять это дело полняком на себя?

— Пожар, по их толкованию, это диверсия, а не вредительство. Хитрая она штучка — кодекс… В любую сторону поворачивают… А велик ущерб?

— Пустяки — десяток порожних ящиков да три мешка с паклей. Мой заместитель Иванькин, он тогда дежурил по заводу, их голыми руками выбрасывал, огонь затаптывал.

— Молодец парень!

— Орел! Из моих выдвиженцев. Молодой, растущий товарищ, на вид тихоня, а характерец — кремень. Не пьет, вечерами над книжками — далеко пойдет! Горжусь, что открыл такого.

— Очевидно, пожар и придется взвалить на себя, — решил Сахновский. — Лучше бы, конечно, снести лупцовку, до смерти не убьют, да куда вам — жила не та!

— Здоровье у меня неважное, — подтвердил Петриков. — Врачи недавно осматривали, говорят, сердце приближается к треугольной форме.

С нового допроса Петриков вернулся с бумагой и карандашом. Сахновский направился к нему, перепрыгивая через лежащих на полу.

— Попал как кур в ощип, — мрачно сказал Петриков. — Сперва следователь похвалил, что признаюсь, а потом потребовал: по чьему заданию, кто помогал? Выдавай всю организацию, говорит. А где я возьму организацию?

— Организация ему нужна, чтоб припаять пункт одиннадцатый в статье пятьдесят восьмой. За каждую раскрытую вражескую организацию следователь получает пятьсот рублей премии. Они не дураки — такие деньги упускать!

Петриков чуть не плакал.

— Да я бы своих подарил пять тысяч, а не пятьсот, только бы отстали. И бумагу дал: «Чтоб к завтрему была организация!» Посоветуйте что-нибудь.

— А что советовать? — Сахновский хищно улыбнулся. — Что совесть посоветует, то и делайте.

Петриков часа три лежал на нарах, ворочаясь и вздыхая, потом уже, после ужина, схватил за бумагу и стал торопливо писать.

Сахновский пошел на парашу, на обратном пути завернул к Петрикову и толкнул его, садясь.

— Уберите ноги, директор. Так что же — организацию надыбали?

Петриков отозвался, не поднимая головы:

— А что еще остается? Они не отстанут, выбьют свое… Лучше уж по-хорошему.

— Так-так — по-хорошему, значит? Ну, и кого вы по-хорошему вербуете в свою организацию? Не того ли — как его? — Иванькина, что ли? Или сторожем ограничитесь?

— Один сторож не пойдет: он, к сожалению, малограмотный… Нужно толкового человечка, чтоб — по чьему заданию… — Лицо Петрикова стало очень злым. — Иванькин теперь меня на всех собраниях клянет как вредителя — вот пусть сам понюхает, каково в тюрьме. Пишу, что действовал по его заданию, он же меня и завербовал во вредительскую организацию, а как он сам выкрутится — его дело, меня не касается…

— Гад ты! — сказал Сахновский, не повышая голоса. — Задница с ручкой! Просто не понимаю, что мешает мне раздавить тебя, как клопа!

— Да вы что — с ума сошли?

— Нет, я в своем уме, подлец, а вот чей ум у тебя, скота? Хорошего человека оговариваешь ни за что ни про что!

— Да вы его не знаете, какой он хороший! Ничего вы не знаете…

— Врешь, знаю. Молодой, растущий товарищ, тихоня, не пьет, книги читает — не тебе, мразь, чета! Слушай и запоминай, повторять не буду, — Сахновский не говорил, а шипел, оскалив зубы. — Не порвешь сейчас же бумагу, этой ночью задушу, чтоб не портил воздух на земле!.. А тайком на следствии повторишь, что тут написал, все равно узнаю. Специально выясню через вольных, не взят ли Иванькин, и тогда пощады не жди. На этапе встретимся, в лагере, в другой тюрьме — убью! В плоский блин превращу твое треугольное сердце! Язык вывалишь, в рожу задыхающемуся плюну! Запомни это, крепко запомни!

Петриков трясущимися руками разорвал бумагу и протянул Сахновскому обрывки.

— Нате, только отстаньте! Вот зверь еще!

Сахновский поднялся.

— Зверь, точно! Эх, с каким бы наслаждением рванул тебя клыками за горло. Ничего, может, еще придется… А если следователю стукнешь о нашем разговоре… Понял, спрашиваю?

— Понял, — пролепетал Петриков, не отрывая побелевших глаз от бешеного лица Сахновского. — Обещаю молчать!

Сахновский подошел к параше и бросил в нее обрывки заявления Петрикова.

— Крепко вы его, — сказал через некоторое время Мартынов. — Я, между прочим, не один прислушивался. Не боитесь доноса?

Сахновский махнул рукой.

— Допросов боишься — в тюрьму не садись. Думаю, кто слышал, тот был на моей стороне.

Он сидел рядом с Мартыновым, положив руки на колени, — руки еще непроизвольно подрагивали. Хищный оскал по-прежнему корежил лицо Сахновского.

Мартынов задумчиво сказал:

— Пошла душа в рай, а ноги в милицию. Сколько раз я слышал эту и несмешную и не очень умную поговорку. И пожимал плечами: над чем люди шутят? А сейчас вижу в ней смысл, какого, может, и нет, но который я не могу ей не приписать. Бездна подлости вокруг, а делаем из нее чуть ли не святость. Ведь Петриков мерзкий свой поклеп объяснит вполне пристойно: разоружился сам — разоблачил врага народа.

Сахновский сухо ответил:

— Оставим абстракции, Алексей Федорович. Я давно хочу спросить — что вы собираетесь делать?

Мартынов пожал плечами.

— А ничего не собираюсь. Освободят — пойду на волю. Осудят — сами отправят по этапу. За меня думают другие…

— А если не освободят и не осудят? Вы уже год в следственной. Еще год надумали валяться на нарах?

— А куда мне деться? Валяют — значит, валяться… Как по-вашему, сколько единиц зловония будет к утру?

Он закрыл глаза. Форточку разрешали отворять только во время оправок. В камере вечерняя оправка сегодня была до сумерек. Когда это происходило поздно, спать еще было возможно. Эта ночь будет тяжелой, сейчас, задолго до отбоя, лампочка словно подернулась туманом. Под утро рубаха станет мокрой от пота, по стене побегут струйки сконденсировавшихся испарений. Даже мордобой следователей был не так непереносим, как эта вечная духота.

Сахновский, наклонившись к Мартынову, зло проговорил:

— Кого вы собираетесь удивлять стойкостью? Неужели не понимаете, что пора со всем этим кончать?

Мартынов, пораженный, повернулся к Сахновскому. Таким тоном тот еще не осмеливался с ним разговаривать.

Мартынов надменно спросил:

— Вы, кажется, сомневаетесь в моем мужестве? Будьте спокойны, я вынес немало — еще вынесу. Ни кулаками, ни палками меня не сломить, в этом можете быть уверены!

— Да! — закричал Сахновский сердитым шепотом. — Да, конечно! Ни минуты не сомневаюсь: все вынесете! А кому нужна ваша твердость? В великомученики собрались? Так святцы набиты сверх всякого, не впихнуться… И не по времени — наша эпоха не уважает святых!

Мартынов долгую минуту всматривался в сверкавшие глаза Сахновского. Если кого и можно было обряжать в новые подвижники, так этого странного человека с худым, змеино гибким телом, огромными, как лопаты, ладонями, изможденным, неистовым лицом — хоть сразу пиши с него страстотерпца…

— Чего вы хотите от меня, Иван Юрьевич?

— Катайте немедленно заявление следователю, что во всем сознаетесь. Валите на себя все, что он навалит. Поймите: больше нельзя вам в камере!

— Я понимаю вас, — сдержанно ответил Мартынов. — Благодарю за заботу о моем здоровье. Мне лично больше улыбается быть честным, чем здоровым.

— Нет, — воскликнул Сахновский яростно и тихо. — Ни черта вы не понимаете, Алексей Федорович, ну — ни крошки! Не вам это нужно, а мне, всем нам — теперь понятно?

— Теперь все совсем запуталось, — признался Мартынов. Он попробовал пошутить, хотя разговор оборачивался слишком серьезно: — И вообще — в вас так переплетено добро и зло, Бог так перемешан с чертом, что иногда не знаю, что скрывается за вашими словами. Вы советуете мне клеветать на себя, вы, Иван Юрьевич Сахновский? А разве сами вы не устояли? Разве не прошли в отказчиках? Разве не отвергли ложь?

— Я! Сравнили тоже — я и вы! Нет, поймите меня правильно! Что я? Кому я нужен? Кому станет хуже, буду я или не буду? Так хоть умру, зная, что честен, — вот мой план. А вам он не годится, вы не имеете права думать лишь о себе, о своем маленьком человеческом благе — такова ваша судьба. Алексей же Федорыч, мне на вас — ну, как на человека: две руки, две ноги, одна голова — ну просто начхать. Не сердитесь — я от души! Да ведь голова у вас не одна, а единственная! И это страшное несчастье для всех нас, что такая голова валяется на вонючей тюремной подушке. Если те скоты, что выбивают у вас ложь, не понимают, так я понимаю, сами вы должны понимать. Не имеете вы права оставаться в тюрьме, вы должны работать.

— Должен, конечно, да вот беда — не дают…

— Бросьте, дадут — пожелайте только! Конечно, не директором института, а заключенным в особом конструкторском бюро, но работать будете. А сейчас это самое главное — чтоб вы работали! Да, понимаю, поклеп на себя, несусветное вранье — неслыханно, несправедливо, тяжело, да ведь все это — ваше личное несчастье, а что необыкновенные ваши мозговые извилины непоправимо заваливает тюремное дерьмо — это же беда всего нашего народа!

— По-вашему, то, что честных советских людей объявили врагами советского строя, — это лишь их маленькое несчастье, не трагедия всего нашего народа?

— Ах, да не придирайтесь к словам! Вы же отлично знаете, что я хочу сказать. Короче, вам надо принести эту жертву подлецам, раз уж попали в их лапы, — возвести на себя поклеп и делом, работой доказать, что в поклепе этом нет ни атома правды. Одно вам скажу, Алексей Федорыч, и от души — все думаю, дни и ночи над этим думаю: если арестовавшие вас забыли о пользе для страны, лишь престиж да власть на уме, так мы и в камере не должны об этом помнить. Не смеем забыть, ибо грош нам цена, если мы забудем о деле всей нашей жизни!

— Софистика! — устало проговорил Мартынов. — Как легко подлость прикрывается благородными словами. Ведь это все то же старье — цель оправдывает средства. Давайте спать, Иван Юрьевич, голова разламывается.

Сахновский вплотную приблизил к нему лицо, сказал очень тихо:

— Или вы еще надеетесь оправдаться? Вы и вправду вознамерились доказать следователям, что шпионажа не было? Думаете, их в самом деле интересует, был он или не был? Они не столь наивны.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу спросить вас, прямо спросить: верите ли вы сами, что в этом бредовом обвинении сформулирована ваша вина? Может, вас изъяли совсем по иным мотивам, а шпионаж — формальность, предлог? Какая у вас тогда возможность оправдаться, если вас и не обвиняют в том, что является единственной вашей виной?

Мартынов лег и вытянул ноги, заложил руки за голову. Он ответил не сразу.

— Да, конечно, реальная моя вина в ином, я знаю. И объявить ее вслух они не смеют, ибо ни один здравомыслящий человек не найдет в ней ни грана преступления. Вот почему им понадобилась такая гнусная ложь, любая ложь, не эта — так другая, им все равно — было бы лишь гнусно… И что нет у меня выхода — думаете, не понимаю? Скажу вам правду: я не знаю, что завтра сделаю, может, и возьму на душу несодеянный грех… Ничего не знаю! Давайте спать, Иван Юрьевич, давайте спать, черт нас всех побери!

Утром, во время оправки, Мартынов сообщил корпусному, что просится на допрос. Корпусной знал, кто такой Мартынов, и обращался с ним вежливее, чем с другими заключенными. Он заверил, что немедленно передаст его просьбу следователю. Их разговор слышал Сахновский, оказавшийся в коридоре в паре с Мартыновым. Сахновский торопливо прошел вперед и ничего не спросил ни в уборной, ни в камере. Он лишь как-то уродливо и жалко дернулся худым лицом.

Через час Мартынова вызвали на допрос.

Следователь встретил его как старого друга — улыбнулся, показал на стул.

— Надумали? — спросил он с надеждой. — Ладно, давно пора браться за ум! Кому-кому, а вам непростительно валяться на нарах.

Мартынов спокойно согласился:

— Непростительно, конечно. Товарищи по камере то же самое говорят. И вот я решил во всем признаться.

Следователь пододвинул бумагу и вопросительно посмотрел на Мартынова, ожидая показаний. Следователь был мужик рослый и неторопливый и, хоть имел специальное юридическое образование, в детали не вникал и в тонкостях не разбирался. Шутки он недолюбливал. Мартынов смотрел на его недоброе, темной кожи, широкоскулое, носатое и губастое лицо, и ему хотелось шутить, чтоб хоть этим — умной шуткой — отомстить за причиненное, теперь уже, видимо, навеки непоправимое зло.

— Чтоб честно во всем признаться, — учтиво сказал Мартынов, — мне необходимо знать, в чем я должен признаться. Не подскажете ли еще разок, чего от меня хотите?

Следователь бросил карандаш и побагровел. Он впился ненавидящими глазами в лицо Мартынова. Он колебался — рассвирепеть или сдержаться. Потом вспомнил, что выходил из себя не раз, но ничего этим от Мартынова не добился, и решил вести себя поспокойней.

— Чего вы юродствуете, Мартынов? — прорычал он. — Академику не к лицу разыгрывать из себя дурачка.

— В камере так душно, — кротко сказал Мартынов, — и я сижу так давно, что у меня все паморки отшибло.

Следователь переборол себя.

— Вас обвиняют в том, что передали за границу чертежи своей новой машины. Вот в этом вам и надо признаться.

Мартынов знал, что он именно это и именно такими словами скажет. Чудовищная формула обвинения была отработана до запятых, в ней уже нельзя ничего менять. И все же он поморщился от внутренней боли. Колготня шла вокруг чертежей машины, устаревшей еще до того, как ее закончили проектировать. Мартынов забросил работу над ней, потому что в голове его возникли идеи иных, несравненно более мощных и скоростных самолетов. Давно бы взмыли в воздух эти удивительные машины, не сиди он почти уже год на проклятых нарах! Прав Сахновский, нет, как он прав!

— Да, вспоминаю, все так, — сказал Мартынов. — Ну, что же, пишите: признаюсь, что переправил чертежи. Вот теперь надо подумать, зачем я это сделал.

— Как зачем? — Следователь на минуту оторвался от протокола. — Чтоб ослабить обороноспособность Родины, которая вас ценила и уважала и давала все условия для работы. А как же иначе?

— Правильно, — согласился Мартынов. — Чтобы навредить Родине, которая вывела меня в ученые, дала мне славу, осыпала наградами, гордилась мною как лучшим ее сыном, предоставила мне все, в чем я нуждался. Очень хорошая мотивировка, по-моему, естественная, логичная…

Следователь торопливо записывал признания Мартынова, лишь раз они заспорили, когда он потребовал, чтобы Мартынов назвал сообщников.

— Сообщников у меня не было, — твердо сказал Мартынов. — Преступления я совершал самолично. Так и пишите.

Следователь нахмурился.

— Покрываете дружков? Сами попались, организацию стараетесь сохранить? Не выйдет, Мартынов, не дадим! Давайте показания на этого… как его? Да, Ларионова! Он, что ли, был у вас связным?

— Что было, то было, в том и признался, — ответил Мартынов. — А Ларионова сюда примешивать нечего, он мне человек чужой. И к тому же я ему не доверял.

— Так ли уж чужой, Мартынов? У нас другие сведения: любимец, первый наперсник… Нет, давайте, признаваться — так до конца.

Мартынов со скукой пожал плечами.

— Удивляюсь, гражданин следователь: лепите ко мне Ларионова, как горбатого к стенке. Что он мог? Он ни на одном приеме не бывал, а я все время — то с дипломатами, то с учеными из-за границы, то сам за границу… Мне уж скорее быть у него связным, чем ему у меня. Нет, не будем выдумывать, пишите уж меня одного.

Следователь с сомнением посмотрел на протокол.

— Резон в ваших словах есть, — сказал он, — да ведь от меня потребуют организации… Ладно, подписывайте, попробуем так. Ну, что же, Мартынов, поздравляю вас с открытым признанием — разоружились, поняли, чем кончается всякая попытка навредить Родине. Теперь остается одно: честным трудом заслужить прощение.

Мартынов облизнул пересохшие губы.

— Да, больше ничего не остается… Осмелюсь спросить: а как скоро теперь?

Следователь нажал кнопку, вызывая охрану.

— Вы понимаете, конечно, что за вашим делом следят в правительстве. Сколько раз напоминали оттуда, чтоб мы добивались ясности. Да разве такого упрямца, как вы, переубедишь.

— Я не о том, гражданин следователь…

— Знаю, знаю, что вас занимает, Мартынов. Все мы заинтересованы, чтобы такой специалист быстрее приступил к работе, тем более сейчас вы будете самым честным образом… Ну, неделька-другая пройдет, наверное. Я вас вызову, если появится что новое.

В камере Мартынов прежде всего поискал глазами Сахновского. Его не было. К Мартынову подошел Тверсков-Камень. Поэт чувствовал себя старожилом в камере и держался свободно.

— Помощника-то вашего увели с вещами, — сказал Тверсков. — Он считает — определение по делу состоялось заочно и его берут на этап. Передавал приветы и еще сказал, что гордится вами. Так и просил передать — гордится. А можно мне на его место — рядом с вами?

— Можно, конечно, — сказал Мартынов. — Кто-нибудь должен лежать на его месте, почему же не вы?

Он задумался. Вот и еще один человек ушел из его жизни — Сахновский. Сколько таких людей пребывало в камере, сколько бесследно пропало — кто на волю, кто в лагерь, кто в изолятор, а кто и подальше — «налево», как это называется теперь… Нет, этот был страннее других. Так и просил передать — гордится!.. Чудак, чем гордиться? Бить по щекам, а не гордиться — вот правильная оценка. Мартынов вздохнул и мотнул головой, отбрасывая эти мысли. Ладно, со всем покончено, одно осталось — ждать. Теперь уже недолго.

Следователь вызвал Мартынова спустя неделю.

— Дело ваше докладывалось наверху, — сказал он. — Решение такое: скорее пускать в суд и оттуда в спецлагеря — возглавите осконбюро. Лет десять, очевидно, дадут.

— Спасибо, — сказал Мартынов. — А это осконбюро — по самолетам?

— По чему же еще? Ваш профиль учтен. Сотрудников вам подберем хороших — из заключенных, конечно. Да, между прочим, теперь уже неважно, но для порядку… Что же вы наврали о Ларионове — чужой, невиновный, не доверяю, горбатый у стенки!.. Сука он, ваш Ларионов, вот он кто!

— Не понимаю, — сказал Мартынов.

— Так и поверил: не понимаете! На другой день после вашего признания мы Ларионова забрали, и он на первом же допросе подписал, что изменял с вами вместе и был у вас связным при сношениях с заграницей. Можете почитать его показания.

Следователь достал из папки кипу листов и положил перед Мартыновым. Мартынов даже не посмотрел на них.

— Меня не интересует показания Ларионова, гражданин следователь. Каждый волен признаваться во всем, что ему заблагорассудится. Могу я узнать, что еще от меня требуется?

— Больше ничего. Дня через два вызовем в суд. Можете идти.

Мартынову, когда он возвращался под конвоем двух дюжих стрелков, казалось, что он не удержится на трясущихся ногах и упадет в коридоре. В камере он лег на нары и закрыл глаза. Его била нервная дрожь — дергались руки, стучали зубы, судорожно сводило лицо. Новый сосед, Тверсков-Камень, осторожно накрыл Мартынова своим пальто и отошел. После допросов у людей часто начиналась лихорадка, кое у кого доходило до сердечных приступов.

Больше всего теперь Мартынов боялся открыть глаза. Перед ним стоял Ларионов. Мартынов не хотел видеть этого лица на тюремной стене, так долго служившей экраном для его полубредовых мечтаний. Но, когда он наконец поднял веки, Ларионов не усилился, а пропал. По стене проносились неясные силуэты — оборванные линии, темные квадраты, что-то похожее на формулы и эскизы. Мартынов всматривался в стену, сердце его ошалело билось, хотя час великой ночной духоты еще не настал. На ржавой сырой штукатурке выступали контуры еще не созданных, воистину удивительных машин — удлиненные фюзеляжи, хвосты, задранные выше носа, крылья, откинутые назад как руки пловца, бросающего себя вперед.

Кто-то нудно плакал надо мной, жалко и безостановочно всхлипывая. Плач начался вечером — наверное, сразу, как человека привезли из суда, — и продолжался уже ровно двадцать часов; было удивительно, как у плачущего хватает голоса. Его негромкие рыдания выводили меня из себя. Я метался по узкой каморке в Пугачевской башенке Бутырской тюрьмы и, задирая голову к потолку, ругался, кричал и требовал перестать: нельзя же так по-бабьи распускаться! И мне нелегко, и я после суда, я тоже выслушал чудовищно несправедливый приговор, ложь на лжи, а не суд, но ведь держусь же… Перестань, будь ты проклят, ты сводишь с ума!

Но парень, рыдавший в камере надо мной, не слышал ни моих просьб, ни проклятий. Он слышал только свой плач, он выплакивал свое горе — горе чужое, которое он усиливал своими слезами, до него не доходило, как я ни старался орать, что и у меня тоже несчастье — десять лет объявленного мне ни за что ни про что заключения.

— Лучше уж умереть, чем так надрываться, — сказал я себе в отчаянии. — Десять лет мне не вынести! А и вынес бы, так незачем.

Помню, я закричал на своих судей: «Вы лжецы, ваш приговор — ложь, ложь, ложь!» — и рванулся к ним, а два бойца охраны завернули мне руки за спину и придавили голову к коленям, а потом вытащили из судейской камеры и долго волокли по бесконечному лефортовскому коридору, пока не бросили в одиночку — тут можешь разоряться, сколько хватит дурного голоса!

Но там я уже не орал и не проклинал судей, а метался на койке и в бешенстве кусал подушку, чтобы дать какой-то выход своему отчаянию. И впервые подумал: а зачем мне эта и так уже сломанная жизнь? Натянуть нос злобной судьбе — и полный расчет! Но в камере все было привинчено и туго закреплено — никакого способа самоутвердиться. Да и времени мне не дали — вызвали, посадили в машину багрового цвета, грузовую, закрытую, с камуфлирующей — чтобы не смущать москвичей на улицах — надписью «Мясо» и вернули в Бутырку. Но не в старую камеру, а сюда, в одну из комнаток знаменитой Пугачевской башни — в ней, по слухам, сидел сам Пугачев.

И под непрерывный плач соседа сверху я с ожесточенной деловитостью стал выяснять, годится новая камера она для окончательного решения жизненной проблемы. Она была маленькая, на три койки, с высоким потолком, с окошком, защищенным наружным щитком-намордником. Я подпрыгнул на койке, уцепился за оконную решетку — прутья держались хорошо, каждый вполне мог поработать классическим висельным крюком. Но веревки не было, простыни тоже отсутствовали, а из трухлявых одеял надежного жгута не скрутить, это было ясно сразу.

И тут я увидел длинное вафельное полотенце, брошенное на отведенную мне койку. Ощупав его по всей длине, я понял, что судьба наконец улыбнулась мне — правда, издевательски злобной ухмылкой. Если ночью разорвать полотенце надвое, то из двух половинок можно скрутить прочный и длинный жгут — хватит завязать двойным узлом на решетке и смастерить просторную петлю, чтобы в нее пролезла голова. Я проверил, как полотенце обхватывает шею — оно обхватывало с избытком, на планируемую удавку можно было положиться. Теперь осталось подвести итоги собственного существования.

Я забегал по камере, под аккомпанемент чужого рыдания с потолка торопливо вызванивая в мозгу нечто вроде поэтического завещания — прощальные стихи. Минут через десять я уже перебивал мрачным и решительным пятистопным ямбом занудный плач:

Закончив стих, я присел на койку. Меня затуманила безмерная усталость. Покончить с жизнью было, конечно, неплохо. Но ужасало, что для этого нужны энергичные действия: рвать на половинки крепкое полотенце, крутить жгут, лезть к оконной решетке, прилаживать к шее петлю… Смерть перестала привлекать меня — я как бы рассчитался с ней прощальными стихами. И до чертиков тянуло спать. Я закрыл глаза и повалился головой на подушку.

Меня разбудил скрип двери. В камеру вошел мужчина с вещевым мешком в руках. У порога он остановился и хмуро уставился на меня. Пришелец был среднего роста, средних лет, очень худ. Кожа на его лице казалась какой-то слишком темной, глаза болезненно запали. Цвета их в ямах глазниц ни тогда, ни после я разглядеть не мог: они, вероятно, не сильно отличались от кожи. Я глухо спросил:

— Вы кто?

— Дебрев, — ответил он и поправился: — Это фамилия — Дебрев. А вообще я арестант, как и вы, и осужден по той же статье, что и ваша, и, не сомневаюсь, на тот же срок.

Он кинул мешок с вещами на свободную койку и присел. Я сказал:

— Меня осудили на десять лет тюрьмы с последующим поражением в правах на пять лет. Осудили неправильно, несправедливо, весь приговор — клевета! Я так и крикнул моим судьям, что они лжецы.

— А они что?

— Скрылись в соседней комнате, а меня скрутила охрана.

— Естественно. В ярости вы еще могли кинуться на них, случаи бывали. Какому судье охота попадать под кулак осужденного? Правда, вы не из геркулесов, но все же… Кто вас судил?

— Главный судья — Никитченко, заседатели Горячих и Дмитриев.

— Серьезный народ. Военная коллегия Верховного суда СССР. Статья 58, пункты 8 через 17, да еще 10 и 11. Верно?

— Верно. А почему вы меня спрашиваете о статьях?

— О чем же нам еще разговаривать в камере? Закона от 1 декабря 1934 года не применили? Впрочем, раз вы тут, значит, нет.

— В обвинительном заключении был закон от 1 декабря, а в приговоре не упоминалось.

— Пощадили вас. По молодости, очевидно. Вам сколько?

— Двадцать шесть. Вы считаете, что меня пощадили? Взяли совершенно невинного человека на десять лет…

Он вдруг впал в раздражение:

— Не стройте из себя младенца! В двадцать шесть лет пора покончить с детской наивностью! Закон от 1 декабря тридцать четвертого года принят после убийства Кирова и предусматривает только одно наказание — смертную казнь. Если бы он оставался в вашем приговоре, ваш прах уже везли бы в крематорий.

Землистое лицо Дебрева сердито дергалось. Мне показалось, что он вдруг возненавидел меня. Я сказал сколько мог спокойней:

— Вы, очевидно, хорошо разбираетесь в уголовном кодексе?

— И не только в уголовном, — буркнул он. — Я по старой профессии — юрист. Правда, уже давно на партработе… А с вашими судьями когда-то приятельствовал. Что, впрочем, мне не помогло, скорей — наоборот.

Мы с минуту помолчали. Заключенный наверху рыдал на той же надрывной ноте. Я попросил:

— Если вы юрист, то расскажите, что означают мои статьи. Мне объяснили, но не уверен, что правильно понял.

Он оживился:

— Надо понимать, надо! Теперь эти пункты пятьдесят восьмой статьи будут сопровождать вас всю дальнейшую жизнь, станут важнейшей вехой вашей биографии. Итак, пункт восьмой — террор. Но добавленный к нему пункт семнадцатый устанавливает, что лично вы ни пистолета, ни ножа, ни тем более бомбы в руки не брали, а только сочувствовали террористам, были, стало быть, их идейным соучастником, когда они готовили покушения на наших испытанных вождей…

— Не было этого! — крикнул я. — Никогда не было!

— Надо было судей убеждать в своей непричастности к террору, а не меня. Продолжаю. Пункт десятый гласит, что вы болтун и высказывали антисоветские мнения другим людям, а о наличии таких ваших слушателей категорически свидетельствует пункт одиннадцатый, утверждающий, что организация трепачей в количестве не менее двух человек вела рискованные разговоры, в смысле — занималась антисоветской агитацией. И один из этих трепачей были вы. Теперь ясно? Хороший это пункт — десятый в пятьдесят восьмой статье. За любое сомнительное словечко в любой болтовне — тюрьма, вот его смысл. А для крепости, чтоб не выбрались скоро на волю, еще пункт восьмой навесили — это гиря на шею.

— Вы издеваетесь надо мной, Дебрев.

— Не издеваюсь, а разъясняю реальное положение, — холодно отпарировал он. — Уже доложил вам: судьи ваши народ серьезный и ответственный, знаю это по личному знакомству с ними. Уж если припечатают, так надолго… Не все вынесут такую печать. Вы, правда, по-современному, почти юноша. Хватит жизни и после заработанной десятки…

Я в ярости заметался по камере.

— Никакой десятки, слышите, Дебрев! Завтра напишу заявление и потребую немедленного пересмотра приговора. Меня освободят, вот увидите!

Он невесело покачал головой.

— Юноша, утешаете себя несбыточными мечтаниями. Заявление от вас примут только в том случае, если вы докажете, что вовсе не тот человек, которого судили, и фамилия ваша другая, и потому не хотите незаслуженно принимать чужой кары. Лишь в этом единственном случае вам дадут бумагу на заявление.

Я вернулся на свою койку и, подавленный, некоторое время молчал. Дебрев показал на потолок.

— И давно он?..

— Когда меня привели сюда, он уже надрывался. Почти сутки без перерыва.

— По голосу — молод. Ваших лет. Может, года на два-три постарше. Хорошо, что плачет. Молчаливая ярость может толкнуть на неразумные поступки.

— Неразумные? — переспросил я горько. — Какой вообще имеется разум во всем, что совершается в тюрьмах? Безумие, массовое безумие, всеобщее политическое умопомешательство!

— А вот этого говорить не надо. Не думайте, что у власти нет кары похуже десяти лет заключения. Говорю еще раз: вас пощадили, сняв закон от 1 декабря. А будете твердить насчет политического умопомешательства… В общем, держите себя в руках. И с незнакомыми не откровенничайте, а я ведь вам незнаком.

Мы еще помолчали. Парень наверху, вероятно, решил передохнуть. Но, помолчав минут пять, снова ударился в слезы. Дебрев с тоской сказал:

— Господи, до чего тошно! Хоть бы скорей на этап. Юноша, расскажите о себе: кто, что, откуда и почему?

— Почему бы вам не рассказать о своей жизни? Вы больше прожили, ваша биография интересней.

Он хмуро усмехнулся.

— Сложней, а не интересней. Запутанная, неровная, полная неожиданностей… Столько неоправданных поступков, столько неразумного. В общем, типичная жизнь людей моего круга и моего поколения… Вы не все поймете, у вас иная жизненная дорога — и проще, и справедливей. Говорите, я слушаю.

Я не был уверен, что моя жизнь проще, а недостаток справедливости ощущал в ней и до того, как очутился в тюрьме. Но чтобы хоть как-то заполнить томительное время в камере, рассказал, что жил в Ленинграде, работал инженером на приборостроительном заводе, летом прошлого года внезапно арестовали, несколько дней просидел в ленинградской тюрьме, потом привезли в Москву. Шесть месяцев на Лубянке выспрашивали, не говорил ли я чего плохого о вождях партии и правительства и не являюсь ли членом антисоветской молодежной группы в составе трех человек, и я в ней — руководитель. Потом — четыре месяца в Бутырке без единого допроса, потом неделя в Лефортово, потом суд, а после суда — снова в Бутырку. Было свидание с женой после окончания следствия. Она сказала, что дело мое направлено в суд, но суд не принял его за недоказанностью преступления — возможно переследствие, но всего вероятней — скоро выпустят на волю. Новых допросов не было, я ожидал освобождения. Но что-то вдруг изменилось. Суд снова затребовал отклоненное дело и там, где в конце прошлого года не находил вины, вину внезапно обнаружил, лживую, неправдоподобную, недоказанную, — и покарал за нее, за несуществующее преступление самым тяжким наказанием, какое можно придумать…

— Все же не самым тяжким: закон от 1 декабря к вам не применили. А почему сегодня нашли вину там, где вчера ее не видели, могу объяснить. Произошло важное событие, о котором вы еще не знаете. В феврале и марте состоялся пленум Центрального Комитета, Сталин докладывал о троцкистских двурушниках… И такие постановления!.. Все, что было до сих пор, все эти исключения из партии, проработки, осуждения, публичные покаяния, отмежевания… В общем, нынешний, 1937 год станет особенным в нашей истории, принимаются — по-серьезному, самым жестоким способом — за тех, кого понадобилось убрать… Железной метлой, ежовыми рукавицами, вилами и топором… Радуйтесь, юноша, говорю вам: радуйтесь, что отвели закон от 1 декабря! Ибо раз уж нашли вину там, где ее вчера не видели, то могли…

Он прервал свое желчное объяснение. Загремели засовы, открылась дверь, в камеру ввели нового человека. Он был высок, толст, стар, передвигался прихрамывая — остановился у дверей, схватился рукой за сердце, тяжело задышал.

— Ты? — потрясенно спросил Дебрев. — Тебя — сюда?

— Я вас не знаю, Дебрев, — придушенным голосом ответил новый заключенный. — Отныне и на всю остальную жизнь мы незнакомы. Не смейте говорить со мной, не смейте глядеть на меня! Я вам приказываю, слышите!

Новый заключенный тяжело опустился на последнюю свободную койку, бросил мешочек с вещами на пол, закрыл глаза — он мерно покачивался всем туловищем, как бы в ритм неслышным мне звукам или медленно бредущим мыслям. Я переводил взгляд с него на Дебрева.

Дебрев при появлении нового арестанта вначале отшатнулся, потом весь сжался, а теперь с ногами сидел на койке, прижимаясь спиной к ее железной спинке — поза, которую и ребенок долго не выдержит, — и не отрывал тусклых глаз в глубоких глазницах от нового соседа. Пожилой арестант внушал Дебреву ужас, это понимал даже я. И я ждал драматического продолжения, когда оба соседа прервут затянувшееся молчание. У них, по всему, были свои непростые счеты, я даже догадывался — какие.

Пожилой арестант, не раскрывая глаз, сказал:

— Молодой человек, сколько вам дали? Десять с последующим поражением в правах?

— Да, десять с поражением, — сказал я.

— Не предупреждали, когда на этап?

— Не предупреждали.

— Да, сейчас не предупреждают — берут и выводят. Берегут слова, слова стали дороги, а дела подешевели — на них не экономят. Давно, давно предвидели: слово станет плотью. Только думали, что слово воплощенное явится благодатью и истиной, а оно обернулось хвостатым страхом, двурогим ужасом, багровым призраком гибели…

— Не понимаю вас, — сказал я. Мне казалось, что новый арестант не в своем уме.

Он поднял голову, резко повернулся ко мне, распахнул веки. Я и вообразить не мог, что так бывает: на морщинистом, старчески-сером лице светились очень яркие, очень голубые, очень живые глаза. Они разительно не совпадали со всем обликом этого пожилого человека. Он засмеялся так странно, словно не он, а я говорил что-то совсем уж несообразное. В отличие от молодых глаз голос у него отвечал облику — старчески-тусклый.

— Не понимаете, верно, — подтвердил он. — И не вы один. Миллионы людей растерялись и запутались. Ибо произошла самая неожиданная, самая невероятная революция в нашей стране — не классовая, не промышленная, а философская. В самом материалистическом государстве мира восстал и победил идеализм.

Он остановился, ожидал возражений. Дебрев не менял своей напряженной позы. Пожилой арестант заговорил снова:

— Да, торжество философии идеализма, иначе не определить. Мы в молодости учили: бытие определяет сознание, экономика порождает политику. И вообще — производственный базис, производственные отношения, право, идеология… И где-то там, на самом верху, на острие пирамиды — слово как зеркало реальной жизни. А оно вдруг стало сильней жизни, крепче экономики, оно не зеркало, а реальный властитель бытия — командует, решает, безмерно, яростно торжествует! Дикое царство слов, свирепая империя философского идеализма! Кто вы такой, молодой человек? Враг народа, так вас сформулировали. Всего два слова, а вся ваша жизнь отныне и навеки определена ими — ваши поступки, ваши планы, ваши творческие возможности, даже любовь, даже семья. Троцкист, бухаринец, промпартиец, уклонист, вредитель, предельщик, кулак, подкулачник, двурушник, соглашатель… Боже мой, боже мой, крохотный набор ярлычков, а бытие огромного государства пронизано ими, как бетонный фундамент железной арматурой! Какое торжество слова, даже не слова — словечка! Мы боролись против философского идеализма за грешную материю жизни, а он, возродившийся, сокрушил нас. Причем самой мерзкой своей формой — низменным, трусливым поклонением ярлычкам. Не завороженность высоким словом, а власть слова лживого и тупого — куда нереальней того идеального, против которого мы, материалисты, восставали!

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я.

— Да, зачем? — повторил он горько. — Впрочем, нет. Вы в первый раз судимы?

— Надеюсь, и в последний. А когда отменят несправедливый приговор, стану опять несудимым.

— Дай вам Бог! Только до этого еще далеко. А пока вам предстоит этап в какую-нибудь далекую тюрьму, где будете отбывать заключение. Вы на этапах еще не бывали, а я их столько прошел! И сейчас с этапа — по доносу мерзавца, которого считал другом. Привезли, заклеймили новыми карающими словечками и опять увезут. Одно заключение сменят на другое. Так вот — этап. На многих командуют блатные. Вы для них «пятьдесят восьмая», «враг народа», а они считают себя его друзьями — аристократия по сравнению с вами. И с радостью при случае поиздеваются, облагородят себя тем злом, которое вам причинят, — отомстили, мол, врагу за то, что он народу вредил. Бойтесь уголовников, молодой человек. Мой вам совет — заявитесь в камеру, где их много, сейчас же вещевой мешок на стол: половину — вам, половину — мне. Все же гарантия, что не изобьют и не прирежут. А теперь, простите, — спать. Трудный был день сегодня, завтра будет еще трудней.

Он повалился одетый на койку и почти сразу заснул. Дебрев осторожно опустил ноги на пол и принял нормальное сидячее положение. Арестант в верхней камере замолчал — вероятно, тоже заснул. Ни Дебрев, ни я не спали.

Он сидел угрюмый, о чем-то размышлял, а я думал о приговоре, о семье, оставленной на воле, о неведомой далекой тюрьме, где предстояло отбывать заключение. И еще — о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке. Я вспомнил: Мопассан когда-то писал, что вся человеческая история для него — это набор сменяющих одна другую хлестких фраз. «Я не мир к вам на землю принес, но меч», «Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую», «Пришел, увидел, победил», «Еще одна такая победа, и я потеряю все мое войско», «Мертвые сраму не имут», «Здесь я стою, я не могу иначе», «Если в этих книгах то, что в Коране, то они не нужны; а если то, чего в Коране нет, то они вредны», «Все погибло, государыня, кроме чести», «Париж стоит обедни», «Пусть гибнут люди, принципы остаются», «Государство — это я!»… Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан. Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее его организатором и командиром? Не верю! Не могу, не должен поверить! Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело. Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское «В начале было слово». Он сказал: «И вижу я — Деяние в начале бытия». Да, именно так, деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия.

Понемногу от философских терзаний я перешел к ожидающей меня реальной действительности. Пожилой сокамерник не первый предупреждал меня об уголовниках. Другие расписывали их зверства даже конкретней и страшней. Я ничего не мог с собой поделать, меня трясло при мысли о встрече с ними. Нет, я боялся не их! Я боялся себя. Боялся, что унижу себя слабостью, опозорю пресмыкательством перед грубой силой. За шесть месяцев на Лубянке и четыре месяца в Бутырке я открыл так много лжи и трусости в самых, казалось, уважаемых людях, так часто и беспощадно понимал, что они, испытавшие царские кнуты и тюрьмы, с честью прошедшие гражданскую войну, вдруг превращались в отвратительных слизняков, чуть на них замахивался кулак сопляка-следователя, что авансом потерял доверие и к себе. Вокруг меня все извивалось, клеветало, писало доносы, судорожно цеплялось за жизнь — откуда было мне взять уверенность, что и я в трудную минуту не окажусь таким же?

Нет, думал я, нет, в одном он прав: глупо вступать в борьбу с бандитами, если не уверен, что не струсишь. Он советует откупиться и отстраниться от них. Это тоже трусость, только маскирующаяся под благоразумие, но так хоть избежишь издевательств над собой, хоть видимость достоинства сохранишь. В моем нынешнем положении и это благо.

В камеру вошел корпусной с двумя охранниками. Он ткнул в мою сторону пальцем.

— С вещами на выход! Быстро!

Дебрев вскочил с койки и подошел к корпусному. Лицо его исказилось от волнения, голос дрожал:

— Прошу вас, переведите меня в другую камеру. Я не могу здесь оставаться.

Корпусной, пропуская меня вперед, оглушил голосом, как дубиной:

— Где посадили, там и сидеть! Здесь тюрьма, а не гостиница!

Я снова оказался в крохотной кабинке красного фургона с надписью «Мясо» на бортах. Их, этих кабинок, было, наверное, с десяток — и каждая глухо отгорожена от других. Фургон долго мчался по ночным улицам Москвы — по всему, пересыльная тюрьма находилась далеко от Бутырки. Потом дверка кабины открылась и охранник закричал:

— Скорей! Ноги в руки, живо!

Я пробежал по тюремному дворику, потом по длинному коридору. Другой охранник открыл дверь в новую камеру и, не дожидаясь, пока я пройду, с силой толкнул меня — очевидно, потребовалось срочно разгрузить фургон с арестантами, и сделать это надо было так, чтобы один преступник не увидел другого: всех размещали по разным камерам.

Я споткнулся, мешок мой полетел на пол. Я ползал по заплеванным доскам, собирая свое рассыпавшееся нищее богатство, потом выпрямился и оглянулся. Камера была велика и плотно населена, но лишена порядка. Собственно, порядок в ней был, но тот, о котором еще Руссо говорил, что он проистекает из права сильнейшего. Левый угол камеры, добрую ее треть, занимали четыре человека, на остальной площади умещалось сорок. Один из четырех вонзил в меня крохотные, тусклые, как у свиньи, глаза и непререкаемо прохрипел:

— Пятьдесят восьмая, десятка и пять по рогам!

Другой поддержал:

— Точно, фраер! Густо сопля на этап пошла.

Я понимал, что я — в самом деле фраер, то есть честный, работящий, полезный обществу человек, гусь, предназначенный, чтоб его облапошивали умелые и наглые люди. Но легче от этого понимания мне не стало. Исчерпывающая оценка уголовника придавила меня как приговор. Я пригнул голову и протиснулся направо. Мне нехотя очистили узкую полоску, одну доску на нарах. Я сунул под голову мешок, вытянулся на боку и унесся в мир фантазий.

Две недели назад, еще до суда, я стал переделывать вселенную по новому, более совершенному плану, чем тот, по которому ее наспех создавал самоучка-Господь. Это был кропотливый труд, приходилось отвлекаться от всего другого, чтоб дело шло. И самое главное — надо было не думать о неправедном суде, о жестоком приговоре, о загубленной жизни, даже о том, как разберутся Дебрев и философствующий старик…

Двери камеры открывались, к нам впихивали все новых людей, по телам, теснившимся на сплошных нарах, пробегала судорога — новеньким очищалось жизненное пространство под тусклой тюремной лампочкой. Было жарко и душно, грязные тела заливал пот. Кто-то громко чесался, кто-то с визгом зевал, кто-то шепотом матерился, кто-то со змеиным шипом отравлял воздух — все было, как и должно быть в этапной камере.

Потом два арестанта из тюремной обслуги внесли дымящееся ведро пшенной баланды — густого, невкусного, желанного супа. Никто около меня не шевельнулся. Четыре блатных лениво подошли к ведру, понюхали струящиеся из него пары, поболтали в баланде черпаком.

— Локш! — изрек один.

— Баланда как баланда! — подтвердил другой.

— Оставим на после? — предложил третий.

— Порубаем! — решил четвертый.

Они не торопясь вылавливали в пшенной болтушке следы картошки, мясные прожилки и что-то еще, чего я не разобрал. И когда они удалились к себе с полными мисками, мне показалось, что жидкий мясной запах, исходивший от ведра, стал еще жиже и приглушенней.

— Лопай, пятьдесят восьмая! — великодушно разрешил один из уголовников.

Очевидно, только этого разрешения и ожидали — камера с грохотом вскочила. К ведру пробивались, ведро выхватывали друг у друга. Костлявый, страшноватый человек, выкатывая полубезумные глаза, надрывно орал:

— Товарищи! Что же получается? Давайте же порядок установим.

Он так увлекся криком, что, как и я, не добыл себе супа. Грустный, я стоял перед опустевшим ведром и смотрел на висевший сбоку черпак. Суп, вероятно, был вкусным. Я поплелся на свою доску и пожаловался соседу — пожилому, усталому человеку, так и не поднявшемуся с нар:

— Почему столько беспорядка? В других камерах имеются старосты, люди получают еду по очереди.

Он равнодушно ответил:

— И у нас староста — вон тот высокий. Только что он может? Распоряжаются блатные, его никто не слушает.

Я посмотрел на уголовников. Четыре человека — почтительная пустота отделяла их от нас — отставили чуть тронутые миски и уплетали свежий хлеб, мясо и масло. Сдираемая с колбас кожура шелестела жестяным шумом на всю камеру, глухо всхлипывали всасываемые одним вдохом яйца, сухо трещало печенье. Потом они завалились на спины — махорочный дух заволок их, как маскировочная завеса. С тяжелым сердцем я отвел от них глаза. Это была мучительная загадка, я не мог ее решить. Их было вдесятеро меньше, чем нас, мы могли, навалившись, мгновенно растереть их в пыль — как же они захватили власть над нами? Неужели тот старик прав и все мы стали реально ничтожествами, чуть нас заклеймили лживыми ярлыками? Неужели клеймо, несколько словечек — так всевластны?

Я высказал соседу свои сомнения. Он испугался:

— Что ты! Что ты! Даже не думай об этом. Знаешь, что нам грозит, если мы возьмемся за них? Тюремное начальство не помилует.

Я возразил с тяжелым недоумением:

— Нас ни за что покарали самым тяжким наказанием, какое знает кодекс. Чем еще могут нам пригрозить?

Он горячо зашептал:

— Не говори так, не говори! Нас осудили неправильно, и мы должны так держаться, чтоб нам поверили. А кто поверит, что мы невиновны, если мы в тюрьме что-то организуем?

Я не стал спорить. Мысли мои путались. Мир двигался мимо меня вверх ногами, и я терзался, стараясь уловить в его движении хоть какой-нибудь смысл. Я был горячим сторонником нашей власти, а власть кричала мне в лицо: «Гад!» Бездействие перед подлостью и лицемерием возводилось в достоинство. Этого достоинства — молчать, терпеть, трястись, примиряться с любой мерзостью — почему-то требовали и от нас, чтоб признать нас снова хорошими. Я не понимал: кому это надо? Зачем это надо?

Я расстелил на доске полотенце и выставил на него полученные перед этапом дары с воли: ветчину, сыр, сладкие сухари. Я знал, что это — последняя вкусная еда в моей жизни: десять лет тюремного заключения — не поездка в дом отдыха. Отныне будут заботиться не о моем процветании, а, может, только о том, чтоб я не зажился на свете.

— Ешьте, — сказал я соседу.

Мы запивали еду водой. И вдруг кусок стал комом у меня в горле: что-то зловещее надвинулось из-за спины. Я испуганно обернулся. Все тот же осипший уголовник, раз уже обративший на меня внимание, стоял у наших нар, широко расставив ноги и засунув руки в прорези брюк, где полагалось быть карманам.

— Жуешь? — осведомился он мрачно.

— Жую, — признался я, оробев от неожиданности.

— Не вижу заботы о живом человеке, — заметил он внушительно. — Порядок знаешь? Долю надо выделить. Другие учитывают — видал, сколько навалили нам на ужин?

— Я не возражаю, садитесь, пожалуйста, — сказал я поспешно.

— А я сыт, — ответил он равнодушно. — Значит, так — тащи свою съестную лавку к нам, там разберемся. И барахлишко прихвати — посмотрим, чего тебе оставить.

Я понимал, что надо поступить именно так, как он приказывал. Этого требовали, по разъяснению того старика, моя безопасность, безликая покорность, воспитанная во мне палкой. Но меня охватило отвращение к себе, к камере, ко всему свету. Я только начинал жить и уже ненавидел жизнь. Если бы вчера мне попалось не полотенце, а настоящая веревка, с каким облегчением я бы закончил свои расчеты с миром! Тогда почему я с таким ужасом думаю о грозящем мне ноже? Нож лучше чем веревка!

— Не дам! — сказал я злобно.

— Не дашь? — изумился он. — Ты в своем уме, фраерок?

— Не дам! — повторил я, задыхаясь от ненависти.

Он, похоже, взял себя в руки. Колено его вызывающе подрагивало, но голос был спокоен.

— Лады. Даю десять минут. Все притащишь без остатка. Просрочишь — после отбоя придем беседовать.

И, отходя, он бросил с грозной усмешкой:

— Шанец у тебя есть — просись в другую камеру.

Сосед смотрел на меня со страхом и жалостью. Он положил руку мне на плечо, взволнованно шепнул:

— Сейчас же неси, парень. Эти шуток не понимают.

— Ладно, — сказал я. — Никуда не пойду! Ешьте, пожалуйста.

Он испуганно отодвинулся.

— Боже сохрани! Еще ко мне придерутся. Говорю тебе, тащи им все скорее. Жизнь стоит куска сыра.

Я молча заворачивал еду в полотенце. Новая моя жизнь не стоила куска сыра, это я знал твердо. Я готов был с радостью отдать этот проклятый кусок каждому, кто попросил бы поесть, и намеревался кровью своей его защищать — в нем, как в фокусе, собралось вдруг все, что я еще уважал в себе. Теперь и между мною и остальными жителями камеры образовалось крохотное, полное молчаливого осуждения и страха пространство.

Когда прошли дарованные мне десять минут, сосед зашептал, страдая за меня:

— Слушай, постучи в дверь и вызови корпусного. Объяснишь положение… Может, переведут в другую камеру.

— Не переведут. Что им до наших разборок? Не хочу унижаться понапрасну.

— Не храбрись! — шепнул он. — Ой, не храбрись!

Нет, я не храбрился. Трусость снова одолевала меня, подступала тошнотой к горлу. Борьба одного против четырех была неравна. Она могла иметь только один конец. Но зато я знал окончательно: еду и вещи я не понесу. Это было сильнее страха, сильнее всех разумных рассуждений. Со смутным удивлением я всматривался в себя — я был иной, чем себя представлял.

До отбоя было еще далеко, и постепенно я успокаивался, как море, которое перестал трепать ветер. У меня появился план спасения. Когда они подойдут, я взбудоражу всю тюрьму. Меня выручит корпусная охрана. Только не молчать, молчаливого они прикончат в минуту — после всех обысков вряд ли у них остались ножи, видимо, они кинутся меня душить. Я вскочу на нары, спиной к стене, буду отбиваться ногами, буду вопить, вопить, вопить!..

Вся камера понимала, что готовится наказание глупца, осмелившегося прошибать лбом стену. Угрюмое молчание повисло над нарами. Люди задыхались в молчании, но не нарушали его — лишь изредка шепотом сказанное слово подчеркивало физически плотную тишину. Она наступала на меня, осуждала, приговаривала к гибели — я слышал в ней то самое, что говорил старик, — никто не придет на помощь. Люди будут лежать, закрыв глаза, мерно дыша, ни один не вскочит, не протянет мне руки. И я восстал против этой ненавистной тишины, которая билась мне в виски учащенными ударами крови.

Я попросил соседа:

— Расскажите что-нибудь интересное, что-то не спится.

Он ответил неохотно и боязливо:

— Что я знаю? В наших камерах книг не давали. Лучше сам расскажи, что помнишь. Какую-нибудь повесть…

Я стал рассказывать, понемногу увлекаясь рассказом. Не знаю, почему мне вспомнилась эта удивительная история, странная повесть о Повелителе блох и парне, чем-то похожем на меня самого. Меня окружили видения: очаровательная принцесса, бестолковый крылатый гений, толстый принц пиявок, блохи, тени, тайные советники. Я видел жестокую дуэль призраков Сваммердама и Левенгука — они ловили один другого в подзорные трубы, прыгали, обожженные беспощадными взглядами, накаленными волшебными стеклами, вскрикивали, снова хватались за убийственные трубы. Я сидел лицом к соседу, но не видел его — крохотный Повелитель блох шептал мне о своих несчастьях, я до слез жалел его. И, погруженный в иной, великолепный мир, я не понял ужаса, вдруг выступившего на лице соседа. Потом я обернулся. Четверо уголовников молча стояли у моих нар.

— Давай кончай это дело! — внятно сказал сиплый, что уже говорил со мной.

— Дело идет к концу. Смелая блоха, Повелитель блох всего мира, бросился на поиски похищенной принцессы, — ответил я, вызывающе не поняв, о каком конце он говорит, и вонзая в него взгляд, который и без всяких хитрых луп мог бы его испепелить. — Это было нелегкое дело — за бедным королем блох самим охотились как за редкостной добычей…

И, не торопясь, я закончил повесть. Я довел ее до апофеоза. Прекрасная принцесса из Фамагусты соединилась с нищим студентом, внезапно превратившимся в пылающее сердце мира. Четверо уголовников, не спуская с меня глаз, слушали описание фантастической свадьбы. Горечь охватила меня, звенела в моем голосе. Теперь я знал, чем сказка отличается от жизни. Сказка завершается счастливым концом, в жизни нет счастья. Отупевший, на мгновение потерявший волю к сопротивлению, я ждал…

— Здорово! — сказал один из блатных. — Туго роман тискаешь!

— Давай еще! — потребовал другой.

И тогда меня охватило вдохновение. Теперь я рассказывал о собаке Баскервилей. Мой голос один распространялся по камере, наступал на людей, требовал уважения и молчания. Ничто не шевелилось, не шептало, не поднималось. Четыре уродливых диких лица распахивали на меня горящие глаза, десятки невидимых в полумраке ушей ловили слова. У сиплого отвисла нижняя губа, слюна текла по подбородку, он ничего не замечал, он бродил по туманной пустоши, спасался от чудовищной, светящейся во тьме собаки, погибал, когда она начинала его рвать… Он был покорен и опьянен.

И тогда я с ликованием понял, что здесь, на этапе, в вонючей камере, совсем по-иному осуществилось то, о чем недавно философствовал старик. Можно, можно властвовать словами над душами людей — радовать, а не клеймить, возвышать, а не губить. И это пустяки, что не я придумал ночную пустошь, затянутую туманом, что не мое воображение породило ужасную собаку. Десять лет тюремного заключения — еще не конец жизни. Он придет, этот час, — страстное, негодующее, влюбленное слово поднимется надо всем. Нет, не четыре тупых уголовника — весь мир, опутанный, как сетями, магией слов, ставших плотью и действием, будет вслушиваться, будет страдать от их силы, возмущаться и ликовать…

Со звоном распахнулось дверное окошко. Грозная рожа коридорного вертухая просунулась в отверстие.

— А ну кончай базар! — крикнула рожа.

Уголовники заторопились на свои места.

— Завтра даванешь дальше! — прошептал сиплый. — Как у тебя насчет жратвы? Все достанем! С нами не пропадешь, понял!

— А у меня все есть, — ответил я с горькой гордостью. — Что мне еще надо в жизни?

Я назову его Журбендой.

Это был коротконогий, короткопалый, круглоголовый, рыжеватый человечишко с некрасивым, но живым лицом, до того густо усыпанным веснушками, что щеки и лоб отливали золотом. И у него была странная борода — клочковатая, неистовая, как и он сам. В день выхода из тюрьмы Журбенда сбрил ее, но она вырвалась наружу уже на второй день и за неделю отросла на полпальца. Я и не подозревал до Журбенды, что на свете существуют такие жизнебуйные бороды. Ненавидевший его Иоганн Витос хмуро бубнил при встрече: «До чего же хорошо растет сорная трава на навозе!» Иоганн Карлович нарывался на ссору. Журбенду ссоры не привлекали, он ухмылялся и отходил подальше от Витоса.

Еще я знал о Журбенде, что он до ареста работал в историческом архиве и написал столько книг и статей, что их не уместишь и в чемодане. Об этой поре своей жизни Журбенда обычно умалчивал. Зато он с охотой распространялся о мировой и гражданской войнах, о созданном им, первом на их фронте, Совете солдатских депутатов, о том, как он провозглашал в местечках советскую власть, арестовывал помещиков и буржуазию, давал отпор белополякам, рубил под комель контрреволюцию! А годы, когда партию трясла жестокая лихорадка дискуссий, вставали в его рассказах так ярко и образно, что я мог слушать его часами. Его тронуло мое внимание. Он развлекал и просвещал меня. Он вдалбливал в меня свое понимание мира, оттачивал на мне искусство доказательств и умолчаний, опровержений и издевательств. «Какой он ученый? — ворчал Витое. — Трепло, вот он кто!»

Журбенда вторгся в мою жизнь в день, когда нам объявили, что переводят из тюрьмы в лагерь. Нас вызывали одного за другим на комиссию и спрашивали, хотим ли мы работать. Мы ни о чем так не мечтали, как о работе. Исправительно-трудовой лагерь представлялся нам чуть ли не земным раем — в сравнении с тюрьмой, разумеется. Мы бредили вольным хождением по зоне, клубами, кухнями, где сам берешь еду, репродукторами, которые гремят в каждом бараке, свободно получаемыми газетами… Лагерь приближал нас к стране, в нем было что-то от воли. Мы все стремились в лагерь. Я поспешно ответил: «Очень хочу работать!» — когда меня спросили, как я отношусь к труду. Тюремный врач с сомнением посмотрела на мои пожелтевшие от цинги ноги и сказала: «Годен!» Мне пообещали, что отныне на недостаток работы я жаловаться не буду.

А когда я возвратился в камеру, в ней оказалось двое новеньких: Иоганн Карлович Витос, седой латыш, в прошлом, при Дзержинском, один из руководящих работников ВЧК, в последние годы секретарствовавший в каком-то московском райкоме, и этот рыжеватый Журбенда.

Витос и Журбенда сидели на нарах спинами один к другому — они познакомились с час назад и успели поссориться. Не знаю, бывает ли столько раз описанная любовь с первого взгляда, но ненависть с первого слова встречалась мне часто. Именно такое чувство охватило Витоса. Крепкая ненависть соединяет прочнее пылкой любви. Отныне Иоганн Карлович, где бы ни был, думал о Журбенде и стремился к нему, чтобы вылить на него очередную порцию яда. Возможно, он охотно добавил бы и увесистую оплеуху, но, как я уже говорил, Журбенда ссоры, а тем более — драки, не любил: он считал кулак аргументом увесистым, но не веским. Этот человек жил среди слов и для слова. Он пробовал их на вкус; дышал ими, как воздухом; дрался ими, как ножом; погружался с головой в их магию — и не уставал, никогда не уставал упиваться ими!

— Приберите камеру, — приказал нам дежурный надзиратель. — Скоро переведем вас в другой корпус.

Нам было не до уборки. Мы обсуждали предстоящий исход в лагерь. Уже было известно, что нас отправят Соловков в Норильск, на строительство металлургического завода. Жизнь делала очередной крутой поворот.

На этот раз это был поворот к лучшему. Кончилась кампания истребления, где-то наверху наконец схватились за голову. Да, теперь становилось ясно, что подведена черта не только под Ежовым, но и под ежовщиной, ветерок воли пахнул нам в лицо. Шло лето тридцать девятого года.

Во время нашего восторженного разговора загремели засовы. В камеру вошли начальник тюрьмы Скачков — человек с аскетическим лицом и горящими глазами, его помощник — майор-толстячок Владимиров, корпусной надзиратель и коридорный «попка». Капитан госбезопасности Скачков в прошлом командовал на Лубянке. К нам на Соловки его послали за какое-то прегрешение, ходили слухи, что к нему уже подбирают ключи. Умный, желчный, жестокий, пока еще он был на острове всевластен. Охрана бегом кидалась исполнять любой его приказ. Мы боялись и смотреть на него.

— Вот как — посиделочки устроили? — недобро поинтересовался он. — И не скучно? А не передавали вам, что эта камера нужна мне к вечеру? Может, все-таки утрудите себя небольшой работенкой?

Мы схватились за тряпки и веник. Журбенда засуетился, покрикивая на нас:

— Товарищи, поживее, что же это такое? Разве вы не слышали — эта камера для гражданина начальника нужна! Мы же должны сделать все, чтоб гражданину начальнику было в ней удобно!

Скачков гневно повернулся к Журбенде. У того на лице была такая угодливость, такое горячее стремление услужить начальству, что даже скорый на расправу капитан госбезопасности не нашел что сказать. Он выругался и направился к двери. Снова загремели засовы. Глаза Журбенды, золотистые, как его веснушки, насмешливо сияли.

В ожидании парохода, который должен был отвезти нас в Норильск, тюремное начальство решило использовать отбывающих заключенных на местных работах. Нас вывели на строительство аэродрома.

В нашем корпусе уже на рассвете загрохотали замки и засовы, заскрипели двери и по деревянным полам и лестницам затопали ноги. Это был хороший дом, бывшая гостиница для богомольцев. Комнаты в нем были как комнаты, не угрюмые кельи со сводчатыми потолками, как в других зданиях монастыря. Мы потом не раз поминали добрым словом этот тюремный корпус. На нем, кстати, была воодушевляющая надпись: «Придите ко Мне все страждущие, и Я упокою вас».

Со всех строений, протянувшихся вдоль крепостных стен, на широкую площадь перед собором текли человеческие ручейки. Они перемешивались, сливались в колонну — голова ее подпирала ворота, туловище удлинялось и удлинялось, изгибалось и поворачивалось, понемногу заполняло каждый квадратный метр, оставаясь все той же четкой линией. Я когда-то учил любопытную теорему Пеано о том, что линией, если ее бесконечно выкручивать, можно заполнить любую плоскость и объем. Наши конвоиры, не утруждая мозгов высшей математикой, легко проделывали это на практике. А когда площадь была полностью запрессована и новых людей, по-прежнему выходивших из тюремных дверей, оставалось разместить разве что во втором слое (над нашими головами), раздалась команда, тяжело захрипели и завизжали ворота — и мы, по пять в ряд, хлынули на волю.

Я шел между Журбендой и Анучиным. С добряком Анучиным, преподавателем физики и поэтом, я познакомился два года назад, когда в осеннюю бурю нас привезли в Соловки из Вологды. Мы стояли молчаливой толпой у крепостных стен, а за ними бушевало море. Море накатывалось на дикий камень, с грохотом карабкалось на башни, осатанело грызло залитой пеной пастью отвесные стены и, отраженное, глухо ревело и топотало тысячами ног в отдалении. Анучин, высокий, пожилой, держал меня под руку и, подняв голову, внюхивался в морские запахи, вслушивался в грохот. Тогда же, у ворот тюрьмы, он сочинил стихи и прочитал их мне. Я запомнил эти восемь строчек и часто повторял их, когда в непогоду к нам доносился в форточку голос мятущейся воды:

Нас рассадили по разным камерам, и я уже не надеялся, что увижусь с Анучиным. Здоровье его было неважным, а тюремный режим не способствует выздоровлению. Встретившись на крепостном дворе, мы на радостях обнялись, хоть могли бы попасть в карцер, если бы наши излияния обнаружила охрана. Тут же мы постановили идти вместе. Журбенда, не отстававший от меня, составил нам компанию.

И вот мы вышли в лес, соловецкий северный лес, вплотную подступивший к морю, — молодые, неразреженные, крепкие деревья. Я не люблю перестоявших чащоб с их трухлявыми надменными великанами, шумящими изредка одними вершинами и подавляющими молодую поросль, поваленными стволами, болотами, папоротниками, вечным молчанием внизу, у корней. Лишь буря способна заставить такие замшелые леса раскачаться и завопить. А вот ясные боры и березнячки, откликающиеся на любой порыв ветра, весело шумящие даже при тихой погоде, радующиеся воздуху и солнцу, сводят меня с ума, как великая музыка или стихи. В старых лесах все отдано могучим стволам и ветвям, в молодых царствует зеленая листва, ветвей не видно из-за облепивших их листьев и хвои, жадных до света. Великолепный лес, зеленый с желтизной и кровью, раскинулся по обе стороны дороги — он шумел, качался, источал запахи…

Я три года не вылезал из разного сорта камер: следственных, пересыльных, этапных, срочных, маленьких, больших, каменных, деревянных, гранитных — но всегда одинаково вонючих. Я успел забыть, что в мире существуют еще какие-то запахи, кроме испарений грязного белья и пота. Даже камень в наших камерах, даже полы и нары были пропитаны зловонием наших тел. А когда нам разрешали открывать форточки в окнах и ветер, запутавшийся в двориках-гробах, вбивал к нам порцию воздуха, мы ловили в нем все те же знакомые ароматы сотен одновременно проветривавшихся тюремных камер и отхожих мест. Я воспринимал окружающее раньше носом, лишь потом глазами и ушами — уже три года мир пах мне тлением и неволей. А сейчас он несся ко мне навстречу тысячами дурманящих ум, хватающих за сердце запахов!

В этот первый день выхода на вольный свет после долгого заключения я испытал незнакомое счастье — каждая травинка, цветок, листок и ствол дышали на меня своим особым, непохожим на других дыханием. Запах леса, обычно спутанный и сумбурный, сейчас рассыпался на множество отдельных, самостоятельно кричащих о себе ароматов — он менялся с каждым моим шагом, с каждым поворотом головы! Вот тут терпко несло сырой березовой корой, а сверху текли горьковатые запахи березовых листьев; а на этом месте к ним прибавлялся, не забивая, пряный дух смородиновых кустов и земляничных листьев. А еще через два шага дорогу пересекала нагловатая вонь сыроежек, подвальные испарения боровиков и суховатые — моховиков. Где-то в глубине, невидимая за березнячком, притаилась купка сосен, от них понеслись смоляные ароматы корья и желтеющей хвои, к ним вдруг примешались запахи тоже невидимых елей. А когда еловая группка потеснила березы и сбежала к дороге, все вокруг было подавлено их холодным, пронзительно-резким дыханием. И почти везде, на любом повороте, от земли поднимался пьяный, насмешливый, угрожающий дурман болиголова, он был почвой, на которой вырастали отдельные запахи.

Маяковский утверждал, что все мы немного лошади. Во мне всегда было что-то собачье. Собаки влюблялись в меня с первого взгляда. Мать уверяла, что незнакомые злые псы, рычащие направо и налево, ластятся ко мне потому, что угадывают во мне своего. В этот удивительный день я понял, до чего же — хотя в одном отношении — собаки талантливей нашего: каждая вещь мира пахнет им по-своему. Ни до того, ни после мне не удавалось испытать такого чувства. Уже на другой день лес пах лесом — суммарным и сумбурным, всегда одинаково приятным дыханием всех своих растений, тварей и вод.

Я шел, беззвучно повторяя любимые строфы: «И старик лицом суровым посветлел опять, по нутру ему здоровым воздухом дышать; снова веет волей дикой на него простор, и смолой, и земляникой пахнет старый бор». Я и раньше не раз шалел от звучания этих строк, но сейчас меня охватило возмущение: до чего же мало Илья Муромец к открыл благовоний в темном бору — только смолу и землянику! Я так расстроился, что всхлипнул от огорчения. Если бы меня не окружали люди, я бы расплакался. Я не был легок на слезы, ни арест, ни допросы не выдавили их из моих глаз. Лишь после приговора я рыдал, но и в том припадке было больше яростной брани, ударов кулаками в дверь и скрежетания зубов, чем водянистых слез. А сейчас мне непременно надо было поплакать, до того оказалось чудесно в этом удивительном северном лесу!

Анучин поддержал меня.

— Что с вами, Сережа? Как бы вы не упали…

Я посмотрел на него сияющими — я знал, что они сияют, — полными слез глазами.

— Со мной — ничего! Боже, как хорошо на воле! Как хорошо!

Голова колонны повернулась налево. Разнеслась повторяемая голосами всех конвоиров команда. Лес расступился. Перед нами на три стороны раскинулся водный простор — море, синее море!

Нам объяснили, что на этом месте будет гидропорт, нужно оттеснить лес от берега. За колонной людей двигалась колонна телег, на телегах везли топоры, лопаты, ломы. Конвоиры, чтоб не оказаться в гуще заключенных, вскоре отошли в лес, где начали устраивать свои засады и посты. Мы принялись за работу. Над нами светило смиренное небо, позади шумел и дышал лес, впереди рокотало море. Чайки с воплями носились над водой, крики их до того напоминали плач ребенка, что первые минуты было не по себе. А мы, рассредоточась, усаживались орлами на траве. Мы оправлялись, наслаждаясь природой и волей. Это было первое, чем мы занялись после того, как исчезли конвоиры.

Нет, в бессвязном моем рассказе я должен поговорить и об этом! Человеку дано спотыкаться на ровной дороге — он всего лишь о двух ногах. И уж, во всяком случае, он способен выдумать страдание на совершенно пустом месте. Как известно, американский какаду оправляется на ходу, но человеку для этой операции требуется время, уединение и сосредоточенность. Уберите уединение, ограничьте время, не давайте сосредоточиться — и естественное занятие превратится в муку. Умники из тюремного начальства додумались и до этого. Нам каждый день меняли часы оправки, мы часто уходили в отхожее место, как выражались с грустью, «не созрев». Молодой мой желудок сравнительно легко справлялся с хитро придуманным ограничением, но пожилым приходилось туго. В камере оправка служила, вероятно, самой важной темой наших разговоров. Машинист Иван Васильевич, когда я спросил, чего он больше всего хочет, ответил со вздохом: «П…ть бы по воле!» И вот сейчас мы могли совершить это по воле и вволю! Даже те, которым не было нужды, присаживались, чтоб не лишиться удовольствия.

Я сидел недалеко от своих и сочинял стихи. Обстановка и занятие располагали к поэзии. Море подкатывалось к ногам, ветви березы били по голове, трава тонко пела и качалась. В результате усердного труда получился классический четырехстопный ямб:

Когда я покончил со стихами, ко мне подошел Анучин.

— Надо работать, — сказал он. — Хорошо сиделось, но надо работать.

Я торжественно продекламировал наскоро срубленный стих. Анучину понравилось, что занятие наше названо священнодействием, он нашел, что слово это выражает суть. В признательность он прочитал мне свое стихотворение, написанное еще в 1920 году. Оно нравилось Есенину, в те годы они дружили. Стихотворение и вправду было отличным.

Мы взвалили на плечи по лому и топору и полезли на обрыв бережка, чтобы быть подальше от других. Вскоре к нам присоединился Журбенда с лопатой, а за ним появились Витос и Хандомиров, быстрый веселый инженер средних лет. Он хорошо знал лагерные порядки и ни при каком повороте событий не впадал в уныние. Кроме того, он блестяще производил в уме арифметические вычисления.

Объединенными усилиями мы кое-как срубили негодующе застонавшую березку и сели отдыхать. После небольшого физического усилия мы вдруг изнемогли. Три года тюремного режима настолько ослабили нас, что сил хватало лишь на то, чтобы стоять не падая. Я страстно хотел трудиться, с грохотом валить деревья. Вместо этого, покончив с березкой, я со стоном сам повалился на землю. Даже крепыш Витос прилег на траву и закрыл глаза.

В это время на берегу показался толстый майор Владимиров. Он расхаживал с двумя стрелками и грубыми окриками поднимал отдыхающих. Линию его блужданий в приморском леске отмечали торопливо застучавшие топоры, глухое трепетанье валящихся березок и сосенок. Мы с тревогой наблюдали, пойдет ли он к нам. Владимиров поднял голову и прислушался. От нас не доносилось звуков, свидетельствующих о работе. Тогда он стал карабкаться по склону. Мы с Анучиным и Журбендой схватились за ломы и топоры, Витос открыл глаза, Хандомиров не пошевелился.

— Сейчас я его отгоню! — сказал он равнодушно и, все так же спокойно сидя, вдруг завопил диким голосом: — А ну давай, давай! Раз, два — взяли! Еще чуток, крепче, ну! Раз-два, по новой — взяли!

Он закончил свой рев визгом, словно человек, повалившийся вместе с обрушенным стволом. Владимиров остановился. Когда Журбенда для убедительности стукнул обухом по соседнему дереву, Владимиров показал нам покатую, как у старухи, спину — наверху работали с таким старанием, что подгонять не имело смысла.

— До вечера можно не усердствовать, — сказал Витос, зевая. — Разбудите меня, когда прикажут строиться. Один день отдыха после двух лет заключения я себе разрешаю. Вот уж посплю на воздухе!

Спать ему пришлось недолго. Владимиров, слоняясь по берегу, вскоре обнаружил, что на верхнем участке замолчали, и удивился. Он зашел с другой стороны обрыва и обрушился на нас, как гром с ясного неба. Мы слушали его, опустив головы, его выговор. Даже находчивый Журбенда, казалось, растерялся. Когда Владимиров пригрозил, что заморит нас в карцере, если не перестанем волынить, он начал оправдываться:

— Обещаем, товарищ начальник…

— Гусь свинье не товарищ! — оборвал Владимиров. — Запомните это на будущее.

— Правильно, гражданин начальник! — смиренно поправился Журбенда. — Приложим все усилия, чтоб вы нас не ругали гусями.

Владимиров отошел, остановился, подумал и вернулся.

— То есть как это «ругали гусями»? — спросил он грозно. — Выходит, я — свинья? Вы эти штучки бросьте, понятно? Я запрещаю считать меня дураком!

Журбенда униженно склонился перед разъяренным майором.

— Слушаюсь, гражданин начальник! Впредь не буду считать вас дураком.

Владимиров еще с полминуты пронзал его взглядом, потом, переваливаясь с боку на бок, заковылял по песку. Хандомиров завалился на спину и захохотал, от восторга выбрасывая в воздух длинные худые ноги. Даже хмурый Витос засмеялся. Начался прилив — волны все выше накатывались на берег.

Так мы с неделю трудились у синего Белого моря, под белесоватым небом, среди зеленого леса. Начальство, радуясь, что пароход задерживается, стремилось выжать из нас побольше. Непрерывная, по десять часов в день, физическая работа была нам не по плечу. Не одного меня, почти всех нас шатало от ветерка, пьянило от солнца, мутило от каждого физического усилия. Некоторые, выкорчевав из песка пенек, отходили в сторону — их рвало. Расчищенное от деревьев пространство расширялось, но так медленно, что начальство теряло терпение. Уже не только Владимиров, но и сам Скачков подгонял нас. Под его пылающим взглядом мы трудились с исступлением, но наворачивали не больше, чем тринадцатилетние подростки. На большее нас не хватало.

Однажды нас подняли в середине ночи. Колонну человек в пятьсот привели на полянку, освобожденную от леса. В центре ее торчал валун — глыба гранита метров семь в длину, метров пять в ширину, метра четыре в высоту. Неподалеку зиял котлован. Владимиров объяснил, что нам необходимо дотащить валун для уготованной ему ямы. Вот прочный морской канат — остается дружно приналечь на него и несколько раз мощно рвануть. После чего нам выдадут по черпаку чечевицы и отведут в камеры досыпать. Мы повеселели, услышав о роскошном дополнительном пайке, — чечевица любимое блюдо в тюрьме.

Владимиров сам проверил, хорошо ли подкопан валун. Глыба упиралась в грунт плоской стороной, земля нигде ее не цепляла. К котловану еще до нас была проделана аккуратная дорожка, на нее положили бревна, а поверх них — доски. Валуну оставалось лишь взобраться на них и, подталкиваемый с боков, он должен был покатиться на бревнах как на роликах, — так это рисовалось Владимирову. На глыбу набросили канат, двести пятьдесят человек выстроились с одного конца, вторая четверть тысячи — с другого.

К концу приготовлений на площадке появился Скачков. Он прохаживался в стороне, не вмешиваясь в распоряжения помощника. Тот себя не жалел: шумел на весь лес, метался вдоль цепи, проверяя, правильно ли мы отставили ногу, крепко ли вцепились в канат. Потом Владимиров налился темной кровью и натужно заревел: «Готовсь! Раз, два — взяли!» Мы изо всех сил дернулись вперед, канат натянулся, затем, спружинив, рванулся назад — многие из нас, не устояв на ногах, полетели на землю. Глыба не шелохнулась.

Сконфуженный неудачей на глазах у начальника Владимиров сызнова проделал операцию. Он повторял ее раз за разом, мы периодически бросались вперед, нас тут же, словно за шиворот, оттаскивало назад, а валун безмятежно стоял на том же месте, где покоился, вероятно, не одно тысячелетие.

И опять, как в первый день выхода на работу, ничего я так жарко не хотел, как выложить себя в мощном усилии. Соседи старались еще усердней моего, но всех наших соединенных сил было недостаточно для крепкого рывка. А вскоре, исчерпав свои скудные физические ресурсы, мы стали изнемогать. С каждым рывком канат напрягался слабее. Воодушевление дружного труда, охватившее было нас, таяло на глазах. У Владимирова упорства было больше, чем соображения. Он мучил бы нас до утра, если бы не вмешался Скачков.

— Инженеры! — произнес он с презрением. — Чему учились в институтах? С простым камешком не справляетесь!

Хандомиров негромко сказал, чтоб слышали одни соседи:

— Не очень-то он простой, этот камешек. Я подсчитал: объем около ста кубических метров, вес почти семьсот тонн. Полторы тонны на брата! Я и в лучшие времена не потащил бы столько, а сейчас к тому же не в форме.

По цепи пронесся смех. Я не вслушивался в расчеты Хандомирова. Я потерял интерес к камню. В мире совершалась удивительная ночь, я еще не видал таких ночей — не белых, а розовых, как заря. Солнце на часок опустилось в море, над головой стояли тучи, как пылающие снопы, плыли красные полосы — небо от горизонта до леса охватило пожаром. Отблеск этого горнего пожара падал на море и деревья, на землю и водоросли, прибившиеся к берегам, на наши унылые лица и невозмутимые бока валуна. Тонкий ветерок бежал над водой, и за ним вздымались синие волны с красными гребнями и разбивались на багровых скалах, с шипением терялись в розовом песке.

Владимиров, растеряв бравый вид, уговаривал нас:

— Надо что-нибудь придумать! Неужели ничего не придумаем?

И тут мы услышали быстрый голос Журбенды:

— Разрешите, гражданин начальник, внести рационализаторское предложение?

Владимиров зашагал на голос.

— Мне кажется, у нас маловато техники, — продолжал Журбенда. — На Хеопсстрое, например, применялись тали, полиспасты и рычаги. Почему бы не воспользоваться опытом этого передового строительства?

Обрадованный Владимиров направился к Скачкову. На полянке вдруг стало так тихо, что разговор помощника с начальником мы слышали от слова до слова.

— Разрешите доложить, товарищ капитан госбезопасности, — молодцевато отрапортовал Владимиров. — Тут один инженер из Хеопслага. Так он говорит, что у них почище насчет техники…

— Дурак! — гневно сказал Скачков и, уходя, бросил, как выстрелил: — Уводить!

Владимиров не стал уточнять, кто дурак, он или подведший его «инженер», но тут же дал конвоирам команду строить нас. Минут через десять мы уже двигались в крепость. Кто-то заикнулся о чечевице, но в ответ услышал брань. По дороге я спросил довольного Журбенду:

— Что вам за удовольствие дразнить надзирателей?

Он злорадно ухмыльнулся.

— Ну, в двух словах этого не расскажешь.

— Расскажите в трех. Не хватит трех, добавьте еще сотню. Я вас не ограничиваю.

Он стал очень серьезным. Его пивные глаза потемнели. Он испытующе посмотрел на меня и отвел взгляд, помолчал с минуту и сказал:

Ладно, как-нибудь поговорим. У волн, на бережку, за скалами — подальше от глаз и ушей…

На следующий после неудачной борьбы с валуном день погода была теплой и ясной. В северном лете, когда оно не дождливо, всегда есть что-то ласковое, как в южной ранней осени. Оно нежно, а не жестоко, усыпляет, а не иссушает, как на юге. Я сидел у воды, каждую клетку моего тела переполняла истома. Я с удовольствием заплатил бы тремя сутками карцера за три часа сна на песке под солнцем. Но сон на глазах бдительных конвоиров с лужеными глотками был неосуществим.

К этому времени деревья на участке вырубили и выкорчевали, оставалось засыпать ямы и подровнять поверхность. Мы перетаскивали с места на место носилки с песком, после каждой ходки отдыхая по получасу. Чтоб приободрить нас, Владимиров бросил боевой клич: «Носилки не столб, стоять не должны!» Он, впрочем, выразился немного иначе, но самая снисходительная цензура не пропустит точного воспроизведения его остроты. Наслаждаясь своим остроумием, он всюду оглашал придуманную хлесткую формулу. Мы заверяли, что сделаем все возможное, суетились, покрикивали друг на друга, с рвением перебрасывали лопатами песок. Когда Владимиров удалялся, мы в изнеможении валились на землю, сраженные бессилием, как обухом.

Журбенда, лежавший рядом со мной, сказал:

— Так поговорим, что ли?

— Поговорим, — согласился я, не пошевелившись.

— Надо отойти куда-нибудь.

Я осмотрелся. Море было гладко и пустынно. Чайки надрывно кричали над головой. Пологий берег открыто спускался к воде. Не то что скалы, за которой можно было укрыться, даже камешка нигде не было видно. Я снова опустился на песок и закрыл глаза.

— Некуда идти.

— Поднимемся в лес — вроде для оправки.

Я подосадовал, что вызвал Журбенду на разговор. Временами он бывал утомительно настойчив. Я поплелся наверх, спотыкаясь от безразличия ко всему. Меня не интересовало уже, почему Журбенда разговаривает с начальством так, словно сам нарывается на карцер.

Журбенда уселся на чуть прикрытом мхом «бараньем лбу», окруженном высокими молодыми березами. Отсюда нам был виден и берег с работающими и конвоирами по сторонам площадки, и море, набегавшее на песок, и похожее на грязноватую парусину небо. Мы же никому не были заметны, кроме чаек, все так же монотонно вопивших в вышине. Журбенда выглядел подавленным, в нем не осталось ничего от обычного лукавства, только ему свойственной «ехидинки», как называл это Анучин. Даже золотые его веснушки посерели, округлое лицо осунулось. Он был словно после долгой болезни.

— Все дело в том, — сумрачно сказал он, отвечая на мой удивленный взгляд, — что наша великая революция, величайшая из революций в истории, погибает, если уже не погибла!

Я, разумеется, с возмущением потребовал объяснений. Меня ошарашило его неожиданное заявление. В первую секунду я даже хотел сбежать от дальнейшего разговора: все это смахивало на провокацию. Но, еще раз всмотревшись в Журбенду, я понял, что он не собирается подставлять меня. Если я хоть немного разбирался в лицах, то этот странный человек глубоко страдал. Он заговорил со мной не для того, чтобы вызнать что-то у меня — он хотел выговориться. Его душило горе, он решил ослабить его отчаянным признанием, чтоб не задохнуться в своем одиноком самоисступлении. Мне не надо спорить, только слушать, ему станет легче — так я решил, ожидая объяснений.

Он не спешил с объяснениями. Он молчал, уставя побелевшие глаза на синее море. Он покачивал головой в ритм шумевшим над нами березкам. Потом он заговорил — сначала тихо и сбивчиво, с каждой новой фразой — все страстней и громче. Под конец он просто захлебывался, не успевая выбрасывать слова наружу — их теснили все новые и новые. Речь захлестывала его, как прибой. Если бы я даже захотел, я не сумел бы вставить ни словечка в этот неистово ринувшийся на меня поток. Я, как и задумал, только слушал, с напряжением, с гневом, с глухим протестом слушал.

Я уже не помню, с чего он начал. Кажется, с того, какие ожидания связывал с революцией. Она представлялась ему половодьем, сметающим зимние снега, радостной весной, распутывающей путы, расковывающей узы. Он описывал свои недоумения, свои колебания — наконец, свое негодование, когда революция пошла не по его пути. Нэп он еще принял, это было, конечно, поражение, ничего не поделаешь, в борьбе бывают не одни победы. Но все остальное он отвергал. Его ужасали трудности коллективизации, он не хотел оправдать жертвы, на которые шли ради индустриализации, он возмущался международной политикой — его все возмущало в нашей жизни, он не видел в ней ничего хорошего! Гитлер, несомненно, сговорился с французами и англичанами, японцами и итальянцами, турками и поляками — не позже чем следующей весной на нас обрушатся со всех сторон. А в партии происходит бонапартистский переворот, реставрация разновидности царизма — вот как он расценивает наше время. О, эти хитро прикрытые революционными фразами обманутые массы и не подозревают, куда их поворачивают, но его, Журбенду, не провести! Когда война разразится, сбросят маски и скажут: сила ломит и солому, надо уступать. И все раскрутится назад: заводы — капиталистам, земля помещикам, а императорские регалии — владыке. И будем, будем называть «ваше величество» того, кто сегодня зовется товарищем, это совершится, ибо непрерывно подготавливается, все катится в эту сторону!..

Он замолчал, устрашенный нарисованной им картиной.

— Чепуха! — сказал я, воспользовавшись передышкой. — Не верю ни единому вашему слову. Вы клевещете на наше время!

— Вы считаете, что в стране все нормально? — спросил он со злой иронией. — По-вашему, в датском королевстве нет ничего подгнившего?

Нет, я не считал, что все нормально. Если я, воспитанник советской власти, даже не представлявший, что можно существовать вне ее, сидел в советской тюрьме и вместе со мной сидели десятки тысяч таких, как я, значит, не все было нормально. И я отлично видел, что диктатура рабочего класса, созданная революцией, понемногу превращается в личную диктатуру. Но для меня это было болезненным извращением исторического процесса, болезнью развития, а не поворотом вспять, как померещилось Журбенде. Земля оставалась в руках народа, созданную промышленность просто технически уже невозможно передать в частные руки, классовые различия стирались с каждым годом, дорога к образованию была равно открыта всем, стремящимся к нему, страна богатела, наливалась производительными силами, совершенствовала культуру — нет, завоевания революции не пропали, они поднимались ввысь, развивались, уходили в глубину. Да, конечно, в организм нашей страны-подростка проникла какая-то зараза, скоро с ней справятся, не может быть, чтобы не справились. Но подросток, и болея, продолжает расти, он постепенно превращается в мужчину, он осуществляет то, что изначально заложила породившая его революция, — нет, она не погибла, она продолжается!

Журбенда, похоже, и не слушал моих возражений. Для него они означали не больше чем сотрясение воздуха.

— Гибнет революция, — повторил он с отчаянием. — И есть лишь один способ ее спасти — ужасный способ… У меня леденеет сердце, когда я думаю о нем, но другого не дано…

— Не понимаю вас, — сказал я.

Знаете, почему революция погибает? — спросил он, обращая ко мне горячечно побагровевшее лицо. — Нет, вы не можете знать, вы не задумывались так долго и так мучительно, как я. Откуда вам знать? Я сейчас потрясу вас до глубины души. Ужасная диалектика играет нашим существованием, немыслимая диалектика — революция должна погибнуть оттого, что мы слишком уверовали в нее! О, если бы мы меньше отдавали ей сил, как бы она развивалась!

— Это не диалектика, а софистика! Вы играете неумными парадоксами.

Он нетерпеливо махнул рукой. Он по-прежнему не хотел слушать моих возражений. Он следил лишь за своей бешено несущейся мыслью. Слепая вера, ничего серьезного, кроме веры. Так некогда царизм тупо верил, что шапками закидает японцев, и ведь мог закидать, надо было лишь как следует подготовиться, реальных силенок хватало — нет, ограничился одной верой, ему и всыпали по шее!

— К чему вы клоните? — сказал я, теряя терпение. — Нельзя ли покороче…

Он схватил меня за руку, снова умолял не перебивать. Он будет краток, он будет предельно краток. Итак, вера! Вера в мощь революции порождает ужаснейшее бездействие, непростительное легкомыслие. Вера в то, что нынешний НКВД ни в чем не отличается от старой ВЧК, превращает злодеяния в достойные поступки. Вот корень зла — вера, фанатическая вера! Этот корень надо выдрать из души, иначе гибель! Пусть лучше кровь сомнения, боль прозрения, чем сломанные кости при падении в пропасть. Страна неотвратимо катится под уклон, но никто не верит, что под уклон. Все происходит постепенно, к тому же — пышные фразы о полете вверх. Выход один — наддать скольжению вниз такого толчка, чтоб люди в страхе схватились за тормоза! НКВД истребляет революционеров, а страна верит, что идет выкорчевывание гнилья. Так помочь, помочь НКВД, заставить его совершить такие дела, чтоб дураки усомнились, умные отпрянули в ужасе! Тебя арестовали по подозрению? Немедленно признавайся во всем, в чем заподозрили, навали на себя еще, обвини своих знакомых в чудовищных преступлениях, клевещи направо и налево, пусть разят направо и налево! А если следователи усомнятся, обвини и их в пособничестве врагам, истошно ори, что они в душе предатели. Внеси ужас безысходности и в сердце судей, чтоб они не смели не поверить тебе, не смели тебя оправдать. И пусть этот ужасный процесс как пожар охватит всю страну, тогда кинутся его тушить. На туберкулезный жар обычно не обращают внимания, пока не становится слишком поздно, но на открытый огонь несутся отовсюду. Ни перед чем не останавливаться, меньше всего заботиться о логике — любой абсурд годится, чем абсурднее, тем сильнее! Обвини немого в агитации, безрукого — в диверсии, безногого — в терроре, слепого — в писании листовок, мать десятерых детей — в шпионаже, Героя Социалистического труда — в саботаже, Героя Советского Союза — в измене. Это да! Говорю вам: чем нелепее, тем сильней! Чем хуже, тем лучше! Иного пути спасения нет!

Он уже не говорил, а кричал, закатывая глаза. Когда он на несколько секунд замолк, измученный собственным криком, я защитился от всего, что он сказал, первым попавшимся возражением:

— Безумец! Да понимаете ли вы, чем это грозит лично вам? Вас расстреляют после первого подобного донесения!

— Да! — снова закричал он. Лицо его озарилось дикой восторженностью, он поднял вверх глаза, словно молясь. — Да! Меня расстреляют первого, я это знаю. А я потяну с собой в могилу еще сотню невинных, чтоб тысяча оставшихся в живых взялась за ум! Теперь вы понимаете, почему я стараюсь раздражать тюремное начальство? Пусть оно присматривается ко мне, пусть записывает, что я не разоружился, что враждебность моя выпирает наружу — все это пригодится! Все это пригодится, говорю вам! Когда простачок, свой человек заговорит о страшных делах, свершенных им, ему могут и не поверить, с этим приходится считаться. Но человеку, о котором точно знают, что он непримиримый враг, такому человеку верят во всем плохом, такому верят!

Я поднялся. Он тоже встал. Минуту мы с ненавистью всматривались друг в друга.

— Вы самый опасный преступник из всех, каких я знаю, — сказал я. — Вы концентрированный сгусток того зла, от которого будто бы хотите нас избавить. Я не желаю вас больше знать. Не смейте подходить ко мне, разговаривать со мною!

— Уж не собираетесь ли выдать меня энкаведистскому правосудию? — спросил он, зловеще посмеиваясь. — Валяйте! Надо же когда-нибудь начать, вот и начнем с наших с вами очных ставок распутывать сеть, в которой, надеюсь, откроется богатейший улов…

— Я выдал бы вас только психиатру! — сказал я. — Но психиатры пока, к сожалению, не интересуются такими, как вы!

Я побежал вниз. У меня дрожали руки, тряслись ноги. На краю полузасыпанной ямки сидя дремали Анучин и Витос. Я схватил лопату и стал ожесточенно бросать на носилки песок. Вдали показался Владимиров. Анучин тоже взялся за лопату. Витос, зевая, подошел ко мне.

— Что с вами? На вас лица нет.

— Нет, ничего! — сказал я. — Поспорил с Журбендой. Он объяснял, почему острит при начальстве.

У Витоса засверкали глаза.

— С Журбендой спорить бесполезно. Таких надо бить палкой по голове. Говорю вам, он — гад!

Нас уводили в крепость, когда солнце, покружившись над лесом, повисло над морем. Вечер был полон глубоким, радостным сверканием синей воды. Мы вышли на лесную дорожку, разморенные от теплоты и свежего воздуха, сонные, как удавы. С краю в нашем ряду шагал Журбенда, я иногда взглядывал на него. Он двигался спотыкаясь, жалко улыбался, что-то шептал себе под нос. Я знал, что он шепчет то самое, о чем недавно кричал: «Революция погибает! Революция погибает!»

В 1941 году, вскоре после начала войны, уже в Норильске, Журбенду перевели из лагеря в тюрьму. Провокатор Кордубайло, о котором я еще расскажу, только что окончил свою доносительскую деятельность. Журбенда подхватил его страшную эстафету. По его оговорам осудили человек двадцать. До сих пор не могу понять, почему он пощадил меня.

Мы изнемогали. Свежий воздух переставал радовать, дыхание моря и леса заглушалось едким потом наших обессиленных тел. Многие, добредя до площадки будущего аэродрома, сразу валились на песок — только брань майора Владимирова и угроза монастырского карцера заставляли подниматься на ноги. Некоторых на обратном пути в соловецкий кремль тащили соседи по ряду: без помощи люди не могли передвигаться. Как-то вечером старый большевик Ян Витос присел ко мне на нары и пожаловался:

— Знаете, Сережа, раньше было изречение: отдать Богу душу. И вот мне кажется, я душу кому-то отдал, возможно, правда, не Богу, а дьяволу. Дьявол сегодня пересилил Бога. И, уже лишенный души, я еще ползаю по земле — не знаю, не понимаю, не чувствую, кто я, куда иду, почему стою, зачем стараюсь ковырять лопатой песок… Я еще живой, но уже умер, такое странное состояние, когда без души…

Я не знал, что отвечать на горестное признание Яна Витоса. Ему недавно перевалило за пятьдесят, он казался мне стариком. И хоть сам я был измучен до того, что после работы даже говорить громко не мог, только шептал, я страдал за Витоса: он был вдвое старше меня, наверное, ему доставалось больше моего.

А мой новый сосед с другой стороны нар, с виду мужиковатый Рощин, до революции учитель латыни в гимназии, совмещавший эту профессию с подпольной революционной работой, утешил Яна Витоса таким мрачным утешением, что оно было хуже приговора:

— Не дрейфь, Ян! Помни: нет такого положения, чтобы хуже его не было. Наверх высоко не взобраться, наверху пустота, вакуум, в общем — ничто. А бездна безгранична. Мы все сегодня доплелись до камеры. Не уверен, что завтра удастся. Зачем же страдать сегодня, если завтра будет хуже? Я поберегу огорчение на завтра. Из тебя не душа ушла, а дух ослабел, Ян. Чтобы поднять твой поникший дух, прочту тебе и Сергею одну из эклог Вергилия, очень толковая вещица — действует лучше лекарства.

И, откинув голову на вонючую соломенную подушку, Рощин стал звучно скандировать древнего поэта, то возвышая, то утишая голос. И хотя я не понимал ни слова, чтение было так выразительно, что я придумывал себе яркие картины встреч и разлук, страстей и печалей, признаний в любви и проклятий — Рощин в нескольких предварительных фразах предупредил нас, о чем трактует эклога.

Витос знал латынь еще меньше моего, он пришел в революцию крестьянским парнем, служил в отрядах Чека, дослужился до сотрудника самого Дзержинского, но, исправно искореняя контрреволюцию, не нашел времени хотя бы на нынешнее среднее образование, не говоря уже о классическом. Зато он говорил интеллигентней латиниста Рощина, тот, озорник и любитель хлесткого словечка, матерился столь изощренно, что меня подмывало записать и запомнить удивительные выражения, только ни карандаша, ни бумаги не было, а голова не вмещала всего, на что горазд был бывший учитель гимназии, подпольщик-большевик, ныне террорист и шпион, за тысячу иен по случаю продавший Сибирь японцам, а Россию с Украиной за пару сотен марок — немцам: что-то вроде этих цифр Рощин хладнокровно называл, когда спрашивали о его преступлениях.

Страстные буколики Вергилия и на меня, и на Витоса, хоть мы не понимали в них ни слова, произвели то самое действие, какое пообещал Рощин, — мы успокоились.

— Ты ученый, — с уважением сказал Витос. — Верно, что ты самому Бухарину ставил плохую оценку по латинскому?

Рощин засмеялся. Нет, оценок не было, Бухарин у него не учился. Но как-то они сидели в президиуме одного собрания, Николай Иванович написал реплику по-латыни в ответ на чье-то выступление и переслал ее Рощину. Реплика была остроумная, но две ошибки пришлось подчеркнуть, Бухарин потом сокрушенно качал головой.

— Значит, завтра может быть хуже? — спросил я. — Что будет хуже?

Рощин сказал, что нас куда-то отправляют, ждут пароходов из Архангельска, так ему объяснили знакомые из Соловецкого лагеря. Лагерь в стороне от тюрьмы, но лагерные работают и в тюрьме на подсобках, он уже встречался со многими. Соловки очищаются от заключенных, здесь планируют военное поселение. Администрация, пока нас не увезли, торопится закончить аэродром, но строительство еле идет. Среди лагерников ходит слух: Скачков, комендант тюрьмы и лагеря, сказал, что виной — тайный саботаж части заключенных, их надо выискать и наказать.

— А как наказать? — допытывался я. — И разве не ясно, что мы после трех лет тюрьмы вконец обессилели?

— Все ясно. — Рощин равнодушно зевнул. — Но ведь и аэродром надо закончить, пока мы еще здесь. Думаю, часть заключенных для воодушевления остальных срочно подведут под новый срок, саботаж легко навесить каждому доходяге. А кое-кому влепят и вышку, как было в прошлом году на Секирке. Скит святого Савватия, зачинателя Соловецкого монастыря, отлично приспособлен для расстрелов — без суда и следствия, просто ткнут в тебя пальцем — и приговор!

Я обернулся к Витосу:

— Ян Карлович, вы старый чекист, возможны ли такие дела?

Он пожал плечами.

— Крайности… Но с другой стороны… Рощин правильно припомнил Секирку. Вы ведь слышали, что там было?

Да, я слышал о расстрелах на Секирной горе. Лагерники рассказали нам, тюремным зекам, когда мы вышли из камер на строительство аэродрома, что происходило в скиту Савватия. Весной прошлого года в Соловках появилась комиссия, затребовала личные дела заключенных в тюрьме и лагере, отобрала больше четырехсот человек. И однажды утром всех отобранных вывели на площадь, построили, пересчитали, посадили на машины и повезли на Секирную гору. А там всех расстреляли. Лагерники копали могилу, они многих расстрелянных знали — и потом удивлялись, по каким признакам отбирали на казнь: больше всего, конечно, было политической «пятьдесят восьмой», но и бандитов из «пятьдесят девятой» прихватили, попадались и бытовики-малосрочники, которым до воли оставалось всего ничего. «Для счета брали, привезла комиссия контрольную цифру в командировку на тот свет, и хватали, чья фамилия приглянулась, выполняли план». Об одном лагернике говорили, что его тоже отобрали на Секирку, но по ошибке замели однофамильца, когда выяснили, что расстреляли другого, махнули рукой: живи, парень, раз пощастило, операция закончилась.

…Должен отвлечься. Впоследствии я узнал, что комиссии по расстрелу заключенных весной 1938 года появлялись во всех лагерях и, наверное, во всех тюрьмах. И везде квота расстрелов фиксировалась заранее — видимо, из центра, — а для выполнения плана выбирали и бывших оппозиционеров, и обвиненных в терроре и шпионаже, и уголовников, и даже бытовиков и священников, и просто ослабевших, и «отказчиков» от работы — этих комиссии подсовывала администрация, чтобы избавиться от нежеланного контингента. «Пятьдесят восьмой» все же даровалась особая привилегия на расстрел, врагов народа было всего больше. В Норильске, где я прожил 18 лет, весной 1938 года было расстреляно около 500 лагерников, в основном — политические. Один из попавших в списки на расстрел, Мурахтанов, рассказывал мне, как избежал казни:

— Расстрелы уже шли по сотне, по полторы в сутки, ну, мы, натурально, тревожились в бараках: кого завтра вызовут? Я-то не психовал, всего пять лет дали, уже три отсидел, да и геолог, нужная специальность, зачем им я? А вечером нарядчик говорит: «Я сегодня — приказали — твое дело отобрал, так что завтра тебе на луну — готовься». В эту же ночь, в ранний развод я дернул из Норильска. Тундру я знаю хорошо, из припасов взял только сухари и сахар, и алло на восток. А в горах Путорана запутался среди болот и снежников. Дней через десять меня отыскала погоня с собачками. Ну, навесили тумаков, рожу раскровенили и притащили назад. А здесь уже никаких казней, расстрельная комиссия улетела обратно, только суд за бегство восстановил уже отсиженный срок — снова пять лет вместо оставшихся двух. Так я спас себе жизнь за небольшую плату — три дополнительных лагерных года.

Я впоследствии прикидывал, сколько же казней без суда и следствия совершилось среди отбывавших срок заключения в ту страшную весну 1938 года, вскоре после суда над «правотроцкистским блоком» Бухарина, Рыкова и других. Если сохранить всюду то же соотношение между числом заключенных, оставшихся в тюрьмах и лагерях, и выдернутых из них на казнь, какое было в Соловках и Норильске, то получается, что около 500–700 тысяч человек в течение одного-двух месяцев, без нового суда, без официального приговора, без права обжалования, даже без предварительного извещения, были внезапно выведены из мест заключения и расстреляны. Раньше говорили, что политика — искусство мыслить миллионами. Для Сталина казни меньше миллиона людей казались недостойными его размаха. Знаменитая пирамида из черепов, наваленных Тамерланом, кажется крохотной кучкой костей рядом с горами голов, вознесенных сталинскими палачами по его приказу.

…Слухи о том, что готовится наказание нерадивых, быстро обрастали убедительными подробностями. Лагерники передавали нам, что из Кеми на пароходе «Слон» (Соловецкий лагерь особого назначения) прибыло новое подразделение стрелков с оружием — к чему бы? И своих вохровцев на Соловках хватало, не иначе — особое задание, что-то вроде спецотряда.

Эти слухи терзали нас, мы лезли из кожи, чтобы выполнять производственную норму, но прыгнуть выше головы не получалось. Как-то я с ужасом убедился, что поднять лом еще способен и держу его не роняя, но бить им по каменистому грунту, чтобы выковырять оттуда небольшой валун, уже не в состоянии. «Дохожу», — с горестью подумал я о себе. Всего несколько лет назад, до ареста, я встречал жену на улице и нес ее на руках на третий этаж, перепрыгивая через две ступеньки — а она все же весила больше десятка ломов. Куда же подевалась сила, которой я гордился? Может быть, это тюремное словечко «дохожу» математически точно формулирует оставшийся отрезок жизненного пути? Но мне еще нет тридцати, разве это конец жизни? И я пересиливал себя, остервенело бил и ломом, и киркой вокруг валуна, но все же не мог выковырять его из гнезда, в коем он покоился ровно десять тысяч лет, с последнего оледенения, — так разъяснил мне знавший все на свете Хандомиров. Мы с ним изнемогали на пару вокруг этого треклятого валуна.

А затем произошло то, чего мы с таким страхом ждали. Утром никого не вызывали на развод на монастырскую площадь. В камерах скрипели двери, лязгали железные запоры и замки. Тюремные надзиратели со списками в руках отбирали отмеченных и переводили в другие камеры. Из нашей вывели троих: Рощина, Витоса и меня. Новая камера, бывшее монастырское служебное помещение, вмещала человек двадцать. Рощин вытянулся на койке и бодро объявил:

— Итак, на работу сегодня не пойдем. Люблю понежить косточки перед новым этапом.

— Даже если этап на Луну? — съязвил Витос.

— На Луне, Ян, еще не бывал, но надежды не теряю, — отозвался Рощин. — И, думаю, даже в небытие лучше проникать отдохнувшим, а не обессиленным. Недаром Ювенал умолял, чтобы mens sana in corpore sano, то есть чтобы в здоровом теле оставался здоровый дух.

Лишь в полдень начался вывод заключенных на стройплощадку. Нас, отобранных, не вызывали. И мы, не видя — на окнах висели щиты-«намордники», — слышали гул развода: полторы тысячи человек шумели на площади — наверное, обсуждали, куда подевались внесенные в списки. Зато после обеда нас повели на прогулку.

Всего, так я прикинул, отобрали человек сто. Прогулка была необыкновенной — не пять или десять минут, как все месяцы до того, а минут тридцать, у меня замлели ноги от долгого хождения по монастырской площади. И хоть шли мы строем по четыре в ряд, два стрелка, конвоировавшие нас, не кричали, чтобы не сбивали шаг, не нарушали равнения, не переговаривались. И мы, шагая вдоль угрюмых стен Преображенского собора, понемногу из строя превратились в толпу и уже не приглушали голосов, а свободно перекрикивались из конца в конец. А два наших стрелка соединились с третьим, чужим, и мирно курили, поглядывая, не пытается ли кто слишком близко подобраться к запретным воротам наружу. Но мы к ним не приближались, ворота открывались только во время развода.

Скоро мы поняли, откуда взялся третий стрелок. У стены впереди нас прогуливался одинокий заключенный, которого он опекал. Заключенный хромал, еле плелся. Наш превратившийся в кучку строй догнал его и на время прикрыл — стрелка это не волновало, он понимал, что «спецзаключенный», так мы мигом окрестили его, никуда не денется. Рощин быстро сказал мне и Витосу:

— Я знаю его. Прикройте меня, хочу с ним поговорить.

Мы сбавили шаг, другие тоже замедлили движение. Несколько минут Рощин беседовал со «спецзаключенным», потом мы снова разошлись — он остался позади, мы вышли вперед.

— Я с ним встречался на воле, — сказал нам Рощин в камере. — На одном из московских процессов он показал, что, работая в торгпредстве в Берлине, устроил тайную встречу Троцкого с Пятаковым в маленьком курортном городке. А Троцкий на параллельном процессе за рубежом предъявил документы, что в это время находился на пароходе, отвозившем его в Мексику и, стало быть, тайные его свидания с Пятаковым в Европе — враки. Моего приятеля, — Рощин назвал известную фамилию, — после процесса в Москве дополнительно к сроку физически обработали: был красавец, здоровяк — стал инвалидом. А чем он виноват? Свидание надо было приурочить к заграничной командировке Пятакова, а эксперты НКВД не позаботились точно выяснить, где тогда находился сам Троцкий. Одно хорошо — не расстреляли его, как Пятакова и других. Хоть инвалид, но живой.

Вероятно, этот разговор Рощина со своим знакомым был первым известием для нас, сидевших в закрытых тюрьмах с 1936 года, что московские процессы вызывают за рубежом сомнения и противодействие. Впрочем, на нашей судьбе это отразиться не могло, после самого крупного из процессов — 1938 года — и последовавших за ним расстрелов в тюрьмах и лагерях наступило некоторое послабление. Даже кормить стали если не лучше, то чуть больше. Гнев тюремного начальства на наш неэффективный труд был важнее, чем промахи прокуроров на недавних процессах. Что нас ждет завтра? Зачем нас сконцентрировали в отдельных камерах? Почему не отправили на работы, как всю остальную тюрьму? Ответ на эти вопросы тревожил даже ироника Рощина, взволнованного неожиданной встречей со старым знакомым.

Следующее утро дало ответ.

И в это утро все камеры оставались закрытыми, ни из одной не вывели на работу. На площади перед Преображенским собором вдруг раздались голоса охраны, грохот машин и лай собак. Во всех камерах заключенные кинулись к окнам. Деревянные «намордники» снаружи решеток закрывали видимость, но все знали, как в экстремальных случаях преодолеть это затруднение: двое заключенных вставали у стены и наклонялись, самый высокий камерник вскакивал на их спины — какой-то клочок двора всегда удавалось разглядеть, если охранник с вышки не грозил выстрелить в лицо, показавшееся над «намордником».

В это утро на вышках каменело спокойствие, стрелков не волновало, что в камерах нарушают режим. Будь день обычным, уже гремели бы выстрелы, и пули продырявили бы не один «намордник», и не одно стекло разлетелось бы вдребезги. Необычность, мы это сразу поняли, заключалась не в том, что на площади шумела охрана, гудели машины и заливались псы, все это, хоть и не такое грохотное, совершалось и раньше. Необычным было то, что нам не мешали увидеть совершавшееся на площади. Во всех камерах поверх щитов появлялись лица заключенных — с площади и с вышек никому не приказывали убраться: выглядывание над щитами было задумано как важная часть разыгрываемой сцены. Начальник тюрьмы, капитан госбезопасности Скачков, переведенный недавно из Москвы на Соловки, был мастер ставить впечатляющие спектакли (по слухам, какой-то спектакль ему не удался, почему его и убрали из элитной Лубянки в провинциальный, хоть по-своему и знаменитый Соловецкий лагерь особого назначения).

Только-только дылда «впередсмотрящий» в нашей камере взволнованно оповестил нас, что на дворе «тьма попок и машин, псов тоже хватает», как двери распахнулись и дежурные велели собираться с вещами. Мы торопливо хватали свой тюремный скарб, напяливали зимнюю одежду — летней не выдавали, — совали в мешки, что не надевалось и не запихивалось в карманы, и становились у двери, готовые на выход — не на работу, на работу с вещами не вызывают, а в новое существование или несуществование, как многим представлялось.

— По двое! — приказал выводящий, и мы зашагали по длинному монастырскому коридору.

На площади уже стояли человек двадцать, вызванных у раньше нас, мы построились за ними. За нами становились другие заключенные, все, как и мы, с вещами — на этап, а не на работу, это было уже несомненно. Нам не объявляли — куда, а спрашивать было бесполезно, вопросы на разводах не только воспрещались, но и наказывались.

По признакам, заметным каждому опытному заключенному, мы старались понять, куда же нас увозят. Признаки складывались в нехорошую картину. Монастырскую площадь уставили грузовиками, я насчитал их с десяток. Грузовики вытягивались в линию — на первом, на последнем и двух средних сидела на скамьях охрана с винтовками, человек по десять в каждом, а на переднем и последнем стояло еще и по пулемету: на переднем — дулом назад, на заднем — дулом вперед. В каждой машине с охраной бесновались псы — рослые, рыже-черные немецкие овчарки, их еще не переименовали в восточно-европейских. Но характер был тот же: хорошей выучки злоба, готовность валить на землю каждого, на кого укажут, впиваться в горло, молчаливо, самозабвенно калечить. Псы нервничали: они предчувствовали важное дело, им не нетерпелось показать, как прекрасно они обучены. Их яростный лай, который не могли либо не хотели запретить инструкторы, разносился по замершей в ожидании площади.

Между машинами с охраной размещались по два пустых грузовика. Мы знали, что они предназначены для нас, и ждали приказа садиться. Приказа долго не было. Из щелей над «намордниками» в нас впивались десятки взглядов оставшихся в камерах товарищей. Рощин громко сказал:

— А вот у Данте в адских картинах собачки не использованы, а ведь как усиливают пейзаж! Стоны мучеников, по-моему, не так впечатляют, как страстный лай этих добрых хвостатых созданий, готовых растерзать каждого.

Я пробормотал, что у чертей тоже хвосты, а мстительно вопить, терзая грешников, они умеют не хуже псов. Рощин вытянул шею, осмотрелся и уверенно предсказал:

— Первое действие идет к концу, скоро опустится занавес. Я вижу его благородие капитана Скачкова, а рядом, естественно, бравого майора Владимирова. Майор уже наливается кровью, сейчас завопит: «Все на машины! Шаг вправо, шаг влево — пеняй на родную мать, что родила!»

Но я не видел ни Скачкова, ни Владимирова. Приказ: «На машины!» отдал начальник конвоя, он был из незнакомых. Машины заполнялись не сразу, а поочередно. Я полез во вторую. Рощин был вдвое старше меня, но расторопней, он успел в первую. Я помог Витосу, он — уже из машины — помог вскарабкаться мне.

Когда грузовики набились, тот же незнакомый начальник скомандовал: «Всем садиться на пол!» Это было еще трудней, чем лезть с земли на высокую платформу — скамеек в наших машинах не было. Я как-то ухитрился положить под себя мешок с вещами и вжаться спиной в угол платформы, но ноги убирать было некуда, и на них уселся бывший экономист Ян Ходзинский, он был, по его же определению, «мелкого тела» и — соответственного — веса. Другой Ян — Витос — мощно нажимал спиной на мое плечо, но я не огрызался: ему было хуже, на нем чуть не лежал здоровый верзила.

Когда последнюю машину заполнили и на площади не осталось заключенных, раздалась новая команда — и стрелки в своих грузовиках торопливо сняли с плеч винтовки и наставили их на нас. Щелканье затворов добрую минуту поглощало все иные шумы на площади, его не могли не слышать и в камерах, где жадно ловили все звуки за окнами. Ворота раскрылись, и первая машина, с пулеметом дулом на нас, пошла наружу. Полностью оказавшись за ними, колонна грузовиков на минуту замерла. Оставшиеся на земле охранники суетились, проверяя напоследок, закрыты ли запоры платформ и все ли сидят как приказано — на задницах, а не на корточках: охрана не терпела «корточкового» сидения, оно давало лишь видимость неподвижности, оставляя нехорошую возможность мгновенно вскочить и броситься в бега.

Витос с тоской сказал мне и Ходзинскому:

— Теперь — куда повернут? Если направо, то в порт грузиться на пароход. Если налево, то Секирная гора — и шансов никаких!

Ходзинский резонно возразил:

— Если бы в порт, то везли бы без пулеметов и без большой охраны.

Передняя машина повернула налево, за ней все остальные. Кто-то горестно вздохнул:

— Секирка!

Я хорошо понимал, что у всех заключенных — и на нашей машине, и на той, что шла впереди, и на тех, что следовали сзади, — возникла одна мысль: нас везут на расстрел, как всего лишь год назад повезли, чтобы расстрелять на Секирной, вчетверо больше, чем нас сегодня. И я допускал даже, что основания расправиться с нами весомей, чем с теми, прошлогодними. Тех вытаскивали из камер, где они сидели смирные, бессловесные, покорно выполняющие все предписания режима, их карали без нового греха. А нас объединили общей виной, мы плохо работали, нам легко было предъявить саботаж. Как опровергнуть его? Заявить, что обессилели? Но тюремные врачи установили, что мы здоровы и трудоспособны, кому поверят — им, своим, или нам? Обвинение всегда сильней оправдания, это знал каждый из нас.

И я, как все в грузовике, осознавал, что занавес опускается, нет больше шансов на спасение. Но если умом я это понимал, то всеми чувствами, всеми клеточками тела, всей своей молодостью протестовал против того, должно совершиться. Все во мне безмолвно надрывалось: не за что, невозможно, не будет! Я даже почувствовал досаду оттого, что не верю грозной очевидности и не впадаю в отчаяние, как надо бы. Чтобы убедить самого себя, что логика властна и надо мной, я сосредоточенно сочинял предсмертные стихи, твердо зная, что если кто из соседей от меня их и услышит, то никто никогда не прочтет: меня они не переживут. Стихи получились плохие, сразу забылись, только две последние строчки остались в памяти, в них было какое-то утешительное самообещание:

Я плохо жил, но я умру достойно —

Без плача, без проклятий, без мольбы.

Закончив со стихами, я стал разглядывать товарищей в машине и обнаружил, что, хотя люди думали об одном, вели себя все очень по-разному. Один пожилой мужчина, его лица я не видел, прислонился головой к кабине водителя, плечи его тряслись, — наверное, беззвучно плакал. Трое его соседей тихо переговаривались, один из них улыбался — правда, довольно хмуро. Большинство просто молчало, двое заснули, приткнувшись к соседям. Ян Ходзинский фальшиво напевал «У самовара я и моя Маша». Я и на воле не выносил оскорбительно-примитивного мотивчика и бездарного текста этой самой популярной песенки середины тридцатых годов и попросил Яна сменить пластинку. Он охотно затянул что-то другое, в заунывном пении повторялся рефрен: «Я наелся, как бык, сам не знаю, как быть». Мрачней всех выглядел Ян Витос. Я что-то ему сказал, он не ответил. Я оставил его в покое и стал разглядывать дорогу.

Мы мчались в великолепном лесу. Он каждые полсотни метров преображался: купки берез сменялись соснами, в сосны вторгались дубы и ясени, мрачная ольха переходила в такие же мрачные ельники — и снова возникали сияющие березняки. Весна на соловецком севере очень долгая, она еще не полностью перешла в лето, и лес — молодые нарядные деревья — и смотрелся, и шумел на ветру по-весеннему. Я дышал жадно и полно, все было хорошо в этом лесу: и облик его, и источаемый им аромат. Я не мог надышаться и не мог насмотреться. Зосима и Савватий, отцы соловецкие, понимали Бога. Впрочем, мне казалось, что в местечке, какое они выбрали, безраздельно царствовал великий Пан, лохматый дух земли и травы, воздуха и небес.

А затем показался и сам скит. Меньше всего он походил на те убогие строения, какими были древние монашеские скиты во многочисленных пустынях. На холме высилось здание маяка, неподалеку жилой дом — по виду возведенная еще в прошлом веке монастырская гостиница, ныне переоборудованная в тюрьму. Грузовики с заключенными въезжали внутрь ограды, машины с вооруженной охраной оставались снаружи. Только бесившиеся собаки — им приказали спрыгнуть на землю — нарушали торжественный покой ампирного монастырского убежища.

Мы выстроились во дворике, нас разбивали на мелкие группы, разводили по камерам. Здесь не было огромных помещений, как в главных корпусах монастыря, одиночные комнатки бывшей гостиницы вмещали не больше трех-пяти нар. В камере, куда я попал, из знакомых был только Витос, даже лиц двоих других не помню. Витос невесело сказал мне:

— Отдохнем перед последним этапом, — и растянулся на нарах.

— Ужасно есть хочется, — пожаловался я.

Мне всегда хотелось есть, а в это утро нам к тому же не выдали завтрака. Даже грозное упоминание о последнем этапе не утишило голода. Я тоже лег на нары и попытался уснуть, сон в какой-то мере компенсировал нехватку еды. В тюрьме нам не разрешалось спать днем, за непослушание могли и прогулки лишить, и отправить в карцер. Там, в моей ставшей чуть ли не любимой камере № 254, я приучился спать, демонстрируя усердное чтение: лежа на нарах — это разрешалось, — водружал на грудь книжку и, прикрывая ею лицо, мирно дремал. Здесь книг не было, но и запрета спать не прозвучало. Я заснул, только опустил голову на соломенную подушку.

Меня разбудил толчок в плечо. Надо мной стоял дежурный вохровец.

— Бери еду! — приказал он и протянул железную миску таких размеров, что в ней могли поместиться пять полных супных тарелок.

Я жадно схватил ее. В огромную посудину плеснули только черпачок каши — на донышко, зато это было наше любимое тюремное блюдо — чечевица. Я чуть не проскреб дно, отдирая от эмали коричневые следы проглоченных зернышек. Лучше было бы вылизать миску, но на это я не осмелился и только со вздохом сказал Витосу:

— Некогда праотец наш, косматый зверолов Исав продал свое право первородства брату-близнецу Иакову. Исава все кляли за этот легкомысленный поступок. Но я поступил бы как он. Чечевица лучше, чем первородство, если, конечно, ее наложат побольше.

— Плохой признак — много еды, — ответил Витос. — Такие привилегии даются знаете кому?

— Знаю, Ян Карлович. Возможно, вы правы. Но я недоспал. После еды хорошо вздремнуть.

Спать, однако, не пришлось. Снова распахнулись двери — и дежурный вызвал нас на прогулку. Все камеры были открыты, отовсюду выходили на дворик. Он был гораздо меньше монастырского, не для ста человек одновременно, мы построились и зашагали вдоль стен. Два стрелка — по обычаю, впереди и сзади колонны — сначала следили за порядком, но потом порядок им надоел, и они отошли от нас. Мы еще пошагали без команды, стали останавливаться, сбиваться в кучки, прислоняться к стенам. Такой прогулки мы еще не знали — вольной толкотни, вольной болтовни, возможности безмятежно постоять, даже прикрыть глаза, наслаждаясь глубоким вдохом и выдохом.

Видимо, на Савватии у стрелков отсутствовали часы — прошли и двадцать законных прогулочных минут, и полчаса, по ощущению, приближалось к часу, а потом пошло и на второй. Нас встала тревожить такая вольность, мы переглядывались — что случилось? Не готовят ли нам сюрпризы в камерах и потому задерживают во дворе? Стрелки подали команду уходить. Мы повалили в тюрьму, радуясь благополучному возвращению с прогулки не меньше, чем радовались ей самой.

Витос шел подавленный и молчаливый, я догадывался, что неожиданные послабления режима его пугают. Я привык верить его объяснениям, но в меня все больше внедрялось сомнение — не слишком ли черной краской он все рисует? Почему людей, с которыми хотят ни за что ни про что расправиться, надо предварительно ублажать едой посытней и давать подольше подышать свежим воздухом? Витое говорил, что такова тюремная практика во всем мире. Практика была нелогична, я отказывался ее понимать.

Вечером нам принесли ужин — все ту же благословенную чечевицу, правда — пожиже, чем в обед. У меня и у двух наших соседей поднялось настроение. Сытным ужином нас еще никогда не радовали, обычно хватало кружки подслащенного чая и хлеба, сэкономленного в обед.

— Мне кажется, нас не будут наказывать, Ян Карлович, — высказал я свои сомнения. — Зачем тогда большая прогулка и усиленное питание? И, наверное, заранее объявили бы приговор.

— Зато Секирная гора, — возразил он. — Местечко известное. А приговор объявляется, если суд. В прошлом году тем, кого привезли сюда, ничего не объявляли. Вывели в лес — и пули в голову у выкопанной канавы. Это известно от лагерников, которые рыли и заваливали ямы. Суда не было, Сережа, была расправа. И вина у нас есть, не стройте себе иллюзий — работали мы плохо, норм не выполняли…

Я все же продолжал тешить себя иллюзиями. Впервые за несколько лет мой желудок не напоминал о себе голодным бурчанием, не ныл о пище. Меня потянуло в сон, я вытянулся рядом с Витосом. Не знаю, сколько я проспал, но проснулся сразу. И вскочил: произошло что-то ужасное, поэтому сон прервался так внезапно. В камере надрывно храпели двое соседей, Витос сидел на корточках у двери, вдавливая ухо в замочную скважину. Я кинулся к нему, он жестом приказал молчать. Я вернулся на нары, у меня кружилась голова, сердце гулко било в ребра, вдруг стало тошнить. Витос отошел от двери. Он успел привязаться ко мне и понял, что мне плохо.

— Выпейте, Сережа, — сказал он, протягивая кружку, он всегда запасал в ней на ночь немного воды.

— Что случилось? Неужели выводят? — Я говорил с трудом, зубы стучали о кружку.

— Не знаю. Из соседней камеры кого-то позвали.

— В самом деле позвали?

— Плохо слышно… Мне не понравился разговор дежурных. Их двое, один настаивал, что с этим делом надо кончать, а с каким делом — не разобрал. Они о нехорошем говорили…

— Ян Карлович! — горячо сказал я. Дрожь прекратилась, испуг прошел — я снова владел голосом. — Дорогой Ян Карлович, вы же старый чекист! Вы же знали самого Дзержинского! Для вас нет тайн в вашем бывшем учреждении, вы и сейчас в нем, хоть и не в кабинете, а в камере. Почему же вы позволили себе так распуститься? Почему боитесь? Я столько читал о благородстве руководителей Чека… А у вас получается — банда, у которой одни преступления…

Негасимая тюремная лампочка хорошо освещала его лицо. Он жалел меня. Он готов был посмеяться над моей наивностью, но не хотел чрезмерно пугать. На лице его появилась вымученная улыбка.

— Сережа, вы правы, старые чекисты были благородны, я знал их, сам был таким. Но ведь как мы понимали это слово — благородство? Защита революции — вот было наше благородство. И ради этой защиты мы были готовы на все, вы понимаете — на все!.. Вы даже представить себе не можете, что мы могли совершить, если того требовала революция. Ничто не останавливало!.. Победа революции — высшее благо, смысл той нашей жизни!

— Но ведь есть и правда, и справедливость, и совесть, — разве они…

Он презрительно махнул рукой, отбрасывая мои слова, как пущенные в него игрушечные шары.

— Интересы дела — вот единственная правда! Целесообразность, а не какие-то там… Вам этого не понять, вы другое поколение. Вас удивляет мой страх. Он оттого, что я запутался и не знаю, в чем сегодня интерес и целесообразность. И я лучше вас понимаю, где мы находимся. Здесь все возможно! И все заранее оправдано. Спите, спите, Сережа! Возможно, выживем — и тогда впереди у вас целая жизнь, незачем ее заранее портить трудными мыслями. А мне пора собирать камни, столько их набросал в прошлом существовании! Хватит завалить большую общую могилу, не только мой личный маленький холмик. Выпейте еще воды, Сережа, вы очень бледны — и на нары!

Он тоже лег. Я думал о нем, о себе и о том, что это за философская категория — «целесообразность», так властно отменившая выстраданные историей правду, совесть и справедливость. Целесообразность — для чего? Для кого? Почему моя маленькая жизнь стала для кого-то нецелесообразной? Я никому не делал зла. Почему же кто-то мстит, творя его мне, только зло, одно зло? Древний, всегда печальный, мудрый Екклезиаст, ты говорил, что есть пора разбрасывать и пора собирать камни. Угораздило же меня попасть в пору жестокого камнепада! Ох, сколько их набросали, с каким рвением продолжают бросать… Один камешек швырнул меня наземь. Может, прав Витос — и уже летит второй, потяжелее, — и прямо в голову!

Утром завтрак был так же обилен, как и в первый день. Застарелой жажды есть он полностью не утолил, но и аппетита не раздразнил — я даже оставил на потом не четвертушку дневной пайки хлеба, как обычно, а больше половины.

А после завтрака в коридоре послышались команды, залязгали замки. Из соседних камер выводили заключенных. Шум продолжался недолго, выведенные ушли. Мертвая тишина окостенила тюрьму.

— Первую партию увели, — скорбно сказал Витос. — Следующие — мы.

Прошло минут десять, и наша дверь открылась. Вошел корпусной с двумя дежурными.

— Собирайтесь на прогулку, — коротко, без объяснений, сказал он.

— С вещами? — спросил я.

— На прогулку, я сказал.

Он нехорошо улыбнулся. Я понял значение его ухмылки. Один за другим мы выходили из камеры. В коридоре к нам присоединялись другие заключенные. На площади нас построили по четыре — человек двадцать, незначительная часть того этапа, что прибыл из монастыря. Кто-то вслух сообщил, что всех сразу вести опасно, может вспыхнуть бунт, а по частям, небольшими партиями, — целесообразней.

Проклятое это словечко «целесообразность» набрасывалось на меня как взбесившийся пес. Я знал бешеных собак, одна покусала меня в детстве, потом меня месяц ежедневно кололи. Из слова «целесообразность» брызгала вонючая пена, как из пасти того пса, что повалил меня на землю и загрыз бы, если бы подбежавший красноармейский командир не выпустил в него всю обойму своего маузера.

Витос был прав, он не изводил себя пустыми страхами, а предвидел грозное будущее. Сегодня это будущее станет настоящим. Лишь одно смутно удивило меня. Конвой был маловат для двадцати человек, собранных на последний этап: два стрелка с винтовками, третий — с револьвером и собакой. Собака злобно оглядывала нас, но агрессивности не показывала, на это, видимо, у нее не было приказа.

— Передний, шагом! — строго приказал нам старший конвоир.

Мы выбрались за ограду, зашагали по лесной дороге. Кто-то горестно прошептал:

— На то самое место!

Мы и без расспросов понимали, какое место подразумевалось. Теперь я всерьез уверился, что иду на свою последнюю в жизни прогулку. Это надо было отметить чем-нибудь вроде завещания. Я огляделся. Мир был хмур и неприветлив. Солнце пряталось за кронами берез и сосен, вплотную окаймлявшими дорогу. Ветер слегка покачивал листву, деревья шумели протяжно и невесело.

В стороне свинцово блеснуло озерко, на холмиках зло алели факелы кипрея. Постепенно во мне складывалось торжественное прощание с миром, печальное предвосхищение неотвратимых событий. Я тихо бормотал новосотворенные строки:

Стихи мне понравились. Это было неожиданно. Я не любил своих стихов. Созданные, они были всегда хуже тех, какие задумывались. Я временами приходил в отчаяние от неумения ярко выразить на бумаге — или устно — то, что бурлило, звенело, надрывалось и пело во мне. Несвершенность была главным, что я в себе ощущал. Сегодня свершилось — строчки точно описывали мою последнюю прогулку. Мне даже стало легче, хотя ничего хорошего впереди, судя по всему, меня не ожидало.

Открылась обширная полянка. Старший конвоир скомандовал:

— Привал! Полчаса отдыхайте. Можно гулять по опушке. В лес уходить запрещаю.

Мы дружно повалились на землю. Я уткнулся лицом в пожухлую траву. От нее исходил томный аромат, я не дышал им, а глотал его и никак не мог надышаться. Ко мне подошел Ян Ходзинский с двумя роскошными стеблями кипрея.

— Зачем рвал? Ведь заберут! — сказал я с упреком. Мне стало жаль двух сияющих розовых пирамидок, на земле они были красивей, чем в руках.

— Может, не заберут. Ты заметил? В Савватии другой режим, чем в Соловецком монастыре. Между прочим, в лесу масса голубики. Я уже поел и хочу опять. Пойдем вместе.

— В лес ведь запрещено, — сказал я с некоторой опаской.

— Да ведь около опушки, не в глубине. И стрелки не смотрят за нами. Один вообще заснул.

Двое охранников мирно курили в стороне, у ног одного дремала собака. Третий завалился в траву. Мы с Яном пошли в лес. Голубики и вправду было много. Попадалась и брусника, и даже морошка, но за ними надо было идти подальше — я побоялся. Мы набрели на холмик, синий от ягод. Я рвал и поглощал сочную, немного терпкую голубику, пока не стало невмоготу. Ходзинский ушел раньше и лежал в траве. Я поискал глазами Витоса, он сидел на другой стороне полянки, она была освещена солнцем.

Идти к нему было лень, я выбрал место помягче, снова воткнулся в траву и задремал. Меня разбудила команда конвоира:

— Строиться по четыре! Быстро, быстро!

Мы строились вяло. Не я один успел поспать, после сна нас разморило. С того момента, как мы вышли на поляну, солнце пересекло дорогу и теперь садилось в противоположной стороне леса. Не меньше трех часов провели в лесу, прикинул я.

— У тебя вся рожа синяя от ягод, — со смехом сказал Ходзинский, пристраиваясь ко мне в ряд.

Губы у него тоже были синими. К тому же он набрал ягод в карманы бушлата, а за пазуху сунул, чтобы не отобрали, и увядающие стебли кипрея. Стрелки видели, что он прячет, но промолчали. Мы тронулись в обратный путь «шажком и перевалочкой». Стрелки и сами не торопились и не понукали нас: передний, задававший шаг, словно забыл, что за ним колонна заключенных, и остановился, закуривая папиросу.

Мы тоже охотно постояли.

Рядом со вторым стрелком бежала собака, хвостом она не помахивала — это ей было запрещено по службе, но и не оскаливалась на нас. Третий стрелок пропал где-то позади и не подавал голоса, потом, в камере, я вспомнил об этом и запоздало удивился: задние стрелки больше всего кричали и грозно приказывали не отставать, не оглядываться, не нарушать равнение.

— Какая прогулка! — восторженно сказал я Витосу, усевшись на нары. — И ведь не было того, чего мы боялись!

Витос выглядел озадаченным. Я рассердился. Неужели его не радует, что день прошел хорошо? Нам разрешили поваляться в траве, а не поставили к стенке. Как можно в такой день быть недовольным?

Он улыбнулся. Он был доволен.

— Все же я не понимаю, зачем нас привезли сюда. И это меня продолжает тревожить. Подождем, что будет завтра.

Завтра было то же самое. Поздний подъем, отменная чечевичная похлебка с куском вонючей соленой трески, прогулка в лес, где мы снова нажрались голубики — слова «поели до отвала» и «накушались всласть», тем более невыразительное «угостились» решительно не подходили. И мы надышались вкусного воздуха, и подставляли бледные лица северному нежаркому солнцу, а ночью не по-тюремному крепко спали. И даже Ян Витос перестал вскакивать и подслушивать у двери, пытаясь по разговорам охраны понять, что нас ожидает.

Так продолжалось дней десять, а потом прибыли пустые грузовики, нас погрузили в них вернули в монастырь.

И везли нас обратно без пулеметов, с обычной охраной в десяток стрелков — даже одной машины они не заполнили. И оравы собак, готовых ринуться и терзать, уже не было — так, две-три собачки, больше для видимости.

В монастыре к нам кинулись наши изумленные товарищи.

Меня крепко обнял Хандомиров.

— Черти полосатые, как нас надули! — восторженно кричал он. — Нам же говорили, что вы в штрафных изоляторах и еще неизвестно, выйдете ли оттуда. И сидите на гарантийном пайке — кусок хлеба и кружка кипятка в сутки! И грозили, что и нас туда же, если заволыним. Ох, как мы вкалывали, как надрывались! Секирная же гора — скорей сдохнуть от работы, чем туда! А вы там щеки наедали, брюхо себе отращивали! Дом отдыха вам устроили!

Дома отдыха на Секирной горе нам, конечно, не устроили, щек мы не наели, брюха не отрастили. Но уже и не шатались от изнеможения. И лом для моих рук снова стал железной рабочей палкой, а не неподъемной тяжестью. И, наверное, рядом с теми, кто все это время оставался в монастыре, мы выглядели если и не упитанней, то, по крайней мере, не столь бледными и истощенными.

В прежней нашей камере, куда вернули меня и Витоса, Хандомиров, дал рациональное объяснение происшествию на Секирной горе.

— Скачков, ребята, устроил блестящий спектакль. Собрал сотню доходяг и отправил на поправку, а нам, оставшимся, растолковали, что вы ждете сурового суда за саботаж и нам такой же грозит, если полностью на работе не выложимся. И две тысячи зеков вкалывали до опупения! А что вас подкормили, а не расстреляли, хоть это Скачкову было бы еще проще, так причиной тому великие преимущества нашего социалистического строя. Все у нас совершается по плану, даже в тюрьме. В прошлом году в Соловки спустили контрольные цифры на отстрел — выполнили, получили благодарность и премию. В этом году надо направить на строительство столько-то голов — попробуй Скачков недосчитаться сотни, нагоняй за срыв плана! Мы теперь числимся в программе выдачи, он плановую цифру блюдет. А куда плановая выдача — налево или в руки другого конвоя, ему безразлично. Им командует целесообразность, а не мораль. Знает, знает, за что сегодня можно получить премию!

Опять прозвучало это слово — «целесообразность»! Даже Витос согласился, что искал целесообразность на Секирной горе не там, где она таилась.

В середине июля 1939 года неунывающий Хандомиров разузнал, что нас — всю Соловецкую тюрьму и весь примыкающий к ней ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь) — отправляют на большую стройку в каком-то сибирском городке Норильске. Никто не слышал о нем, за исключением, естественно, самого Хандомирова. Этот средних лет, подвижный, жилистый инженер-механик знал все обо всем, а если чего и не знал, то никогда в этом не признавался. И фантазировал о неизвестном так вдохновенно и так правдоподобно, что ему верили больше, чем любому справочнику.

— Норильск — это новый мировой центр драгоценных металлов, — объявил он. — Жуткое Заполярье, вечные снега, морозы даже летом — в общем, и ворон туда не залетает, и раки там не зимуют, нежный рак предпочитает юг. И Макар телят туда не гонял, это точно известно. А золота и алмазов — навалом. Наклоняйся, бери и суй в карман. Всего же больше платины, ну, и меди, разумеется. Короче, будем нашими испытанными зековскими руками укреплять валютный фундамент страны.

— Вот же врет, бестия! — восхищенно высказался мой новый приятель Саша Прохоров, московский энергетик, года два назад вернувшийся из командировки в Америку и без промедления арестованный как шпион и враг народа. — И ведь сам знает, что врет! Конечно, половина вранья — правда. По статистике, у каждого выдумщика есть вероятность, что в любой его фантазии 50 процентов — истина. Математический факт, Хандомиров на этом играет.

Вскоре нам приказали готовиться на этап в Норильск. Нашлись люди, знавшие о нем больше, чем Хандомиров. Снега и холод они подтверждали, о платине и цветных металлах тоже слышали, но золото и алмазы, валяющиеся под ногами, высмеяли. Мы с нетерпением и надеждой ждали формирования этапа. Два месяца земляных работ у Белого моря вымотали самых стойких. Многие, добредя до площадки будущего аэродрома, валились на песок, и даже мат Владимирова и угрозы охраны не могли их поднять. Тюремные врачи, называвшие симулянтами и умиравших, стали массами оставлять заключенных внутри тюремной ограды. Соловецкое начальство поняло, что хозяйственной пользы из нас уже не выжать, и сотне особо истощенных — мне в том числе — дало двухнедельный отдых перед этапом.

5 августа — радостная отметка дня моего рождения — пароход «Семен Буденный» подошел к причалу, и к вечеру почти две тысячи соловецких заключенных влились в его грузовые трюмы. По случаю перевозки «живого товара» — видимо, новой специализации сухогруза — трюмы были заполнены в три этажа деревянными нарами. Мне достались нижние, комендант из уголовников решил, что я два раза подохну, прежде чем взберусь на третий этаж, о чем — для воодушевления — и поведал. Впрочем, к концу десятидневного перехода по Баренцеву и Карскому морям, а потом по Енисею я уже с натугой взбирался на вторые нары — поболтать то с одним, то с другим соседом «из наших». На нижних нарах гужевались преимущественно «свои в доску», я был среди нижненарных исключением.

В середине августа «Семен Буденный» прибыл в Дудинку — поселок и порт на Енисее. Ночь мы провели в трюме, а ранним утром зашагали колонной на вокзал — крохотное деревянное зданьице, от него шла узкоколейка на восток. У деревянного домика стоял поезд — паровозик «из прошлого столетия», окрестил его Хандомиров, и десятка полтора открытых платформ. Мы удивленно переглядывались и перешептывались — подошедшая к вокзалу колонна заключенных была вдесятеро длинней состава.

— Сегодня узнаем, как чувствуют себя сельди в бочке, — почти радостно объявил Хандомиров. — И в самом деле, чем мы хуже сельдей?

Я так и не понял, как чувствуют себя сельди в бочке, но что человек может сидеть на человеке — на коленях, на плечах, даже на голове — узнать пришлось. Конвоиры орали, толкали руками и прикладами в спины, для устрашения щелкали затворами винтовок, овчарки рычали и норовили схватить за ноги тех, кто вываливался из прущей толпы, а мы мощно втискивались в платформы: первые старались рассесться поудобней, а когда следующие валились на них, возникало нечто вроде живого бугра — с вершиной посередине и скосом по краям. Я часто встречал на товарных вагонах надписи «Восемь лошадей или сорок человек». Все в мое время совершенствовалось, устаревали и железнодорожные нормы. Но что на платформу, где и сорока человек не разместить, можно впихнуть почти двести, впервые узнал в Дудинке.

Конвой занял последнюю платформу — целый лес винтовок топорщился над головами. В середине ее разместили станковый пулемет, он покачивался, наставя на нас вороненое дуло.

Уже шло к полудню, когда состав тронулся на восток. Деревянный домик вокзала скрылся за холмом. Мимо нас проплывала унылая низина, заросшая багрово-синей травкой и белым мхом… По небу рваными перинами тащились тучи, иногда из них сеялся мелкий дождь. Платформы трясло, колеса визжали на поворотах и сужениях: я сидел с краю и видел непостижимую колею — рельсы не вытягивались ровной нитью, а то сморщивались, образуя что-то вроде стальной гармошки, то мелко петляли: один рельс вправо, другой влево. Я не понимал, как поезд вообще может двигаться по такой изломанной колее, и, толкнул Хандомирова, привалившегося — вернее, навалившегося на меня всем телом, обратил его внимание на техническое чудо. Он зевнул.

— Нормальная зековская работа. Зарядили могучую туфту. Запомните, дорогой мой, вся лагерная империя НКВД держится на трех китах: мате, блате и туфте. В Заполярье, я вижу, туфту заряжают мастерски. Понятно?

Мне, однако, понятно было не все. Мат окружал меня с детства. Блат только начинал свое победное шествие по стране, хоть о нем уже и тогда говорили: «Маршалы носят по четыре ромба, а блат удостоен пяти». Но что такое туфта и как ее нужно заряжать — а ее почему-то всегда заряжали, я слышал это не только от Хандомирова, — точного понятия не имел.

Поезд вдруг остановился, потом дернулся — колеса зло завизжали, — и снова остановился. И мы увидели забавную картину: полтора десятка платформ стояли, а паровоз с оторвавшимися двумя бодро уходил вперед. «Стой! Стой!» — заорали них. Охрана соскочила наземь и с винтовками наперевес окружила покинутый паровозом состав — похоже, страшилась, что заключенные бросятся наутек по дикой тундре. Яростно рычали псы. Ни один из нас даже не попытался спустить ноги на траву. Паровоз медленно пятился обратно, но не дошел, а замер метрах в двадцати от состава. Раздалась команда: «Все слезай!» — и мы попрыгали вниз.

Ноги по щиколотку увязали в топкой земле. Колеса платформ ушли в грязь и воду — это и было причиной остановки. Я поворачивался то вперед, то назад — на добрые сотню-две метров железная дорога вся провалилась в топкую трясину. Начальник конвоя заорал:

— Есть кто железнодорожники? Выходи, кто кумекает!

Из толпы выдвинулся один заключенный. Я стоял неподалеку и слышал его разговор с начальником конвоя.

— Я инженер-путеец. Фамилия Потапов. Занимался эксплуатацией железных дорог.

— Статья, срок?

— Пятьдесят восьмая, пункт седьмой — вредительство. Срок — десять лет.

— Подойдет, — радостно сказал начальник конвоя. — Что предлагаете, Потапов?

К ним подошел машинист паровоза. Потапов объяснил, что колея проложена по вечной мерзлоте неряшливо. Лето, по-видимому, было из теплых, мерзлота подтаяла и в этом месте превратилась в болото, рельсы ушли в жижу. Паровоз не сумел вытащить провалившийся выше осей состав, сильно дернул и разорвал сцепку между платформами. Поднимать шпалы и подбивать землю — дело не одного дня. Лучше вытащить колею и перенести ее в сторонку, на место посуше. Правда, путь удлинится, может не хватить рельсов.

— Рельсы есть, — сказал машинист. — Везу на ремонтные работы десятка два, еще несколько сотен шпал и всякий строительный инструмент.

Они разговаривал, а я рассматривал Потапова. Он был высок, строен, незаурядно красив сильной мужской красотой — четко очерченное лицо, чуть седеющие усики, проницательный взгляд. И говорил он ясно, кратко, точно. Приняв командование ремонтом, он распоряжался столь же ясно и деловито — «не агитационно, а профессионально», сказал о нем Хандомиров и добавил: «Мы с Потаповым сидели в одной камере. Сильный изобретатель, даже к ордену хотели представить за рационализации. Но одна не удалась. Естественно, пришили вредительство. Не орден вытянул, а ордер».

Мы тысячеголовой массой выстроились с обеих сторон состава и потащили его назад. Это оказалось совсем не тяжелым делом. Хандомиров не преминул подсчитать, что в целом мы составили механическую мощность в триста лошадиных сил — много больше того, что мог развить старенький паровоз. Зато вытягивать колею и передвигать ее на место посуше было гораздо трудней. Мешали и бугорки на новом месте, их кайлили и срезали лопатами — у машиниста нашелся и такой инструмент. Потапов ходил вдоль переносимой колеи и, проверяя укладку шпал, строго покрикивал:

— Только без туфты, товарищи! Предупреждаю: туфты не заряжать!

Новая колея за полдень была состыкована со старой — использовали запасные шпалы и рельсы. Мы снова вмялись в платформы, состав покатил дальше.

Вечерело, когда поезд прибыл в Норильск. Первыми соскочили со своей платформы конвойные и псы. Пулемет с глаз удалили, но винтовки угрожающе нацеливали на этап. Спрыгивая на землю, я упал и пожаловался, что предзнаменование зловещее — падать на новом месте. Ян Ходзинский не признавал суеверий и посмеялся надо мной, а Хандомиров заверил, что начинать с падения новую жизнь на новом месте не так уж плохо, хуже заканчивать падением. И вообще, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Мне было не до смеха: болело правое колено — давала себя знать недавняя цинга, покрывшая черными пятнами сильно опухшую ногу, каждое прикосновение вызывало боль. А падал я на проклятое правое колено. Хромая и ругаясь, я приплелся в строй. Хаотичный этап понемногу превращался в колонну по пять голов в ряду. Над заключенными возносились команды и ругань стрелков, их сопровождал визг и лай собак: псы рвались с поводков, чуя непорядок и горя желанием устранить его. Наконец раздалась команда: «По пяти шагом марш!» — и колонна двинулась.

— Тю, где же обещанный городок? — сказал Прохоров шагавшему рядом Хандомирову. — И следов не вижу.

Города и вправду не было. Была короткая улица из десятка деревянных домов, а от нее отпочковывалась другая — и, по всему, последняя, тоже домов на десять: среди них виднелись и каменные на два этажа. Я поворачивал голову вправо и влево, старался все запомнить.

…Впоследствии в течение многих лет мне предстояло дважды в день шагать по этим двум улицам, все здесь мне стало знакомо до оскомины. И хотя с той поры, когда я впервые шел вдоль тех деревянных и каменных домиков, прошли уже десятилетия, я вижу каждый, словно снова неторопливо иду мимо них.

Улица, начинавшаяся от станции, называлась Горной, и открывал ее одноэтажный бревенчатый дом, первая стационарная норильская постройка, возведенная геологом Николаем Николаевичем Урванцевым, еще в двадцатые годы детально разведавшим Норильское оруденение и открывшим здесь, на клочке ледяной тундры, минералогические богатства мирового значения. Урванцев руководил тремя экспедициями в район Норильска, а в тот день, когда я с товарищами шагал по сотворенной им улице, он тоже находился в Норильске и был в такой же беде, как мы. Из первооткрывателя заполярных богатств превращенный в обычного заключенного — впрочем, освобожденного от тяжких «общих» работ, он и в новом социальном качестве продолжал прежние свои геологические изыскания. Вскоре мне предстояло с ним познакомиться — и много лет потом поддерживать добрые отношения.

Большинства увиденных в тот первый день домов теперь уже нет, а дом Урванцева стоит — и в нем музей его имени, мемориальное доказательство его геологического подвига. А рядом с музеем торжественная могила — в ней прах самого Николая Николаевича и его жены Елизаветы Ивановны, часто сопровождавшей мужа в его северных экспедициях и приезжавшей к нему, заключенному. А на бронзовой стеле простая надпись: «Первые норильчане» и даты их жизни: 1893–1985. Оба родились в один год и почти одновременно умерли в Ленинграде, прожив по девяносто два года. Прах обоих перевезли на вечное упокоение в город, созданный трудом самого Урванцева, город, где он проработал потом пять в заключении и где теперь, кроме музея, есть и набережная его имени. Потомки хоть таким уважением к памяти отблагодарили его и за выдающиеся открытия, и за незаслуженное страдание. Древность сохранила легенду о супружеской паре Филимоне и Бавкиде, которых боги за чистоту души одарили долголетием, правом умереть одновременно и вечной памятью потомков. Двадцатый век не сохранил почтения к древним богам, но благодарность за благородную жизнь неистребима в человеческой натуре — супружеская чета Урванцевых тому пример…

Но все это было в далеком «впоследствии», а в тот день, проходя мимо домика Урванцева, я лишь бросил на него невнимательный взгляд. Вряд ли он заинтересовал и моих товарищей. Зато все мы дружно приметили двухэтажное строение на той же стороне Горной улицы. Мы еще не знали, что оно называется Хитрым домом (а правильней было бы — «Страшный дом»), хотя назначение его поняли сразу — в нем помещались управление внутренних дел и местная «внутренняя» тюрьма. Зловещая архитектура: решетки на наружных окнах, «намордники» во дворе да охрана у входа — все это было знакомо каждому и у каждого порождало все те же, еще не стершиеся воспоминания. По колонне пробегал шепоток, когда ее ряды шествовали мимо Хитрого дома.

А на другой стороне улицы красовался деревянный домина с прикрепленными к фасаду кривоватыми колоннами — архитектурным свидетельством, что здание это — культурного назначения.

— Театр, — безошибочно установил Хандомиров. — Что я вам говорил? Город! Улиц, правда, негусто, да и домов неубедительно, но зато — культура!

— Культура, да не для нас, а для вольняшек, — огрызнулся Прохоров.

— Вряд ли местные вольняшки взыскуют культуры, — заметил наш сосед по ряду, пожилой, высокий, очень худой — его звали Анучиным, мы с ним дружили.

Впоследствии мы узнали, что все трое спорщиков оказались правы: деревянное здание служило театром (играли в нем, естественно, заключенные), пускали в него только вольных, но вольные театр не жаловали, зал заполнялся от силы на четверть — существенное отличие от клубов в лагере, где те же артисты собирали зрителей и «всидяк, и встояк», как выражались иные, покультурней, коменданты из «своих в доску».

За театром показались сторожевые вышки, вахта, мощная стена из колючей проволоки, необозримо протянувшаяся вправо и влево. Уже стемнело, с вышек лилось прожекторное сияние. Плотные ряды охраны образовали живой желоб, по нему в лагерь одна за другой вливались пятерки заключенных. Начальник конвоя громко отсчитывал: «Сто шестая! Сто седьмая! Сто восьмая, шире шаг! Сто девятая! Сто десятая, приставить ногу! Кончай базар, разберись по пяти! Сто одиннадцатая, повеселей!»

Мы с Хандомировым, Прохоровым, Ходзинским и Анучиным проскользнули через вахту без особых замечаний. За воротами нас перехватил комендант — заключенный не то из уголовников, не то из бытовиков — и яростно заорал, словно мы в чем-то уже провинились.

— Куда прете? Сохраняй порядок! Организованно в семнадцатый барак. Номер на стене, баланда на столе. Направо!

Семнадцатый барак был далеко от вахты, мы не торопились, нас обгоняли пятерки пошустрей. Но они спешили в другие бараки, в семнадцатом мы были из первых. На столе стоял бачок с супом, горка аккуратно — на трехсотграммовые пайки — нарезанного хлеба. Дневальный из бытовиков наливал каждому полную миску. Мы бросили свои вещевые мешки на нары — я облюбовал нижнюю, из уважения к одолевшей меня цинге ее не оспаривали, — жадно опорожнили миски и умяли пайки. От сытной еды потянуло в сон. Хандомиров, оглушительно зевнув, объявил, что и на воле утро всегда мудреней, а в лагере дрыхнуть — главная привилегия добропорядочного заключенного. Спустя десяток минут мы все спали тем сном, который именуется мертвым.

Видимо, я спал дольше всех. Вскочив, я обнаружил в бараке дневального, последнюю хлебную пайку на столе и остатки супа в бачке — до того густого, что в нем не тонула ложка.

— Остатки сладки, — попотчевал меня дневальный. — Специально для тебя не расходовал гущины. Гужуйся от пуза — пока разрешаю. Пойдете на работы, суп станет пожиже — по выработке. И носить будете сами из раздаточной.

— Как называется наше местожительство? — спросил я.

— Не местожительство, а второе лаготделение. — Дневальный подмигнул. — А не местожительство потому, что в дым доходное. Жутко вашего народа загинается. От первого этапа, за месяц до вас, сколько уже натянули на плечи деревянный бушлат. Не вынесли свежего воздуха и сытной жратвы. Учти это на будущее. Чего хромаешь?

— Цинга, ноги опухли.

— С ног и начинается! Деньги имеются?

— Зачем тебе мои деньги?

— Не мне, а тебе. В лавочке за наличные можно купить съестного. А пуст лицевой счет — загоняй барахлишко, покупатели найдутся. Попросишь — помогу продать стоящую вещицу. Само собой, учтешь одолжение.

Я вышел наружу. Если Норильск и был городом, а не населенным пунктом или поселком (так он тогда, мы это скоро узнали, значился официально), то во втором лагерном отделении городского имелось много больше, чем на тех единственных двух улицах, которые его составляли. Куда я ни поворачивал голову, везде тянулись деревянные побеленные бараки, они вытягивались в прямые улицы, образовывали площади, переулочками сбегали от них вниз, в долинку ворчливого Угольного ручья. А по барачным улицам слонялись заключенные, кто уже в лагерной одежде, кто еще в гражданском. В основной массе это были мужчины, но я увидел и женщин.

Женщины различались по виду сильней, большинство сразу выдавали себя: хриплыми голосами, подведенными глазами, вызывающим взглядом. Но попадалась и явная «пятьдесят восьмая»: интеллигентные лица, городская одежда, еще не смененная на лагерную. Я искал знакомых, переходя от барака к бараку, но они либо потерялись в толпе, либо куда-то зашли. Я читал надписи на бараках: «Амбулатория», «Культурно-воспитательная часть — КВЧ», «Учетно-распределительный отдел — УРО», «Канцелярия», «Вещевая каптерка», «Ларек», «Штрафной изолятор — ШИЗО». Надписи свидетельствовали, что во втором лаготделении любят не хаос, а дисциплину и режим.

Наконец я встретил двух знакомых. Хандомиров с Прохоровым несли в руках консервные банки и папиросы.

— Роскошь! — объявил сияющий Хандомиров. — Не ларек, а подлинный магазин. Любой товар за наличные. Купил три банки варенья из лепестков розы, пачку галет. Есть и твердая колбаса, и сливочное масло по шестнадцати рубчиков кило.

— Почему же не купили масла и колбасы? — Я заметил, что съестные припасы у обоих ограничиваются вареньем из лепестков розы и галетами.

Хандомиров вздрогнул, а Прохоров рассмеялся.

— Жирно — сразу и масло, и колбасу. Во-первых, бумажек нехватка. А во-вторых, если захотелось колбаски, надо где-то заиметь какое-то разрешение на ларек. Как у тебя с рублями, Сергей?

— Никак. Ни единой копейки в кармане.

— Бери взаймы банку варенья, потом вернешь — и не сладкими лепестками, а чем-нибудь посущественней. Идем пить кипяток с изысканными сладостями.

Мы вернулись в барак и истребили все сладостные банки. Два дня после угощения от нас подозрительно пахло розами — отнюдь не лагерный аромат, — а я приобрел устойчивое, на всю дальнейшую жизнь, отвращение к консервированным в сахаре цветочным лепесткам.

— Теперь основная задача — обследоваться, — сказал Хандомиров. — Я все узнал. Организована бригада врачей из наших под командованием вольных фельдшеров, свыше назначенных в лагерные доктора. Заключенные врачи именуются лекарскими помощниками, сокращенно лекпомами, а по-лагерному лепкомами, — видимо, от «лепить диагноз». Среди лепкомов я нашел профессоров Никишева, патологоанатома; докторов кремлевской больницы Родионова и Кузнецова, оба хирурги; еще увидел Розенблюма и усатого Аграновского — оказывается, и он по профессии врач, а я его знал как украинского фельетониста, следующего по славе после Сосновского, Зорича и Кольцова. Работа у них простая: кого в работяги, кого в доходяги, а кого в больницу — готовить этап на тот свет. В общем, пошли.

Перед медицинским бараком вытягивалась стоголовая очередь. Я увидел в ней Яна Витоса. Старый чекист, работавший еще при Дзержинском, сильно сдал за последний месяц в Соловках и особенно — в морском переходе. Он хмуро улыбнулся.

— Ваш дружок Журбенда тоже определился во врачи. Называл себя историком, республиканским академиком, а по образованию, оказывается, медик. Жулик во всем. Нарочно пойду к нему.

— Не ходите, Ян Карлович, — попросил я. — Журбенда — ваш личный врач. Он вам поставит лживый диагноз.

— Сколько ни придумает лжи, а в больницу положит. Плохо мне, Сережа. Не вытяну зимы в Заполярье.

Ян Витос и правда после первого же осмотра был направлен в больницу. Таких, как он, в нашем соловецком этапе обнаружились десятки — немолодые люди, жестоко ослабевшие от непосильного двухмесячного труда на земляных работах после нескольких лет тюрьмы и тяжкого плавания в океане. Витос не вытянул даже осени. Я ходил к нему в больницу, он быстро угасал. Когда повалил первый снег, Витоса увезли на лагерное кладбище. В те октябрьские дни ежедневно умирали люди из нашего этапа. Соловки поставили в Норильск «очень ослабленный контингент» — так это формулировалось лагерной медициной.

Я попал к Захару Ильичу Розенблюму. Он посмотрел на мои распухшие, покрытые черными пятнами ноги и покачал головой.

— Не только цинга, но и сильный белковый авитаминоз. Типичное белковое голодание. Советую продать все что можете и подкрепить себя мясными продуктами.

Я продал что-то из белья, выпросил десяток рублей с лицевого счета и набрал в лавке мясных консервов. Молодой организм знал, как повести себя в лагере: пятна бледнели чуть ли не с каждым часом, опухоль спала. Спустя неделю ничто — кроме непомерного аппетита — не напоминало о недавнем белковом авитаминозе.

В эти первые, свободные от работы дни я часами слонялся один и с товарищами по обширному второму лаготделению. Лагерь меня интересовал меньше, чем окрестный пейзаж, но все же я с удовольствием узнал, что есть клуб и там бесплатно показываются кинофильмы, а самодеятельный ансамбль из заключенных еженедельно дает спектакли. В этом «самодеятельном ансамбле» были почти исключительно профессионалы, я узнал известные мне на воле фамилии. Неутомимый Хандомиров вытащил в клуб нашу «бригаду приятелей» и пообещал, что останемся довольны.

Любительская самодеятельность хороша только в том случае, если выполняется профессионалами. На воле это парадоксальное требование практически не выполняется. Но исправительно-трудовой лагерь по природе своей учреждение парадоксальное, только здесь и можно увидеть профессиональное совершенство в заурядном любительстве.

Больше всего меня захватывал открывавшийся глазу грозный мир горного Заполярья. Август еще не кончился, а осень шла полная. По небу ползли глухие тучи, временами они разрывались, и тогда непривычно низкое солнце заливало горы и долины нежарким и неярким сиянием. С юга Норильск ограничивали овалом три горы — с одного края угрюмая, вся в снежниках Шмидтиха, в середине невысокая — метров на четыреста — Рудная, а дальше — Барьерная. За ней простиралась лесотундра, мы видели там настоящий лес, только — издали — совершенно черный. Север замыкала совершенно голая, лишь с редкими ледниками, рыжая гряда Хараелак — тогда это было совсем неживое местечко, типичная горная пустыня. Нынче там сорокатысячный Талнах, строящийся город-спутник Оганер — по плану на 70–100 тысяч жителей. Я сейчас закрываю глаза и вижу северные горы в Норильской долинке — и только мыслью, не чувством, способен осознать, что эти безжизненные, абсолютно голые желто-серые склоны и плато, ныне площадки великого строительства, — кладовая новооткрытых рудных богатств, которым, возможно, нет равных на всей планете.

А на запад от нашего второго лаготделения, самого населенного места в Норильске, простирались великая — до Урала — тундра, настоящая тундра, безлесая, болотистая, плоская, до спазма в горле унылая и безрадостная — мы недавно ехали по ней, вдавливая железнодорожную колею в болото. И в нее неподалеку от наших бараков врезался Зуб — невысокий горный барьерчик, выброшенный из Шмидтихи на север каким-то сейсмическим спазмом, странное его название точно отвечало облику.

Когда, прислонившись к стене нашего барака, я смотрел на угрюмые горы, закрывавшие весь юг, ко мне подошел Саша Прохоров.

— Нашел чем любоваться!

— Страшусь, а не любуюсь. Неужели придется прожить здесь и год, и два?

Я и не подозревал тогда, что проживу в Норильске не год и не два, а ровно восемнадцать лет…

Всему соловецкому этапу дали несколько дней отдыха. А затем УРО — учетно-распределительный отдел — сформировал рабочие бригады. В одну из них определили и меня. В УРО служили, мне кажется, шутники, они подбирали людей по образовательному цензу и званиям. Если бы среди нас было много академиков, то, вероятно, появилась бы и бригада академиков-штукатуров или академиков-землекопов. Но в тот год академик нашелся только один, и из него сыпался такой обильный песок, что этого не могли не заметить и подслеповатые инспектора УРО — дальше дневального или писаря продвигать его не имело смысла.

Наша бригада называлась внушительно: «бригада инженеров». В ней и вправду были одни инженеры — человека сорок или пятьдесят. Все остальные комплектовались смешанно — в них трудились учителя, музыканты, агрономы. В смешанные бригады кроме «пятьдесят восьмой» вводили и бытовиков, и уголовников: и тех и других в соловецком этапе хватало, а еще больше прибывало в этапах с «материка», плывших не по морю, а по Енисею — от Красноярска. Новоорганизованные бригады отправлялись на земляные работы — готовить у подножия горы Барьерной площадку под будущий Большой металлургический завод.

Бригадиром инженерной бригады вначале определили Александра Ивановича Эйсмонта, в прошлом главного инженера МОГЭС, правительственного эксперта по электрооборудованию, не раз выезжавшего во Францию, Германию и Англию для его покупки, а ныне премилого предоброго старичка, которого ставил в тупик любой пройдоха-нарядчик. Особых подвигов в тундровом строительстве он совершить не успел, к исходу первой недели начальник строительства Завенягин перебросил его «в тепло» — комплектовать в Норильскснабе прибывающее электрооборудование. Потом я с удивлением узнал от самого Эйсмонта, что он был не только видным инженером, но и настоящим — а не произведенным на следствии в таковые — сторонником Троцкого, встречался и с Лениным, составлял разные политические заявления, подписывал какие-то «платформы» и потом не отрекался от них, как большинство его товарищей. В общем, он решительно не походил на нас, тоже для чего-то объявленных троцкистами или бухаринцами, но в подавляющей массе своей не имевших даже представления о троцкизме и бухаринстве. Долго в Норильске Эйсмонту жить не пришлось. Уже в следующем году его похоронили на зековском кладбище. И там, на нашем безымянном «упокоище в мире», ему оказали честь, какой ни один зек еще не удостаивался: поставили на могиле шест, а на нем укрепили дощечку с надписью «А. И. Эйсмонт». Уж не знаю, сами ли местные руководители решились на такой рискованный поступок или получили на то предписание свыше.

Эйсмонта заменил высокий путеец Михаил Георгиевич Потапов. Я уже рассказывал, как в дороге из Дудинки в Норильск он быстро и квалифицированно перенес провалившуюся в болото колею. Хандомиров назвал его выдающимся изобретателем. Забегая вперед, скажу, что самое выдающееся свое изобретение Потапов совершил в Норильске спустя год после приезда. Зимою долину заметала пурга: у домов вздымались десятиметровые сугробы, все железнодорожные выемки заваливало, улицы становились непроезжими, почти непроходимыми. Потапов сконструировал совершенно новую защиту от снежных заносов — деревянные щиты «активного действия». Если раньше старались прикрывать дороги от несущегося снега глухими заборами — и снег вырастал около них стенами и холмами, то он понаставил щиты со щелями у земли: ветер с такой силой врывался в них, что не наваливал снег на дорогу, а сметал его как железной метлой. Когда Потапов освободился, его изобретение, спасшее Норильск от недельных остановок на железной и шоссейных дорогах, выдвинули на Сталинскую премию. Но самолюбивый, хорошо знающий цену своему таланту изобретатель не пожелал привлечь в премиальную долю кого-либо из вышестоящих, как это обычно делалось. И большому начальству показалось зазорным отмечать высшей наградой недавнего заключенного, отказавшегося разбавить ее розовой водицей соавторства с чистым «вольняшкой».

Эйсмонт начал свое бригадирство с того, что вывел нас на прокладку дороги от поселка к подножию Рудной. На промплощадке еще до нас возвели кое-какие сооружения: обнесли обширную производственную зону — километров пять или шесть в квадрате — колючим забором, построили деревянную обогатительную фабричку с настоящим, впрочем, оборудованием, кирпичный Малый металлургический завод — ММ3, несколько подсобных сооружений, проложили узкоколейку… Все эти строения, возведенные в 1938–1939 годах — тоже руками заключенных, — были лишь подходом к большому строительству на склонах Рудной. И для этого большого строительства в Норильск в лето и осень 1939 года гнали и гнали многотысячные этапы заключенных. Наш, соловецкий, был не первым и даже не самым многочисленным. Зато он, это скоро выяснилось, был наименее работоспособным.

Не один я запомнил на всю жизнь первый наш производственный день на «общих работах» — так назывались все виды неквалифицированного труда. Мы разравнивали почву для новой узкоколейки от вахты до Рудной. Рядом с инженерной бригадой трудились бригады смешанные. И сразу стало ясно, что из нас, инженеров, землекопы — как из хворостины оглобли. И не потому, что отлынивали, что не хватало старания, что не умели. Не было самого простого и самого нужного — физической силы.

Мы четверо, я, Хандомиров, Прохоров и Анучин, лезли из кожи, выламывая из мерзлой почвы небольшой валун, и лишь после мучительных усилий, обливаясь потом под холодным ветром, все снова хватаясь за проклятую каменюку, кое-как вытащили его наружу. И еще потратили час и столько же сил, чтобы приподнять и взвалить на тележку, — тащить его на носилках, как приказывали, никто и подумать не мог. А возле нас двое уголовников, командуя самим себе: «Раз, два, взяли!» — легко поднимали такой же валун, валили его на носилки и спокойно тащили к телеге, увозившей камни куда-то в овраги. А потом демонстративно минут по пять отдыхали, насмешливо поглядывая на нас, и обменивались обычными шуточками насчет важных Уксус Помидорычей и бравых Сидоров Поликарповичей. Физических усилий, той самой механической работы, которая в средней школе называется «произведением из силы на путь», мы тратили вдесятеро больше их. Но нам не хватало малости, что у них была в избытке, — выплеснуть разом, в одном рывке это единственно нужное и трижды клятое «произведение».

В барак на отдых мы в этот день не шли, а еле плелись. Нас не могли подогнать даже злые крики конвойных, принявших нас у вахты, — в зоне конвоев не было, там на время мы становились как бы свободными.

— Бригада инженеров, шире шаг! — орали конвойные и для острастки щелкали затворами и науськивали, не спуская с поводков, охранных собак. Собаки рычали и лаяли, мы судорожно ускоряли шаг, но спустя минуту слабели — и снова слышались угрозы, команды и собачий лай. В бараке каждого ожидала горбушка хлеба и миска супа, но и того и другого было слишком мало, чтобы надежно подготовиться к завтрашнему вкалыванию: никто и наполовину не наелся.

На мои нары уселся Прохоров — он обитал на втором этаже, но так обессилел, что не торопился лезть наверх.

— Сережка, дойдем, — сказал он. — Ситуация такая: нас хватит недели на две. А за две недели шоссе не выстроить. Наша пайка не восстанавливает силы, чую это каждой клеточкой.

К нам подсел Хандомиров.

— И такой пайки скоро не будет, — предсказал он. — Она полная, поймите. Мы же не вытянули нормы, и завтра не вытянем, и послезавтра. И нас посадят на гарантию, никакой горбушки, никакой полной миски дважды в день! Триста граммов хлеба утром, триста вечером, а баланда — только утром. Полный пайки не хватает, а если половинная?

— Что же делать? — спросил я.

— Выход один — зарядить туфту! И не кусочничать! Туфту такую внушительную, чтобы минус превратился в плюс. Без туфты погибнем.

— Мысль хорошая, — одобрил Прохоров. — Одно плохо: не вижу, как это сделать.

— Будем думать. Все вместе и каждый в отдельности. Что-нибудь придумается.

Ничего не придумалось ни на другой день, ни в последующие. О выполнении землекопной нормы не приходилось и мечтать. Зловещее пророчество Хандомирова осуществилось: на третий день бригаду посадили на уменьшенную продовольственную норму. Несколько человек пошли в медицинский барак выпрашивать освобождение от земляных работ. Им отказали, но было ясно, что скоро многие свалятся — и лепкомам придется самим тащить их больницу. В лагерной рукописной газете, вывешенной на стене клуба, клеймили позором инженеров — симулянтов и саботажников, проваливающих легкие нормы, с которыми справляются все землекопы. Мы пошли к новому бригадиру и пригрозили, что вскоре ему некого будет выводить на работу.

— Товарищи, положение отчаяннейшее, — согласился Потапов, — мне еще трудней, чем вам, я ведь рослый, а продовольственная норма одинаковая. Сегодня я говорил с начальником Металлургстроя Семеном Михайловичем Ениным. Видный строитель, орденоносец… Обещал перевести на новый объект — зачищать площадку под Большой завод. Снимать дерн будет легче, чем выкорчевывать валуны из вечной мерзлоты.

Утром, прошагав в сторону от дороги, которая так не давалась, мы появились на унылом плато, где запроектировали самый северный в мире металлургический завод. С плато открывался превосходный вид на Норильскую долинку. Но все смотрели на бревенчатый домик о двух окошках, в нем размещалась контора Металлургстроя. Из домика вышел плотный мужчина средних лет, в распахнутом брезентовом плаще, открывавшем орден Трудового Красного Знамени на пиджаке, — начальник Металлургстроя Семен Енин. Его сопровождала группа прорабов и мастеров. Он молча посмотрел на нас. Вряд ли ему понравился внешний вид инженеров, превращенных в землекопов.

— Все это теперь ваше, — сказал он, размахнувшись рукой от вершины Барьерной к горизонту — над ним, словно из провала, вздымалась угрюмая горная цепь Хараелака. — На этом клочке земли вы должны показать, чего стоите. Уверен, что боевая бригада инженерно-технических работников, с киркой и лопатой в руках, высоко поднимет над тундрой флажок рабочего первенства! Жду перевыполнения норм.

Возможно, он сказал это деловитей и суше, но за смысл ручаюсь. Разумеется, мы не кричали в ответ «ура». Нам не понравилось его напутствие: слишком уж оно отличалось от тех радужных обещаний, какими вчера успокаивал Потапов. В нашей бригаде я был самым молодым, но и мне подваливало к тридцати. Пожилых инженеров — многие в недавнем прошлом руководили крупными заводами — не зажгла перспектива рвать рекорды земляных выемок. Со счетной линейкой мы все справлялись легче, чем с кувалдой и ломом.

На плато вдруг полился дождь. Низкое небо спустилось с гор и зависло над лиственницами, оседая на нас, как прогнившее ватное одеяло. Енин и прорабы запахнулись в брезентовые плащи, мы ежились и совали руки в рукава. Любая мокрая курица могла бы пристыдить нас своим бравым видом.

И тут вперед выдвинулся Потапов. Он молодцевато распахнул воротник своей железнодорожной шинели — лагерное обмундирование еще не было выдано — и лихо отрапортовал:

— Премного благодарны за доверие, гражданин начальник! Бригада инженеров-заключенных берет обязательство держать первенство по всему строительству объекта. Можете не сомневаться, не подкачаем!

Стоявший около меня Мирон Альшиц, коксохимик, руководивший монтажом многих коксовых заводов, громко сказал, не постеснявшись высоких лиц и ушей:

— Он, кажется, сошел с ума!

Я тоже подумал, что если наш бригадир и не сошел с ума, то, во всяком случае, он не в своем уме. Я высказал ему это сейчас же, как только блестящий начальственный отряд удрал от дождя в контору, подобрав свои извозчичьи брезентовые плащи, как иные дамы подбирают платья из атласа и парчи. Потапов любил меня. Не знаю, почему он так привязался ко мне, но его расположение замечали и посторонние. Все эти первые трудные дни на промплощадке он отыскивал для меня работу полегче, рассказывал о бедовавших без него на воле двух дочерях, делился идеями еще не совершенных изобретений. Возможно, это происходило оттого, что он был старше меня на двадцать лет. Он не рассердился от дерзкого моего замечания, а положил руку мне на плечо и с улыбкой заглянул в лицо.

— Сережа, — сказал он ласково, — как все-таки обманчива внешность: мне ведь казалось, что вы умный человек.

Меня удовлетворил такой честный ответ. Мне тоже иногда казалось, что я умный человек. Но я не мог этого доказать ни одним своим поступком, ибо все, что ни делал, было как на подбор глупостью — по крайней мере по нормам и морали мира, в котором я жил и задыхался.

— И почему вы жалуетесь? — продолжал Потапов. — На прокладке шоссе нас давили общесоюзные нормы на земляные работы, а для планировки площадки таких норм пока нет. Разве это не облегчение? Получим полную пайку, именно это я и обещал.

Он отошел, а я со вздохом взялся за кайло. Планировать площадку было не легче, чем прокладывать шоссе — и там, и там надо было долбить землю. Я любил землю — как, впрочем, и воздух, и небо, и море — и поминал ее добрым словом в каждом стихотворении, а их писал в тюрьме по штуке на день. Но она не отвечала мне взаимностью, она была неподатлива и холодна. Она лежала под моими ногами, скованная вечной мерзлотой. Лом высекал из нее искры, лопата звенела и гнулась, а я обливался потом. Я только скользил по поверхности этой дьявольски трудной земли, не углубляясь ни на вершок. Глубина мне не давалась. Временами — от отчаяния и усталости — мне хотелось пробивать землю лбом, как стену — тогда я еще тешил себя иллюзиями, что лоб у меня справится с любой стеной.

На площадку привезли лес. Потапов поставил меня ковырять землю в паре с Альшицем. Хандомиров, Прохоров и другие мои товарищи работали в отдалении — они устраивали дощатые трапы к обрыву, где планировался отвал. Там тоже никто не проявлял энтузиазма — всех возмутило, что Потапов изменил своему слову и не подумал искать работы полегче. Моя схватка с промерзшим еще тысячелетия назад грунтом казалась, наверно, очень забавной.

— Зачем такое усердие? — насмешливо поинтересовался Альшиц. — Не думаете ли вы, что заключенных награждают орденами за производственный героизм?

— Боюсь, вы мечтаете лишь о том, чтоб избежать производственного травматизма, — ответил я, уязвленный. Неприятно смотреть, как вы чухаетесь. Словно уже три дня не ели!

— Работаем валиком, — согласился Альшиц. — А зачем по-другому? Разве вы не понимаете, что вся эта затея переквалифицировать нас в землекопов — не только неосуществима и потому бессмысленна, но и вредна? Государству нужна не моя мизерная физическая сила, а мои специальные знания и опыт, если оно не вовсе сдурело, это наше государство, в чем я не уверен!

Он с осуждением и гневом глядел на меня. Не очень рослый, прямой, с тонким красивым лицом, он готовился спорить и доказывать, кричать и ругаться. Он схватился не со мной — со всем тем нелепым и непостижимым, что творилось уже несколько лет. Государство остервенело било дубиной по самому себе. Альшиц и здесь, как, вероятно, и на нарах на Лубянке или в Лефортово, готов был одинаково доказывать, что, если вовремя не спохватиться, конец будет один…

Меня не очень интересовала его аргументация. Я, в общем, думал так же. Я любовался его одеждой: он был забавно экипирован. Драповое пальто с шалевым бобровым воротником, привезенное из Дюссельдорфа, где Альшиц закупал у Круппа оборудование коксохимических заводов, было опоясано грязной веревкой, как у францисканского монаха. А на шее, удобно заменяя кашне, болталось серое лагерное полотенце. Высокую — тоже бобровую — шапку Альшиц пронес через этапные мытарства, но ботинки увели — ноги его шлепали в каких-то неандертальских ичигах, скрепленных такими же веревками, как и пальто. И в довершение всего лом он держал в руке как посох — уткнув острием в землю.

— С вас надо писать картину, Мирон Исаакович, — ответил я на его тираду. — Вот бы смеялись!

Он повернулся лицом к тундре. Хараелак давно пропал в унылой мгле дождя, но метрах в четырехстах внизу смутно проступали два здания: деревянная обогатительная фабрика и Малый металлургический завод — скромненькие предприятия, пущенные, как я уже писал, незадолго до нашего приезда в Норильск, чтобы отработать на практике технологическую схему того большого завода, который нам предстояло строить.

Альшиц протянул руку к Малому заводу.

— Поймите, он уже работает! Он потребляет кокс, который выжигают в кучах, как тысячу лет назад. Страна ежедневно теряет в этих варварских кучах тысячи рублей, бесценный уголь, добываемый с таким трудом в здешней проклятой Арктике! А я, единственный, кто среди нас может положить этому конец, долблю землю ломом, который мне даже поднять трудно. Где логика, я вас спрашиваю? Неужели она такая богатая, моя страна, что может позволить себе безумную расточительность — послать Мирона Альшица в землекопы!

Он закашлялся и замолчал. В его глазах стояли слезы. Он отвернулся от меня, чтобы я их не видел. Я опустил голову, подавленный тяжестью его обвинений. Никто не смел потребовать с меня формальной ответственности за то, что с нами совершилось. Крыша упала на голову, внезапно попал под поезд, свалился в малярийном приступе — короче, несчастье, не зависящее от твоей воли, так я объяснял себе события этих лет. Меня не успокаивало подобное объяснение, оно было поверхностно и лживо, а я искал правду, лежащую где-то в недоступной мне глубине. Я нес свою особую, внутреннюю, мучительно чувствуемую мною ответственность за то, что проделали со мной и Альшицем и многими, многими тысячами таких, как я… Меня расплющивала безмерность этой непредъявленной, но неотвергаемой ответственности.

Альшиц заговорил снова:

— И вы хотите, чтоб я надрывался в котловане для удовлетворения служак, которым наплевать на все, кроме их карьеры? Этот Потапов… Что он пообещал нам вчера? И что он сделал сегодня? Нет, я буду сохранять силы Мирона Альшица, они нужны не мне, а тому заполярному коксохимическому заводу, который я вскоре, верю в это, буду проектировать и строить! Ах, эти лишние кубометры земли, какой пустяк, я за всю мою жизнь не сделаю того, что наворочает один экскаватор за сутки. Но это же будет несчастье, если Альшиц свалится от изнеможения и ввод нового коксового завода задержится хотя бы на месяц!

— Нарядчику и прорабу вы же не объясните. Они потребуют предписанных кубометров…

— Ну и что же? Когда нам объявят норму, не постесняюсь зарядить туфту. Ваш приятель Хандомиров только и твердит об этом. Он прав, он тысячекратно прав! Я заряжу туфту на пятьдесят, наконец — на сто процентов! Начальству нужна показуха, а не работа, — показуху они получат. И пусть мне не говорят, что это недостойно, — совесть моя будет чиста!

К нам подошел Прохоров и полюбопытствовал, о чем мы так горячо спорим.

— О норме, — сказал Альшиц. — И о туфте, разумеется.

— С нормой и здесь будет плохо, — подтвердил Прохоров. — На этом грунте и профессиональные землекопы не вытянут… Боюсь, нас и туфта не спасет. Самое главное — как ее зарядить?

Альшиц, волоча лом по земле, отправился к отвалу, а я спросил Прохорова, что это за таинственная штука — туфта, о которой так часто говорит Хандомиров, да и не он один.

— Тю! Да неужто и вправду не знаешь?

— Саша, откуда же мне знать? Я работал на заводе, а не на строительстве.

— На заводах тоже туфтят. В общем, если с научной точностью… Я пошел на свое место, туда идет Потапов! Потом потолкуем.

День этот был все же лучше предыдущих: поскольку норм пока не объявили — и невыполнения нам не записали. Ужин выдали нормальный. Но всех тревожило, что будет потом. Сколько продлится придуманное Потаповым облегчение? Только ошеломляющее известие о приезде Риббентропа в Москву, переданное по вечернему радио, оттеснило местные заботы. Взволнованные, молчаливые, мы сгрудились у репродуктора. В мире назревали грозные события, мы старались в них разобраться…

Утром Потапов принес из конторы две новости. Первая была хорошей: в УРО появилась комиссия по использованию заключенных на специальных работах. Комиссия затребовала все личные дела, будут прикидывать — кого куда? «На днях конец общим работам!» — твердили наши «старички», то есть те, кому подходило к сорока и кто уже откликался на фамильярно-почтительное обращение бытовиков: «Батя!» Уверенность в скором освобождении от физического труда была так глубока, что никто особенно не огорчился от второй новости — введения норм. Подумаешь, норма! Разика три-четыре схватим трехсотку на завтрак, ничего страшного! К концу недели все равно забросим кирку и лопату.

Потапов ходил темнее тучи. Меня удивил его вид, и я полез с расспросами.

— Боюсь, от радости люди одурели! — сказал он сердито. — А чему радоваться? Пока комиссия перелистает все дела, пройдет не один месяц. И куда устроить всю ораву специалистов? Строительство только развертывается, сейчас одно требуется — котлованы и еще раз котлованы.

— Значит, вы считаете…

— Да, я считаю. Врачей и музыкантов заберут: болезни надо лечить, а музыка поднимает дух, это только дуракам не известно. А какую работу здесь найти агроному? И где те заводы, которым понадобились инженеры? Большинству еще месяцы вкалывать на общих. И для многих это — катастрофа!..

— Вы тоже считаете, что мы не справимся с нормой?

Он посмотрел на меня с печалью.

— Даже от вас не ожидал таких наивных вопросов! В ближайшие дни мы будем снимать на площадке дерн. Общесоюзная норма на рабочего — семь кубометров дерна в смену. Вы представляете себе, что такое семь кубометров? Я строил железные дороги в средней России. Здоровые парни, профессионалы, в прекрасную погоду сгоняли с себя по три пота, пока добирались до семи кубометров. А здесь вечная мерзлота, здесь гнилая полярная осень, здесь пожилые люди, только вышедшие из тюрьмы, люди, никогда не бравшие в руки лопаты… Их от свежего воздуха шатает, а нужно выдать семь кубометров! А не выдашь — шестьсот граммов хлеба, пустая баланда, дистрофия… Вы человек молодой, вам что, но многих, которые сейчас ликуют, через месяц понесут ногами вперед — вот чего я боюсь!..

Он посмотрел на меня и понял, что переборщил. Он шутливо потряс меня за плечо и закончил:

— Однако не отчаивайтесь! Человек не свинья, он все вынесет. Схватка с нормами закончится нашей победой!

Он не ожидал, что я поверю в его бодрые заверения после горьких откровений. Он говорил о победе над нормами потому, что так надо было говорить. На воле давно позабыли, что значит высказывать собственное мнение, да, вероятно, его уже и не существовало у большинства — и люди мыслили всегда одними и теми же, раз и навсегда изреченными формулировками, даже страшно было представить, что можно подумать иначе! Я вспомнил, как философствовал пожилой сосед в камере Пугачевской башни в Бутырках: в самой материалистической стране мира победил отвратительный идеализм — нами командуют не дела, а слова, словечки, формулировочки, политические клейма… Лишь в заключении возможна своеобразная свобода мысли — но втихомолку, среди своих. Потапов знает меня недели три, он просто не доверяет мне — так я думал весь день. В конце его я понял, что ошибся.

Это был первый хороший день за две недели нашего пребывания в Норильске. Нежаркое солнце низвергалось на землю, тундра пылала, как подожженная. Она была кроваво-красная, просто удивительно, до чего этот неистовый цвет забивал все остальные: мы мяли ногами красную траву, вырывали с корнями карликовые красные березы, в стороне громоздились горы, устланные красными мхами, а в ледяной воде озер отражались красные облака, поднимавшиеся с востока. Я резал лопатой дерн и валил его на тачку и все посматривал на эти странные тучки. Меня охватывало смятение, почти восторг. Я раньше и вообразить не мог, что существуют такие края, где летом в солнечный полдень облака окрашены в закатные цвета. Воистину здесь открывалась страна чудес! Увлеченный этим праздничным миром, я как-то забыл о нависшей надо мной норме.

К реальности меня вернул Анучин.

— Сергей Александрович, — сказал он, — боюсь, мы и кубометра не наворочаем.

Он подошел ко мне измученный и присел на камешек. В двадцати метрах от нас осторожно, чтобы не запачкать дорогого пальто, трудился Альшиц. Наполнив тачку всего на треть, он покатил ее к отвалу. Там сидел учетчик с листком бумаги на фанерной дощечке. Он спрашивал подъезжающего, какая по счету у него тачка, и делал отметку против фамилии.

Анучин продолжал, вздыхая:

— Участок удивительно неудачный: дерн тонкий, очищаешь большую площадь, а класть нечего! Выше дерн мощнее, я проверял — толщина полметра, если не больше. Там за то же время можно нагрузить тачек раза в три больше. Потапов приказал: очищать пониже.

— Здесь не выполним нормы.

— Мы заряжаем туфту. Учетчик записывает с наших слов. Я всегда любил четные цифры. После четвертой у меня шестая, потом восьмая, потом десятая… Вы понимаете? Альшиц, наоборот, специализируется на нечетных.

Я подошел к Альшицу. Он отдыхал с пожилым химиком Алексеевским и Хандомировым — беседовали о миссии Риббентропа в Москве. Альшиц подтвердил, что удваивает фактическую выработку, то же самое делали Алексеевский с Хандомировым. Хандомиров считал, что провала не избежать.

— Я все прикинул в карандаше, — сказал он, вытаскивая блокнот. — Сейчас мы идем на уровне пятнадцати процентов нормы. Заряжаем сто процентов туфты, ну, максимально возможные технически сто пятьдесят. Все равно меньше пятидесяти процентов. Штрафной паек обеспечен.

— Скорей бы вверх! — сказал старик Алексеевский, с тоской вглядываясь в край площадки. — Там дерн потолще.

С этой минуты я очищал площадку вверх, к вожделенному толстому покрову. И, поняв наконец, что такое туфта и как ее заряжают, я поспешил взять реванш за длительное отставание в этой области. Я хладнокровно зарядил неслыханную туфту. Я вез на отвал четвертую тачку, но крикнул учетчику: «Восьмая». Глазам своим он не верил давно, понимая, чего стоят наши цифры, но тут не поверил и ушам.

— Ты в своем уме? У тебя же четыре!

— Были! Хорошие люди не спят на работе, а ходят от трапа к трапу. Я сваливал вон там, за твоей спиной.

На отвал вело штук шесть деревянных дорожек, а вездесущность хоть и полагалась учетчику по штатному расписанию, но не была отпущена в натуре. Он мог спорить сколько угодно, но ничего не был способен доказать. Он заворчал и произвел нужную запись.

Я возвращался на свой участок посмеиваясь. Я твердил про себя чудесные дантовские канцоны в пушкинском переводе, приспособленные мною для нужд сегодняшнего дня:

Тут грешник жареный протяжно возопил:

«О, если б я теперь тонул в холодной Лете!

О, если б зимний дождь мне кожу остудил!

Сто на сто я туфчу — процент неимоверный!»

Когда ко мне опять подошел Прохоров, чтобы немного отдохнуть, я оглушил его адскими строчками. Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Ты серьезно? Разве и при Пушкине знали туфту?

Я рассмеялся.

— Нет, конечно. У Пушкина «терплю», а не «туфчу». Туфта — порождение современных обществ.

Однообразное очковтирательство Альшица меня не устраивало. От унылого ряда одних четных или нечетных цифр могло затошнить и теленка. Я обращался с туфтою как подлинный ее знаток. Я туфтил с увлечением и выдумкой. Я рассыпал и запутывал цифры, вязал ими, как ниткой, расставлял, как завитушки в орнаменте, то медленно полз в гору, то бешено взмывал ввысь. В азарте разнообразия я даже покатился под уклон.

— Постой! Постой! — закричал изумленный учетчик. — У тебя недавно было семнадцать тачек, а сейчас ты говоришь: пятнадцатая!

— Теперь ты сам убедился, насколько я честен, — сказал я величественно. — Мне чужого не надо. Но я оговорился, пиши: двадцатая.

Он покачал головой и написал: восемнадцатая. Фейерверк моих производственных достижений его ошеломлял. Он стал присматриваться ко мне внимательней, чем ко всей остальной бригаде. Еще час назад меня бы это огорчило. Я поиздевался над его запоздалым критическим усердием — я наконец добрался до толстого дерна. Лопата здесь уходила в землю с ободком. Сгоряча я не заметил, насколько труднее стало резать этот высокий земляной слой.

Мои соседи тоже приползли к желанной линии. Во время очередного перекура мы сошлись в кружок.

— Станет легче, — устало порадовался Алексеевский.

Ровно на столько, на сколько тридцать процентов нормы легче пятнадцати, — уточнил Хандомиров. — У меня все записано — поинтересуйтесь.

Никто не проявил любопытства. Мы знали, что Хандомиров в расчетах не ошибается. Мой восторг от того, что удалось блестяще освоить туфту, погас. Каждая моя косточка ныла от усталости. Я печально смотрел на Алексеевского и Альшица. Я знал, что им еще хуже.

В этот момент в нашу работу властно вмешался Потапов. Если раньше он гнал нас вверх, к «большому дерну», то теперь внезапно затормозил порыв к краю площадки. Он приказал возвращаться вниз, на тощие земляные покровы, к скалам, еле прикрытым мхом.

— Черт знает что! — сказал он непререкаемо. — Выбираете работешку повыгоднее? Будьте любезны очищать площадку по плану!

Он говорил это так громко и раздраженно, что никто не осмелился спорить. Мы с горечью отступились от вскрытого нами мощного земляного пласта. Отныне мы быстро очищали большие площади, но тачка набиралась нескоро. Мы надвигались на обрыв, сбрасывая в него остатки жалкого травяного покрова. Уставшие и приунывшие, мы еле плелись. Мы знали, что ничто уже не спасет нас от штрафного пайка.

— Я подтверждаю, что бригадир у нас полоумный, — мрачно сказал Альшиц.

— Рассчитывать он не умеет, — поддержал Хандомиров. — Ум бригадира — это расчет!

Потапов носился по площадке, поглядывая на часы, уцелевшие у него после всех обысков и изъятий, и поторапливал нас:

— Не сидеть! Здесь не дом отдыха! Чтобы все до отвала было зачищено.

Мы огрызались. Перед концом работы мы дружно ненавидели Потапова. Мы поняли, что он превратился в прислужника начальства и пощады от него не ждать.

Мы негодовали и ругались, провожая его злыми глазами. Минут за пятнадцать до конца он исчез. Не сговариваясь, мы тут же забросили тачки и лопаты.

— Как вам это понравится? — пожаловался Альшиц. — Я уже думаю, что он не сходит с ума, а перерождается. Согласитесь, что для нормального сумасшедшего его действия слишком безумны.

Хандомиров обнародовал окончательный результат своих расчетов:

— Всего мы выполнили семнадцать процентов нормы. Натянем по записи около сорока… Завтра получим шестьсот граммов хлеба.

В это время со стороны конторы показалась группа начальников. Впереди надвигался Енин, за ним теснились прорабы, оперуполномоченные и снабженцы. Всех интересовало, как бригада инженеров справилась с земляными работами.

Рядом с Ениным, угодливо согнув широкую спину, шагал Потапов. Мы не слышали, что он говорит, мы видели только его заискивающее лицо и быстрые движения рук. Мы поняли, что он наговаривает на нас, оправдывая себя. Когда мы разобрались, о чем он толкует с Ениным, у нас перехватило дыхание. Даже в самых черных мыслях мы не допускали того, что произошло реально.

— Я со всей ответственностью заявляю, что записи лживы, — громко заговорил Потапов, когда начальственный отряд остановился. Теперь мы стояли двумя тесными группками: у обрыва — бригада инженеров-землекопов, выше — начальники, а в крохотном пространстве между ими и нами — Потапов и помертвевший от ужаса учетчик. — Вот посмотрите, разве этому можно верить? — Он вырвал листок из рук учетчика. — Девятая тачка, потом тринадцатая, потом четырнадцатая и сразу семнадцатая. Я не виню учетчика, но его нагло обманывали! Так можно запросто получить и триста процентов.

Он смотрел на Енина, а мне казалось, что он пронзает беспощадным взглядом меня. Он цитировал мои данные, вольное творение туфтача-фантазера. Недавно я так гордился этими звонкими цифрами, теперь они падали на меня как камни. Я опустил голову, дыхание сделалось маленьким и робким.

Енин спросил:

— Что же вы предлагаете, бригадир?

— Прежде всего уничтожить эту запись как зловредную туфту! — Потапов рванул листок и бросил обрывки на землю. Горный ветер подхватил их и унес в отвал. Мы с молчаливой скорбью следили, как исчезает в темнеющей тундре единственная наша надежда на сносную еду. — А затем установим сами истинно выполненный объем работ. Никакой туфты — вот мой лозунг!

— Правильно — никакой туфты! У нас верный подход, бригадир, мы это запомним. А как вы определите истинный объем работ?

— Нет ничего проще. При вас замерим очищенную площадь и высоту дернового слоя, а затем помножим одно на другое. Вон там разрез по неснятому дерну, прошу туда!

Никто из нас не проговорил ни слова, но в воздухе пронесся ветер от единого вздоха полусотни людей. Минутой позже Хандомиров, быстро проделав в уме расчет, восторженно прошептал:

— Вот это туфта так туфта! Почти вдесятеро! Процентов сто тридцать нормы — ручаюсь головой! Боже, какие мы кусочники в сравнении с Михаилом Георгиевичем!

А когда начальство, утвердив промеры, проделанные при нем, и пригрозив, что так будет и впредь при каждой попытке очковтирательства, наконец удалилось, мы всей бригадой набросились на Потапова. Мы качали его, сменяя один другого, и, снова вступая в дело, кричали ликующе, с хохотом и свистом, с хлопаньем в ладоши и кровожадными криками: «Никакой туфты! Никакой туфты!» Потапов потерял голос еще до того, как мы всего лишь наполовину выплеснули переполнявшие нас чувства. Он шатался и закатывал глаза. Мы схватили его под мышки и потащили к вахте, не выпуская из рук, и орали на всю темную тундру тот же дикий, воинственный припев, ставший отныне нашим лагерным гимном:

В этот знаменальный день я не только познакомился с туфтой, но и понял самое важное: настоящую туфту можно зарядить лишь под флагом принципиальной борьбы с туфтой!

Если в лагере и выпадает порой какой-то счастье, то в этот день оно нас посетило. Мы бригадно радовались в дороге, хохотали в бараке. Ничего особенного не произошло — раз в семь или в восемь преувеличили реальную выработку, нормальное производственное вранье, без крупного обмана и маленькой конторки не выстроить — только и всего. Но нас восторженно потрясла фантастичность обмана. Были какие-то изящность и красота в том, как наш бригадир обеспечил завтрашний нормальный паек. Туфта была заряжена не топорная, не ремесленная, какую мы пытались самолично сотворить лживыми цифрами. Нет, она покоряла мастерством, равновеликим искусству, а не производству.

— Потапов — человек министерского ума, — твердил увлекающийся Хандомиров. — Ему бы главком руководить, а не бригадой. С таким не пропадешь, это точно.

Нам в тот вечер казалось, что найден единственно верный способ нормального существования в лагере — туфтить и туфтить, переходить от одного обмана к другому, заботиться не о деле, а о показухе. Мы почему-то все поголовно уверились, что так будет продолжаться всегда. Никому — кроме самого Потапова, разумеется, — и в голову не пришло, что ни Енин, ни его прорабы, ни даже оперуполномоченные на Металлургстрое ни секунды не верили в истинность фантастических земляных выработок. Но они знали, что если их не одобрить сегодня, то завтра, ослабленные недоеданием, мы не потянем и того мизера, какой реально наработали сегодня. Близились выемки котлованов под оборудование, там ни показуха, ни туфта не проходили — машины надо ставить на настоящие фундаменты. Когда начинались эти работы, я уже не трудился на Металлургстрое, но с товарищами еще встречался — им было нелегко! Ян Ходзинский, дольше других потрудившийся на общих работах, так сформулировал следующий этап строительства: «Наверху — Бог, по бокам — мох, впереди — ох!».

После ужина вся бригада повалилась на нары. Кто-то подсчитал, что каждый лишний час сна эквивалентен пятидесяти калориям пищи — таким резервом энергии нельзя было пренебрегать. Правда, нам для нормального существования тогда не хватало, наверное, тысячи две калорий, то есть лишних сорока часов сна ежесуточно, но тут уже ничего нельзя было поделать.

Перед сном я погулял по лагерю. У клуба небольшая толпа ожидала, когда откроют двери. На стене висело объявление, что сегодня самодеятельные танцы и производственные частушки, а во втором отделении скрипичный концерт Корецкого, заключенный скрипач играет на собственном инструменте. Я уселся в первом ряду. Народу быстро прибывало. Не так много, так при показе кинофильмов, но с ползала набралось. Первая часть меня не увлекла — та самая самодеятельность, которая, по определению Хандомирова, делалась не профессионалами и потому восторгов не вызывала.

А скрипач Корецкий играл хорошо. Он, так и мы, был еще в гражданской одежде, а не в лагерном обмундировании — правда, не во фраке, так полагалось бы, будь он на воле, а в пиджачной паре.

В нашем соловецком этапе его не было, он, наверно5, прибыл с красноярцами, их партия выгрузилась в Дудинке вскоре после нашей. И ему, и его аккомпаниатору — тоже профессиональному пианисту — дружно похлопали. В зале сидели и настоящие любители музыки.

Корецкий завершал клубный вечер. Он еще не раскланялся, а зрители уже повалили вон. Я подошел к скрипачу и поблагодарил его. Он ответил равнодушным кивком — признание лагерного слушателя, вероятно, и не заслуживало большего. Я продолжал:

— Меня взяли в Ленинграде, а судили в Москве. И вот перед самым арестом приключилась такая история. В Большом зале Ленинградской филармонии объявили концерт известного скрипача. Я поспешил туда, но все билеты были проданы. И, сколько я ни выпрашивал лишнего билетика, попасть на концерт мне не удалось. Я очень жалел, в программе значились прекрасные скрипичные пьесы.

Корецкий немного оживился:

— Наверное, был концерт Мирона Полякина или Михаила Эрденко? Они часто тогда выступали. Я сам очень люблю этих превосходных скрипачей.

— Это был ваш концерт, Корецкий, — сказал я. — И тогда, в Ленинграде, я не достал билета. А сейчас слушаю вас, не потратив ни денег, ни времени на очередь в кассе. И не знаю, радоваться этому или печалиться.

Он смущенно засмеялся и пожал мне руку. Несколько человек, заинтересованные нашим разговором, подошли поближе. Корецкий оглядел опустевший зал и что-то сказал аккомпаниатору. Тот пожал плечами.

— Пожалуй, я сыграю вам кое-что из программы того концерта, раз уж вы тогда не сумели меня послушать. И только сольные вещи, у нас нет нот для аккомпанемента.

Я уселся на прежнее место, рядом сел аккомпаниатор. Все оставшиеся слушатели заняли два ряда. Корецкий сыграл «Цыганские напевы» Сарасате, кусочек из баховской Чаконы, две скрипичные арии — Генделя и Глюка. Я слушал закрыв глаза. Великая музыка в лагерном клубе хватала за душу еще сильней, чем в нарядных концертных залах. Корецкий опустил скрипку и сказал:

— Простите, больше не могу. Наш паек не восполняет затраты даже физической энергии, не говорю уже о нервной. Окрепну после этапа, буду играть больше. Спасибо всем, что так слушали меня!

Он благодарил нас, мы благодарили его. Я вышел из клуба и стал бродить по опустевшему лагерю. Музыка опьянила меня сильней, чем вино, она расковывала душу, а не тело. Я подходил к нашему семнадцатому бараку и возвращался к запертому клубу. Из кухни возле него тянуло запахом завтрашней утренней баланды, я два раза прошел мимо раздаточного окна, непроиз- вольно втягивая в себя малопитательный аромат. Близость кухни мешала мысленно воспроизводить услышанные мелодии. Я рассердился на себя за то, что низменные потребности тела не корреспондируют высоким наслаждениям души, и пошел в барак.

Прохоров свесил голову с верхних нар.

— Ну как, Серега, концерт?

— Отличный. Можешь пожалеть, что не пошел.

— Жалею только о том, что раздатчик не налил второй миски супа. Слышал недавно лагерное изречение: одной пайки мало, а двух не хватает. Точно по мне.

Его жалобы вдохновили меня на ослепительную идею.

— А трех паек хватило бы, Саша? Могу предложить.

Он даже вздохнул, до того несбыточны были мои обещания.

— Не уверен, что хватит, но попробовать надо бы. Помнишь, как учили вузовские диаматчики: критерием истины является практика. Особенно в лагере — очень уж философское это учреждение.

— Тогда слезай, бери бак — и пошли за тремя порциями баланды для каждого.

— Он даже не пошевелился.

— Не трепись! Сам трепло, но такого…

— И все-таки послушай.

И я рассказал, что, проходя мимо столовой, почуял дух еще не полностью розданной сегодняшней баланды. Бригады на ночные работы не выводят, организованных раздач больше не будет. Что поварам делать с остатками варева? Сами едят, друзей угощают… Почему бы нам не выпросить немного и для себя? Могут шугануть, да ведь попытка не пытка.

Прохоров проворно соскочил с нар и схватил бачок.

— Пошли, Сергей. Условия такие: я несу бак, ты выпрашиваешь баланду. Тискать романы и раскидывать чернуху, выражаясь по-лагерному, ты мастер. Так вот: сегодня ты должен превзойти самого себя — в смысле переплюнуть любого оратора.

— Будь спокоен. Пламенные проповеди епископа Иоанна Хризостома, прозванного Златоустом, покажутся невнятным мемеканьем рядом с моей речью к поварам.

Но вся заранее расхваленная моя речь свелась к двум умоляющим фразам. Прохоров взметнул пустой бачок на раздаточный столик, из окна выглянул упитанный поварюга — щеки шире плеч, а я, смешавшись, пробормотал:

— Кореш, будь человеком. Нам бы остатку, понял…

Повар вытаращился на меня и издевательски ухмыльнулся. Видимо, еще не было случая, чтобы Уксус Помидорычи из «пятьдесят восьмой» осмеливались просить добавки. Он взял бачок, кликнул помощника и пошел с ним к котлам. Спустя минут пять — наливали в бак литровыми черпаками — оба они единым махом водрузили на столик наполненную доверху посуду. Повар со смешком снабдил меня ценным наставлением:

— Тащи, доходяга. И не обварись, суп горячий.

Я поманил скрывавшегося в тени Прохорова.

— По условию — носка твоя.

Но он не сумел даже снять трехведерный бак со стола. Вдвоем мы все же стащили его на землю, не пролив и капли драгоценного варева. Вцепившись в ручки бака, мы потащили добычу в барак. Но руки долго не выдерживали, мы менялись местами. Это удлиняло отрезок пути без остановок не больше, чем на десяток метров. Потом Прохоров предложил тащить в четыре руки. Стало легче держать бак, зато трудней — двигаться: идти приходилось боком. На полдороги, у каменной уборной, солидного домика с обогревом и крепкой крышей — сконструировали для дикой пурги и тяжкоградусных морозов, — я попросил передыха.

— Отлично! Пойду облегчусь, — сказал Прохоров и направился к уборной. Но его остановил парень из «своих в доску».

— Парочка заняла теплое местечко, так он сказал, — объяснил Прохоров.

Мы с минуту отдыхали, потом снова взялись за ручки. Из уборной вышли мужчина и женщина, к ним присоединился охранявший любовное свидание — все трое удалились к другому краю лагеря, там было несколько бараков для бытовиков и блатных.

— Мать-натура в любом месте берет свое! — Прохоров засмеялся. — Теперь так, Сергей, через каждые сто шагов остановка на три минуты. Шаги считаешь ты, ты кончал физмат, а я лишь электрик.

— Электрик без математики — ноль без палочки, — возразил я, но стал считать шаги.

Втащив ношу в барак, мы поставили бачок на длинную скамью, протянувшуюся вдоль стола, и изнеможденно повалились на нее по обе его стороны: так вымотались, что не было сил сразу хвататься за ложки. Барак мощно спал, наполняя воздух храпом, сонным бормотанием и разнообразными испарениями. Я предложил будить всех и каждому выдавать по миске супа. Прохоров рассердился.

— Слишком жирно — всем по миске. И не подумаю подкармливать тех, кто обзавелся деньгами, жрет провизию из ларька, а с нами и в долг не поделится. Будим только хороших людей и настоящих доходяг. И не всех разом, а по паре, чтобы без толкотни и шума. Первая очередь — наша с тобой. Работаем!

Мы принялись выхлебывать бак. Пшенный суп был вкусен и густ, в нем попадались прожилки мяса. Но когда, впихнув в себя порции четыре варева, мы отвалились от бака, уровень в нем понизился всего лишь на три-четыре сантиметра.

— Не могу больше, — огорченно пробормотал Прохоров. — Погляди: брюхо как барабан, не то что ложкой — кулаком больше не впихнуть.

Я отозвался горестно-веселым куплетом, еще с великих голодух 1921-го и 1932 годов засевшим у меня в мозгу:

— Я бужу Альшица, ты Александра Ивановича, — сказал Прохоров.

Старик Эйсмонт, услышав о неожиданном угощении, поднялся сразу, Альшиц сперва послал Прохорова к нехорошей матери — за то, что не дал досмотреть радужного сна, но, втянув ноздрями запах супа, тоже вскочил — даже в самых радостных сновидениях дополнительных порций еды не выдавали. Эйсмонт похлебал с полмиски и воротился на нары. Альшиц наслаждался еще дольше, чем мы с Сашей Прохоровым. Затем наступила очередь Хандомирова и Анучина, после них разбудили бригадира Потапова и бывшего экономиста Яна Ходзинского, эта пара гляделась у бака эффектней всех: рослый Потапов, не вставая со скамьи, загребал суп ложкой как лопатой, а маленький Ходзинский приподнимался на цыпочки, чтобы зачерпнуть погубже и погуще. Пиршество в бараке продолжалось до середины ночи, но мы с Прохоровым этого уже не видели. Обессиленные от сытости, мы провалились в сон, когда над баком трудилась четвертая пара соседей.

…Рассказ мой будет очень неполон, если не расскажу о нескольких встречах с Прохоровым, после того как мы — надеюсь, навек — распростились с лагерем. В 1955 году решением Верховного суда СССР нас обоих реабилитировали. Прохоров испытал еще одну радость, мне, беспартийному, неведомую, — его восстановили в партии со всем доарестным стажем. Он жил у сестры в Гендриковском переулке, в доме, где некогда обитали Брики и Маяковский. Там уже был тогда музей Маяковского.

— Срочно ко мне, встретимся на Таганке, — позвонил мне Прохоров. Я тоже тогда жил в Москве, у родственников.

У станции метро на Таганке Прохоров рассказал мне о своей радости и объявил, что ее надо отметить, душа жаждет зелени, которой нам так не хватало на Севере, а также хорошего шашлыка, отменного вина и небольшого хулиганства — из тех, которые не заслуживают внимания милиции. Я предложил поехать в парк культуры и отдыха: зелени там хватит на долгую прогулку, а шашлыков и вина в ресторане — на любые культурные запросы. Что же до хулиганства, то выбор я предоставляю ему самому.

Мы спустились в метро. На середине эскалатора Прохоров, скромно стоявший на ступеньке, вдруг издал дикий индийский клич и мгновенно принял прежний скромный вид. На нас обернулись все находившиеся на эскалаторе. Боюсь, автором отчаянного вопля пассажиры посчитали меня — я неудержимо хохотал, а с лица Прохорова не сходила постная благостность, почти святость.

Мы поднялись наверх на Октябрьской площади. Прохоров вдруг затосковал. Воинственного клича в метро ему показалось мало. Ликующая душа требовала чего-то большего. Он пристал ко мне: что делать? Я рассердился. Меня затолкали прохожие, ринувшиеся на зеленый свет через площадь. В те годы на Октябрьской не существовало подземных переходов, все таксисты Октябрьскую, как, впрочем, и Таганку, дружно именовали «Площадью терпения», а пешеходы столь же дружно кляли. Посередине площади, на поставленном для него бетонном возвышении милиционер в белых перчатках лихо командовал пятью потоками машин, старавшимися вырваться на площадь с пяти вливавшихся в нее улиц.

Что делать? Посоветуй же: что бы сделать? — громко скорбел ошалевший от счастья Прохоров.

Я показал на милиционера, величаво возвышавшегося в струях обтекавших его машин.

— Подойди к нему и поцелуй его.

Прохоров мигом стал серьезным.

— Поставишь три бутылки шампанского, если выполню.

— А ты пять, если не выполнишь.

— Годится. Смотри внимательно!

Он решительно зашагал на середину площади. Завизжала тормозами чуть не налетевшая на него «Победа». Милиционер сердито засвистел и свирепо замахал рукой, чтобы нарушитель порядка немедленно убрался. Прохоров подошел к нему и что-то сказал. Милиционер вдруг расплылся в улыбке и наклонился. Сашка чмокнул стража порядка в щеку, сказал что-то еще и направился на другую сторону площади. Милиционер, не переставая улыбаться, помахал вслед моему другу затянутой в перчатку рукой — два или три водителя, не поняв жеста, испуганно затормозили. Я побежал на переход, но пришлось переждать, пока пройдет плотный поток машин: рейд Прохорова через площадь создал немалый затор.

— Сашка, что ты ему сказал? — спросил я, догнав ушедшего вперед друга. — Не сомневаюсь, врал невероятно.

Прохоров почему-то обиделся.

— Нет такого вранья, чтобы милиционеры дали себя целовать. Фантазии у тебя не хватает.

— Что же ты ему наговорил?

— Только правда могла подействовать. Так, мол, и так, милок, сегодня восстановили в партии со всем стажем. Прости, не могу, душа поет, дай я тебя поцелую! И поцеловал!

— Три бутылки шампанского за мной, расплата без задержки, — сказал я, восхищенный, и мы повернули в Парк Горького.

Уже вечерело, когда мы уселись на веранде ресторана. Над столиком нависала простенькая люстра, в ней светили три лампочки. В душе Прохорова еще бушевал задор. Но хулиганить в одиночестве ему уже не хотелось.

— Теперь твоя очередь творить несуразное, — объявил он.

Я возмутился.

— С чего мне несуразничать? Я реабилитацию отпраздновал.

Прохоров показал на люстру.

— Помнишь, как в Норильске мы отмечали освобождение из лагеря? Ты тогда дважды попадал пробкой от шампанского в указанные тебе точки на потолке. Разбей пробками эти лампочки. Штрафы плачу я.

— Раньше подвыпившие купчики били зеркала, — съязвил я.

— Бить зеркала — к несчастью, — строго возразил он. — Я человек современной индустриальной культуры и верю в нехорошие приметы. Электролампочка в каталогах научного суеверия не значится. Бей, говорю тебе!

Я аккуратно установил первую бутылку на нужное место и ослабил пробку. Когда она сама поползла наверх, я снял руки со стола и безмятежно откинулся на стуле. На звон разлетевшейся вдребезги лампочки прибежала рассерженная официантка.

— Несчастная случайность, — объявил сияющий Прохоров. — Не сердитесь, девушка.

— Вот я позову милиционера, и он установит, случайность или безобразие, — пригрозила официантка.

— Правильно, зовите, надо призывать к порядку зарвавшееся хулиганье, — сказал я. — Но учтите, девушка, этот наглый тип, — я сурово ткнул пальцем в ухмылявшегося друга, — сегодня платит вдесятеро за каждое повреждение, которое нанесет ресторану. У него наступило время тратить деньги, надо этим воспользоваться. И скажите шефу, чтобы шашлык был такой, какого и в «Арагви» не готовят.

— Не разбивайте больше лампочек, — попросила официантка.

Шашлык поспел к моменту, когда и вторая лампочка разлетелась на осколки. Официантка уже не сердилась, а улыбалась. Она только сказала:

— Учтите, ребята, запасных лампочек сегодня мне не достать. Если третью уничтожите, будете есть в темноте.

Мы учли ее угрозу и разнесли последнюю лампочку, когда покончили с шашлыком. Официантка проводила нас до выхода и пожелала, чтобы мы приходили почаще, ей нравятся веселые люди.

Когда мы, выйдя из парка, зашагали к метро, Прохоров задумался. Мне показалось, что он не угомонился и обдумывает новую каверзу. Но он сказал со вздохом:

— Завтра выхожу на работу. Предлагают ответственную должность в главке, а там у них такие порядки, столько технического старья — разгребать и разгребать эти авдеевы конюшни, как — помнишь? — выражался у нас начальник культурно-воспитательной части. Надо выводить главк на уровень современной техники. Все время думаю только об этом.

— Все же не все время, — не поверил я. Он удивленно посмотрел на меня. Он не понял, почему я возражаю.

Ударная бригада инженеров-землекопов постепенно таяла. Двух или трех вызвали в Москву на переследствие — не то освобождать, не то добавить срок заключения, случалось и то и другое. Нескольких «доходных» старичков устроили в «лагерные придурки», то есть перевели служить в конторы лагеря или строительства. Стали направлять и на работу, как-то отвечающую специальности. Первым таким счастливцем стал, я уже говорил, Александр Иванович Эйсмонт: он прочно засел в Норильскснабе. Вскоре дошла очередь и до моего друга Александра Прохорова: в Норильск с каждым пароходом приходило энергооборудование, там было и то, которое он до ареста закупал в Соединенных Штатах. Без настоящего знатока электрических машин нельзя было даже рассортировать их, не говоря уже о грамотной эксплуатации.

Среди изъятых из бригады Потапова был и другой энергетик — Михаил Петренко. И перемещение его с общих работ в тепло произошло так своеобразно, что стало на время важной темой для лагерного трепа. Петренко жил в соседнем бараке. Вечером мы с Сашей Прохоровым пошли выслушать из первых уст историю его внезапного возвышения.

Не могу сказать, что я хорошо знал Петренко. Его никто хорошо не знал. Широкоплечий, красивый, на голову выше меня, насмешливый и резкий, он держался особняком. Появившись в лагере, он сказал Прохорову, что надеется на скорое освобождение: таких, как он, либо сразу расстреливают, либо держат в заключении только для видимости. Но его не расстреляли — значит, освободят досрочно, то есть не больше чем через два-три года. Он, мы знали это, был из молодых специалистов, которые во второй половине 30-х, когда тюремная эпидемия радикально чистила начальственные кабинеты, быстро взбирались по служебной лестнице. За несколько лет он пробежал ступеньки от рядового инженера до начальника не то главка, не то управления энергооборудования в Наркомтяжпроме. И быть бы ему в самой скорой скорости замнаркома, если бы не чьи-то доносы.

Петренко сидел на скамье у стола, а вокруг — на той же скамье и на нарах — разместились слушатели. Мы с Прохоровым тоже уселись на нары. Петренко с воодушевлением разглагольствовал:

— А началось, ребята, с того, что я заметил, как раскачиваются лампочки на столбах. Ну, думаю, дает ветер! А грянут пятидесятиградусные морозы и сорвется дикая пурга? Я спросил Александра Ивановича, он уже засел в Норильскснабе, сколько лампочек занаряжено Нориль- скстрою до следующей навигации. Двести тысяч штук, вот такую он дал справку. Все ясно, думаю, в середине полярной ночи Норильск погрузится во тьму. И пишу заявление нашему главному начальнику Завенягину: есть все основания считать, что в феврале Норильскснаб израсходует последнюю лампочку, потому что в условиях Заполярья срок службы осветительных приборов существенно сокращается. Имею по этому поводу конкретное предложение — прошу принять лично. На другой день в бараке курьер с винтовкой: срочно за мной, вещей не брать. И прямо к Завенягину. А мы с ним и на воле были немного знакомы: он требовал в Наркомтяжпроме всякое оборудование для Магнитостроя, где работал директором, я по своей линии старался удовлетворить. «Знаете ли вы, — говорит он, — что Госплан решительно отклонил нашу просьбу о большем количестве лампочек? Вы собираетесь воздействовать на Госплан, который отказал мне?» Не на Госплан, говорю, в Госплан у меня нет ходов. Но если разрешите дать личную телеграмму на склады Госрезерва, то там у меня были связи, в прошлом не раз выручали меня, а я, естественно, их. Он берет ручку: «Адрес складов Госрезерва, кто там начальником? — И объясняет: — Дам телеграмму от своего имени, можете идти». И тот же гаврик с винтовкой — дежурил за дверью — обратно в барак. Это было две недели назад.

— Две недели никому ни слова! — восхитился Прохоров. — Выдержка у тебя, Миша!

— Нечем похвастаться, вот и вся выдержка. Я ведь на что рассчитывал? Посадили меня без права переписки, знакомые наверняка думают, что расстрелян. А я, нате вам, — жив! Впечатление, понимаете! И вот дней пять назад снова посол с винтовкой. Завенягин мрачней нашего заполярного неба. «Вы издеваться надо мной вздумали, а ваши приятели заодно с вами?» И сует ответную телеграмму: «Материалами Госрезерва распоряжается маршал Ворошилов. Сообщаю его адрес: Москва, Фрунзе, 19». Я говорю: «Простите, гражданин начальник строительства, но ведь я предлагал послать телеграмму лишь с вашего согласия, но от своего имени». Он указывает на стол: «Пишите!» Я пишу: «Дорогой Коля, жив, здоров, работаю Норильскстрое. Очень прошу выделить для нашего заполярного строительства тысяч двести электролампочек. Заранее благодарю. Петренко». Завенягин: «Сегодня же отправлю, но если и тут будет обман…» И поглядел — как ударил! А вчера новый вызов, совсем другое лицо. Вежливо предлагает сесть, показывает телеграмму: «Счастлив, что ты здоров. Лично слежу продвижением вагона лампочек адресу Красноярск, контора Норильскстроя. Николай».

— Воистину блат носит пять ромбов! — воскликнул кто-то из слушателей.

— Покажи телеграмму! — потребовал Прохоров. — Интересно взглянуть.

— Еще чего! На ней же стоял шифр «Секретно». Хоть и мне адресована, но держать ее не имею права. Я не закончил, ребята. Завенягин говорит: «Завтра вас переведут из бригады общих работ в Норильскснаб. Получите пропуск для бесконвойного хождения по всем производственным объектам, отныне вам также назначается персональный оклад в размере двухсот пятидесяти рублей в месяц.

— Не оклад, а промвознаграждение, — поправил другой слушатель. — Оклады только у вольных.

— Ну, дела! — воскликнул Прохоров. — Миша, говорю тебе точно: в будущем году выйдешь на волю! Завенягин хороших работников ценит.

— И я так думаю, — скромно согласился Петренко. — И уже написал своим, что надеюсь в будущую навигацию появиться в Москве.

…В следующем году Михаил Петренко в Москве не появился. Должно было пройти еще немало лет, прежде чем он выйдет на волю. Завенягин был многовластен, в недалеком будущем ему предстояло возвыситься до заместителя самого наркома НКВД, своим распоряжением он любого мог посадить в тюрьму или бросить в лагерь, но освободить уже посаженного было сверх его сил и прав. Петренко вышел из лагеря нескоро и не на радость. Он выглядел крепче любого из нас, но его сразил паралич — и уложил, уже вольного, в постель на долгое и мучительное умирание. Не знаю, в чем была причина: в климате или безрадостном существовании, — но среди моих знакомых парализовало четверых. И хоть в Норильском лагере обитали десятки тысяч заключенных, лично я знал человек сто, от силы полтораста. Четверо паралитиков на полтораста здоровых людей — слишком зловещая цифра, чтобы отнести ее лишь к статистически вероятным…

Мы — инженеры-землекопы — продолжали уменьшившейся бригадой ходить на промплощадку Металлургстроя. Но уже не снимать дерн с земли, а копать котлованы. И работа стала мучительно трудней, и погода не радовала. Отведенный нам уголок планеты в сентябре попал под созвездие Водолея. Ничем другим я не могу объяснить, почему так низко, прямо на горы, осели тучи, почему они были так черны, так переполнены водой. Дождь лил и лил — как заведенный, изредка он переставал на часок, чтоб потом припустить с учетверенной силой. Он шел только днем и, похоже, только для нас. Поздним вечером, когда мы укладывались на нары, он прекращался. Ночью неяркие звезды насмешливо подмигивали раскисшей, заболотевшей земле. К утру небо снова хмурилось.

Мы выходили на развод к шести часам. Охрана пропускала через ворота тысячи заключенных, отсчитывая при свете факелов и ручных фонарей каждую пятерку. Операция выхода на работу занимала не меньше двух часов. Полчаса из них можно было слукавить в бараке, но на большее нас не хватало: по зоне метались коменданты и нарядчики — лучше дрожать в колонне, медленно подползавшей к воротам, чем сносить брань и тычки. Чтобы подстегнуть нас, нарядчики временами объявляли, что сегодня — развод без последнего. Ну и торопились же тогда! Последнему, замешкавшемуся в зоне, так доставалось, что в этот день ему выдавали в медпункте освобождение, не спрашивая, где болит и как давно это началось.

Я замечал, что дождь терпеливо выжидает, чтоб я пристроил в свой ряд. Пока я торчал в очереди за едой и слонялся по зоне, он собирался с силами. Первые капли падали, когда я подталкивал Хандомирова к краю, чтобы стать на свое место. Потом с другого бока меня толкал неповоротливый Липский, а его Альшиц — и дождь усиливался. Наши движения синхронизировались: мы делали шаг, он — скачок, мы приближались к вахте, он становился сильнее. За воротами, на улице, мы всей колонной бежали, а он лил как из ведра.

Все это было по-своему забавно. Иногда мне даже нравилось мое странное существование: и эти черные тени, убегающие от нарядчиков, как грешники от чертей, и эта серая дождливая завеса перед глазами, и расползающаяся под ногами земля, и пылающие у вахты факелы, и громкие крики охраны: «Проходи! Первая, вторая, третья!..» Я уговаривал себя: «Надо, дьявол его дери, испытать и такое — насколько жизнь твоя стала богаче впечатлениями!» Нормального человека подобные рассуждения, вероятно, лишь возмутили бы. Я к нормальным людям не принадлежал. Жизнь играла в каждой моей клетке, я не мог не радоваться ей, как бы скверна она ни была. Я был счастлив уже потому, что существовал, что явился в этот довольно нелепый, но, в общем, сносный мир. Остальное было тоже важно, но не так. Думаю, что и тело, и дух мой требовали жестокого испытания, как порой ноги требуют бега, а кулаки — драки. Я утверждал себя, упрямо отвергая все, что пыталось меня согнуть. Даже в следственной камере, шагая из угла в угол, я вечно что-нибудь мурлыкал под нос. Кто-то считал меня дурачком, кто-то — простачком, Анучин утверждал, что я попросту здоровяк. Как бы там ни было, мне иногда бывало хорошо, когда было плохо.

Подставляя горевшее лицо под холодную россыпь дождя, я начинал непроизвольно напевать. Меня толкал локтем Липский.

— Займемся делом. Вчера мы остановились на преобразованиях Лоренца.

Мы уже несколько дней коротали развод во взаимных лекциях. В эту неделю была моя очередь, я излагал Липскому теорию относительности. Без бумаги и карандаша это было непросто, но он легко разбирал и запоминал формулы, написанные мной пальцем в воздухе. Я говорил об опытах Майкельсона и Морли, о принципах механики Ньютона, о его нелепом, ничего не выражающем абстрактном пространстве, вытеснившем из науки живое, телесное, реально существующее пространство Декарта и Спинозы, и о том, к каким парадоксам привело это незаконное вытеснение. Когда я принялся чертить в воздухе знаменитую формулу Эйнштейна для замедления времени на движущихся телах, Альшиц с тоской проговорил:

— Как вам не надоест, товарищи? Так плохо, так абсолютно плохо, а вы еще о каких-то относительностях! Неужели не можете найти другого времени для ваших формул времени?

Я сконфуженно замолчал. Альшиц кутался в свой роскошный шалевый воротник, наружу высовывался один посиневший нос. Он устал, еще не выйдя на работу. Даже наш негромкий разговор заставлял его страдать. Я вытер полотенцем, висевшим у меня на шее, мокрое лицо. Поднимался ветер, дождь бил в глаза. С каждой минутой становилось холоднее.

— Продолжайте, — сказал Липский. — Мы не мешаем, мало ли у кого сдают нервы!

Он стоял к Альшицу вполоборота, чтобы заслонить его спиной от моих объяснений. Я понизил голос. Речь шла о потрясающих открытиях. Все, что в мире имело массу, содержало и скрытую, невероятно огромную энергию, теперь это было доказано научно строго, простым разложением в математический ряд. А сама механика Ньютона с ее крохотными кинетическими энергиями и микроскопическими земными скоростями оказалась лишь частным случаем, предельной гранью этой новой, созданной совсем недавно, какие-нибудь тридцать лет назад, могущественной механики больших энергий и скоростей.

Мы так увлеклись, что и не заметили, как подошли к воротам. Раздалась команда:

— Бригада Потапова, вперед! Первая, вторая, третья…

Пятерки одна за другой выбирались на улицу и там останавливались, ожидая, когда сосчитают всех. Конвоиры строились впереди с винтовками наперевес, как бы собираясь в атаку, с боков нас охраняли стрелки с овчарками. Потом в конвое закричали: «Пошли!» — и мы побежали. Мы не могли не бежать. Бег начинал передовой стрелок, озябший за время развода, в бег рвались овчарки, застоявшиеся у вахты, в бег стремились и мы сами — только он мог нас согреть. Мы бежали, проваливались в лужи, толкаясь и теряя равнение, квартала три или четыре, потом понемногу замедляли шаг. Сверху, из невидимых туч, лился ледяной дождь, навстречу ему поднимался густой пар. Мы двигались окутанные паром, как саваном. Мы уже не только мокли, но и просыхали. Наступило равновесие между водой, низвергающейся на нас, и водой, испаряемой нами. Равновесие это было довольно сырым.

Последние дома улицы Заводской остались позади. Впереди показалась вахта промплощадки.

— Вчера у Завенягина снова решали, как с нами быть, — сказал Альшиц. — Скоро мы узнаем, кого еще отобрали на специальную работу. Все на свете имеет конец, даже безобразие… Больше недели я не вынесу.

У входа в производственную зону бег сменился очередным топтанием на месте. Каждую пятерка придирчиво сосчитывали, потом пропускали. Ветер дул в спину, я запахнул воротник, чтоб дождь не проникал за шиворот. Наступил смутный рассвет. С гор летели растрепанные дикие тучи, земля всхлипывала под ногами. Мир был безобразен, конечно. Но он трогал мое сердце даже своим безобразием. Я готов был выносить его ровно столько, сколько буду жить, — ни секундой меньше! Другого мира не имелось.

Как следует рассвело часов в одиннадцать. Я разогнул ноющую спину и вылез из котлована. Горы пропали, напрочь скрытые тучами. Мне иногда казалось, что облака не опускаются на горы, а зарождаются на них. Обычно во время дождя туч не видно. Но северный дождь по три раза в час меняет свой облик. Тучи сползали с вершин по склонам, срывались в долину и неслись темной массой, оставляя на пиках лиственниц зацепившиеся космы. Это мало напоминало веселые ливни юга. Дождь не был похож и сам на себя — того, что разразился на разводе. Он состоял теперь из мельчайшей водяной взвеси, непрерывно опускавшейся на землю. Когда задувал ветер, взвесь устремлялась вперед — и начинало казаться, что ты попал в разреженный водный поток. В этом удивительном дожде не было ни капель, ни струй, но из-за обилия воды не хватало воздуха. Я разевал рот и, как рыба, глотал это химическое соединение, отплевывая воду и проглатывая воздух. По мху и глине с шелестом уносились мутные потоки.

Липский, увидев, что я выбрался наружу, знаком попросил меня подойти. Он стоял с Альшицем и Алексеевским. Вместе со мной подошли Хандомиров с Яном Ходзинским. Ян раньше работал на другом краю площадки, а сейчас перебрался к нам. У нас было веселее, мы чаще выбирались на отдых и дольше занимались коллективным трепом.

— Потапова потребовали к начальству, — сказал Альшиц. — Что бы это значило?

— Это ничего не означает, — отмахнулся Хандомиров. — Устроят ему втык за плохую работу бригады.

— Нас сегодня вызовут для разговора, — решил старый химик Алексеевский. — Вот увидите — вызовут!

Ходзинский дрожал от холода и сырости, у него посинело лицо. По щекам Липского текла вода. К середине дня он падал духом, перед перерывом на обед изнемогая до того, что готов был лечь в болото, к вечеру снова оживал. Кружка кипятка, принесенная из конторки, взбадривала его, как иных стакан вина.

— Пустыня, — сказал он горестно, вглядывась в окружающий нас ландшафт красными от усталости глазами. — Одна пустыня, даже березки нет!..

Березок на площадке будущего завода не было, потому что мы их все срубили. Я хотел напомнить об этом Липскому, но разговор захватил Ян Ходзинский. Ян был человек особого склада: у него не бывало упадка духа. Я уверен, что он мог бы смеяться и шутить даже после допроса с избиением. Он был жизненаполнен и бодр. Родители, видимо, замесили его не на обычной жиденькой водичке унылого приспособления к жизни, а на крутом концентрате оптимизма. В любом положении он находил что-нибудь такое, что радовало. Хандомиров острил, что, когда Ходзинского поведут на расстрел, он будет торжествовать: «Вы слышали, меня собираются расстреливать? Не вешать, не топить, не четвертовать, а расстреливать! По-моему, это неплохо!» Даже голос у него был своеобразный — тонкий и пронзительный, и слышно его было издалека.

— Сегодня утром вызвали на освобождение Збарского, — сказал Ходзинский, улыбаясь посиневшим лицом и стараясь сдержать дрожь в ногах. — А он всего две недели назад получил первое сообщение о переследствии. Колесо раскручивается назад. Следующий, очевидно, Липский. Вот увидите, не пройдет и года — и мы все выйдем на волю!

На его разнесшийся по площадке голос пришло еще человек пять. Теперь не меньше трети бригады, забросив работу, спорило, точно ли колесо раскручивается назад и будут ли полностью исправлены ежовские перегибы. Липский и без Яна знал, что его вскоре освободят. На воле он работал главным инженером одного из крупнейших мясокомбинатов страны. Жена его недавно сообщила, что посетила Микояна, тот хорошо знал Липского по работе и обещал посодействовать пересмотру дела. Содействие такого человека было равноценно гарантии. Липский уныло махнул рукой. Освобождение приближалось, но до него еще надо дожить. Он снова с тоской оглянул небо и землю. Ветер по-прежнему нес в лицо ледяную мокрядь, от нее нигде не было спасения. Липский выкрутил полу набрякшего бушлата, из-под пальцев струйками брызнула вода.

— Двенадцать часов дня, — сказал он. — Еще шесть вкалывать. Шесть часов!

Я возвратился в свой котлован, но взялся не за кирку, а за карандаш и блокнот.

Я черкал и вписывал, снова черкал, потом прочитал, что получилось.

Когда я управился со строчками, меня охватил восторг. Я захохотал и пригрозил кулаком затученному небу. Теперь я со всеми ними посчитался: и с небом, и с дождем, и с землей, и с ветром. Пришел конец их власти! Я с наслаждением подставил ветру лицо, кожа приятно горела от ледяной воды.

— Сергей, давай сюда! — донесся издалека пронзительный голос Ходзинского. — Тебя требуют на завод.

Я кинулся на голос. Среди группки взволнованных инженеров возвышался рослый Потапов. Он сердечно пожал мне руку.

— Поздравляю! Главный металлург пожелал познакомиться с вами. Насколько я понимаю, на днях вы покинете нашу бригаду.

Сгоряча мне показалось, что я один удостоен почетного приглашения. Я собирался немедля бежать на завод. Потапов задержал меня. Всего отобрали двенадцать человек, надо идти компактной группой. Один за другим подходили вызванные. Среди них был и Альшиц — он впервые за много дней улыбался.

— Дорога туда неважная, — сказал он. — Нехорошо, если перед приемом у главного металлурга мы с вами вываляемся в грязи.

Если ближние горы были видны довольно отчетливо, то тундра вся пропадала в пелене дождя. Где-то внизу, на выходе в равнинный лесок, стоял небольшой заводик, куда нас потребовали. К нему надо было спускаться по бездорожью — скользить по мшистым склонам, пересечь Куропаточий ручей, огибать болота и озерки. И надо было торопиться, нас вызывали на двенадцать часов, а шел второй. Мы с Альшицем взяли друг друга под руки, это помогало в трудных местах.

Я никогда не бывал на металлургическом заводе и, проходя по плавильному цеху, замедлил шаг. Из огромного конвертера (спустя два года, увидев настоящие конвертеры, я понял, что этот, поразивший меня величиною, был скорее игрушечным) выливали сваренный металл, во все стороны летели огненные звезды. Мне показалось, что это металлические шарики — так ослепительно они сверкали. Я шарахался от них, боясьчто какой-нибудь попадет мне в лицо. Путь шел через сноп звезд, и, набравшись духа, я пронесся сквозь их сияющую россыпь, как земля проносится сквозь рой метеоров, и с тревогой осмотрел себя: нет ли ожогов, не тлеет ли одежда? Альшиц смеялся, я был смущен. Напугавшие меня брызги, погасая, превращались почти в пыль.

Главный металлург Федор Харин ожидал нас в кабинете начальника завода Ромашова. У входа в кабинет мы осмотрели друг друга — чистые ли у нас лица? Внимания на одежду мы не обращали: она была так грязна, что к ней без скребка и подступаться не следовало. Один Альшиц сдул какую-то пылинку со слоя глины, покрывавшей полы его роскошного пальто, и поправил грязное полотенце на шее, как поправляют галстук. На ногах у него взамен выброшенных ичигов были, как у всех нас, новенькие кожаные сапоги.

Главный металлург, худой мужчина средних лет, встретил нас приветливо — назвал по фамилии, пожал каждому руку, пригласил сесть. Мы давно уже не видели такого человеческого обращения, некоторые растрогались до слез. Но я не ощутил, что ко мне отнеслись как- то по-особому, мне было не до сантиментов. Около стола главного металлурга стояла великолепная женщина. Я еще не видал таких женщин, даже не подозревал, что они бывают. Я не мог отвести от нее глаз.

Она была маленькой. Ни высоченные, сантиметров на девять, каблуки, ни узкое платье не могли скрыть ее невысокого роста. Она и не собиралась его скрывать. Она стояла так, словно гордилась миниатюрностью. Волосы темного золота искусно вились, она часто встряхивала ими при разговоре, она отлично знала, как ей идут эти нарядные волосы. Но первым, что приковывало внимание, были ее глаза — неправдоподобно огромные, четырехугольные, до того нестерпимо сияющие, что долго вынести их взгляд было непросто. Женщина курила папиросу, длинную, как сигара, на ее кончике при каждой затяжке вспыхивал красный огонек, от огонька лицо алело. Это ей тоже шло. И от нее разбегались волны каких- то духов, давно позабытый в нашем теперешнем зловонном существовании аромат. Я весь подался вперед, чтобы полнее им надышаться, у меня сильно забилось сердце от этого необыкновенного запаха. Алыниц дернул меня за руку, чтобы я вел себя приличней. Женщина заметила, что я рассматриваю ее с тупой восторженностью, и улыбнулась. В нее уже не раз влюблялись с первого взгляда, нового тут не было.

Я не помню, о чем говорил Харин, у меня путались мысли от совершенства этой женщины, от ее улыбки, источаемого ею аромата. Я разобрал только, что нас направляют в опытный металлургический цех, где производятся различные технологические исследования, и начальник этого цеха Ольга Николаевна Лукашевич — она! Я мигом повернулся к ней.

— Значит, теперь мы — ваше хозяйство?

— Да, мое. — Она довольно засмеялась. — Если, конечно, вы сами этого хотите — идти в наш цех, а не в другое место.

— Я ничего в жизни так не хотел, — выпалил я. — И ни на какое другое место не соглашусь!

Она мило кивнула головой и сделала такую затяжку, что на кончике папиросы вспыхнул язычок пламени.

Харин тоже улыбался. Хотя вольным строго воспрещалось радоваться счастью заключенных, а тем более — содействовать ему, он все-таки радовался: за нас, потому что нам не придется больше изнемогать на непосильных общих работах, и за себя, потому что избавляет нас от них. Он не скрывал своей кощунственной радости.

— Надеюсь, никого не огорчает перспектива поработать в тепле и по специальности? — спросил он шутливо, ни секунды не сомневаясь в нашем ответе.

— Лично меня такая перспектива не устраивает, — чопорно сказал Алыниц.

Он встал и снова поправил на шее полотенце. Он был смешон в своей полунищенской-полубарской одежде. Покажись такой человек на улице города, вслед ему заулюлюкали бы мальчишки, его обсмеяли бы взрослые, к нему сбежались бы все собаки. В Норильске осенью тридцать девятого года никакой одежде не удивлялись. И все улыбки гасли, как только взгляд переходил с одежды на самого Альшица. Он жалко сгибался под дождем, уныло кутался от ветра, но перед людьми стоял прямо и гордо. Он мгновенно менялся, когда заговаривал с незнакомыми, особенно с вольными. Все в нем — и осанка, и ясный взгляд, и спокойная речь — утверждало его значение. Он мог быть брошен в лагерь, но его не сделать иным, чем он есть, — так пусть все знают, каков он!

— В тепле, конечно, лучше, чем на холоде, — сказал он вежливо, — но я мечтаю не о тепле и не о легком труде, а о такой работе, на которой могу принести максимум пользы. Как вам известно, я коксохимик.

— Вы сможете заняться коксом в опытном цехе, — пообещал Харин. — Ваши исследования пригодятся для нашего будущего коксохимического завода.

— Нет, — сказал Альшиц. — Исследования меня тоже не устраивают. Мне нужно участвовать в проектировании и строительстве этого вашего будущего завода — так лучше для него, все остальное не так важно.

Заключенным не полагается возражать начальству, они обязаны смиренно слушать, покорно отвечать: «Так точно!» — правило это вдалбливали в нас уже не один год. Могли и просто приказать нарядчику: «Такого — туда-то!» — не спрашивая, кто на какую работу хочет, и это тоже было нормально. Строптивость Альшица по нормам нашего нынешнего существования была не только нетактичной, но и наказуемой. Харин удивился, но и не подумал пригрозить наказанием за недчинение. Мне показалось, что он слушает почти с сочувствием.

— Возвращайтесь на свои общие работы, раз вам не улыбается в опытном цехе, — сказал он. — Со своей стороны — обещаю, что при встрече доложу о вас начальнику строительства. Возможно, он создаст специальную группу по проектированию коксохима.

Когда мы вышли из кабинета, я с возмущением сказал Альшицу:

— Мирон Исаакович, вы — полоумный! Пока создадут вашу проектную группу, вы трижды окочуритесь в котловане. Вы сами говорили, что больше недели не протянете.

Он высокомерно посмотрел на меня.

— Никто не гарантирован от временного упадка духа, мало ли что говорят в такие минуты! Между прочим, котлован не так пугает меня, как вы думаете. Человек постепенно привыкает к любой работе. Самые трудные дни уже позади.

— Самые трудные дни впереди! — настаивал я. — Надвигается зима. Разве не лучше пересидеть зиму в тепле? Через несколько месяцев вы спокойно пошли бы проектировать свой коксохим.

— Нет, не лучше. Одна мысль о том, что у них теряет силы на общих работах специалист-коксохимик, заставит их поторопиться с организацией проектной группы. Ради этого стоит потерпеть и дождь, и холод, и даже штрафной паек. Вы не согласны со мной? Тогда еще одно соображение: я равнодушен к юбкам — в противоположность вам. В опытном цехе для меня нет ничего притягательного.

Я молчал. Альшиц насмешливо добавил:

— Между прочим, вы не заметили, какие у нее крупные, пожелтевшие от курения зубы?

— Нет, — сказал я, разъяренный. — К зубам я не присматривался. Зато я видел ее красные губы, припухшие, как у Афродиты Книдской! Стоит отдать полжизни, чтобы вволю нацеловаться с такими губами!

Снаружи шел муторный ледяной дождь. Недавняя водяная взвесь, напитавшая воздух, сменилась настоящим ливнем вроде того, что был утром. Товарищи мои заторопились обратно на площадку Металлургстроя, чуть не падая от спешки, хотя и там не было защиты от дождя. Я заскользил по грязи дальше в тундру. Недалеко от Малого завода разместилась Малая обогатительная фабрика, деревянное здание, в котором размалывали и обогащали местную руду. Где-то около нее трудился Анучин. Я хотел поделиться с ним стихами, порадовать его, что с общими работами для меня покончено. Мы с ним все больше сдруживались. Этот немолодой учитель литературы, ровесник века, сам писал стихи, я многие из них знал наизусть. Кроме того, он скромно признавался, что был знаком с Есениным, какое-то время они даже приятельствовали — не на одного меня это производило сильное впечатление.

Выбравшись к фабрике, я обошел ее кругом. Во многих местах под дождем валялись деревянные тачки, дощатые трапы показывали, куда вывозится вынутая земля. Никого не было видно ни перед зданием, ни внутри.

Я уже собирался возвращаться назад, когда меня окликнул усталый голос Анучина:

— Сережа, идите сюда. Я под тачкой.

Только сейчас я понял, что под некоторыми тачками прикорнули люди. Примитивное убежище от ветра не защищало, но крыша над головой была. Анучин вытянул под дождь ноги, чтобы дать мне уголок. Тачку опрокинули на сравнительно чистых, хоть и мокрых, как и все в этом мокром тундровом мире, досках, можно было даже полежать на них, как на нарах. Я сумел засунуть под тачку голову, мне и этого хватило — одежда уже не могла промокнуть больше.

— Вот так мы и живем, — печально сказал Анучин. — Прораб и бригадир убрались от дождя подальше, а мы решили немного пофилонить. Кстати, вы знаете, что это такое — филонить?

— Знаю, — сказал я. — Примерно то же самое, что волынить или отлынивать. Еще можно кантоваться — значение то же.

— Да, верно… Никогда не думал, что будет время, когда мне захочется уклониться от работы! Как странно идет наша жизнь. У вас что-нибудь новое?

— Две новости. Я написал стихи.

— Читайте! — предложил Анучин, оживляясь. — Я люблю хорошие стихи, Сережа.

Я не был уверен, что мои стихи хороши. Оживление Анучина быстро погасло, он слушал вежливо и сдержанно. Он по натуре не мог говорить людям пакости. Если требовалось кого-нибудь обругать, он огорчался больше, чем тот, кому доставалось. Я видел, что он никак не наберется духу, чтобы заговорить. Мне стало жаль его.

— Я и сам знаю, что это не Пушкин и не Блок, — приободрил я Анучина.

— Нет, почему же? — промямлил он. — В общем, стихи средние, скорей даже очень средние, Сережа… Да. Но хорошо, что вы их написали. Как говорил Маяковский, выржали душу… Между прочим, треугольник рифм «розы/слезы/березы» уже и при Пушкине был выброшен из поэтической геометрии за невозможностью дальнейшего использования…

Меня обидел его отзыв. Все же мои стихи были не хуже, чем его собственные. Втайне я был уверен, что даже лучше. Я сказал:

— Если вам не нравятся эти стихи, прочту другие. Написал вчера.

— Читайте, — сказал Анучин без энтузиазма.

Я стал читать:

— Это уже лучше, — одобрил он. — Натуралистическая картина в стиле Саши Черного. Интересный был человек, я его знал. Правда, в его время до лагерного реализма художественная литература не поднялась. Так что у вас за вторая радость, Сережа?

Я рассказал о вызове к Харину и о том, что скоро распрощаюсь с общими работами. Я восторженно описывал опытный цех, новую для меня профессию металлурга-исследователя. Анучин недоверчиво посмотрел на меня и покачал головой.

— Вы что-то скрываете. Вряд ли вас так уж увлекла профессия металлурга. Новых специальностей обычно побаиваются, особенно в нашем положении, когда каждый промах объявляется вредительством. И потом — я никогда не замечал, чтобы вы особенно тяготились общими работами.

Меня обидело, что он не порадовался неожиданному повороту моей жизни.

— По-вашему, я восхищен, что копаю котлованы?

— Нет, вы не восхищены, но и не подавлены. Уверен, что вам немного нравится, что пришлось нюхнуть и такого пороха. Вы вообще из тех, кто умеет радоваться жизни. И не надо скрывать, Сережа, я ведь знаю, что случилось что-то еще.

Тогда я признался, что видел поразительную женщину, красивую и нарядную, изящную и умную. Я не сомневался, что она умница: женщина с такими великолепными глазами, с такой тонкой талией не могла не быть умной. А что она красива, я видел собственными глазами. Она инженер, руководитель исследовательского цеха — разве это не доказывает ее необыкновенности? Женщина-металлург — это не кот начихал! И какие у нее фокусные туфли, черт побери, какими она напоена духами!

Анучин ласково улыбался, скрывая ладонью зевоту. Из всех человеческих страстей он раньше других потерял в тюрьме стремление к женщине. Женщина оставалась темой для разговоров, но не поводом для мук. Вечная наша овсовая каша мало способствовала кипению нежных эмоций. Умный мужчина привлекал Анучина больше, чем красивая женщина.

Все же он и тут не захотел меня огорчать.

— Да, конечно, красивые туфли, — сказал он. — И особенно духи, я понимаю! Но как она прошла по нашей грязи, не испортив туфель и не запачкав платья? Наверное, переодевалась на заводе, как вы думаете? О, это настоящая женщина, раз она потащила свои наряды на руках в тундру, такой стоит увлечься.

— И мне так кажется, — сказал я, обрадованный. — Но я, конечно, и не собираюсь ею увлекаться, у меня нет никаких шансов на взаимность. Заключенный, почти раб, и она — потомственная вольняшка, мой начальник!

— Не вешайте носа, — посоветовал он. — Смелость города берет. Римские императрицы приближали к себе рабов. Начальник цеха — это все же пониже, чем императрица, не правда ли? Вам еще и тридцати нет, у вас крепкие руки и хорошо подвешенный язык — пустите в ход эти бесценные богатства…

От конторы строительства донеслись удары лома о рельс — сигнал окончания рабочего дня.

Мы вылезли из-под тачки. Анучин взял меня под руку, как перед тем Альшиц. Мы направились к вахте, где бригады строились на выход.

Дождь затихал, превращаясь в прежнюю пронзительную мокрядь. Тучи летели так низко, что края их временами задевали за наши головы. Я любовался странной картиной: пики попадавшихся нам изредка лиственниц часто пропадали в сплошном тумане, а ниже все было отчетливо видно на километры. Этот придавленный грозным, молчаливо кипящим, уносящимся куда-то вдаль небом тундровый мир был до слез темен и скорбен. В его униженности и унылости была своеобразная красота. Я с наслаждением топтал, вслушивался во всхлипы под моими ногами.

Недалеко от вахты к нам подошел Липский. Анучин извинился и побрел отыскивать свою пятерку. Липский дрожал от холода в насквозь промокшем бушлате. Он сунул руки в рукава, жалко согнулся. Нам надо было проторчать на ветру не менее часа, пока мы доберемся к воротам. Мимо нас прошли два человека, закутанные в одеяла, как в плащи. Липский с завистью смотрел им вслед.

— Додумались все же!.. Завтра и я попробую. Одеяло легко пронести под пальто, а потом — вытащить и накрыться. Удивительно удобно! Как по-вашему?

Я не ответил. Я думал о новом месте работы и о прекрасной женщине, моей будущей начальнице. Около нас собиралась толпа — молчаливые, озябшие, скорбные люди. Липский тронул меня за руку, чтобы вывести из задумчивости.

— Сергей Александрович, займемся делом, — сказал он. — Мы разобрали с вами новые теории времени и энергии. Перейдем теперь к пространству и тяготению.

В начале октября меня перевели из второго лаготделения в первое. Во втором жили строители: землекопы и проектировщики. В первом — производственники: рабочие Малого завода, шахтеры и рудари. Я был теперь производственником — инженером опытного цеха.

Я остро ощущал утрату старого жилья, даже по родному дому так не тоскуют, как я первые дни тосковал по второму лаготделению. Там, в этом вечно голодном втором, где ложки облизывались насухо, а хлеб подъедался до крох, было сравнительно аккуратно и чисто, интересно и культурно. Там обитала интеллигенция, там был интеллигентный быт. В клубе скрипач Корецкий играл Равеля и Паганини, Сарасате и Баха, Алябьева и Де Фалья. В бараке можно было сразиться в шахматы с проектировщиком Габовичем — любому его противнику был гарантирован быстрый мат. На нарах беседовали Потапов и Эйсмонт, Прохоров и Альшиц, Хандомиров и Ходзинский. Когда дождь не слишком свирепствовал, я часами прогуливался по зоне с Анучиным, мы спорили о философии Лейбница и Шпенгауэра, поэзии Вийона и Маяковского, эпосе Гомера и Шолохова. С милым, всегда немного грустным и очень мужественным Липским обсуждали представления Леметра о мироздании, общетеоретические ошибки Гейзенберга и Бора, парадоксы Де Бройля и Борна. С забиякой Прохоровым бегали рассматривать этапы женщин, их уже прибыло две баржи, с профессором Турецким — исправляли партийную линию, выстраивали ее по-ленински, обсуждая одновременно, есть ли у нас какие- либо шансы на досрочное освобождение. И все это поздно вечером, почти в полночь, часто завершалось тем, что по моему с Прохоровым примеру кто-нибудь брал пустое ведро и выклянчивал на кухне остатки ужина — вот было торжество, если повар попадался с душой и в барак притаскивали дополнительные суп и кашу! Нет, там, в этом нелегком и по-своему хорошем втором лаготделении я впервые всем нутром ощутил, что не единым хлебом жив человек.

Теперь со всем этим приходилось проститься.

Все в Норильске знали, что первое лаготделение — царство блатных. И в нашем интеллигентском втором тоже имелись целые бараки уголовников и бытовиков. Но их подавляла более многочисленная «пятьдесят восьмая», воры, конечно, могли учинять отдельные подлянки, но творить погоду были бессильны. А в первом лаготделении они распоясались. Конечно, и здесь обитала «пятьдесят восьмая» — и в немалом количестве. А еще больше было бытовиков — осужденных за административные и хозяйственные грехи, за мелкое хулиганство, за драки, за хищения и растраты — ну, и за воровство тоже. Бытовики были преступниками, но не все же не такими профессионалами, как настоящие уголовники, гордо именовавшие себя «ворами в законе». Они, бытовики, нарушали строгий до жестокости закон, но не жили преступлениями, не относились к ним как к работе. И они, не терявшие связей с временно потерянной волей, с родителями, с женами и детьми, не делали лагерной погоды, а представляли собой ту боязливую, робко покорную начальству массу, внутри которой, как в питательном бульоне, наливались соками настоящие блатные — те, что преступлениями существовали, не заводили отягчающих их семей, не женились, а «подженивались» — и громогласно хвастались, попадая в очередную отсидку за проволочный забор: «Прибыл из отпуска. Кому лагерь, а кому — дом родной». Многие и вправду в лагере чувствовали себя лучше, чем на воле: крыша над головой есть, пайка идет, в баню водят, кино показывают. А что до работы, так от работы лошади дохнут — а чем мы хуже лошадей?

Таким нам всем издалека — за пятьсот метров — виделось государство блатных. И мы передавали один другому страшные слухи, по-местному — «параши», что в том, первом отделении, кроваво соперничают банды Мишки Короля, Васьки Крылова, Ивана Дурака и какого-то Икрама. Не дай господь хоть боком коснуться их разборок — жизни не будет. Первые встречи с уголовниками на пересылке, а потом на этапе из Соловков в Норильск подтверждали все мрачные слухи — народ был нехороший. Узнав, что на другой день мне этапироваться на Шмидтиху, у подножия которой раскинулось первое отделение, я плохо спал ночь. Уж не знаю, что мне снилось и снилось ли вообще, но твердо помню, что одолевавшие меня мысли вряд ли были светлей кошмаров.

Барак металлургов, мое новое жилище, встретил меня вонью и грязью. На заплеванных нарах валялись замызганные матрацы. Подушки лежали без наволочек, одеяла — без простыней. Как я узнал впоследствии, белье в бараке не удерживалось. Производственникам каптерка выдавала все первого срока, на другой день выданное обменивалось у вольных на спирт.

На столе была навалена горка свежего хлеба. Один из моих соседей присел с миской к столу и, отшвырнув несколько буханок, закричал на дневального:

— Васька, сука, сколько шпынять, чтобы только половину хлеба выбирал, все равно выбрасывать!

У меня потекли слюнки и заныло в животе от съестного изобилия. Если бы я не стеснялся перед другими заключенными, я тут же, не раздеваясь, присел бы к хлебу и умял не меньше половины запасов. Вместо этого я пошел отыскивать отведенные мне нары. Ко мне подскочил вертлявый парнишка с длинным носом, деловито ощупал пиджак, с уважением осмотрел сапоги.

— Френчик ничего, и прохаря ладные! — сказал он. — Сдрючивай, дам сотнягу, понял? Все равно уведем, когда уснешь.

— Иди ты… — сказал я, указывая адрес, куда идти.

Носатый спокойно сделал ноги.

Я попросил у дневального талоны на кухню и в хлебную каптерку. Талоны на суп и кашу он выдал и показал на стол:

— Хлеб — общий, хавай сколько влезет. А мало, еще приволоку.

В тот день я обедал хлебом, закусывая супом. Покончив с одной килограммовой буханкой, я принялся за вторую. Вскоре я изнемог от сытости, но продолжал есть. Я ел сверх силы не про запас и не из жадности, а просто потому, что не мог не есть, когда на столе стояла доступная еда. Я ел не из нужды сегодняшнего дня, не оттого, что аппетит не утихал — нет, я ублажал едой три года недоеданий, длинный ряд голодных дней бушевал во мне, надо было усмирить эту прорву. Я насыщал свое воспоминание о вечно пустом желудке, а не сам пустой желудок, воспоминание было куда более емким, чем он.

Я отвалился от стола, отяжелев и опьянев. Я пошатывался от сытости, в голове шумело, как после стакана водки. Я поплелся к нарам и мгновенно провалился в сон, как в яму.

Проснувшись перед утренним разводом, я сунул руку под подушку, куда положил брюки. Брюк не было. Собственно, брюки были, но не мои. Я с отвращением рассматривал подсунутую мне рвань — две разноцветные штанины, скрепленные чьей-то иглой в одно противоестественное целое. Ко мне подошел носатый, торговавший пиджак и сапоги.

— Ай-яй-яй! — посочувствовал он. — Закосили у сонного — ну и народ! Между прочим, говорил тебе — продай, не послушался! У нас свое долго не держится, такой барак!

— Шпана! — сказал я, стараясь сохранить хладнокровие. — Думаешь, не знаю, чья работа? Почему не прихватил в придачу сапоги и пиджак?

— А ты за руку меня поймал? Нет? Тогда не болтай лишку. Френчик и прохаря тебе оставили, точно. А почему? Увести — надо продать, чтоб концы в воду. А я хочу по-честному покрасоваться перед одной простячкой, понял? Бери сто пятьдесят, пока не передумал. На замену чего-нибудь найдем, чтоб не босый и голый…

Я снова послал его подальше, он, как и вчера, отошел без злобы. Еще несколько минут я не мог набраться духу, чтобы влезть в гнилое тряпье. Но другого не было, а в подштанниках выходить на работу немыслимо. Совладав с омерзением, я натянул свою «обнову».

На меня с насмешкой взирал сосед по нарам — невысокий, широкоплечий мужчина средних лет с бесцветными, но умными глазами и шрамом на лбу. Вчера он назвался слесарем-лекальщиком Константином Константиновым, сообщил, что всю жизнь работает по металлу, но постоянного местожительства не имеет, за это и посажен — при случайной проверке документов на вокзале забыл, какая у него фамилия в паспорте и где тот невезучий паспорт прописан. Дневальный, указывая еще днем мои нары, шепнул с уважением: «С дядей Костей рядком положу, с тебя пол-литра! Тот дядя Костя пахан, понял? На весь Союз!..»

— Ну и порядки у вас, дядя Костя! — пожаловался я. — В собственном бараке один у другого воруют.

Он засмеялся.

— Порядочки, верно! Сявки, чего с них возьмешь? А ты привыкай, всего здесь насмотришься. Тут которым беззубые — нелегко!

День я кое-как проработал, а вечером пошел в контору хлопотать о новом обмундировании. Хлопоты были безрезультатными, и я уныло возвратился в свое новое жилище. В бараке творился разгром, как при землетрясении или обыске. Во все стороны летели подушки, наволочки, простыни, даже матрацы. У меня были украдены кружка и полотенце.

Я пожаловался дневальному, он отмахнулся:

— Не до тебя! Собираемся в баню. Складывай поживее шмотки. Ждать не будем.

Я сложил белье и присел на скамью. Без кружки можно прожить, в полотенце тоже не весь смысл жизни. Но его, это проклятое рваное полотенце, надо сейчас сдавать в бане, чтоб получить чистое, а где я достану на сдачу?

Дядя Костя хлопнул меня по плечу.

— Опять неприятности? Везет тебе, сосед!

— Полотенце увели! — сказал я. — И кружку прихватили. Завтра до портянок доберутся. Вот так и живи у вас.

Мне показалось, что он и сочувствует мне, и наслаждается моими несчастьями. Он не удержался от улыбки, хотя и пособолезновал:

— И кружку? Вот кусочники! Не везет, не везет тебе. А теперь запишут промот, раз нет полотенца — и не видать тебе обмундирования первого срока. Промотчикам один третий срок — знаешь?

— У кого-нибудь куплю полотенце. Не допущу промота.

— Правильно! У Васьки-дневального попроси, он продаст. У него чего только нету в заначке.

Дневальный, когда я стал объяснять, чего мне от него надо, прервал меня на полуслове. Он не полез в «заначку», а вытащил из подготовленного свертка свое полотенце и тут же разорвал на две части. Одну из половинок он протянул мне.

На сдачу хватит. Будут придираться — стой, что такое выдали. С тебя трешка. Расплатишься утром. Канай живо!

Он отошел к двери и заорал диким голосом:

— Барак, внимание! Все на вахту. Объявляется ледовый поход в баню!

В лагере баня — всегда праздник. Но поход в нее, если она не в зоне, а подальше, — тяжелое испытание. На работу шагают, топают, тащатся, шкандыбают или плетутся — кто какое слово употребляет, — а в баню несутся как угорелые. В первые пятерки пристраиваются самые борзые и задают такой темп, что и молодые стрелочки, обожающие резвый шаг, орут: «Последний, приставить ногу!» — и для убедительности щелкают затворами винтовок, а иногда пускают и пулю в небо. Колонна, покоряясь, замирает на несколько секунд, из рядов несется яростный мат уголовников, снова начинается степенное движение — и снова уже на пятом шаге оно превращается в бег. Не помню случая, чтоб на два километра от нашей зоны до бани, расположенной за поселком, мы потратили больше пятнадцати минут.

После скачки по заболоченной тундре мы переводили дыхание в предбаннике. Я медленно раздевался, набирая утраченные в беге силы. Взяв шайку, я поплелся на раздачу, где выдавали мыло. Здесь выстроилась очередь в полсотни голых мужчин. Впереди меня стоял дядя Костя, позади — новый знакомый, тоже инженер, Тимофей Кольцов. Очередь продвигалась довольно быстро, задумываться не приходилось — надо было следить за собой, чтоб не поскользнуться босыми ногами на очень скользком, отполированном многими тысячами пяток деревянном полу. Но я задумался. Я размышлял о том, как буду жить в новом и страшном для меня уголовном мире, и позабыл, что мир этот окружает меня и сейчас и отвлекаться от него нельзя ни на минуту.

Из предбанника к раздаче поперла группка блатных. Видимо, среди них были лагерные тузы — очередь угодливо прижалась к стенке, освобождая путь. Лишь я, погруженный в невеселые мысли, не заметил, как все вокруг шарахнулись в стороны. За это меня тут же постигла кара. Шагавший впереди с размаху двинул меня локтем в лицо. Из глаз брызнули искры. Не помня себя от ярости, я ударил его шайкой по голове. Он скользнул ногами вперед и с грохотом рухнул на скользкий пол.

Все это совершилось, вероятно, секунды в две или три — удар в лицо, ответный удар по голове и шумное падение тела. Растерянный, я в ужасе глядел на то, что натворил. На полу катался, пытаясь подняться, рослый парень, он вопил, что разорвет меня в клочья. Я отскочил, прижался спиной к стене. Участь моя была решена. Каждому в лагере известно, что уголовные смывают оскорбление кровью. Сейчас они набросятся всем своим бешеным кодлом! Мне оставалось продать свою жизнь подороже. Усталость и апатия слетели с меня, словно их срубили топором. Я готовился к последней в своей жизни отчаянной драке. Дешево я им не достанусь, нет!

Сшибленный мною парень наконец вскочил. Он взмахнул кулаками, собираясь ринуться на меня. Но тут произошло нечто вовсе уж неожиданное. Группка сопровождавших не пустила его ко мне. Они окружили его тесным кольцом, он не сумел прорваться сквозь их стену. Его яростный голос был заглушен общим хохотом, свистом, насмешками.

— Мишку Короля побил фраерок! — орали со всех сторон. — Мишка, слезай с вышки, ты больше не король! Ха-ха-ха! Как же фраерок тебя тяпнул, Мишка! Стоп, тпру, Мишка, не туда лезешь! Ай-яй, не ходи, он тебя пришьет, куда тебе до фраера! Пожалей жизнь, Мишка, пожалей свою молодую жизнь!

Мне, конечно, надо было воспользоваться поднявшейся суматохой и удрать. Я ничего не соображал, кроме того, что сейчас будет смертная драка — головой и ногами, зубами и кулаками. Во мне вдруг вспыхнула дикая кровь отца, кидавшегося на одесской Молдаванке с ножом на четверку хулиганов. Меня мутило бешенство, еще секунда — и я бы, вероятно, так же исступленно завопил, как вопил Мишка Король, пытавшийся разорвать цепь насмехающихся друзей. Но меня схватил за руку дядя Костя и потащил за собой. Он сунул мне шайку и мыло.

— Живо в парную! Думаешь, они долго его удержат? Отсмеются и выпустят, а нет — он их зубами перегрызет!

Все это он торопливо говорил на ходу. Для убедительности он легонько наддал мне коленкой под зад, и я влетел в парную.

Обширное помещение было затянуто жарким туманом. На длинных скамьях, охая, плескались люди. Я пристроился подальше от скудной лампочки, одной на всю парную — на это мне хватило соображения. Уже не помню, как я мылся. Наверно, только делал вид, что моюсь. Все во мне готовилось к неизбежной драке. Потом дня три болели мускулы рук и ног — в таком напряжении я держал их тот час. Я был готов к любой неожиданности. Когда ко мне тихонько подобрался Тимофей Кольцов, я стремительно повернулся и чуть не кинулся на него. Он в ужасе отскочил, я показался ему очень уж страшным.

— Серега! — сказал он, мы сразу после знакомства стали говорить друг другу «ты». — Я кое-что подслушал. Мишка Король с товарищами собирается проучить тебя, когда выберемся из бани, там удобнее — темнота.

— Ясно, — сказал я мрачно. — Оттащат в сторону и расплатятся. Ну, это еще бабушка надвое, что удобнее. Драка выйдет правильная!

— Надо что-то предпринять, Серега.

— А что? У них, возможно, ножи припрятаны. У меня, правда, тоже в кармане гаечный ключ — поработаю ключом.

— Глупости — ключ! Их много, ты один. Скажи стрелочкам. Тебя отведут от колонны и отдельно сдадут на вахте, чтоб ты не ходил рядом с нами. А если тебе неудобно, то я скажу.

Я подумал.

— Не пойдет, Тимоха. Вмешивать в такие дела конвой — последнее дело. И бесцельное к тому же — за вахтой в зоне им еще удобнее разделаться со мной, чем около бани или по дороге.

Добрый Тимофей опустил голову.

— Тогда надо прятаться, чтоб не узнали. Напяль шапку на глаза, сгорбись — вроде старик.

— И сгорбиться, и шапку напялить — это можно. Буду прятаться…

Я хорошо помню свое состояние в тот вечер. Это был страх, смешанный с неистовством. Я боялся драки и взвинчивал себя на него. Страха все-таки было больше. Он заставил меня подчиниться разуму, а не порыву. Я надвинул на лоб шапку, замотал подбородок шарфом. Вряд ли меня легко узнают в одежде, я мог идти спокойно. Я и шел внешне спокойно, стараясь ничем не выделиться в общей массе оживленных, повеселевших после бани заключенных.

На тундру опустилась ночь, над Шмидтихой выступили верхние звезды Ориона, они одни светились в кромешной осенней черноте. Мы припустили на них, на эти две звездочки. Потом слева открылись огни поселка, и мы свернули налево. Еще минут через десять — и, поднявшись по ущелью Угольного ручья, мы хлынули в зону. Я понемногу успокаивался.

На вахте, у ярко освещенных ворот, ко мне возвратился страх. Если где и стоило меня разыскивать, так лучше всего здесь. Я знал, что если чуть в сторонке скопится кучка блатных, то это по мою душу. Но ряд за рядом пробегали сквозь ворота и рассеивался по своим баракам. Пройдя через вахту, я тоже поспешил в барак, не дожидаясь, чтоб ко мне стали присматриваться. Не раздеваясь, я лег на нары. Я не хотел раздеваться, чтобы сохранить сапоги и пиджак. Кроме того, если меня разыщут, лучше быть одетым, а не в одной рубахе.

Я лежал на спине, уставясь в потолок, призывая сон и опасаясь его. Спустя некоторое время на соседней наре улегся дядя Костя. Он поворочался, поворчал, потом заговорил.

— Тебя как — Сирожа?

— Сергей.

— Где пашешь?

— То есть как «пашешь»? Я вас не понимаю.

— Ну, вкалываешь… Работаешь, ясно?

— А, работаю… В опытном цехе.

— Инженером?

— Инженером.

— По умственному профилю, — сказал он, зевая. — Трудно тебе будет у нас, трудно. Ничего, привыкнешь. Народ как народ — люди. Еще, может, понравится. Я тебя рассмотрел в бане — ничего паренек, свойский…

Я не стал спорить. Привыкнуть можно ко всему, кроме смерти, это единственная штука, которую нельзя перенести. Но чтоб понравилось — это другое дело! Мне здесь не нравилось, это я знал твердо. Похвала соседа не утешила, я заснул с ощущением, что могу внезапно проснуться с ножом, воткнутым между ребер.

Утром я обнаружил, что у меня стащили и миску, и ложку, и новое полотенце, принесенное из бани. Подавленный, я стоял у нар, опустив руки. Мне теперь нечем и не из чего было поесть.

— Обратно что закосили? — поинтересовался дядя Костя.

— Не что, а все, — поправил я. — Придется наливать суп в шапку и хлебать руками.

Дядя Костя поманил дневального. Тот торопливо подошел.

— Наведи порядочек. Слово скажу.

— Барак, внимание! — рявкнул дневальный. — Дядя Костя ботать будет.

В бараке всегда шумно, а утром перед разводом стоит такой гомон, что не слышно диктора в репродукторе. Даже при неожиданном появлении старшего коменданта или надзирателей голоса стихают только там, куда начальство приближается. Но сейчас спустя несколько секунд весь барак охватила такая плотная тишина, что стало слышно сопенье спящих и поскрипывание скамеек.

— Значит, так, — негромко проговорил дядя Костя. — У Сирожки что увели — отдать! Ты! — сказал он носатому. — Брючишки — где?

— Ну, где, дядя Костя? Может, за сотню верстов — вольняшке сплавили…

— Разыщи, что показистее, а то ему в таких неудобно — инженер. И больше чтоб ни-ни!.. Ясно?

— Ясно, — закричали отовсюду. — А что у него слямзено? У нас приблудного барахла всякого…

— Дядя Костя посмотрел на меня. Я поспешно ответил:

— Кружка, миска, ложка и полотенце, больше пока ничего, если не считать брюк.

И тут же отшатнулся: дзынь — с трех сторон прилетели три кружки. Дзынь, дзынь — к ним добавилось еще пять! Бум-бум — тяжело заухали и зазвенели большие миски, взлетавшие с нижних нар, падавшие с верхних. Я едва успевал уворачиваться, чтоб мне не зашибло лоб или не расквасило нос. А когда очередь дошла до алюминиевых ложек, я закрыл лицо руками. Их было так много, что они вонзались в меня, как стрелы, выпущенные целым племенем дикарей в одну мишень. А завершилось все веселым полетом полотенец, извивавшихся в воздухе, словно змеи, и, как одно, попадавших мне на плечи и шею.

— Бери, что спулили! — орали мне с хохотом. — Получай свое законное!

Я выбрал лучшую кружку и лучшую миску, новенькое полотенце. Ко мне подошел носатый с парой брюк. Брюки были поношенные, но приличные.

— Ворованные? — спросил я, заколебавшись.

Он обиделся:

— А какие же? Честно чужие — у нас других не бывает. Бери, бери, сам хотел пофорсить — надо дядю Костю уважить!..

Я еще подумал, сбросил рвань, в которой ходил со вчерашнего дня, и напялил на себя «честно чужие» брючишки.

Теперь, когда дядя Костя взял меня под свое покровительство, стало легче, но я продолжал с беспокойством подумывать о Мишке Короле. Счастье было, что он жил не в нашем бараке. Но когда-нибудь он меня отыщет и сведет счеты. Я хорошо помню, что больше всего боялся его ночью, днем в заботах лагерной жизни было не до него. Дни шли спокойно, ночью мучили грозные сны. Но Мишка не появлялся. Недели через две я забыл о нем. После стольких дней он уже не мог узнать меня. Была и еще одна причина, почему я так легко успокоился. Мне рассказали, что Король искал меня и не нашел. Он даже приходил в наш барак разведывать, не тут ли я проживаю, но дневальный «забил ему баки» и «присушил мозги», так это было мне обрисовано.

— На долгую хватку Мишка тонок, — разъяснил дневальный, после дяди Костиного заступничества относившийся ко мне так хорошо, что даже не взял денег за полотенце. — Налететь, разорвать — это он! Большие паханы его не уважают.

Я уже многое знал о своем враге. Это был сравнительно молодой, но умелый и удачливый вор, за ним числились незаурядные дела. В лагере он сколотил свою «шестерню», то есть кучку прихлебателей и прислужников. Особого авторитета среди блатных он не приобрел, хотя и жил, в общем, «в законе», выполняя основные воровские установления и придерживаясь главных обычаев. Зато его необузданного нрава и тяжелого кулака побаивались, это с лихвой заменяло авторитет. Знавшие его люди в голос утверждали, что при любой стычке худо придется мне, а не ему.

В эти две недели случились события, сыгравшие определенную роль в моей жизни. Из Москвы прибыло предписание дать полную картину технологического процесса на Малом заводе с точным балансом всех материалов, участвующих в плавке, и полученных продуктов в виде готового металла, шлаков и унесенных в атмосферу газов. Дело это взвалили на опытный цех, а Ольга Николаевна, сохранив за собой техническое руководство, решила, что с организацией сменных работ лучше всех справлюсь я. И вот на несколько недель я превратился в бригадира исследователей. Мне поставили особый стол рядом со столом главного металлурга Харина. В моем распоряжении оказались человек двадцать инженеров: химики, металлурги, механики, пирометристы. Кроме того, на время испытаний подчинили и всех начальников смен и мастеров. Я, конечно, не мог оборвать хоть на минуту производственный процесс, но в моей власти было ускорить или замедлить его, выполняя разработанный Ольгой Николаевной график. Я тогда мало что понимал и в этом графике, и в самих исследованиях, но, вступая в роль верховного исполнителя, никому в этом не признавался и даже убеждал всех, что справлюсь со своими обязанностями, то есть вполне квалифицированно «заряжал туфту».

Как-то я вызвал энергетика завода, тоже зека, Михайлова и попросил осветить колосниковую площадку, где инженеры брали пробы пыли и производили газовый анализ.

Михайлов посмотрел на меня с сожалением, как на глупца.

— Вы, очевидно, воображаете, что склады у меня доверху набиты проводами и лампочками? У меня нет и метра кабеля. Я не могу исполнить вашего распоряжения.

Я настаивал. Без света ни измерения, ни анализы не могли быть произведены. Михайлов задумался.

— Есть одна возможность, только вы сами ее реализуйте. У рабочих попадаются разные ворованные материалы, может быть, они раскошелятся, если очень попросите. Я пошлю к вам монтера.

Я сидел за своим столом в пустом кабинете, когда монтер громко постучал в дверь. Я крикнул: «Войдите!» И вошел Мишка Король.

Мы сразу узнали друг друга. Я непроизвольно встал, он замер. Потом он стал медленно приближаться, а я так же медленно отходил за угол стола. Я торопливо обдумывал, что может произойти. Если он кинется на меня, я сорву трубку диспетчерского телефона. Шум драки, несомненно, услышат, ко мне поспешат на помощь. Пока подоспеет подмога, я устою, хорошей защитой послужит стол, неплохим оружием — стулья.

Мишка Король остановился у стола и широко осклабился.

— Здорово, кореш! — сказал он, протягивая руку. — Ну и окрестил ты меня тогда шайкой — башка трещала! Твое счастье, что успел смотаться. Ну, зачем вызывал?

Я предложил ему присесть и изложил просьбу. Мишка стукнул кулаком по столу.

— Никому бы не помог, тебе помогу. Только условие — все, что намонтирую твоей шайке-лейке, после испытания обратно мое. Забожись твердым словом!

— Какой разговор — конечно! — заверил я.

Мы еще немного поговорили, а потом я встал и запер дверь на ключ. Мишка смотрел на меня с удивлением.

— Давай подеремся! — предложил я. — То есть я хочу сказать — поборемся. Не думаю, чтобы ты так уж легко справился со мной.

— А вот это сейчас увидишь! — сказал он и бросился на меня.

Я сопротивлялся с минуту, потом оказался на полу, а Мишка сидел на мне, с наслаждением прижимая мою грудь коленом.

— Так не пойдет, — прохрипел я, поднимаясь. — Ты слишком уж неожиданно налетел, я не успел приготовиться. Давай по-другому.

— Пусть по-другому, — согласился он.

На этот раз моего сопротивления хватило минуты на две. Раз за разом мы начинали борьбу — и результат ее был неизменно тот же: я лежал на полу, а Мишка Король сидел на мне.

— Ух и жалко же, что меня в тот вечер не допустили до тебя, — сказал он, отряхивая пыль с ватных брюк. — Ну, и было бы!.. Теперь уж ничего не поделаешь.

На несколько лет нашей жизнью стала работа.

Опытный металлургический цех — ОМЦ, — куда меня перевели с площадки Металлургстроя, приткнулся к подножью Шмидтихи, закрывшей всю южную часть горизонта. Нижняя половина горы заросла лесом, выше вздымалась голая вершина, как лысый череп над бородатым лицом. На западе «валялся Зуб» — невысокая удлиненная гора, в самом деле похожая на выпавший клык. На север, до хмурой цепи Хараелака, тянулся разреженный лесок, и лишь в провале между Зубом и Хараелаком открывался проход в холодную тундровую даль — великая моховая равнина до самого Полярного океана, болота и камни, камни и болота. Таким предстал мне в сентябре этот сумрачный мир: унылые горы, сдавившие клочок земли, изъязвленный топями, покрытый озерками, как паршою, вечные тучи над горами и землей, стиснутый низким небом воздух — он забивал легкие, как песок, этот сырой холодный воздух… Новое место обитания меня не радовало. Сгоряча оно показалось мне мрачным, как могила. Даже на площадке Металлургстроя было приятней — там хоть не так нависали над душою горы. Мы стояли с Тимофеем Кольцовым на холмике около нашего опытного цеха, и я сказал, печально оглядывая окрестности: «Северный рай, Тимоха: позади — мох, впереди — ох!»

Прошло еще немного времени, и я увидел, что этот оштрафованный природой уголок планеты становится иногда празднично нарядным.

И еще была в нем одна радостная особенность — мы оценили ее не сразу. Место нашей новой работы не опоясывали «типовые заборы» — так в проектной документации «производственных зон» именовались колючие изгороди с вахтами и сторожевыми вышками. Правда, здесь не было и важных производственных объектов — только несколько складов для механического оборудования, гараж автобазы, кернохранилище геологов и наш опытный цех. И трудились на этом клочке земли всего две-три бригады, каждая со своим охранником — вохровский стрелочек доставлял нас в цех и, прикорнув где-нибудь в закутке, следил, чтобы мы не удалялись от цеха дальше выносной дощатой уборной. И следил, естественно, лениво, ибо вся бригада состояла из «пятьдесят восьмой» — не уголовники, народ, конечно, государственно опасный, но не озорной, к попыткам бегства не склонный.

Мы быстро научились использовать эту лень и часто совмещали выходы в уборную с недалекими прогулками в тундру. Первым стал предаваться такому недозволенному занятию, пожалуй, именно я — во всяком случае, я всех дольше проводил время в местах, которые многозначительно именовались «за уборной». К каким последствиям привела практика таких кратковременных «убегов» — мы предпочитали сравнительно нейтральное словечко «убег» грозному слову «побег» — и рассказывают описанные в этой главке события.

Сам опытный цех разместился в большом помещении, бывшем складе — с крохотной пристроечкой с одной стороны, кабинетом нашей начальницы. По штатному расписанию мы теперь значились печевыми, горновыми, обжиговщиками, электролитчиками, пирометристами, химиками-аналитчиками, механиками и энергетиками. Мы растерянно оглядывались. Где плавильные и обжиговые печи, химические плиты, вытяжные шкафы? Цеху отпустили должности, но не оборудование — а значит, цеха не было. Было высокое запыленное помещение, холодный сарай с земляным полом. Мы тесной кучкой стояли, там, куда нас привели, посередине сарая, а перед нами прохаживалась, куря длинную папиросу, Ольга Николаевна. На этот раз она была в сапожках, а не в модельных туфлях, в тужурке, а не в бальном платье. Но от нее пахло теми же духами, она была такая же изящная в своей неизящной одежде.

Ее рассмешило мое недоумение.

— Цех существует, — сказала она. — Цех — это мы с вами. Недостающие помещения мы сами пристроим, печи возведем, а оборудование привезем. Через месяц займемся исследованием металлургического процесса, а пока будем набрасывать на бумаге эскизы новых комнат и копать котлованы для них и печей.

В этот первый день мы всей бригадой взялись за ломы и лопаты. Я валил невысокие столетние лиственницы, рядом со мной трудился сильный, как медведь, металлург Иван Боряев, нам помогал механик-конструктор Федор Витенз. Около стены здания возвышался столб электрической линии, он должен был попасть в центр пристраиваемой комнаты.

— Эта комната — моя! Будущая пирометрическая и потенциометрическая, — сказал я, очерчивая четырехугольник вокруг столба. — Хочу комнату со столбом, на нем я устрою вешалку.

Боряев ухмыльнулся.

— Цех не строится, а размножается почкованием. Для моей плавильной печи мы отпочкуем помещение с другой стороны, а электролизную разместим вот здесь.

— А какие глаза у нашей начальницы! — сказал Витенз и вздохнул, опершись на лопату. — Удивительные глаза. И вообще она хорошенькая.

— Глаза невредные, — подтвердил Боряев. — Большие, как фары, и так же светятся. Ночью сверкнет такими глазищами — отшатнешься!..

— И, кажется, она смотрела больше всего на вас, — продолжал Витенз, улыбаясь мне. — Чем-то вы ее по-особенному привлекали.

— А ведь правда! — сказал Боряев, пораженный. — Она часто поворачивалась в твою сторону. Как это я сразу не сообразил!

Он нахмурился. Он не любил, когда кому-либо оказывалось предпочтение — даже в том, чего Боряев и не думал добиваться. Его устраивало только первое место, вообще первое, все равно чем придется заниматься, но непременно — впереди других. Мы как-то прогуливались по зоне и увидели, что группа заключенных с усилием перетаскивает бревна. Боряев мигом растолкал их, один наворочал больше пятерых, высмеял работяг и, довольный, пошел дальше. Они тоже остались довольными.

— Бросьте! — сказал я с досадой. — Вам померещилось. А если и смотрела по-особенному, так потому, что я хуже вас обмундирован. У меня украли в бараке хорошие брюки.

Я отошел от них. Я боялся, что они снова заговорят об Ольге Николаевне. Куда бы я ни поворачивался, я видел ее глаза, огромные, нестерпимо блестящие, не светившие, но сжигавшие — и я сгорал от их сияния. Говорить об этом было немыслимо.

Вскоре я уже развешивал свои вещи на столбе, торчавшем посреди комнаты. Комната была великолепная — узенькая, низенькая, с покатым потолком, в два окна, на одну дверь. Тимофей Кольцов прозвал ее гробиком, Иван Боряев — логовом, а дядя Костя, забредший зачем-то в нашу зону — он был бесконвойным, — сказал с уважением:

— Правильная ховирка! Скамейку пошире да столик повыше — и в лагерь можно не заявляться.

Столик вскоре привезли, скамейки мы сколачивали сами. Не хватало лишь батареи центрального отопления, но вскоре появилась и она. И тут обнаружилось, что батарея поставлена впустую. Нашему цеху не выдали котла. Ольга Николаевна предусмотрительно запаслась предписанием начальника комбината, но в Техснабе посмеялись и над ней, и над предписанием.

— У нас остался один котелок нужной вам небольшой производительности, — объяснили ей. — На этот один котелок выдано четыре разрешения. Все подписывал начальник комбината.

Возмущенная, она побежала в управление. Но Завенягин в это время был в Дудинке, где заканчиваласъ навигация, а его заместители отказались вмешиваться в такое щекотливое дело. Ольга Николаевна пала духом. Она вызвала нас в свой крохотный кабинет и объяснила, что с мечтой о центральном отоплении приходится распроститься. Это означало, что в наступающую зиму без интенсивного подогрева мы не сможем пустить электролиз — и половина намеченных исследовательских тем останутся нереализованными.

— Будем выкладывать голландки, — грустно сказала наша начальница. — От холода не умрем. Чего-чего, а угля в Норильске хватает.

— Подождем класть печи, — ответил Боряев. — Разрешение начальника комбината у вас есть? Так в чем дело? Поедем на базу, отыщем этот котелок и, никому не докладывая, уведем. Там охраняются одни склады, а он, конечно, лежит в стороне — на земле.

Ольга Николаевна любила рискованные предприятия.

— Вы, стало быть, предлагаете украсть котел?

— Увести! — поправил Боряев. — У нас такие операции называются — уводить.

— Правильно: уводить! — подтвердил я. — У меня недавно стащили брюки и посуду и объяснили, что не украли, а увели. Согласитесь, это звучит благопристойней.

Словечко «уводить» совсем утешило Ольгу Николаевну, оно и вправду звучало почти пристойно. Она хохотала, когда мы стали развивать план «увода» котла. Мы лезли из кожи вон, разрабатывая операцию вторжения на базу Техснаба, каждому хотелось перещеголять всех в разумной отчаянности предложений. Первым, как обычно, оказался Боряев.

Дня через два, под вечер, к цеху подкатила грузовая машина, и мы всей бригадой полезли в кузов. Стрелочек, как самое важное лицо, поместился в кабине. Он не мог отпустить нас без охраны в далекую отлучку, его присутствие к тому же придавало делу некоторую законность.

Когда шофер собирался дать газ, из цеха, одеваясь на ходу, выбежала Ольга Николаевна.

— Я с вами! — закричала она.

Стрелок, открыв дверцу, приготовился уступить свое место в кабине, но она подбежала к кузову и протянула нам руки. Мы с Боряевым кинулись к борту и с такой силой рванули ее вверх, что она взлетела как мяч. Боряев был сильнее меня, но в тот момент я пересилил: Ольга Николаевна, перелетев через борт, упала в мою сторону. С секунду я придерживал ее, покачнувшись на другой бок, потом мы выпрямились, и она подбежала к кабине.

— Поехали! — крикнула она, постучав по кабине.

Машина помчалась по Заводской, главной улице города. Еще недавно я два раза в день шагал ней, проваливаясь в грязь, сгибаясь под дождем. Сейчас ехал как барин, в кузове грузовика, и мог с жалостью и пренебрежением взирать на колонны пеших заключенных — так изменилось мое положение. Но мне было не до этих горделивых дум. Ольга Николаевна стояла рядом, ее плечо касалось меня, от нее шел запах дорогих духов. Я задыхался, трепетал каждой клеточкой, голова моя кружилась. При толчках нас бросало в стороны, я подхватывал ее, чтоб она не упала, она еще сильней упиралась в меня плечом. Потом она быстро взглянула на меня и отстранилась.

Машина влетела на базу Техснаба, пронеслась мимо складов и остановилась на площадке, где лежали котлы, трансформаторы и другое крупное оборудование. Мы попрыгали из кузова. Соскочив, я обернулся к машине. Ольга Николаевна, видимо, решила на этот раз обойтись без помощи. Она прыгнула, как и все мы, с борта на землю, и я подхватил ее в воздухе. Я прижал ее к груди, жадно вдохнул запах волос и духов. Растерянная, она в первый момент даже не пошевельнулась. Это продолжалось всего несколько секунд, потом она с силой толкнула меня.

— Сейчас же пустите! — приказала она шепотом.

Я поставил ее на землю, она отбежала. Никто не видел, что произошло, наш котел, лежавший в cтороне, интересовал больше, чем то, как энергичная начальница выбирается из машины. Боряев подвел под котел крепкие канаты, мы опустили борта грузовика и укрепили сходни из трех досок. Боряев командовал: «Раз-два, взяли»! — а мы тащили. Рассерженный, что дело продвигается медленно, Боряев сам нажал на котел плечом. Я тянул старательно, но он вдруг крикнул мне:

— Да что с тобой? Гляди, куда тянешь! Толку от тебя, как от козла молока, только мещаешь.

Я постарался больше не давать повода для придирок. Минут через десять котелок разместился кузове — и мы опять полезли наверх. Грузовик лихо вылетел на улицу. «Увод» котла состоялся при ярком свете лампочек, развешанных на всей территории базы, в присутствии работников Техснаба, равнодушно взиравших на наше занятие. Никому и в голову не приходило, что на их глазах происходит дерзкое ограбление.

Ольга Николаевна счастливо хохотала, она любила смеяться. Она выражала смехом не только удовольствие от шутки или забавной ситуации, но и глубинные чувства — радость, наслаждение жизнью, умиление, признательность. Смех ее можно было слушать как музыку, так он был звонок и непроизволен. Она стояла в другом конце машины, мне ее не было видно из-за котла. Но я хорошо слышал ее голос. Я понял по смеху, что у нее пылают щеки, сияют глаза. У меня тоже пылали щеки, к тому же путались мысли. Я закрывал глаза, чтобы снова пережить то, что произошло… Это было единственное реальное. Все остальное — толчки машины, голоса товарищей и даже этот котел — было в ином мире. Витенз тронул меня за плечо.

— Вам плохо? Вы очень бледны. Вы не надорвались, когда возились с котлом?

Я поспешно ответил:

— Мне хорошо! Мне никогда еще не было так хорошо, Федор Исаакович!

Он посмотрел на меня с изумлением, но ничего не сказал.

Ей не понравилось мое дерзкое поведение. Для заключенного я держал себя слишком вольно. Уже на другой день она еле кивнула на мой поклон. Она прошла мимо замкнутая, надменная и, остановившись около шахтной печи, где шла плавка, заговорила с Боряевым. Я повернулся, хотел уйти в свою комнату, хотя у меня были дела на только что пущенной плавильной печурке, похожей на маленькую ваграночку. Я ненавидел Боряева.

Он позвал меня.

— Ольга Николаевна считает, что я выпускаю расплав слишком рано. Ну-ка замерь температуру в печи.

Он поднял вверх стеклышко глазка. Я навел оптический пирометр на светящееся отверстие. Ольга Николаевна воскликнула:

— Тысяча сто градусов, Боряев, точно как я говорила! А нужно тысячу двести или даже больше. У вас печь идет холодно.

И тут Боряев поиздевался надо мной. Он знал, что я орудую пирометром так же искусно, как сам он — металлургическим ломиком, Витенз — рейсфедером, а химик Алексеевский — реактивами и растворами. Он превратил мое умение в повод для насмешки.

— Будет исполнено, — пообещал он. — Нужно лишь поточнее определять температуру, а поддерживать ее на заданном уровне я всегда сумею. Между прочим, Сергей способен, даже просто глядя на стену, показать на приборе любое желанное значение.

Ольга Николаевна не поверила. Я держал в руке оптическую трубку, а измерительный прибор стоял в стороне, это была старая конструкция, выпуск которой я сам налаживал в Ленинграде перед арестом, — первые наши отечественные оптические пирометры.

— Дайте тысячу двести шестьдесят градусов, — приказала она.

Они с Боряевым склонились над прибором. Я навел пирометр на темную стену, покрутил реостат и, когда лампочка, горевшая в оптической трубке, достигла нужной яркости, сказал:

— Готово, измеряйте!

— Тысяча двести шестьдесят пять градусов! — Ольга Николаевна с изумлением глядела на Боряева, тот торжествовал. Я еще не догадывался, отчего он радуется. Но когда он заговорил, я понял причину его торжества.

— Вот и работайте с таким ловкачом, — сказал он. — Он назовет вам любую цифру, а потребуйте проверки — тут же повторит ее. Я не уверен, что температуры точно те, которые он называет.

— Договоритесь между собой, как измерять, — сказала она сухо. — Но строго держите предписанный режим.

Она ушла, а я с горечью сказал Боряеву:

— Скотина ты, Иван! Разве я когда-нибудь называл неверные цифры?

— Дурак! — ответил он снисходительно. — Чего злишься? Я же не ругал, а хвалил твое умение. Скажи лучше спасибо за похвалу.

Я убрался от него подальше. В электролизной Тимофей Кольцов показывал двум ученицам, Фене и Оле, как налаживать на ванне циркуляцию раствора. Шел электролиз никеля. Первую пластиночку норильского никеля всего несколько дней назад получил старый электрохимик Семенов на сконструированной им настольной ванночке. Милый Николай Антонович безмерно гордился своим достижением, он признался мне, что этот тонкий листочек размером с коробок от папирос — самый большой успех всей его электрохимической жизни. И хоть он уже стар и не надеется на скорое освобождение, он теперь видит, что жизнь свою — хоть и за колючей проволокой — прожил недаром.

Первый норильский никель Ольга Николаевна отнесла Завенягину, а в ОМЦ смонтировали электролизные ванны, почти не уступавшие по размерам ваннам бытовым, — на них планировали получить уже не крохотные листочки, а настоящие пластины никеля. Семенов определил в свои помощники моего друга Тимофея Кольцова: сам сидел у химиков, а Тимофей надзирал за ваннами. Я присел неподалеку от Кольцова. Работу свою я уже выполнил и не хотел идти к себе.

Погода в этом странном краю была изменчива. Широты — солидные, почти семьдесят градусов. Полярный круг терялся где-то на юге, но все остальное было несолидным — так, по крайней мере, казалось до первых морозов. В августе нас тяготили ледяные дожди; когда они переставали, прорывалось яркое солнце. Первого сентября выпал большой снег, третьего возвратилось тепло и установилась солнечная осень. В середине месяца с океана наползли тучи, снова полили дожди и посыпался снег, на этот раз мы думали: кончено, зима! Вот уже неделю от зимы не осталось и следа. Холодеющее солнце заливало подсушенную, подмораживаемую по ночам землю. Горы приблизились — омытые, выскобленные, сумрачные и надрывные, как покаяние.

Я посмотрел, нет ли поблизости конвоира, и торопливо нырнул в кусты за уборной. Пройдя метров сто по бережку Угольного ручья, я развалился на холмике. Это был тот самый ручей, что омывал нашу жилую зону, наше сбродное первое отделение. Он доносил сюда все наши отбросы: не вода — раствор нечистот пенился в зоне на его камнях. Он и пах там, у бараков, чем-то нечистым, этот наш лагерный ручей, от него поднимались сладковатые ароматы гнилья. Но так было в трех километрах отсюда, на склоне горы, опутанной колючей проволокой. Здесь, на воле, в плоской долинке, щетинившейся низкорослым леском, он снова казался чистым, дышал водою, а не выгребными ямами.

Холмик был усеян кустиками голубики и брусники. Сначала я переворачивался с боку на бок, объедая те из них, которые были рядом, потом стал переваливаться подальше, а вскоре мне надоела и синяя голубика, и красная брусника. Я улегся на спину, заложив руки под голову. Земля была где-то внизу, я ее не видел. Меня со всех сторон окружило смиренное голубоватое небо, оно было очень низко, словно, как и все в этом краю, стояло над землей, покорно склонив голову. Мне стало до боли жалко, что небо такое униженное, я чуть не всхлипнул от сочувствия. Потом я подумал о недавних товарищах — Анучине, Липском, Потапове, Хандомирове, Альшице. Где они, что с ними? Вкалывают в котловане, собираются каждый час в кружок, чтоб обменяться новостями и слухами (по-местному — «парашами»), и снова рубят ломами неподатливую землю? Что ждет их вечером — штрафной паек за невыполнение норм и новые, горячечные, как бред параноика, параши, единственное их утешение? Я вспомнил насмешливые слова Журбенды: «Я верю парашам только собственного изготовления». Он умел изготавливать яркие известия, этот Журбенда! Но, Боже мой, как жидок стал бы суп, как черен и тверд был бы урезанный кусок хлеба, не сдабривай мы его добрым слухом, надеждой, пусть и глупой, но поддерживающей силы! Я снова говорил с недавними друзьями, горевал их горестями, уставал их усталостью… А потом вытащил блокнот и стал быстро записывать.

Перечитав новые стихи, я повеселел. Теперь я мог спокойно возвращаться в цех. Я чуть ли не бегом кинулся назад. У наружной двери меня встретил Тимофей. Он в волнении замахал руками.

— Где ты пропадал? Я кричал, кричал… В цех приехал Завенягин, он осматривает одно помещение за другим. Через несколько минут дойдут до твоей комнатушки. Торопись прибраться!

Я поспешил к себе. В комнате уже было прибрано и пусто. Я раскрыл потенциометр, засунул в муфельную печь платиновую термопару и включил подогрев. Пусть они приходят, я смогу притвориться, что у меня важное занятие: в муфельной печи прокаливались порошки разных никелевых сплавов.

Я волновался, когда ждал Завенягина. И не потому, что он был начальником комбината и лагеря, почти бесконтрольным владыкой надо мной и еще над тридцатью тысячами таких, как я. Во мне не воспитали особого почтения к начальству. Я уважал людей, а не должности, ум, а не положение. Но бывали случаи, когда человек сам определял свою должность, умом достигал положения… В этом прославленном имени «Завенягин» таилась немаловажная частица моей жизни, оно дышало недавней моей юностью.

Я услышал о нем семь лет назад. В уральской степи воздвигался мощный комплекс металлургических заводов, чуть не каждый день в газетах печатались сводки о ходе строительства, мы пробегали их с жадностью, как фронтовые донесения. Тогда и прозвенела на весь мир фамилия директора Магнитогорского комбината, этого самого Авраамия Павловича Завенягина, который должен сейчас зайти в мою комнатушку. Судя по фотографиям, в те годы он был худ, молод, с аккуратно подстриженными усиками. Каков он сейчас?

В комнату вошла раскрасневшаяся Ольга Николаевна, за ней, согнувшись в дверях, проследовал широкоплечий мужчина со знакомыми усиками. Он вопросительно посмотрел на меня. Я поздоровался, он ответил.

— А здесь у нас точные измерения, — говорила Ольга Николаевна. — Проверяются и налаживаются приборы, исследуются потенциалы растворов. — Она быстро взглянула на разогревшуюся муфельную печь. — Сейчас, например, в тиглях проходит обжиг порошков по строгому температурному графику.

Повернувшись к ним спиной, я записал, что показывали мои термопары, чтобы подтвердить строгость температурного режима. Завенягин ходил по комнате, с любопытством осматривал приборы, брал их в руки. Потом он дотронулся до батареи и удивился.

— У вас центральное отопление? А где вы достали котел?

— Да вы же сами разрешили его взять с базы Техснаба.

Загадка решена! — сказал Завенягин с облегчением. — А ведь в Техснабе голову сломали: куда делся котел? Вот вы, значит, какая хищница! Буду, буду бояться вас.

— Да какая же хищница, Авраамий Павлович? А если и хищница, то с вашего благословения. Помните свою резолюцию?

— Помню, конечно. Но скажу по совести: знай я, что вы так легко его раздобудете, я бы поостерегся выдавать разрешение. Ожидали десяток этих котлов, пришло три, а визы на получение я накладывал заранее. Последний котел утащили из-под носа Металлургстроя, вот что вы сделали! Ну, владейте, владейте, раз удалось завладеть. Только не как начальнику, начальнику нельзя знать такие дела, просто как знакомому расскажите: как вы это проделали?

— Да нечего рассказывать, Авраамий Павлович. Приехали, погрузили и уехали!

— Он смеялся, она хохотала. Она еще никогда не была такой красивой, как сейчас. Завенягин встал и снова кивнул мне.

— Идемте, Ольга Николаевна, мне еще в три места надо попасть до вечера. Между прочим, выговор за изъятие котла, хоть по моему разрешению, но без визы самого Норильскснаба, я вам запишу. А с ваших заключенных ИТР на месяц сниму дополнительный паек. Не так для вас, как для других — острастка.

Проходя мимо меня, Ольга Николаевна задержалась. Лицо ее сразу стало сухим и жестким.

— Никуда отсюда не уходите, — приказала она тихо. — Хочу поговорить.

Она вернулась минут через пять. Я стоял у столика, она подошла к окошку. Мимо окошка прошелестела «эмка» начальника комбината.

— Уехал, — сказала она, улыбаясь. — Ну, все прекрасно. Ему понравился наш цех, особенно пристройки. Исследовательские работы он тоже одобрил. А что до выговора — переживу. Вам, правда, месяц без дополнительного пайка.

— Месяц — это недолго. А пристройки хорошие, — ответил я безучастно. — И исследования нужные.

Ольга Николаевна швырнула в угол папиросу. Ее подвижное лицо снова изменилось, в глазах вспыхнул гнев.

— Вы плохо ведете себя! Кто вам разрешил уходить в лесок? Стрелок намеревался объявить вас в побеге, я еле отговорила. Вы забываете о своем положении!

— Да, я забыл о своем положении! — сказал я. — Я забыл, что я заключенный, то есть нечеловек, вернее, недочеловек. Я забыл, что мне нельзя удаляться от места работы дальше, чем на десять метров. Я забыл, что полагается стоять перед вольным, особенно перед начальником, навытяжку, держа руки по швам и склонив голову. Я забыл, что мне запрещены все естественные человеческие чувства — увлечение, радость…

— Перестаньте! — крикнула она, топнув ногой. — Что за истерика? Слушать не хочу!

Я отвернулся. Она закурила новую папиросу, прошлась по комнате. Она успокаивалась, я все больше кипел.

— Вести такие разговоры небезопасно, когда кругом столько ушей, как вы этого не понимаете? — сказала она. — Я начальник цеха, и на мне лежат…

— Права и обязанности, — докончил я, кланяясь. — Понимаю вас, Ольга Николаевна. Ваша обязанность — не допускать, чтобы заключенные забывали о том, что они заключенные. А право — наказывать заключенных карцером, если они все-таки забудут. Интересно, во сколько суток кандея вы оцениваете мое поведение?

— Не будьте глупцом! — сказала она, подходя вплотную. — Слышите, не будьте глупцом!

Она так разозлилась, что, судя по всему, готова была влепить мне пощечину. Я замолчал. Она еще прошлась по комнате, не глядя на меня.

— Ваша бригада сейчас уходит в зону, — сказала она, останавливаясь. — Вы останетесь в цехе на вторую смену. Я выдала конвоиру расписку, что задерживаю вас для окончания начатых работ.

— Слушаюсь, — сказал я. — Будет исполнено. Займусь окончанием еще не начатых работ. Я давно мечтал провести вечерок в полном одиночестве.

Она наконец справилась с гневом и снова улыбнулась.

— Одиночество будет неполным. Я приду к вам вечером.

Теперь все мои мысли свелись к одному — узнать, когда начинается вечер. Это перед закатом или после заката? Что отмечает наступление вечера — последний солнечный луч или первая звезда? Или, может, на мое несчастье, вечер приходит, когда самая тусклая последняя звездочка выползает на дежурство? В старой жизни вечер наступал, если две стрелки на часах становились под заданным углом. В новой часы были утрачены, единственные в цехе ходики висели в закрытом кабинете начальницы. Я выбегал наружу и смотрел на небо. Небо не хотело темнеть. По нему, черт знает зачем, ползали красные полосы, они потихоньку превратились в северное сияние — первое увиденное мною. Я счел это добрым предзнаменованием и возвратился к себе. Ко мне в любую минуту могли прийти. Мне было не до сияния, даже первого!

И, как почти всегда бывает в таких случаях, я пропустил, когда дверь открыли. Не знаю, о чем я задумался, но из реальности выпал. Очнулся, когда передо мной стоял молодой человек. Я растерянно вскочил — я не знал этого неслышно появившегося человека. Он был высок, очень строен и необыкновенно красив. Только на картинах старых итальянских мастеров я видел такие благородные мужские лица, матово-бледные, с нежной кожей, большими вдумчивыми глазами. Все это было так невероятно — и его неожиданное появление, и его удивительная красота, что я непроизвольно сделал шаг назад.

— Здравствуйте, Сергей Александрович! — сказал человек, улыбаясь, и протянул руку. — Я два раза стучал, но вы не услышали. Я муж Ольги Николаевны.

В комнату вошла Ольга Николаевна. Она увидела, что мы обмениваемся рукопожатием.

— Ты, значит, справился без меня, Сережа? — Она весело засмеялась, заметив мое смятение. — Не удивляйтесь, моего мужа тоже зовут Сергеем, Сергеем Анатольевичем. Садитесь, друзья, что же вы стоите?

— Я знаю о вас уже давно, — сказал он, приветливо глядя на меня. — А вернее, с того дня, когда Оля познакомилась с вами в кабинете у Федора Аркадьевича Харина. Она так точно описала ваше лицо, походку и разговор, что я узнал бы вас и без знакомства, при встрече на улице.

— Мы тоже запомнили Ольгу Николаевну, — ответил я с трудом. Я с отчаянием собирал разлетевшиеся мысли, голова была темной и гулкой, как перевернутый горшок. Я повернулся к Ольге Николаевне: — На вас были модельные туфли, чулки со стрелками, нарядное платье. Мы долго потом удивлялись, как вам удалось пробраться в такой одежде на завод под кромешным дождем.

Сергей Анатольевич улыбнулся:

— Я расскажу вам тайну ее появления на заводе. Оля знала, что ей предстоит увидеть очень интересных людей, в прошлом крупных работников, и готовилась к встрече целую неделю. А последние две ночи даже плохо спала. Она упросила Авраамия Павловича дать ей свою машину для поездки. Только это и спасло ее туфли и платье, а заодно и завивку, на которую тоже было потрачено немало сил.

Так мы болтали с час или немного больше. Я постепенно опомнился от первого ошеломления. Сергей Анатольевич вежливо посмеялся нескольким моим вымученным шуткам. Он рассказал, что, как и она, инженер-металлург, они одновременно закончили Московский институт цветных металлов. Ей предлагали аспирантуру у профессора Ванюкова, но она не захотела расстаться с мужем, получившим назначение на Крайний Север, — так они появились в Норильске.

Я в ответ поделился самыми важными событиями своей биографии, то есть разными пустяковыми происшествиями. Единственным по-настоящему важным в моей жизни было то, что я осужден, но это они знали и без меня, к тому же распространяться об этом заключенным строго воспрещалось. Чтоб не выдать государственных тайн — так это формулировалось в подписанной нами бумажке, хоть в нашем несчастье была только одна тайна — что осудили нас без вины. Впрочем, именно это и следовало скрывать.

Ольга поднялась первой. За ней встал Сергей Анатольевич.

— Как видите, одиночества у вас не получилось, — сказала она, дружески протягивая руку. — Мне очень хотелось познакомить вас с Сережей, я рада, что это наконец произошло.

Я молча поклонился. Я не мог говорить. В моей руке лежала ее узкая теплая ладонь.

Я проводил их до двери. Он вышел первый, она задержалась, запахивая пальто.

— Как вам нравится мой муж? — спросила она.

— Ваш муж мне очень нравится. Мне не нравится только, что он ваш муж.

Она с упреком покачала головой.

— Вы неисправимы! Возьметесь ли вы когда-нибудь за ум?

— Никогда! — сказал я. — Очевидно, у меня попросту не за что браться.

Я возвратился в свою комнатушку и облокотился на подоконник. Была уже ночь, но в свете фонаря на верхушке столба, поднимавшегося над крышей, я видел, как они уходят. Он поднял воротник и сгорбился, она запрокинула назад голову — видимо, смеялась, она всегда так смеется. Над ними играло яркое полярное сияние — первое сияние, которое я видел в своей жизни.

Мне хотелось плакать. Еще охотнее я бы с кем-нибудь подрался.

У Тимофея были две особые мечты. Особость их была не в содержании — все мы хотели примерно того же. Во всяком случае, никто не возражал бы, чтоб у него — или с ним — осуществились такие мечты. Тимофей отличался от нас тем, что хотел этого с очень уж большой силой. Он не тешился своими мечтами, а вкладывал в них душу.

Первая состояла в том, что он желал любви. Он мечтал, чтобы в него влюбилась хорошая женщина, и по-хорошему влюбилась — со слезами, с обмиранием при встрече, с горячими ласками наедине и с непременной готовностью ради всего этого пойти на любую жертву: на потерю свободы, здоровья, может быть, даже жизни. Величиной возможной жертвы измерялась сила воображаемой любви. Что и говорить, мечта неплохая, каждому бы ее.

Вторая была попроще — напиться.

Когда мечты, накаляясь в одиночестве, достигали непереносимой остроты, Тимофей приходил ко мне в потенциометрическую и садился на табурет.

— Како веруешь? — спрашивал он, вздыхая.

— Поклоняюсь лагерным святым, философам Канту и Филону, — отвечал я.

Это означало, что я кантуюсь и филоню, то есть увиливаю от работы. Я не кантовался и не филонил, а, наоборот, усердно трудился, но Тимофею нравилась моя острота, он хохотал минуты две или три, он делал это очень забавно, весело и душевно, смех его никого не обижал, даже если смеялись над кем-нибудь, а не вообще. Человек, услышавший его, еще не зная, в чем дело, тоже начинал хохотать. Самым же смешным в смехе Тимофея было то, что он набегал приступами: заклокочет, запенится, понемногу ослабеет и затихнет, а потом вырвется наружу громким клокотанием. Смотреть на эту веселую судорогу было всегда занятно.

Насмеявшись вдосталь, Тимофей говорил:

— Сережа, слыхал? На стройку приехала тысяча девчат из таежных сел. Молоденькие, хорошенькие…

— Не все хорошенькие, — возражал я.

— Все, Сережа! Нехорошеньких девчат не бывает. В наш цех занаряжено человек десять. Ох и хорошо же будет!

— Да чем же хорошо, Тимоха?

— Всем! Ну, как ты не понимаешь? Девчата кругом — рожицы же, смех… Воздух станет звонким, без глухоты, как сейчас…

— И какая-нибудь из этих смешливых рожиц влюбится в тебя? — доканчиваю я.

— А что? Неужто в меня и влюбиться нельзя? Нет, ты скажи — нельзя?

Я отрывался от приборов и смотрел на него. Он сидел на табуретке, унылый и добрый, и с волнением ждал моего ответа. У него было сразу запоминающееся лицо типичного казака-кубанца (он был краснодарский), как их обычно рисуют, не хватало лишь лихих кудрей и бравых усов. Когда он надевал свою высокую, как шлем, шапку, сходство с лубочной картинкой усиливалось. Лицо было из тех, нередко встречающихся, которые, даже бритые, почему-то кажутся усатыми.

Вместе с тем Тимофей был некрасив. Негладкая темная кожа очень портила это хорошее по рисунку лицо, к тому же временами его одолевали прыщи — естественный результат плохого питания и мужского одиночества. И на обеих руках Тимофея сохранилось не больше трети пальцев, и, хоть орудовал он своими культяпками не хуже, чем я своими десятипальцевыми, он мучительно сознавал, что урод. Несчастье с руками произошло еще в детстве и наложило коверкающую печать на психику — Тимофей уже не верил, что он такой же человек, как другие, он считал себя абсолютным неудачником во всем. Может, это и определило остроту его первой, главной, мечты.

— Значит, вовсе нельзя? — повторял он упавшим голосом. У него быстро менялись настроения. Он почти мгновенно переходил от смеха к горю и от горя к веселью. Но это происходило не оттого, что он неглубоко чувствовал, а потому, что он чувствовал много больше любого из нас.

— Нет, что ты, Тимоха! — говорил я. — В тебя даже очень можно влюбиться. Будь я женщиной, я бы только в таких, как ты, и влюблялся.

Я, разумеется, не лгал. Стань я хоть на время женщиной, я бы чувствовал себя счастливым только с таким сердечным, покладистым, услужливым и преданным мужчиной, как Тимофей. Но я не был женщиной, они же мало походили на меня. Кроме того, они хуже знали мужчин, чем знал их я. Если и выпадала им печальная судьба любить заключенного, то они увлекались людьми иного сорта — самоуверенными, энергичными, умеющими за себя постоять, для себя оторвать. И все они твердо знали, что десять пальцев лучше, чем четыре, два глаза удобней, чем один, а от головы требовали почти невозможного — и тяжести на ней таскай, и мыслями поражай, и по хозяйству шевели мозгами. Нет, женщины не разбираются в природе мужчин, им это не дано.

Чтобы усилить впечатление, я уверял Тимофея:

— Вот увидишь, среди новых девчат ты обязательно подберешь подругу. А уж если вольная полюбит заключенного — точно любовь! От нашего брата ведь ни корысти, ни удобства, ни семейной обеспеченности — так сказать, одно голое чувство…

Тимофей благодарно смотрел на меня.

— Выпить бы! — говорил он растроганно. — В честь их приезда хоть стопочку, а?

— А вот спирта нет! — отвечал я.

Новые девушки появились в нашем цехе осенью, и почти всех их отдали на выучку к Тимофею — он был старшим на электролизных ваннах. Работа в его отделении была типично женским занятием: что-то зачищать, что-то поправлять, что-то легонько закручивать и откручивать. Среди девушек выделялась Лена — высокая, красивая, деловитая, дерзкая на язык. Тимофей уже через неделю был в нее без памяти влюблен. Ему вообразилось, что мечта его близка к осуществлению.

— Сережа! — вскоре объяснял он с восторгом. — Умница же эта Лена, свет таких не видел. Начну что излагать, сама заканчивает, на ходу все схватывает.

— На ходу портянки рвет, — ответил я по-лагерному, чтобы умерить его пыл.

— При чем тут портянки? Соображение, а не портянки. И глазищи!.. Синие, умные, огромные…

— Как у коровы, — хладнокровно продолжал я. — И печальнее коровьих…

Он не дал себя сбить.

А руки! Все могут — вот руки! Толковейшие. Вчера под вечер я ее немножко тиснул — такого леща выдала, еле на ногах устоял! В шутку, само собой… Она так и объяснила, что в шутку.

— Хороши шутки! — мрачно сказал я и зловеще покачал головой. Я уже видел, куда он клонит.

Лицо Тимофея вдруг стало молящим.

— Не в службу, а в дружбу!.. Завтра мне с ней во вторую смену выходить. Неужто такой случай пропускать? Он же год не повторится! Двое — я и она, Тимофей Кольцов и Лена Семитина, и больше никого в целом цехе. Пойми же! Я и она! Как она смотрит на меня, как слушает! Золотое сердце, чистейшего золота, вот какая она!

— Говорю тебе, нет спирта! — Я отвернулся: я мучительно перебарывал свою жадность.

Он опустил голову и забормотал:

— Нет, не смогу! Ты бы смог, а я не смогу. У тебя язык — подвешенный, а у меня — прикованный. Рассказать бы ей, как дошел до такой жизни и что у меня на сердце… Без ста граммов не сумею. Она ко мне всей душой, а без слова все равно не выйдет душевности! Такой случай, что совсем вдвоем — и ни к чему!

Я полез в шкаф и достал заветный пузырек.

— На, сто кубиков чистого спирта. Все запасы, разведи раза в два.

— Учи! В спирте я, брат, как ты в рифмах. Для женщины надо разводить раза в три, иначе вкус не тот. Ну, спасибо, вот уже друг настоящий, просто выручил, ну, просто выручил! Сегодня у меня счастливый день, пойми!

Он убежал к себе. Я порадовался его счастью. Лена, несмотря на свою красоту, мне не нравилась. У нее была хорошая женская внешность без крохи женского очарования. Я угадывал в ней хищницу и приобретательницу, бессовестного кулака в юбке — такие иногда приезжали к нам из глухих сибирских уголков, где в дремучих лесах еще сильна не проветренная как следует старина. И эта самая бездушная Лена была, оказывается, всей душой к Тимофею, заслушивалась его, засматривалась на него. У нее вдруг обнаружилось сердце, и не простое, а чистейшего золота! Воистину любовь шагает без дорог, загорается без огня. Всего можно ожидать от такой непостижимой штуки.

Тимофей готовился к завтрашнему вечернему дежурству, как к ледовому походу. У каждого заключенного имеются запасы, собираемые месяцами для праздников: пачка печенья, кулечек конфет, банка консервов, что-нибудь из тряпья. Тимофей поскреб и помел по всем своим заначкам, купил и наменял, чего не хватало, — когда он выходил из зоны на дежурство, все его карманы оттопыривались. Если бы охрана оказалась бдительной, он вместо работы сразу бы попал в карцер. Но вохровцы не хуже нас знали, как быстро оскудели с началом войны лагерные зоны. Те времена, когда мы не съедали выдаваемого хлеба, давно прошли. Мы были до того голодны, что, проходя по улицам, щелкали зубами на вывески магазинов, где были нарисованы невероятные довоенные снеди вроде ветчин, колбас и тортов. Обыскивать нас было напрасной работой — у кого заводилось что, тот не доставлял стрелкам и комендантам радости легкой удачи.

— Ни пуха ни пера! — сказал я Тимофею, готовясь идти домой. — Люби покрепче! Придешь — разбуди и расскажи, как окончился твой счастливый день.

— Пошел к черту! — ответил он на пух и перо и добавил, ликуя: — А насчет любви — крепче, чем у нас, — немыслимо! Все расскажу тебе первому. Ах, Сережа, Сережа, такой сегодня день, такой день!

Но получилось так, что главное об этом дне мне рассказал не он, а наш нарядчик, Тимофей же впоследствии лишь добавил детали. Ночью, прямо с вахты, его отвезли в ШИЗО. Если у Лены и было сердце, то не золотое, а каменное. Начался вечер удачно — наладили устойчивый процесс на ваннах и часам к восьми сели ужинать. Лена достала свой хлеб да лук и сгущенное молоко, Тимофей блеснул варварской роскошью — коробками крабов, консервированной колбасы и зеленого горошка. К этому он добавил сто граммов конфет-подушечек и плитку сухого, как черепица, шоколада. А посреди стола водрузил бутылочку обильно подслащенной и подкрашенной водки из выпрошенного спирта.

— Леночка! — сказал он, умоляюще приложив изуродованную руку к сердцу. — Прошу от души!

Водка была осушена с первого же захода, а через полчаса от консервов остались только банки. О чем говорили, сам Тимофей не помнил, но в ходе разговоров он подарил Лене главное свое сокровище: носки из верблюжьей шерсти, присланные из дома еще перед войной, — она приняла подарок с охотой. А потом он надумал ее поцеловать, и она огрела его — на этот раз без шутки.

— Леночка! — воскликнул он озадаченный. — Ну, что это ты?

— А вот то, — сказала она. — Всякая мразь заключенная сует обрубки! Попробуй-ка еще! Хочешь, чтобы меня с работы уволили за связь с контриками? Как же, нашел дуру!

Все это так чудовищно не походило на то, чего он ожидал, что он не сразу сообразил, куда подул ветерок. Он хотел схватить ее за руку, чтобы она замолчала. Ей нельзя было говорить, ему нельзя было слушать такие обидные слова. Она вырвалась и побежала наружу.

По нашей зоне между объектами часто бродят стрелки, собирающие свои бригады. Обстоятельства совпали так несчастливо, что Лена, выскочив, налетела на чужого стрелка, проходившего мимо цеха.

— Ты чего, девушка, несешься, будто с чего-то нехорошего сорвалась? — поинтересовался стрелок и захохотал, довольный остротой.

— Понесешься, если пристают! — ответила Лена, переводя дух.

— А кто пристает — зека? — деловито осведомился стрелок.

— А кто же еще? У нас одни зека.

— А как пристает? По мелкой возможности или с полной своей серьезной глубиной?

— А леший вас разберет, как лезете! У вас надо спрашивать.

Чужой стрелок Тимофея не знал и легко мог поверить любому навету. Когда наш постоянный конвоир услышал, что произошло, он устроил на вахте скандал, но исправить что-либо было уже нельзя. Чужой стрелок двинулся в цех и строго допросил Тимофея.

— Фамилия? — начал он.

— Кольцов, — ответил багровый от стыда Тимофей. Смущение его не понравилось стрелку.

— Кольцов? Так… Скажи теперь националы полностью.

— Тимофей Петрович.

— Ладно… Пятьдесят восьмая? Ага! Так что у вас за происшествие?

Тимофей мекал и путался, чтоб не подводить Лену. Он, разумеется, умолчал о том, что они в добром согласии выпивали и закусывали, ни словом не обмолвился и о подарке, но признался, что пытался поцеловать свою работницу.

— Ясно! — сказал стрелок. — Зверское нападение заключенного на вольнонаемную с целью изнасилования. Для первого пресечения десять суток ШИЗО обеспечены, дальше разберутся следственные органы. Пошли, сам отведу на вахту!

И чужой стрелочек доставил Тимофея в зону за час до развода и сдал коменданту. В комендатуре Тимофей покорно написал невразумительное объяснение и получил свои законные десять суток.

Лена и сама была не рада, что заварила такую кашу, но пути назад уже не было. Чтоб жалоба в глазах начальства выглядела правдоподобней, она прибавила живописных подробностей, вязавшихся к Тимофею, как рога к курице. В запутанной специфике нашего производственно-лагерного бытия она не разобралась и слишком поверила тому, что говорилось на собраниях. Ей внушили, что заключенный всегда виноват, а вольнонаемный всегда прав, — надо, стало быть, горячей обвинять — обвинение выручает! Но начальство думало о другом: как бы поднять повыше выдачу никеля военным заводам страны, без него не могла идти война. В глазах начальства прав был тот, кто мог выдать больше металла, единственной сейчас реальной ценности. Тимофея уже утром извлекли из карцера, вынесли в приказе выговор за плохое поведение и выдали десяток талонов на дополнительную еду — чтобы возместить потери, понесенные ночью в ШИЗО.

Лену поблагодарили за сознательности и через день перевели из электролитчиц в уборщицы — она потеряла сразу половину зарплаты и карточку за вредность. А когда она побежала жаловаться, ей указали на тысячи промахов по работе и снисходительно разъяснили, что ждут от нее благодарности, а не возмущения. Могло получиться и хуже: допустить промахи на таком важнейшем производстве, как наше, — дело нешуточное. Тут всегда можно поинтересоваться — а почему ошибки? С какой целью? Кто дал задание ошибаться?

Лена поняла намек и вскоре исчезла из нашего цеха, унеся великолепные верблюжьи носки и оставив нам для лечения разбитое сердце Тимофея Кольцова.

Тимофей пришел ко мне и горестно опустил голову.

— Счастливый день! — сказал я с укором.

Он молчал, придавленный суровостью обвинения.

— Ладно, Тимоха, будет нам всем урок. Что до меня, то я извлек такую пропись: верь глазам, а не словам. Глаз покажет, а слово обманет. Ленка с первого дня показалась мне стервой.

Он устало поднял глаза.

— Не скажи, Сережа! Что-то я не так подошел, а девка она неплохая. Сам дал какую-то промашку. Надо допонять теперь — какую?

— Чудная мораль. Я виноват, что вор у меня украл — зачем соблазнил его своим добром? Еще что ты открыл такого сногсшибательного?

Он смотрел в сторону. Лицо у него стало одновременно каким-то умильным и почти восторженным. Такое бывало, когда становилось очень уж плохо.

— Нет на свете счастья, Сережа! Может, кому и есть, а мне — все! За счастье надо крепкими руками цепляться, а у меня — вот они! Если Лена в рожу плюнула, чего на других надеяться? Чего, я спрашиваю? Так я ждал, так ждал этого счастливого дня!

— Проваливай, Тимоха! — закричал я, рассердившись. — Надоел со своими счастливыми днями.

Когда он вышел, я направился к химику Алексеевскому. В прошлом он руководил отделом в военно-химическом институте, считался видным специалистом по взрывчатым веществам, а сейчас работал дежурным аналитиком. Он иногда получал для анализов борную кислоту в растворах. Я крепкой рукой схватил быка за рога.

— Всеволод Михайлович, как у вас в смысле горючего?

Он замялся. Он был скупенек почище моего.

— М-м-м… Как вам сказать… Чистого или в водных растворах — этого нет. А в отходах анализов, так сказать, в промводах… Да ведь надо перегонять в разделительной колонке! Если случай у вас не смертельный…

— Именно — смертельный! Выслушайте меня, дорогой Всеволод Михайлович. Тимофею нужна скорая помощь. У него в сердце рваная любовная рана. Он катастрофически теряет веру в людей. Одной скверной девке удалось добиться большего, чем всем следователям и надзирателям, — мир утратил для него девяносто процентов красок. Ужасно жить в таком сером мире! От вас зависит, удастся ли возродить Тимоху к жизни. Ради этого стоит наладить разделительную колонку на одну-две тарелки и приступить к запретному искусству перегонки спирта!

На другой день я возвращался в зону, ощущая внизу живота, куда даже равнодушные вахтенные стеснялись лезть при обыске, плоскую бутылочку с двумястами «кубиками» чистейшего спирта. Тимофей не знал, какая ему готовится радость. Я подождал, пока он разделается с супом, и отозвал в сторонку.

— Минутки через три, Сережа, — попросил он. — У меня еще каша.

— Каша не волк, в лес не убежит, — объяснил я строго. — Раз сказал — иди, значит, иди! Каша пригодится потом.

Он покорно поплелся за мной.

— Доставай кружку, — приказал я. — И держись твердо на ногах. Если упадешь от радости в обморок, представление отменяется. Сегодня ты можешь нахлебаться по выбору: как сапожник, как извозчик, как грузчик, как босяк, как плотник, как матрос или еще кто-нибудь. Короче, можешь напиться в доску, в дым, в стельку, в лежку, до белых слонов, до зеленых чертей, до райских голосов, до бесчувствия, до обалдения, до просветления…

Не дослушав и половины, он кинулся за кружкой. Я заставил его сначала налить воды, потом опорожнил в кружку пузырек.

— А ты? — спросил он, замирая от радостного ожидания. — Я хочу с тобой.

— Может, нам еще чокнуться, чтоб на звон бокалов набежали коменданты? Тогда допивать придется в карцере.

— Нет, я хочу с тобой! Я тебе отбавлю.

— Чтобы опьянеть, мне вполне хватит твоей пьяной рожи.

— Ну, поехали! — прошептал он и жадно припал к кружке, потом передал ее мне: — Там немного осталось — твоя доля!

Я в два глотка справился с теплой после разбавления жидкостью.

— Теперь кашу! — сказал Тимофей спотыкающимся голосом. — Скорей кашу, а то замутит.

Мы в две ложки умяли его миску каши. Тимофей пьянел на глазах.

— Я немного на взводе… — пролепетал он. — В голове, знаешь… Ну, ты понимаешь…

— Я все понимаю. Ты мерзко нализался, или, по-лагерному, накирялся! — сказал я сурово. — Ты определенно под мухой, ты бухой, ты косой, ты осоловелый! Ты напился, напился, напился! Не понимаю, откуда ты в наше трудное время сумел достать столько спирта? Только чистосердечное признание облегчит твою участь. Кто не признается, тот не раскается — так сказано в святом Евангелии от Николая Ежова. Пошли спать.

Я кое-как помог ему улечься на нары, потом повалился на свои. Мне досталось меньше спиртного, и я спал крепче. Тимофей стонал и просыпался, под утро выбегал ехать в Ригу. Перед разводом он выглядел больным, жаловался, что голова разваливается на куски. В цехе Тимофей жадно кинулся на воду — и от нее захмелел снова.

Но к вечеру он перестал жаловаться на головную боль. А на другой день сказал мне восторженно:

— Как мы с тобой невозможно шарарахнули, а? Я на нарах летал, словно по воздуху, — земля проваливалась… Вот это был счастливый день — так счастливый день! Никогда не забуду.

С той поры жизнь Тимофея Кольцова явственно расслоилась на две неравноценные части: одну, унылую и однообразную, — до счастливого дня, когда мы с ним «правильно кутнули», и другую, начавшуюся этим удивительным днем. Он вспоминал о своем счастье утром и вечером, день этот постепенно все больше обогащался, становился до того насыщенным, что мог наполнить собой целую небольшую жизнь.

А еще через какое-то время я нечувствительно выпал из этого дня и мое место заняла давно исчезнувшая Лена. С ней тоже произошли изменения, и чем шло дальше, тем безвовратней они усиливались. Теперь она была нежна, приветлива, отзывчива и любила так горячо и преданно, так беззаветно и жертвенно, как вряд ли могла полюбить другая. Если бы не злобные души и черные руки, она и сейчас была бы с ним и единственный счастливый день продолжался бы вечно.

Тимофей часто приходил ко мне и говорил, растроганный:

— Помнишь, Сережа, тот вечерок, когда я выпивал с Леночкой? Что было, что было — просто неслыханно напился! Голова — электромагнитный эфир, руки — крылья, ноги — паруса! По земле шел как летел — честное слово! А она! Если бы ты только догадывался, какая это женщина! Ты бы ее руки целовал, я тебя знаю! Сердце — чистейшее золото, другого такого не найти. Вот за это ее и уволили из цеха. Позавидовали нашему счастью, честно тебе говорю!

В этом человеке угадывалась военная косточка. Даже блатные говорили, что «батя из военных». Он одевался в такие же безобразные ватные брюки и бесформенный бушлат, что и мы, но носил эту уродливую одежду непохоже на нас. Он был подтянут, спокоен и вежлив особой отстраняющей и ставящей собеседника на место вежливостью. Мы прожили с ним бок о бок почти год, и я ни разу не слышал от него не то что мата, но и чертыханья. Если у него даже и являлось временами желание выругаться, то он не давал ему воли. У него, видимо, не воспиталось обычной у других привычки настаивать, добиваться, вырывать, выгрызать свое — он всю свою жизнь просто командовал.

При первой встрече я сказал ему, что он напоминает мне кого-то очень знакомого, только не соображу — кого. Он ответил, сдержанно улыбнувшись:

— Моя фамилия Провоторов. Вряд ли она что-нибудь вам говорит.

Я любил поражать людей неожиданной эрудицией. Я помнил тысячи дат, имен и событий, которые были мне абсолютно ни к чему. Мой мозг был засорен великими пустяками. Я мог сообщить, в какой день вандалы Гензериха взяли приступом Рим, когда родился Гнейзенау и произошла Варфоломеевская ночь и как звали всех маршалов Наполеона, капитанов Колумба, офицеров Кортеса. Зато я понятия не имел о том, без чего зачастую было невозможно прожить — друзья возмущались моей житейской неприспособленностью и ворчливо опекали меня. Чаще всего я пропускал их уроки мимо ушей.

— Если вы не конник Провоторов, прославленный герой гражданской войны, — проговорил я небрежно, — то фамилия ваша в самом деле ничего мне не говорит.

Он с изумлением посмотрел на меня.

— Я тот самый Провоторов. Только какой уж там герой! Вы преувеличиваете.

Теперь подошла моя очередь удивляться. Я назвал фамилию Провоторова, просто чтоб похвастаться своими знаниями. Меньше всего я мог подозревать, что этот седой худощавый мужчина в бушлате, сидевший напротив меня на нарах, и есть известный комдив, гроза белогвардейцев и бандитов. «Червонное казачество Провоторова» — как часто я слышал еще в детские годы эту формулу, как часто потом встречал ее в книгах! Этот человек в самом пекле гражданской войны воздвигал советскую власть, чтобы она, как он думал, нерушимо стояла века, — вот он сидит на нарах изгоем и пленником создававшейся им власти!

На минуту я почувствовал острое отчаяние, уже не раз охватывавшее меня. Мой мозг непрерывно бился, пытаясь разрешить чудовищное, убийственное противоречие моего века. Как много написано прекрасных и страшных книг о великих страстях, терзающих душу человека: о деньгах, о власти, о природе, о смерти, о любви — особенно о любви! Мы все любили, но будь я проклят, если любовь была главным в нашей собственной жизни! Мы, возмужавшие в первой половине двадцатого века, знали куда более пылкие страсти, чем влечение к женщине, куда более горькие события, чем расставания влюбленных. Только обо всем этом, нами испытанном, еще не написано настоящих книг!

Итак, я разговаривал с Провоторовым. Я расспрашивал, как он попал в тюрьму, нет ли переследствия и где он работает. Я уже не помню, что он отвечал. Очевидно, история его посадки была настолько стандартна, что ее не стоило запоминать. Провоторов устроился, по местным условиям, неплохо — прорабом в одной из строительных контор. Он был теперь моим соседом — наши нары, разделенные проходом, располагались одна против другой.

А на верхних нарах, как раз над Провоторовым, разместился неряшливый толстый человек лет сорока, всегда небритый, с темным одутловатым лицом. Он не понравился мне с первого взгляда, и это впечатление сохранилось надолго. Он был мрачен и сосредоточен, всегда погружен в себя, а когда его выводили из задумчивости, так яростно огрызался, что его старались не трогать. Я знал, что он работает на обогатительной фабрике, в тепле, и получает, как и все металлурги, усиленный паек. Странных людей кругом нас хватало, я не лез к нему с дружбой, он попросту не замечал меня. Звали его не то Бушлов, не то Бушнов. После ужина он сразу заваливался на нары и уж больше ни разу не слезал до утреннего развода. Я решил, что Бушлов лежебока.

Провоторов, к моему удивлению, отнесся к Бушлову с расположением. Он даже ухаживал за ним, когда тот валялся на нарах, — носил в кружке воду из бачка, совал книги. Ему, видимо, хотелось вывести Бушлова из его всегдашней угрюмой сосредоточенности. Когда я поинтересовался, почему он заботится о таком ленивом человеке, Провоторов улыбнулся не похожей на него грустной, слишком уж христианской улыбкой.

— Все мы мучаемся, что нас посадили ни за что, а он терзается побольше нашего. В мире назревают грозные события — не здесь, не здесь сейчас ему надо быть!

Этого я не понимал. Кому из нас надо было находиться здесь? И ведь официальным объяснением нашего пребывания в этих отдаленных местах было именно то, что в мире назревают грозные события. Нас старались удалить от мировых катаклизмов, каким-то безумцам и их прихлебателям казалось, что так надежней. Не один Бушлов имел причины возмущаться.

В эти осенние месяцы 1939 года меня поставили во главе инженерной группы, обследовавшей технологический процесс на ММ3 — Малом металлургическом заводе. Я стал — на время, конечно, — почти начальником, вызывал и перемещал людей. На столе моем поставили телефон — высший из атрибутов начальственной власти. Я более ценил другой атрибут — газеты, которые приносили главному металлургу комбината Федору Аркадьевичу Харину, но чаще оставляли на моем столе — он был ближе к двери. Должен признаться, что я их воровал. Я разрешал себе только этот род воровства. Я крал с увлечением и не всегда дожидался, пока главный металлург торопливо перелистает серые странички местного листка. Он был прекрасный инженер и хороший человек, этот Харин, но в политике разбирался, как иранская шахиня. Я не испытывал угрызений совести, оставляя его без последних известий. Он догадывался, кто похищает его газеты, но прощал мне это нарушение лагерного режима, как, впрочем, и многие другие.

А в бараке, по праву владельца газеты, я прочитывал ее вслух от корки до корки. Обычно это совершалось после ужина. Лишь в дни особенно важных событий чтение происходило до еды. Так случилось и в тот вечер, когда появилась первая боевая сводка финской войны. Я помню ее до сих пор. В ней гремели литавры и барабаны, разливалось могучее ура — ошеломленного противника закидывали шапками. Наши войска атаковали прославленную линию Маннергейма, прорвали ее предполье, с успехом продвигаются дальше — так утверждала сводка. У нас не было причин не доверять ей. Мы знали, что наша армия — сильнейшая в мире. Мы верили, что от Москвы до Берлина расстояние короче, чем от Берлина до Москвы. Осатаневшие белофинны задумали с нами войну — пусть теперь пеняют на себя: завтра их сотрут в порошок!

Бушлов по обыкновению лежал на нарах, безучастный ко всему. Услышав сводку, он соскочил на пол и протолкался ко мне.

— Дайте газету! — закричал он. — Немедленно дайте, слышите!

Я строго отвел протянутую руку.

— Успеете, Бушлов! Вы не один интересуетесь последними известиями. Сейчас я прочту четвертую страницу, потом можете вы. Но недолго, у меня уже человек пять просили…

Провоторов наклонился ко мне.

— Дайте ему газету! — сказал он тихо. — Сейчас же дайте! Очень прошу, Сережа!

Провоторову я не мог отказать. В его голосе слышалась непонятная мне тревога, он готов был сам вырвать у меня газету и передать ее Бушлову, если бы я еще хоть секунду промедлил. Я в недоумении переводил взгляд с одного на другого. Бушлов, выпучив глаза, не пробегал строки сводки, а впивался в них. Так читают страшные известия, слова, которые должны врезаться в память на всю жизнь — буквы, пронзающие пулями, рубящие топором… Даже со стороны было видно, что он весь дрожит от напряжения.

Потом он бросил газету на стол и, ничего не сказав, стал проталкиваться к своим нарам. Он лежал там, уставясь в потолок, не шевелясь, не произнося ни звука.

— Провоторов выпрямился и вздохнул. Он глядел на притихшего Бушлова. Я был так поражен изменившимся лицом Провоторова, что забыл о газете.

— Читайте, Сережа! — сказал он, словно очнувшись. — Читайте!

Я кое-как дочитал газету, и в бараке сели ужинать. Собригадники Бушлова позвали его вниз, он нехотя слез, хлебнул две-три ложки и убрался на свою верхотуру. Пока он сидел за столом, я незаметно изучал его лицо. Если бы даже я сел напротив и уставился прокурорским взглядом, он не заметил бы, что я тут. Он был вне барака, вне нашего заполярного Норильска — где-то там, на «материке». Никогда не думал, что люди способны так отрешаться от окружения. Я и не подозревал до этого, что человек за полчаса может постареть на десяток лет. Бушлов, не очень опрятный, угрюмый и раздражительный, был мужчиной в расцвете сил. Сейчас за столом сидел старик с обвисшим, посеревшим лицом, с мутным взглядом и трясущимися руками — он с трудом доносил ложку ко рту, не расплескивав ее.

Перед сном я люблю почитать. В этот вечер я зачитался за столом, под тусклой лампочкой, и, когда полез на нары, все давно уже храпели, свистели и сопели — кто как любил. Напротив меня лежал Провоторов, подтянутый и спокойный даже во сне. Я знал, что он крепко спит. Он всегда крепко спал, когда лежал на спине. Не сделав ни одного движения за семь или восемь часов, потом он открывал глаза и сразу поднимался. Я завидовал его удивительному умению спать. Я не терпел двух дел — засыпать и просыпаться, даже лагерь не сумел меня перевоспитать.

Но, хотя Провоторов спал, а я по обыкновению изводил себя бессмысленными мечтами черт знает о чем, он вскочил раньше моего, когда с нар Бушлова вдруг донеслись рыдания. Бушлов метался на досках, прикрытый одним бушлатом, — это и была его постель, — и душил соломенной подушкой вопли. Он именно вопил, словно от приступов боли, а не плакал, он корчился и исторгал из себя импульсивные дикие вскрики. Он совал в рот кулаки, чтоб его не услышали, наваливался лицом на подушку, но вопли с каждым спазмом становились громче.

Истерику у женщин я видел не раз, но истерика у здоровых мужчин — явление не такое уж частое. Я вскочил, но Провоторов жестом показал, чтобы я не поднимался с нар. Он гладил Бушлова по плечу, успокаивая, и кричал на него гневным шепотом:

— Возьми себя в руки! Стыдись, разве можно так распускаться! Всего от тебя ожидал, этого — нет!

Бушлов немного успокоился. Справившись с истерикой, он заговорил. Неподвижно лежа на нарах, я слышал его тихий, быстрый, страстный голос.

— Пойми меня, нет, ты пойми меня, пойми! — твердил он. — Я же вижу их, пойми, вижу! Они же гибнут, неотвратимо погибают вот в эту самую минуту — а я тут, ты понимаешь это, я тут! Они умирают, а я ем, сплю… Это же преступление, пойми меня, пойми!

Он снова заметался на нарах, рыдая страшным воющим шепотом. Провоторов снова закричал на него.

— Нет здесь твоей вины, никогда не соглашусь! Несчастье — да, но не вина. Ты не сам поехал сюда, тебя отправили под конвоем. Успокойся, я тебе приказываю! И с чего ты взял, что они гибнут? В сводке сказано…

Бушлов привскочил на нарах, как подброшенный.

— Меня спрашивай, а не сводку! — закричал он, уже не сдерживая голоса. — И слушай, что тебе скажу я! Они наступают — много дивизий, целая армия, они гибнут, нельзя же так — атаковать эту линию в лоб, без подготовки, а их посылают в атаку! Разве я допустил бы это? Но я тут, а не там, я ничего не могу сделать… Лучше бы меня расстреляли — все легче, чем знать, что они погибают от того, что я не с ними, а на этих проклятых нарах!

Он снова глухо зарыдал. На этот раз и Провоторов заговорил не сразу, а когда заговорил, я понял по его голосу, что он мучается, может быть, не меньше Бушлова.

— Успокойся! — повторил он. — Нужно немедленно что-то предпринять. Завтра напишешь новое заявление на имя Сталина, другое — Ворошилову, третье — Молотову. Я передам их знакомому летчику, он без промедления доставит в Москву. Не может быть, чтобы там в конце концов не взялись за ум! Не враги же они своему народу! Ну, ошиблись, ну, перезверствовали — пора, пора все исправлять, пока не задавили настоящие враги!

Они долго еще шептались, потом Бушлов затих. Он заснул внезапно. Он лежал на боку, широко раскрыв рот, и во сне дергался и стонал.

Провоторов устало сел на свои нары. Он закрыл глаза и покачал головой. Я молчал, зная, что он заговорит первый.

— Да, — сказал он, — вот так и проходит наша жизнь, Сережа. Так она и проходит. Они без нас — там, а мы здесь — ни для чего, ни для кого…

— Кто этот человек? — спросил я.

— Бушлов? Видный работник Генштаба, знаток линии Маннергейма. Наши дивизии рвутся сейчас через цепи крепостей вслепую, не знают даже, обо что разбивают лбы… Нелегко ему, бедному… Всем нам нелегко, Сережа.

Провоторов накинул на себя бушлат, закрыл глаза и вытянулся на нарах. Он спал или притворялся, что спит. Я думал о нем и о Бушлове. Я понимал теперь, почему тот так страстно твердил, что расстрел был бы ему легче, чем это насильственное мирное существование в лагере…

Я тихо плакал. Меня сжигала та же страсть, что и его, мучило то же высокое человеческое чувство, благороднейшее из человеческих хотений — жизнь свою отдать за други своя! Всем нам было нелегко.

Что еще добавить к этому невеселому рассказу? Дней через десять Бушлов исчез из барака. Ходили слухи, что его отправили в Москву, чуть ли не специальный самолет пригоняли для этого. Еще через полгода, когда ввели генеральские звания, я увидел в «Правде» его фотографию: среди прочих генерал-майоров на меня глядел и он — угрюмый и настороженный. На этот раз он был гладко выбрит.

После вечернего развода, на втором месяце войны, меня отозвал в сторону Провоторов. Мы шли по зоне, стараясь, чтобы никто не подслушал разговора. В это время мы жили с Провоторовым в разных бараках.

— Нужна ваша помощь, Сережа, — сказал он. — У вас на работе комнатушка, где можно уединиться. Предоставьте ее на вечерок для важного совещания. Люди соберутся достойные.

Я ужаснулся.

— Подпольное собрание? Да вы в своем уме? Голову оторвут…

— Не узнают. Собрание созывает Николай Демьяныч, он не раз под носом у царских жандармов организовывал запрещенные встречи. Вохру провести не труднее, чем жандармерию.

— Вохру провести легко — «органы» не проведете. У них везде агентура.

— Среди нас доносчиков не найдется.

Я волновался. Меня била дрожь при мысли о подпольном сборище в моей потенциометрической. Я видел стукачей, притаившихся под окнами, у телеграфных столбов, в коридорах. Я слышал их змеиный шип, они клокотали радостной злобой, сверкали красными глазками. Моя голова уже пошатывалась на плечах.

Провоторов продолжал уговаривать:

— Надо, Сережа. Поймите, надо! Лагерь волнуется. Положение все более запутывается. Вот об этом мы и потолкуем.

— Но почему вы не потолкуете поодиночке? — взмолился я. — То есть не поодиночке, а парами. Собрались вдвоем, поспорили, потом другие два, потом еще два… Вы же знаете — Кордубайло оговаривает все новых людей!

Провоторов сурово поглядел на меня.

— Кордубайло — это лотерея. Никто не может предугадать, на кого падет его выбор. Больше мужества, Сережа! Не ожидал, что вы так раскиснете.

В конце концов я согласился. Провоторов обещал предупредить меня за сутки, в какой вечер они соберутся. У него уже был план — нечто вроде военной диспозиции. На клочке земли, приткнувшемся к отрогу Шмидтихи, располагались, кроме нашего опытного металлургического цеха, еще мастерские геологического управления, зернохранилище и остатки автобазы, переведенной недавно в другое место. Сюда часто приходили работники строительных контор, горных предприятий и заводов. В назначенный день приглашенные достанут командировки в нашу производственную зону и после работы незаметно соберутся в моей комнатке.

На словах план выглядел великолепно. Но в нем имелся один изъян, я думал о нем со страхом. За три года моего пребывания на севере еще не было такого прекрасного лета, как в этот год. Солнце в полночь светило почти так же ярко, как и в полдень. Не заметить чужого человека, слоняющегося по зоне, мог разве что слепой, а зрение у стрелков проверяли и очков они не носили.

— Все будет в порядке, — повторил Провоторов. — В крайнем случае, сами вы уйдете домой с ранним разводом. Ваше присутствие необязательно.

В этот вечер я, вероятно, выглядел больным. Я сталкивался с людьми и столбами, а возвращаясь из кухни, выплеснул полмиски супа. Я думал об этом непонятном собрании, недоумевал, зачем людям понадобилось рисковать новым сроком, если не жизнью. В своей сосредоточенности я вначале не заметил необыкновенного молчания, охватившего барак. Мои соседи ели тихо и торопливо, переговаривались шепотом, словно на похоронах. Потом я увидел, что с двух нар недалеко от моих содраны матрацы и подушки. Здесь жили латыш Дацис, верзила и скандалист, наш химик, и тишайший старичок Успенский, механик-проектировщик.

Ко мне, ухмыляясь, подошел бородатый Колька Рокин, дневальный барака.

— Куда они подевались? — Я кивнул на голые нары. — Перевели в другую зону?

— Точно — в другую… В тюрьму. По личной просьбе Кордубайло. Хана теперь твоим приятелям!

Ни вспыльчивый Дацис (с ним я часто ссорился), ни учтивый Успенский не были мне приятелями. Тем более я не мог признаться в дружбе с ними сейчас, когда их арестовали. Разозленный, я обругал Рокина. Он хохотал, глядя, как я взбираюсь к себе на второй этаж.

Я лежал, уткнувшись глазами в потолок, и думал все о том же. Я понимал, что на тайном собрании не будут обсуждать план восстания против советской власти. Легче от этого мне не было. Всякое собрание, не созванное начальством, считалось антисоветским. 1 мая тридцать седьмого года заключенные в Бутырках запели «Интернационал». Одна камера за другой, этаж за этажом, корпус за корпусом подхватывали грозный гимн. Сотни людей, выстроившись у нар, изливали в душу. А начальник тюрьмы, знаменитый Попов с полуметровыми усами, метался по коридорам и вопил: «Прекратить контрреволюционную демонстрацию! В карцер засажу!» И стрелки на вышках, охранники у дверей корпусов щелкали затворами винтовок, грозя тем, кто осмелился в революционной стране славить международный революционный праздник. В моей голове этот случай не укладывался. Как я ни ворочал его, он не лез. Пусть бы под арестом сидели и вправду враги советской власти — надо было лишь радоваться, что они наконец разоружаются перед ней! Если бы в царской тюрьме в день тезоименитства императора революционеры запели хором «Боже, царя храни!» — их, наверное, радостно бы хлопали по плечам тюремные надзиратели — так требовала политическая логика.

Но моя эпоха не признавала логики. Вернее, она не признавала той, которую я понимал. Эпоха строилась своим особым, непостижимым для меня законам. Мне иногда казалось, что все окружающее напоминает производственное собрание обитателей сумасшедшего дома: вопли, фанатическая страстность действий, никто никому не верит, а в целом — самозабвенно рубят сук, на котором сидят. От людей, объявляющих контрреволюцией пение революционного гимна, всего можно ожидать — такого же нелепого, разумеется.

Еще я думал о Кордубайло. Я знал этого страшного человека. Год назад меня познакомил с ним мой друг Тимофей Кольцов. Тимоха привел Кордубайло в наш барак — чтобы объяснить, как обращаться с пирометрами. Кордубайло сидел на моей верхней наре, я угощал его чаем. Это был широкоплечий человечище с путаной речью и багровым лицом, на котором посверкивали хитрые, недобрые глазки. Он работал на ремонтно-механическом заводе, и, слушая его, я удивлялся, как такому пройдохе достался диплом инженера. Кордубайло не понимал вещей, в которых разобрался бы восьмиклассник, а на выписанные мною формулы глядел как баран на новые ворота.

Я посочувствовал ему. На механическом заводе получили массу приборов — гальванометры с термопарами, оптические и радиационные пирометры, потенциометры. Кордубайло должен был смонтировать, пустить в ход и поддерживать в рабочем состоянии все эти тонкие механизмы. С таким же успехом он мог бы докладывать на собрании Академии наук о последних открытиях в астрофизике. После нашей беседы он долго жал мне руку и, мешая украинские слова с русскими, заверял, что теперь ему с приборами ясно как на ладони. Ладонь у него была шершава и груба, как колода, тупая и хитрая ладонь — наподобие его лица!

И этот человек спустя две недели после начала войны объявил себя организатором повстанческой группы, готовившей свержение советской власти и переход на сторону немцев. Никакой группы, разумеется, не было и в помине. Ее вообразили себе работники «органов», которым всюду мерещились заговоры. Вероятно, на них нажимало и начальство из Москвы, грозно допрашивавшее, как обезвреживаются антисоветские силы. По количеству раскрытых подпольных организаций судили о качестве работы следователей — те лезли вон из кожи, раздувая в слона каждую муху, придумывая ее, чтобы потом раздуть, если она сама не попадалась. Кордубайло для них стал золотым самородком.

Возможно, он и раньше трудился в должности стукача. С началом фашистского наступления он стал поговаривать, что хватит сидеть сложа руки, и многозначительно намекал, что кое-что делается, а еще больше предстоит сделать. Потом его арестовали, и в камере он засел за доносы. Он писал на всех, кого мог припомнить: на друзей и тех, которых знал лишь по фамилиям, на мужчин и женщин, на юношей и стариков. Писания его были до ужаса однообразны: встретил, поговорил, завербовал в повстанческую организацию. На очных ставках Кордубайло, прихлебывая чай и закусывая печеньем, снисходительно говорил потрясенным «членам» своей мифической организации: «Ладно, туточки як на духу… Памьятаешь, мы с тобой коло кина зустринулись, ну, еще там в дверях толкались, а комендант за шиворот спиймав? И насчет советской власти балакали, чтоб ее до ногтя… Признавайся, друже, наше дело табак, одно залышилось — покаяться!»

Он не мог не знать, что ему — организатору — суждена первая пуля. Думаю, он не верил в нее куцым своим умишком. Его убеждали, что честное признание и полное изъятие затаившихся врагов народа обеспечит ему благодарность — он с охотой признавался во всем, что подсказывали, с увлечением оговаривал всех, кто взбредет на ум. А когда его вели на расстрел, он вырывался и с рыданием вопил на всю тюрьму: «Братцы, меня обманули! Меня обманули, братцы!»

Никто не вспоминал его добрым словом. Далеко не всякая собака заслуживает такой собачьей смерти, какую заслужил он.

В тот вечер, когда мы беседовали с Провоторовым, Кордубайло был на вершине своей доносительской деятельности. Число арестованных приближалось к полусотне. Каждый день из бараков кто-нибудь пропадал. Тимофей и я со страхом ожидали, что он припомнит и нас. Во всяком случае, я провел с ним больше времени, чем многие из тех, кого он подвел под новый срок, — этого было достаточно для доноса. А Тимофей встречался с ним чуть ли не каждый день в течение целого месяца. Но Кордубайло до нас не добрался — и в его цепкой памяти имелись провалы. В те дни мы этого, конечно, знать не могли.

Мои унылые размышления прервал Рокин. Он потянул меня за руку.

— Сработаем партию в шахматы, Серега.

Я слез с нар. Рокин был человек занятный. Профессиональный — с детства — вор, он тянулся к интеллигентам, почитывал книжки. В шахматы он великолепно играл быстрые партии, но уставал, если противник раздумывал. Находчивость, стремительная реакция на окружающее — профессиональные свойства хорошего вора, Рокин был ими щедро наделен.

Мне достались черные — верная примета проигрыша, с Рокиным я не всегда справлялся, играя и белыми. Энергично галопируя конем, он сказал, слегка посмеиваясь:

— Испугался все-таки, что Дациса с Успенским прибрали? Трусы вы, пятьдесят восьмые…

— Будешь трусом, — мрачно отозвался я. — Вашего брата берут за дело, а нас? На ровном месте спотыкаемся!

— Надо, надо вам бояться. Сейчас плохо, а скоро хуже будет.

Я посмотрел на него, недоумевая. Он понизил голос. Он любил делиться со мной парашами.

— Чего шары выкатил? Военнообязанных вохровцев на днях отправляют на фронт — слышал? Остаются вольнонаемные — папаши… Что будет!

— Какая разница — вольнонаемные или военнообязанные?

— Тебе — никакой. На вас прикрикнешь, вы — руки по швам, слушаюсь! А нам — разница. О себе не скажу, а найдутся ребята, которым воля дороже лагеря. Батальон старичков таким не помеха — разнесут в клочья!

Он засмеялся, радуясь, что напугал меня.

— Тогда точно затрясетесь! Ребята пойдут гужеваться от пуза, а кому не понравится — нож в брюхо! Ни работы, ни комендантов… Анархия — мать порядка! Склады — вразнос, вино — на стол! А потом — кто куда! Воля — она широкая, на все стороны.

Я попытался спорить:

— С материка пришлют войска, прилетят самолеты…

Он пренебрежительно махнул рукой.

— Самолеты!.. Все максимки с вышек поснимали на фронт. Немец топает на Москву! Крепкая, крепкая была держава — от одного хорошего удара поползла по швам, как вшивая телогрейка…

Он снова взглянул на меня и забеспокоился, что наговорил лишку. «Органы» еще были всесильны в Норильске.

— Мне безразлично. А у ребят волчья думка, понял? Ваш брат — все заявления, чтобы на фронт, а эти приглядываются, куда ветерок. Ожидают своего времени, понял?

Я понимал одно: в час, когда в лагере начнут «гужеваться от пуза», в стороне Николай не останется. А и захотел бы, друзья не дадут. Настроение мое вконец испортилось. Я продувал партию за партией. Рокин наслаждался своими выигрышами и моим смятением. В эту ночь я почти не спал. Во сне одолевали кошмары, наяву — мысли похуже.

На третий день Провоторов пришел ко мне в барак и, вызвав наружу, сказал:

— Завтра, будьте готовы, Сережа.

Я с утра глядел в небо. Я подбегал к окну, выходил во двор. Я искал хотя бы следа тучки. Небо было пустынно и пламенно. Солнце неторопливо обходило горизонт. Тени удлинялись, но света меньше не становилось. Нельзя было выбрать худшего времени для запрещенного сборища, чем этот сияющий тихий вечер.

Перед вечерним разводом я пошел в тундру. Я выбрался на бережок безымянного ручья, присел в кустах тальника. Меня со всех сторон охватило томное бабье лето, последнее тепло года. Солнце нежной рукой скользнуло по лицу, ручей усыпляюще бормотал, тальник шумел и качался. А в стороне две знакомые березки протягивали кривые лапы и тоже качались — несильный ветер сбежал со Шмидтихи, и все в леске ожило и заговорило. Мне показалось, что березки хотят подбежать ко мне и негодуют, что не могут выдрать ног из почвы. Я обнял, сколько мог захватить руками, нагретую за день землю, прижался к ней грудью и лицом — она была ласкова и податлива. Мне стало спокойно и легко, как и всегда бывало, когда удавалось посидеть наедине с землей и небом. Потом я услышал зов Тимофея:

— Серега! Ты где? Тебя ищут, Серега!

Я в ужасе кинулся к цеху. Тимофей стоял около уборной, застегивая брюки.

— Кто меня ищет, Тимоха?

Он смотрел на меня с удивлением.

— Как кто? Я и стрелочек — пора домой!

Я понял, что конспиратор из меня, как из хворостины оглобля.

— Я не пойду, Тимоха. Передай стрелочку, что остаюсь до ночи. Срочное дело.

Он кивнул.

— Стихи писать? Когда-нибудь тебя за эти рифмы!.. Ладно, объясню, что дежуришь на экспериментальной печи.

Я подождал, пока бригада наша не выстроилась около склада и не зашагала к дороге, потом прошел к себе. В комнате сидело трое мужчин. Они встали при моем появлении. Я растерянно смотрел на них.

— Нам нужен Провоторов, — сказал один.

— Понимаю, — ответил я и снова ощутил, что говорю глупости, отвечать надо совсем не так. — Провоторов скоро придет, подождите.

Они снова уселись, а я захлопотал у потенциометра. Эти незнакомые люди меня не занимали. Я хотел увидеть Николая Демьяныча, о котором упоминал Провоторов. Я слышал об этом человеке. Фамилия его начиналась на «Ч» — не то Чагец, не то Чаговец, а может, и вовсе Чугуев, сейчас уже не помню. Мне не раз его описывали: низенький, немолодой, с усами, глаза пронзительные, как пики, неговорлив, нездоров — язва желудка. Я знал об этом Чагце, или Чаговце, или Чугуеве, что он вступил в партию еще до революции, работал в Донбассе и в Ростове и, как почти все старые большевики, свалился на нары в тюремную эпидемию конца тридцатых годов. Мне хотелось расспросить его, не знал ли он моего отца, участника одесской большевистской организации, высланного перед революцией в Ростов и там осевшего.

Я не понимаю, почему у меня возникло желание поговорить с ним об отце. Отец не поладил с матерью, мы жили врозь — с тринадцати лет я сменил его фамилию на фамилию отчима. И вообще, на воле меня мало трогало, где он и что с ним, родственные чувства были во мне не очень развиты. Зато в тюрьме я много размышлял о нем.

Вероятно, это происходило потому, что я старался осмыслить закруживший меня водоворот, понять, кто мы и кто наши обвинители, как получилось, что нас, единых по взглядам, разделил непроходимый ров. Отец, когда я видел его в последний раз, это было в двадцать пятом году, сказал мне: «Я таскался по царским тюрьмам и ссылкам для того, чтобы тебе, Сережа, были открыты широкие пути на все стороны, куда полюбится!» Все мои жизненные пути исчерпывались теперь узенькой тюремной стежечкой — я хотел разобраться: почему так получилось? Кто в этом виноват — он или я?

Пока я углублялся в невеселые мой мысли, комната наполнилась: двери неслышно отворялись, тихо — по одному и по двое — входили незнакомые мне люди, кивком здоровались, молча присаживались на табуретки, становились у стены. Потом вошел Провоторов с человеком в одежде не по сезону — бушлате и шапке, ватных брюках и сапогах. Незнакомец был невысок, он не доставал и до плеча Провоторова. И он был с усами на землистом лице, типичном лице язвенника. Я понял, что это и есть Чагец или Чугуев. Чагец окинул меня быстрым взглядом и отвернулся. Очевидно, ему говорили обо мне.

— Можете быть свободны, Сережа, — сказал Провоторов. — Погуляйте на солнышке.

Я умоляюще поглядел на него. Чагец снова повернулся ко мне. У него были стремительные глаза, он ударял ими, как пулей. Они вспыхнули на меня, я чуть не отшатнулся. Чагец сказал Провоторову:

— Пусть остается. Охрана поставлена?

— Как намечено, — ответил Провоторов.

Чагец уселся на табурет.

— Товарищи, времени в обрез. Дискуссий не разводить. Давай ты! — он ткнул пальцем в Провоторова. Я заметил, что Чагец избегает называть собравшихся по фамилиям.

Провоторов говорил минут десять — чеканными фразами, почти формулами. Он начал с дела Кордубайло. Болваны из «органов» опять ищут врагов не там, где те таятся. Они состряпали очередную липу, чтобы показать усердие перед верховным начальством. Реальной обстановки они не знают, хотя всюду насажали сексотов. А она, эта реальная обстановка, грозна. Лагерь лишь с поверхности спокоен, внутри он кипит. Охрана, кто помоложе, уходит на фронт, оружие вывозится туда же, в казармах — одни винтовки. Бандиты готовят восстание, оно начнется, когда закроется навигация. Активных зачинщиков сотни три-четыре, но к ним присоединится шпана, кое-кто из бытовиков. Пятьсот пожилых стрелков, несущих сейчас охрану лагеря и заводов, будут перерезаны в одну ночь. «Органы» ожидает та же участь. Предупреждать их об этом бесполезно, они опасаются лишь нас. От нашего поведения зависит многое, нас немало, хоть мы и не так организованы, как блатные.

— Ты! — Чагец ткнул пальцем в одного из присутствующих.

Тот прокашлялся и заговорил:

— Начнется восстание — надо поддержать вохру. Не допустить, чтобы власть захватили блатные. Подумайте, что произойдет! Остановится строительство, замрут заводы, опустеют шахты. Это будет злодейский удар в спину нашей отступающей армии. Никель — это орудия, это танки, это снаряды. Он должен литься, наш никель, он не имеет права иссякать!

— Дай мне! — возбужденно потребовал еще один.

Он обрушился на предыдущего. Кого поддерживать, какую вохру? Вохровцы начнут стрелять в нас, поднимись заваруха! Этот приказ — расправиться прежде всего с нами — им отдадут из комитета госбезопасности. Вот кого вы хотите поддерживать — «органы»! Вы тревожитесь о людях, истребляющих честных сынов партии, пересажавших чуть ли не всю техническую интеллигенцию, уничтоживших перед самой войной почти все военные кадры. Это они виноваты, что наши армии сражаются у Ленинграда, а не у Кенигсберга, отступают к Москве, а не рвутся к Берлину. Они кричат нам в лицо: «Фашисты!» — и каждым своим поступком облегчают победу фашизма! Я и пальцем не шевельну, чтобы помешать одним бандитам разделаться с другими!

— Ты хочешь, чтобы остановились шахты и заводы, прекратилось строительство? — спросил третий.

— Нет! — закричал второй. — Не приписывайте мне диких мыслей. Заводы я буду отстаивать кулаком и ножом, зубами и ломом! Я не отдам их уголовникам. Вот мое предложение — с началом восстания занять все производственные объекты, выставить охрану из наших и продолжать работу, пока не прибудет помощь с материка.

— Помощь с материка? — переспросил первый. — Откуда взять эту помощь? Не из тех ли войск, которые теснят к Москве? И как перебросить эту помощь сюда? На самолетах, прикрывающих сейчас небо Ленинграда?

— Все! — сказал Чагец. — Положение обрисовано, мнения высказаны. Разрешите мне.

Он встал и прислонился к стене, чтобы лучше видеть собравшихся. У меня билось сердце, шумело в ушах. Голова моя раскалывалась от дикого противоречия — втайне от советской власти шло подпольное собрание в ее защиту!

Чагец заговорил в такой глубокой тишине, что было слышно, как поскрипывают табуретки под сидящими.

— Провоторов сказал — от нашего поведения зависит многое. Не многое — все! Нас двадцать тысяч, не меньше — двадцать тысяч партийцев, советских интеллигентов, инженеров, рабочих, военных, колхозников! И неверно, что мы хуже организованы, чем блатные, абсолютно неверно! Их объединяют низменные инстинкты, нас — любовь к родине! У нас отобрали партийные билеты, но с нами осталась партийная совесть, ее не изъять при обыске и не выдрать пыткой на допросе, она отдается только с жизнью! Да, нам кричат, что мы фашисты, пусть кричат, история нас рассудит. Пусть ведет тебя твоя совесть, а не протокол осудившего тебя общего собрания, совесть покрепче протокола. Молятся не тем святым, которые в святцах, а тем, которые в сердцах!

Он остановился, переводя дух. Тишина оставалась каменной. Чагец снова заговорил.

Нет, он не зовет спасать «органы». Сами по себе эти люди — нечистые карьеристы, жулики, лишенные чести. Но здесь, на нашем севере, они — единственная организованная сила, готовящая помощь армии, они ведут строительство, формируют новые батальоны и полки. О, я знаю, это очень непросто — помогать таким людям, к тому же с проклятием отвергающим твою помощь. Но мы не их выручаем — родину! Да, и мать бывает несправедлива, и она иногда понапрасну обижает своих детей, но она — мать, всегда и всюду — мать! И она попала в страшную беду, это наша общая, жестокая и пристрастная мать. Как же мы ее оставим в беде? Ее повалил на землю враг, неужели же мы злорадно захохочем: «Так тебе и надо, ты меня вчера посекла ремнем!» Неужели же мы в тысячу раз большей несправедливостью ответим на ее несправедливость? Какой мерой подлости понадобится тогда измерить чудовищное наше поведение? Мне плевать, что думают обо мне, я знаю, что сам о себе думаю, знаю, каков я, — вот что важно! Нет, говорю вам, нет — ни на одну минуту не должны гаснуть наши печи, пусть льется рекой никель, без него не справятся наши военные заводы! И пусть ни один солдат не возвращается с фронта усмирять бандитов в тылу — это наш долг перед родиной.

— Ты! — Он указал на человека, кричавшего, что не пойдет защищать чекистов. — Ты командовал дивизией, я не верю, что ты не примешь командования над нами! Провоторов гнал белогвардейские полки, цвет русской аристократии — и я не поверю, что он отступит перед кучкой подонков, воров и убийц! Не нам надо их страшиться, а им — нас! Ибо мы — внутренняя сила, а они — пена, дерьмо, выплывшее на поверхность. И пусть они не надеются, что мы трусливо отойдем в сторону. А если и вправду поднимутся, Варфоломеевскую ночь им, Варфоломеевскую ночь!

Он не кричал, а говорил тихо и быстро, но каждое его слово оглушало, как крик. Думаю, не я один сжимал похолодевшие руки, не у одного меня вибрировала каждая жилка. А когда он закончил, второй поспешно сказал:

— Демьяныч!.. Начнутся волнения, пойду впереди, не сомневайся!

— Не об этом спор! — оборвал Чагец. — Остался ли ты коммунистом, потеряв свою красную книжку — вот о чем речь!

Тот опустил голову.

— Прости, неправ…

Чагец снял шапку. Он был наполовину лыс, наполовину сед. Он вытирал платком вспотевшую голову, а собрание потихоньку расходилось. Потом ушли и они с Провоторовым. Когда в комнате никого не осталось, я запоздало вспомнил, что хотел поговорить с ним. Я вышел во двор. Солнце катилось вдоль горизонта, красное сияние заливало горы и тундру. Я бродил в леске около цеха, садился и вскакивал. Я ворочал мысли, исполинские, как валуны.

Да, конечно, ответа на те вопросы, которые я хотел ему задать, я не услышал. Он не объяснил мне мира, в загадках которого я запутался. Вряд ли и он сам знал ответы на все эти загадки. Но он знал, как держаться в этом страшном мире, он не согнулся под грузом своих несчастий. Он был из тех, кто способен правильно действовать, даже не понимая всего до конца.

Я возвратился в лагерь за полночь. Все спали. Рокин сидел у стола и почитывал растрепанную книжицу. Он отсыпался днем, когда мы уходили на работу.

— Сработаем партийку, — предложил он.

Я согласился.

— Вечерком приходили за Находкиным, — сообщил он, расставляя шахматы. — Старается твой приятель Кордубайло.

Я промолчал.

— А днем два вагона с новобранцами ушли в Дудинку. Вчера еще три города сдали немцам. Скоро пойдет заваруха.

Я поднял голову.

— О какой заварухе ты говоришь?

— Ну, вот еще — о какой!.. Помнишь, недавно толковали…

Я с ожесточением напал ферзем на его короля.

— Это меня не беспокоит, — сказал я. — Твои ребята храбры, когда их двое с ножами против одного безоружного. Трусы из трусов. Дай им как следует по морде — мигом наделают в штаны.

Он поспешно увел короля.

— С ума сошел, Серега! Это ты собираешься давать по морде?

— Мы! — закричал я. — Мы! Нас двадцать тысяч, мы передушим вас как котят! Мордой в навоз!

— Да замолчи ты! — говорил он, пугливо оглядываясь. — Распсиховался, как жеребец на ярмарке. Весь барак поднимешь.

Он схватил меня за руку и заставил сесть на скамью.

— Ну и ну! Как бы коменданты на крик не набежали!

Я стиснул зубы и сжал голову руками. Ожившие пешки и слоны прыгали перед глазами. Я сделал наугад какой-то ход. Рокин перешел от защиты к нападению.

— И я так думаю — ничего не будет, — сказал он, готовя атаку на моего короля. — Поболтают и перестанут. Что до меня, то хочу на фронт. Сколько дней собираюсь накатать заявление! Народ сражается, а мы разве не люди? Тебе шах, Серега!

От шаха я увернулся, но атаки не отразил. Через несколько ходов я сдал партию. Собирая фигуры, Рокин сказал:

— О чем хочу тебя попросить… Напиши заявление посолидней, а я перебелю. У меня статьи не такие уж тяжкие: воровство, драки… Людей не резал. Если таких на фронт не возьмут, так какого им еще хрена надо?

— Тащи бумагу, — сказал я.

Я, конечно, духариком не был. Для этого у меня не хватало ярости, того уважаемого в лагере ухарства, когда жизнь становится ни против чего — из одного желания поиграть своей головой. Я за нее особо не цеплялся, но и не пренебрегал ею, как второстепенной вещью. Меня одолевало любопытство — всегда хотелось посмотреть, что же в конце концов выйдет из невразумительной штуки, названной моей жизнью.

Еще меньше меня можно было причислить к лбам. Невысокий и широкоплечий, только перебравшийся за тридцать годков, я по возрасту и по силе мог бы, пожалуй, занять местечко среди них. Зато мне недоставало других непременных кондиций. Лоб, в общем, вполне удовлетворен своим лагерным существованием. Он немыслим вне лагеря с его каптерками, кухнями, бесплатным кино и недорогими девками с большой пропускной способностью. На воле лоб сникает, он неспособен обеспечить себе самостоятельное сносное существование. На густо же унавоженной лагерной почве он расцветает как ее порождение. Доходяги лишаются последних сил, работяги вкалывают вовсю, придурки гнут спины в вонючих лагерных концеляриях, лорды-начальники напрягают мозги на производственных обьектах — и все это делается для того, чтобы было удобно лбам. Лоб шагает по зоне в одежде первого срока, повар черпает ему погуще и побольше, нарядчик не торопится гнать его на развод, культурник первому вручает талончик на новую кинокартину. Не сомневаюсь, что именно лбы придумали поговорку: «Кому лагерь, а кому дом родной!» Во всяком случае — они с вызовом бросают ее в лицо начальству, своему и приезжему, хоть и знают, что их за это не похвалят. Начальство почему-то обижается, когда лагерь сравнивают с родным домом, хоть дома зачастую хуже. Обычный начальствнный ответ исчерпывается угрюмой фразой: «Вы здесь не в санатории — понимать надо!»

Нет, я не был лбом, меня попросту дурно воспитали. Мать твердила мне в школьные годы: «Лакеев у тебя нет — убери за собой!» Я бездоказательно считал, что только заработанный собственными руками хлеб вкусен. И хоть до меня доходила лишь половина того, что я вырабатывал, я все же не был способен выдрать у другого изо рта недоданную мне часть. Три зверя грызли меня ежедневно, три жестоких страсти, абсолютно неведомые нормальному лбу, меня сжигали — тоска по воле, тоска по женщине, тоска по жратве.

Я знал, что на воле мне сегодня было бы, возможно, и хуже, чем в лагере. Там меня в конце концов заставили бы клеветать на соседей и предавать друзей, крича при этом «ура!» по каждому поводу, а чаще без него. Здесь же можно было молчать и сохранять про запас чистую душу, честно трудиться и отдыхать… Но все равно там была бы воля, широкий простор на все стороны, земля без колючей проволоки, небо без границы — я ей бредил.

А женщины мне были нужны не те, что нас окружали. Они садились рядом со мной в кино, толкали меня бедрами на разводе, брали меня под руку на переходе от лагерной зоны к заводской, намекали, что могут уединиться на полчасика в кусточки под заборчиком, — они были повсюду. Я же плотью и мыслью стремился к Женщине. Они угадывали мое состояние, но не разбирались в нем. Они не могли предложить мне того, в чем я нуждался. Это было сильнее меня. Я не мог примириться с тем, что женщина не судьба, а отправление, нечто необходимое, но нечистое — хорошо помойся после свидания… Нет, пусть это будет на день, на час (над вечной страстью я сам первый посмеюсь), но это непременно должен быть взрыв, поворот, слияние тебя с недостающей твоей половиной — лучшей половиной… Представляю, как хохотали бы наши лагерные подружки, если бы я вздумал при встрече в уединенном уголке излагать им эту забавную философию. Любовь они признавали лишь такую, которую можно взять в руки. Я мог, конечно, предложить им игрушку для рук, но что мне было делать с моей душой?

Что же касается тоски по еде, то о ней много говорить не приходится. Я готов был в любом месте есть, кушать, жрать, трескать, хавать, раздирать зубами — было бы что…

Итак, я не годился ни в духарики, ни в лбы. Это мне стало ясно уже при первом знакомстве с лагерной жизнью. И мало-помалу у меня выработалось определенное отношение к тем и другим. Духарики, обычно худые и стремительные, с горящими глазами и истерическим голосом, казались мне просто больными — я старался их не задевать. А упитанных, всегда довольных собой, неумных лбов я презирал и не стеснялся высказывать им это в лицо. Я ненавидел их, как смирное, работящее существо всегда ненавидит живущего его соками высокомерного трутня.

От одного из лбов мне стало известно, как же я сам теперь именуюсь по принятой в лагере терминологии.

Это было перед утренним разводом. Я проснулся позже обычного и боялся, что не успею до выхода добыть еды. Очередь продвигалась быстро, но впереди меня стояло человек пятьдесят. И тут, отпихивая локтями задумавшихся, в голову очереди стал пробираться типичный лоб — здоровенный детина с носом в кулак и лбом в ремешок. Ему, ворча, уступали, а во мне вспыхнуло бешенство. Я нарочно выдвинулся в сторону, чтоб он меня задел. Он, не церемонясь, толкнул меня.

— Посунься, мужик! Ишь ноги расставил!

На лице у меня, видимо, показалась такая ярость, что он невольно попятился.

— Канай отсюда, гад! — не то прошипел, не то просвистел я. — Пропади, пока живой, сука! Ну!

Секунд пять он колебался, соображая, стоит ли ради тарелки супа затевать драку, неизбежным концом которой будет суток десять ШИЗО, потом весь как-то уменьшился и осторожно отступил в конец очереди.

— Ну и злой фраер пошел! — услышал я его оправдывающийся голос.

— Духарик? — недоверчиво поинтересовался кто-то.

— Не… Битый фрей!

Мне отпустили черпак супа, и, молчаливо ликуя, я прошел мимо посрамленного лба. Наконец-то я получил истинное признание. Я был именно «битый фрей», человек, умеющий постоять за себя, не «порчак», освоивший лагерный жаргон и лебезящий перед уголовниками. В этом определении — «битый фрей» — звучало уважение. Моя опасливая брезгливость по отношению к духарикам и презрение к лбам были теперь закреплены в моем названии, припечатаны словом крепче, чем сургучом.

Вскоре я, однако, убедился, что слишком уж прямолинейно, а следовательно — поверхностно толкую лагерные взаимоотношения.

С наступлением зимы количество невыходов на работу всегда увеличивается. Пятьдесят восьмая статья, всякие там шпионы, диверсанты, саботажники и агитаторы против советской власти и тут показывали свою двурушническую природу. Они плелись на производственные участки в пургу и мороз, их бросало в дрожь при мысли, что кто-то подумает, будто они способны отказаться от работы. И они припухали до черного отупения, вкалывали до пота, обледеневали, но не уходили, пока их не позовут. Благодарность им за это доставалась одна и та же. Начальство хмурилось: «Вот гады скрытные, ведь враги же, а вид — будто всей душой за нас!» А бытовики и блатные издевались: «Вкалывайте, пока не натянули на плечи деревянный бушлат! Спасибо получите — плюнут на могилку!».

Уголовники держали себя по-иному. Они были не враги, а друзья народа, и, следовательно, никто и не ждал от них, чтобы они распинались для общего блага. Жизнь была дана им только одна — они лелеяли ее, скрашивая приправой отнятых у других благ. В плохую погоду приятней отлеживаться в тепле, чем дрожать в котловане. По количеству отказчиков лучше, чем по термометру и метеорологической вертушке, можно было судить о градусах мороза и метрах ветра.

С отказчиками в лагере разговор был непрост. Одних сажали в ШИЗО и силой выводили на штрафные объекты. Других перековывали, пока им не надоедала агитация или не улучшалась погода. А третьим, самым опасным или «авторитетным», срочно добывали в медпункте освобождение от работы. По-настоящему лагерное начальство страшилось лишь организованного коллективного невыхода, ибо в такие происшествия незамедлительно вмешивались всегда нежеланные деятели третьего отдела.

И поэтому, когда Васька Крылов, известный всему лагерю бандит, объявил утром в своем бараке: «Дальше все — припухаем в тепле!» — и его поддержали одиннадцать сотоварищей, начальство встревожилось не на шутку. Его пример могли последовать другие. Ваську со всей его «шестерней» тут же изолировали.

Я прогуливался по зоне, когда их повели в кандей, как иногда называют в лагере штрафной изолятор, он же — по-старому — карцер. Под охраной десятка стрелочков шли двенадцать уголовников, типичные лагерные лбы — откормленные, наглые, весело поглядывающие на встречных. Высыпавшие наружу лагерники дружелюбно насмехались над ними. «Ну, до весны! — кричали им. — Встретимся на том свете! Похаваете свой жирок, принимайтесь за кости». Шагавший впереди Васька Крылов — медведь, встретив в лесу такую рожу, пустился бы наутек — широко ухмылялся изуродованным ртом. «Отдохнем в санатории! — рявкнул он. — Айда к нам, кому пурга переест плешь!»

Двенадцать отказчиков водворили в рубленую избу ШИЗО, на двери навесили замок, а рядом поставили охрану. По штату специальной охраны для изолятора не полагалось, но без Ваську Крылова могли вызволить подчиненные воры, он был из «авторитетных».

Теперь, по мнению лагерного начальства, перековка шайки Крылова в работяг являлась лишь вопросом времени. Отказчикам выдавалась «гарантия», то есть основной паек без добавки за труд — шестьсот граммов хлеба и пол-литра баланды в сутки. На такой кормежке в Заполярье и ребенок долго не протянул бы, а лбы ощущали отвращение ко всем видам диеты, кроме усиленной. «Голод почище мороза — смирятся!» — рассуждало начальство.

Однако день катился за днем, пошла вторая неделя, а кодло Васьки Крылова и не помышляло о смирении. Они хохотали в кондее так, что было слышно снаружи, устроили какие-то свои — без видимых карт — игры и требовали побольше угля для печки. Над трубой ШИЗО все время клубился густой дым — отказчики усердно заменяли пищевые калории тепловыми. Входивших нарядчиков и комендантов они встречали жалобной по содержанию, но веселой по исполнению песенкой, чем-то вроде саботажного гимна:

Особенно усердствовал сам Васька. Его звероподобный рев заглушал репродукторы в зоне. Настроение у него было преотличное. Он продолжал петь, развалясь на нарах, даже когда командовали: «Встать!» А с тревожившими его покой лагерными «началами» разных калибров и рангов он толковал снисходительно и благодушно и не сердился, когда ему грозили уголовной ответственностью за саботаж. Только раз, при появлении в карцере полковника Волохова, начальника лагеря, Васька по своей воле сполз с нар, и хотя не вытянулся в струнку, но и не поплевывал в потолок и не начал объяснения с обязательного у него матного загиба.

— Чем же ты оправдываешь свое возмутительное поведение, Крылов? — строго допрашивал Волохов. — Почему отказываешься от работы? Когда наконец ты поймешь, что труд у нас дело чести, славы, доблести и…

— Геройства, — хладнокровно закончил Васька. — Так это же у вас, гражданин начальник, а не у нас. Я же вор в законе.

— Но товарищи твои честно трудятся.

— Не все, гражданин начальник, не все. Кто способен, тот вкалывает. А я, к примеру, на лопату и на кайло вовсе не способен. Хотел бы, да не могу.

— Это еще почему?

— Семь раз больной, гражданин начальник! Пайки мало, а двух не хватает.

Волохов поглядел на рожу Крылова, о которой в лагере говорили, что ее «за семь ден не обгадишь», и приказал начальнику зоны Грязину:

— Постройте их силой — и на бутовый карьер! Может, на свежем воздухе у них мозги немного прочистятся.

Крылов оказался достаточно благоразумным, чтобы не оказывать прямого сопротивления. Когда бригада отказчиков шла через зону на вахту, мы смогли убедиться, что «тощая гарантия», которой нас всех так пугали, изумительно способствует накоплению жирка. Не только сам Крылов, но и все в его кодле имели такой вид, как будто провели недельку у тещи на блинах. Они перемигивались с другими лагерниками и хоть не кричали, чтоб не раздражать конвой, но делали руками зазывающие жесты: айдате, мол, к нам — не пожалеете!

Погода в тот день выпала свеженькая — мороз в сорок градусов и ветер метров около десяти в секунду. Как отказчики провели день на бутовом карьере, мы не знали, но вечером стало известно, что ни один не притронулся к инструменту. Привели их обратно уже после развода, и коменданты постарались, чтобы никто не попался навстречу.

Начальство не хуже нас понимало, что упрямство отказчиков поддерживается отнюдь не «гарантией». Коменданты теряли силы в поисках пищевых ручейков, тайно просачивающихся в карцер. Буханки хлеба, приносимые из каптерки, пронзали штыками, чтобы обнаружить запеченную в тесто более существенную начинку. В ведре баланды, доставляемой из кухни, болтали черпаками не только охранники, но и старшие по вахте и даже — в один из дней — начальник нашей зоны Грязин. Хлеб был как хлеб — сырой и землистый, баланда вполне оправдывала свое название — жиденький пшенный суп с селедочными головами. Ровно через десять минут после того, как ее вносили в кандей, дым из его трубы становился черным и отвратительно пах селедкой. Заключенные, пробегавшие по зоне, останавливались и, ухмыляясь, бормотали:

— Печку заправляют баландой, чтоб аппетиту не портила. Ну, лбы!

На исходе второй недели забастовки лбов Мишка Король принес в наш барак потрясающую новость.

— Начальство точит новое оружие против Васьки. Ни штыком, ни приказом их не взять. Завтра на Васькино кодло напустят духарика!

Сенька Штопор, мой сосед, заменивший на нарах ушедшего на волю дядю Костю, усомнился:

— Нет у нас в зоне духарика против Васьки. Может, ты пойдешь выводить?

— Зачем я? — возразил Мишка. — Один на один я бы на Ваське еще попробовал, а их двенадцать.

— В том-то и штука, что двенадцать, — сказал Сенька. — И у них ножи захованы, а у Васьки — топор в глухой заначке. Попки три раза шмон устраивали, да куда — мимо слона пройдут, не заметят.

— Ножи у них есть, — согласился Мишка. — И топор заначен. Только завтра им хана — из Дудинки Сашка Семафор прибывает. Этот их всех передухарит.

С Сашкой Семафором я тогда знаком не был, но слышал о нем много. В нашем лагере он являлся, вероятно, самым авторитетным среди уголовников. Это и вправду была яркая личность. Недоучившийся студент, он еще в институте связался с ворами, встал во главе большой шайки и, как матерно божились все его знавшие, совершил среди бела дня потрясающее по дерзости ограбление областного банка. Любое слово его звучало приказом для уголовников, любое желание становилось законом. Впоследствии он служил старшим комендантом нашей зоны — и мы с ним иногда встречались и разговаривали. А еще он был строен и красив своеобразной женственной красотой, почти никогда не ругался и никого не «брал на оттяжку». Отбывая срок, он дважды уходил в бега, переодетый в женское платье. В последнем побеге он дошел до того, что, занимая каюту на пароходе, гулял по палубе и снисходительно принимал ухаживания пассажиров, интересовавшихся миловидной и умной девушкой. Если бы Семафор случайно не наткнулся на хорошо знавшего его человека, он бы беспрепятственно добрался до Москвы, а там ловкому вору не так уж тяжело потеряться.

Разумеется, на другой день я принял меры, чтобы увидеть собственными глазами, как будут отказчиков выводить на работу. Это было не так уж сложно — я передал в цех, что выйду в вечернюю смену, а с утра назначен получать в каптерке новенькую телогрейку. В глазах любого начальника подобное оправдание являлось веским. А что вечером придется отправиться на работу в старье, меня не очень смущало — лишь немногим, кому полагалось новое обмундирование, удавалось им разжиться, если они пропускали первый день выдачи. Это как раз и произошло со мною. Во всяком случае, неполученная телогрейка первого срока частенько выручала меня, когда не хотелось рано вставать или шли слухи, что днем привезут свежую кинокартину.

Утренний развод в нашей зоне тянулся обычно с шести до девяти часов. Вначале уходили строители, затем шахтеры и рудари, за ними мы — металлурги и заводская лагерная интеллигенция. До половины девятого я дремал на верхних нарах, прослушал последние известия, позавтракал и вышел наружу. Штрафной изолятор был окружен вохровцами. Коменданты и нарядчики плотной кучкой стояли поодаль от запертых дверей. Знакомый нарядчик поманил меня.

— Интересуешься?

— Конечно.

— Становись со мной, чтоб не прогнали. Сейчас Сашка пойдет.

Вскоре из конторы вышел начальник нашего отделения Грязин в окружении вохровских офицеров и чинов из третьего отдела. Среди них вышагивал — несмотря на мороз, в одной черной телогрейке — незнакомый мне быстрый, худощавый парень.

— Сашка! — шепнул нарядчик. — Что будет!..

Я не отрывал глаз от Семафора. Он мало отвечал укрепившемуся во мне представлению о духарике как о развинченном, шебутном, почти полоумном существе, хмуром и дерзком, всегда готовом дико завопить и, бешено вращая глазами, кинуться с ножом на нож. Саша Семафор был подтянут и четок, весел и ровен. Он остановился перед нашей группкой и, улыбнувшись, протянул руку одному из нарядчиков.

— Здравствуй, Петя. Год не виделись. Как твоя язва желудка? Что-то не похож на больного.

— Выздоровел, Саша, — сказал обрадованный вниманием нарядчик. — Посадили за одно дельце на месяц в ШИЗО — с голодухи начисто сожрал проклятую язву, и операции не понадобилось.

К Семафору подошел озабоченный Грязин.

— Все подготовлено, Саша. Может, еще чего надо?

— Нет, ничего, — сказал Семафор. — Как договорились, замок снимают сразу, но двери открывают лишь по моему приказанию.

Охрана отомкнула замок и вытащила его из петель. Два вохровца держались за половинки дверей, готовые распахнуть их по первому сигналу. Семафор подошел к изолятору и постучал кулаком в дверь. Было так тихо, что мы услышали, как внутри заворочались и заворчали люди.

— Васька! — крикнул Семафор звонким высоким голосом. — Узнаешь меня? Это я, Сашка Семафор. Явился по ваши души!

В ответ раздался нестройный мат. Не было сомнения, что Семафора узнали. Потом шум в кандее притих, и оттуда донесся бас Крылова.

— Явился, так заходи. Посмотрим, где у тебдуша я!

— Васька! — продолжал Семафор. — Значит, так. Есть сведения, что у вас пять ножей и один топор — утаили при шмоне. Правда?

И опять загрохотал голос Васьки Крылова:

Да двадцать четыре кулака. Тоже не забывай!

— Значит, так! — кричал Сашка. — Договоримся по-честному: ножи и топор сдаете, а сами айда на работу. Даю две минуты на размышление.

Новый взрыв мата продолжался не менее минуты.

— Ножи и топор вынесут в твоем теле! — заревел Крылов. — Только переступи через порог, сука!

Саша Семафор быстро переглянулся с бледным Грязиным и закричал, напрягая свой негромкий голос:

— Правильно, Вася! Вы меня ухайдокаете, точно. Но раньше я троих завалю! Троих ложу я, остальные — меня. Ты меня знаешь, Васька, и все вы меня знаете! Слово Сашки Семафора — камень! Вы слышите меня, ребята? Троих — я, остальные — меня. Через минуту вхожу!

На этот раз из ШИЗО не донеслось ни шороха. Саша сделал знак вохровцам и выхватил из внутреннего кармана телогрейки длинный, как кинжал, нож — пику, как называют такие в лагере. Все это произошло одновременно: стремительно распахнулись двери, пронзительно сверкнул нож и яростный голос Семафора крикнул:

— Готовься, первые трое!

Он ворвался в карцер, занеся над головой пику, а все мы непроизвольно сделали шаг за ним, хоть никому из нас нельзя было переступать порога: вохровцы и начальство входят в зону без револьверов и винтовок. Нарядчики и коменданты и подавно ничем не располагают, кроме кулаков: оружие это мало годится для битвы с двенадцатью вооруженными бандитами.

Удивительная штука психика: как только Семафор перепрыгнул через порог, мы все услышали дикие вопли, стук падающих тел, звон сталкивающихся ножей, но уже через три секунды поняли, что это обман чувств: в изоляторе было могильно тихо.

Мы стояли окаменев, не дыша, и еще раньше, чем в легкие наши ворвался непроизвольно задержанный воздух, из ШИЗО стали выходить люди. Впереди четко шагал побледневший, но улыбающийся Семафор, за ним — опустивший голову Васька Крылов и — гуськом за Васькой — вся его бражка отказчиков. В руках у Васьки вихлялся топор, другие отказчики держали ножи. Васька бросил топор к ногам Грязина, ножи отобрали вохровцы. Семафор стоял рядом с начальником зоны и смотрел, как коменданты строят отказчиков в колонну для вывода на работу.

Грязин, ликуя, ударил Семафора по плечу. Тот засмеялся.

— Восемь ножей было у ребят, — сказал он. — Разъясните вашим вохровским шерлокам-холмсам, гражданин начальник, что они задарма едят казенный хлеб.

— Не восемь, а девять, — поправил Грязин ласково. — Ты забыл о своем ноже. Тоже придется сдать, Саша!

— Ах, еще мой! Лады, раз надо, так надо! — Семафор полез во внутренний карман и достал оттуда крохотный ножичишко, примерно с треть его боевой пики. — Вот он. Получите в натуре.

Грязин покачал головой.

— Это не тот, Саша.

— Как же не тот? Обыщите, если не верите, — Семафор с готовностью выворачивал свои карманы. — Или прикажете своим сыщикам из вохры устроить вселенский шмон? Эти постараются.

— Постараются! У двенадцати бандитов не нашли, у тебя найдут! Не думал, что ты считаешь меня таким дураком.

Семафор выразительно пожал плечами, показывая, что говорить больше не о чем.

Спустя некоторое время, когда мы поближе познакомились, я напомнил Семафору об усмирении давно уже к тому дню расстрелянного за убийства Васьки Крылова.

— Объясните мне, Саша, вот что, — сказал я. — Откуда эта шайка брала еду? Ведь ясно, что они сидели не на «гарантии».

— Нет, конечно. Они столовались будьте покойны: сало, мясо, сахар, одних тортов не хватало.

— Но как же это ускользнуло охраны? Ведь еду в карцер надо было приносить.

— А как от них ускользнули ножи и топор? Их тоже приносили снаружи. Попки, чего от них требовать! Повара знали, что, если они не накормят Ваську с его кодлом, нож в брюхо им гарантирован, как только те выйдут из кандея. Специально для таких дел имелось ведерко с двойным дном: вниз кладется что посытнее, а на второе дно наливается баланда — мешай ее черпаками, пока не надоест.

Я подумал и еще спросил:

— А почему вы не наказали поваров, когда узнали об их мошенничестве?

Он удивился моей непонятливости.

— А зачем мне их наказывать? Я не начальник лагеря, за воровство на кухне не отвечаю. И к чему? Это ведерко могло и мне при случае пригодиться. Никто из лагерных комендантов не гарантирован от штрафного изолятора. Вы думаете, я мало сидел в кандее?

Седовласая Анна Ильинична Ракицкая, обаятельная дама среднего возраста, инженер нашей лаборатории, рассказала нам как-то в плохую погоду, когда мы после ухода вольнонаемных собрались в кружок возле батареи центрального отопления, какое трудное испытание выпало ей на долю первой полярной зимой и как она с честью из него выпуталась.

В одну страшную декабрьскую пургу тридцать девятого года уголовники сделали ей гнусное предложение и, когда она с негодованием отказалась, пытались применить силу. Она схватилась за лом, от нее отступились. Ей пришлось простоять около шести часов на кромешном ветру, но с той поры ни один уголовник даже близко к ней не подходил.

Умная и ласковая Анна Ильинична легко управлялась с карандашом и бумагой, паяльником же могла вязать узоры в самом сложном из автоматических регуляторов. Мы любили ее за отзывчивость и добрый характер. Но знали, что она не способна отбиться и от лезущей на руки кошки и сгибается даже от тяжести половой щетки, особенно если берет ее ручкой вниз, что при ее рассеянности случалось нередко. Нас, разумеется, заинтересовало, откуда у нее взялись силы на лом и как она нагнала страху на уголовников. Она рассказывала долго и красочно. Я передам ее рассказ по-своему — короче и суше.

В те дни она жила в Нагорном лаготделении, где женщин было больше, чем мужчин, — и женщины почти все сидели за воровство и проституцию. Умственный их кругозор и жизненные интересы соответствовали их профессиям. Как это иногда бывает, они уважали Анну Ильиничну уже за одно то, что она не походила на них. Ее считали дурой и жалели: она не годилась для самостоятельной жизни. Ее можно было оставить с мужчиной на любое время, она и в этом случае не выжала бы из него ни денег, ни еды, даже на пайку хлеба, обычный первый дар поклонника, не покусилась бы.

— Ты неспособная, Анночка, — говорила ей соседка по нарам, знаменитая Инга Вишневская. — Собой ты вроде ничего, а ни к чему. Пустая внешность, без назначения. Плакать хочется: для кого живешь? Другому — не хочешь, себе — не надо…

В философствование Инга ударялась, когда бывала пьяна. В трезвом состоянии красавица не рассуждала, а материлась. Если ей кто не нравился, она говорила: «Уйди, а то шарахну!» — и ввинчивалась в такой загиб, что испытанные рецидивисты отшатывались в испуге.

На работу их выводили случайную: расчистить занесенные снегом пути, разгрузить вагоны, навести порядок на складах. Постоянного места для их бригады не было, как и постоянного занятия. Их старались бросать с одного объекта на другой, чтобы они не осмотрелись и не завели приятелей. Приятелей женщины все равно заводили, на это хватало и отпущенных для работы десяти часов, но, конечно, имена своих случайных дружков не запоминали. Это не мешало пылкости чувств и глубине привязанностей. Дело было не в именах.

— Ну и подмарьяжила я сегодня парня! — хвасталась женщина вечером в бараке. — Три раза на снегу за домиком в пот вгонял. Пайку хлеба и двух десяток не пожалел. Век не забуду — герой!

— А звать как? Наверное, Васька? — допытывалась другая. — У меня Васька в этой зоне такой же. Ах ты, падла, моего Ваську прихватила!

— Васька? Не, по-другому… Мишка или Колька… А может, Петька? Да нет, кажись, Серега… Он как-то назвался, рази запомнишь?

Анна Ильинична говорила, что после того как пожила с женщинами, она перестала уважать мужчин. Она не могла понять, что они находят в этих нечистоплотных, ленивых и неуемных бабищах. Она не слушала наших оправданий и возражений. Нам не могло быть никакого прощения.

В один из спокойных декабрьских дней их повели на расчистку заваленной наносами узкоколейки между угольной шахтой и рудником. Дорога была выбита в скале, над полотном нависла гора, вниз уходила долина — на ней были разбросаны домики, где жили вольнонаемные рабочие. Чуть пониже колеи виднелся навес над ящиками с оборудованием, кучами кирпича и штабелями бревен. Работа была срочная, на нее вывели не одну женскую бригаду, но еще и мужчин. Уже через полчаса обе бригады смешались. Стрелки, стоявшие где-то на краях участка, следили, чтобы никто не убежал в поселок, но разговорам не мешали. Снег, сметаемый в обрыв, обильно уснащался шутками и бранью, над участком поднимался женский визг и мужской хохот — работа шла весело.

А затем с горы обрушилась пурга.

Сначала она кралась и шипела, белая муть заволокла гребень, поплыла в долину. Поверхность снега закурилась, вздымаясь, как пар, — земля заворочалась, заворчала, переметая с место на место завалившие ее сугробы. Вскоре ветер уже несся вовсю, шип превратился в вой, в движение пришли снеговые массы, наваленные за прошлую неделю. Стрелки ушли в поселок греться, за ними одна за другой стали пропадать женщины. Мужчины, кто не убрался с ними, еще некоторое время ковырялись на полотне, потом, увидев, что чем больше они расчищают, тем легче наносит на расчищенное место нового снега, тоже попрятались под навес.

Мимо Анны Ильиничны проковылял паренек из блатных. Он остановился у склона, подумал и вернулся.

— Красуля! — сказал он хрипло. — Потопаем на пару. Перекантуемся на дровах.

— Проходите своей дорогой! — сказала Анна Ильинична холодно. — Мне с вами не по пути.

Он с недоумением всматривался в ее лицо.

— Ты это чего? Пурга не помилует. Говорю, перекантуемся.

— Я не из тех, кто кантуется, — сказала Анна Ильинична твердо. — Запомните это, пожалуйста.

— Ну, сознательная! Все девки сейчас кантуются. Чем ты хуже их?

— Не хуже, а другая. В общем, уходите, мне скучно с вами!

Он сплюнул, выругался и исчез под навесом.

Вскоре Анна Ильинична увидела, что осталась одна на всем участке. Со страху она даже не испугалась. У нее еще колотилось сердце, горели щеки от разговора. Впервые ей так прямо, без стеснения, сделали мерзкое предложение, как какой-нибудь из девок. Ну и отбрила же она этого наглого парня, он надолго запомнит ее отповедь. Мне скучно с вами! Так она выпалила. Он обалдело заморгал глазами, вряд ли он даже понял, что это значит — скучно. Они обычно пользуются другими словами: тошно или муторно. Ничего, в следующий раз она отрубит: мне с вами муторно! Ей незачем стесняться с наглецами!

На минуту ей показалось, что и пурга уменьшилась, так стало тепло от собственной твердости. Но пурга не уменьшилась, а усилилась. Ветер надрывно ревел, гоня в долину снеговую мглу. Наступил полдень. Побелевшее небо мутно проступило над гребнем, оно так и не пробилось сквозь снежную взвесь, поднятую с земли. Пурга выпала редкая — при морозе около сорока градусов. Это был, очевидно, фен, горный ветер, местное замешательство в атмосфере, не циклон, приходивший издалека и грохочущий иногда по нескольку суток.

Легче оттого, что буря была своя, а не приблудная, Анне Ильиничне не стало. Она изнемогала от ветра, дрожала от холода. Ей захотелось плакать — слезы не раз выручали в трудные минуты, вместе с ними наружу порой выплескивались и неприятности. Но после нескольких пробных всхлипов Анна Ильинична поспешно передумала: они, слезы, застывали на щеках коркой льда, а чтоб достать из кармана бушлата платок, приходилось стаскивать рукавицы — и тогда мгновенно сводило пальцы. Анна Ильинична попробовала повыть, как женщины на похоронах, когда в голосе рыдания, а глаза сухие. Бесслезный плач тоже не получился.

Когда Анна Ильинична открыла, что осталась на железнодорожном полотне одна, она отступила под защиту крутого склона. Здесь было какое-то углубление, нечто вроде ниши, она спряталась в нее. Ветер ее уже не доставал, он падал с высоты и гнал вниз тонны снега, но около нее воздух оставался спокойным. На расстоянии всего трех метров вытягивались бешено несущиеся, ревущие белые полосы — в нише вяло кружились шальные, оторвавшиеся от общего потока снежинки. Анна Ильинична почувствовала удовлетворение. Ей удалось перехитрить бурю.

Но вскоре она поняла, что если ветер не в силах до нее добраться, то мороз пробирается легко. Сперва он оледенил шали и бушлат, ткань стала твердой и ломкой, потом подполз к платью и белью. Анна Ильинична ощутила, что все на ней холодеет. Одежда становилась чужой и враждебной, как вещи внешнего мира, соприкосновение с ними причиняло боль. Пока Анна Ильинична стояла неподвижно, это ощущение было смутным, оно грозило словно бы издалека, но стоило повернуться или наклониться, как тело толкалось об одежду, как о стену, кожу обжигало холодом. А вскоре все вокруг стало одинаково студеным, Анне Ильиничне уже казалось, что одежды нет и ее, нагую, выставили на воздух замерзать. «Так я погибну!» — подумала она в панике.

Она схватила валявшийся неподалеку лом и выбежала на колею. Ветер мощно обрушился на нее сверху и свирепо потащил на обрыв. Если бы лом случайно не воткнулся в плотный сугроб, а она не уцепилась бы за него изо всех сил, пришлось бы ей катиться до самого поселка. Но она удержалась на ногах в первую, самую тяжелую минуту, а потом, сгибаясь, упираясь ломом в снег, потихоньку выкарабкалась назад. Здесь она выпрямилась. От лица и головы валил пар, его тут же смешивало с мелким, как мука, снегом и уносило в долину. От напряжения Анну Ильиничну обдало жаром, одежда опять была мягка и податлива. Гордость за себя охватила Анну Ильиничну. Нет, буря была не очень сильной и вовсе не холодной!

И все же она была и сильна, и морозна. При любом шаге ветер хватал, словно за шиворот, и нес к обрыву. Анна Ильинична опять почувствовала, что замерзает. Она принялась бить тяжелым ломом по снегу и шпалам. Поднять было нелегко, после каждого удара приходилось переводить дух. Зато замерзание остановилось. Теплее не стало, но не становилось и холоднее. Анна Ильинична дрожала и работала, плакала — осторожно, чтобы не хлынули слезы — и дрожала, снова работала, снова плакала и, не переставая, тряслась.

Потом она увидела, что из-под навеса выбрался мужчина. Ветер бил ему в лицо и тащил вниз, мужчина отворачивался, спотыкался, но лез наверх. Один раз он упал, но, встав, с той же настойчивостью пополз вперед.

У Анны Ильиничны замерло сердце. Мужчина сквозь ураган продирался к ней.

Он остановился перед ней, тяжело дыша от борьбы с бурей. Он сердито махнул рукой. У него был такой же хриплый голос, как у парня, что недавно приставал, а лицо еще страшнее: одутловатое, багровое, прыщеватое, с нахмуренными колючими глазами.

— Стахановка! — проговорил он. — Спасибо за усердие тебе не скажу! Сенька болтал, какая ты, — не поверил. Все бабы сейчас кантуются, кто где пристроились. Айда вниз.

— Бабами свои забивают! — мужественно возразила Анна Ильинична. — Я не баба, а человек. И притом — женщина!

— Точно — женщина! — одобрил он. — Невероятная женщина, таких не видал! Разве для мужика я полез бы? Своим сказал, что, кровь из носу, приведу — перекантуемся все вместе. Уцепись за меня, чтобы легче спускаться.

Анна Ильинична затряслась от страха. Она слышала, что блатные иногда целыми группами насилуют женщин, у тех это называлось «попасть под трамвай» или «автобус». Но она думала, что такие преступления совершаются втайне, под угрозой ножей. Тут же ей, не моргнув глазом, предлагали согласиться добровольно, даже советовали уцепиться, чтобы было удобнее покатиться по страшной дорожке.

Анна Ильинична сделала шаг назад, стараясь не согнуться под ветром.

— Ко мне с такими предложениями не лезьте! — Она чуть не плакала от злости и безысходности. — Я работаю, а не кантуюсь. Как вам не стыдно — так нелегко, так страшно нелегко, а у вас одно на уме — кантоваться!.. Хуже, чем животные! Да я лучше умру, чем пойду на это!

— Поболтала, хватит! — прохрипел он. — Культурник выискался — работай, работай!.. От работы кони дохнут, а чем мы хуже лошадей? Дарма я к тебе пришкандыбал, что ли? Пошли, говорю!

Он протянул руку, она оттолкнула ее.

— Не смейте! Никуда я с вами не пойду.

Он схватил ее в охапку, попытался потащить на руках. Ветер помог Анне Ильиничне, их усилия слились в один удар — уголовник упал. Вскочив, он снова накинулся на Анну Ильиничну.

— Врешь, падла! — ругался он. — Чего надумала — замерзать! Не дам — ясно? Силком перекантуемся, раз добром не хочешь. Меня же засмеют, если не притащу. И тебя, глупую, жалко — пропадешь!

Из последних сил Анна Ильинична снова вырвалась. Отбежав, она схватила лом и занесла над головой.

— Попробуйте подойти теперь! — крикнула она. — Не пощажу!

Он понял, что она говорит серьезно. Долгую минуту он не отрывал от нее сердитых глаз.

— Дура! — сказал он. — Я же от сердца. Ладно, пропадай, раз нравится.

Он повернулся и зашагал к обрыву. Ветер наддал ему в спину, мужчина покатился под откос и сумел задержаться лишь у навеса. Там он оглянулся и погрозил Анне Ильиничне кулаком.

А потом началось то, что Анна Ильинична назвала самыми тяжелыми часами в своей жизни. Она и не подозревала раньше, что может быть так плохо. Ей пришлось работать в одиночку до вечера, пока не спал ветер и не выползли из своих укрытий стрелки. Когда бригада возвращалась в зону, Анну Ильиничну поддерживали две дюжие женщины, сама она уже не могла передвигаться. Обморожений, к счастью, не оказалось, но даже черствый лепком без упрашиваний и споров дал освобождение от работы на три дня, так ей было плохо.

Закончив свой рассказ, Анна Ильинична победоносно оглядела нас. Она ждала похвал, преклонения перед ее твердостью. Мы сконфуженно молчали. Ее обидело наше молчание. Она обратилась ко мне:

— По-вашему, у меня оказалось мало мужества?

Я замялся.

— Как вам сказать, Анна Ильинична… Мужества у вас, конечно, много, даже очень много — нельзя не восхититься. Но разума…

— Вот как! Я, оказывается, поступила неразумно! Уж не хотите ли вы сказать, что я должна была принять предложение этих двух ужасных людей?

— Видите ли, Анна Ильинична… Да, именно это я и хотел сказать — вам надо было согласиться, а не отбиваться. И мне кажется, они не такие уж ужасные — эти два человека.

Анна Ильинична вспыхнула, но сдержалась. Она сказала с высокомерной холодностью:

— Может, вы все-таки объяснитесь?

Конечно. Боюсь, вы неправильно поняли их намерения. Кантоваться, по-лагерному, примерно то же, что и волынить или, вернее, отлынивать от работы. Вот что они вам предлагали — отдохнуть, переждать в местечке потеплее, пока кончится пурга. Короче — устроить длительный перекур. Согласитесь, в этом нет ничего оскорбительного!

Женские бараки существовали в каждой из наших лагерных зон, но женщин и в лагере, и в поселке — «потомственных вольняшек» либо освобожденных — было много меньше, чем мужчин. Это накладывало свой отпечаток на быт — и в зоне и за пределами колючей проволоки.

Женщины, как бы плохо им ни жилось, здесь чувствовали себя больше женщинами, чем во многих местах на «материке». За ними ухаживали, им носили подарки, и хоть порой — в кругу уголовников — их добывали силой, но добывали как нечто нужное, жизненно важное, в спорах — до поножовщины — с соперниками. Их не унижали, не подчеркивали ежедневно, что сейчас, в силу серьезного поредения мужских рядов, — они, женщины, хоть и приобрели первозначность в работе и семье, но с какой-то иной точки зрения стерлись во второстепенность.

Женщины ценили свое местное значение, оно скрашивало им тяготы сурового заключения и жесткого климата. Я иногда читал письма уехавших своим подругам, оставшимся на Севере: дура была, что не осталась вольной в Норильске, а удрала назад на тепло и траву. Есть здесь и тепло, и трава, только я никому не нужна, а вкалывать надо почище, чем в Заполярье.

Такой порядок существовал до войны и в первые ее годы, пока в каждую навигацию по Енисею плыли на север многотысячные мужские этапы. Война радикально переменила положение. Сажать в лагеря молодых «преступивших» мужчин стало непростительной государственной промашкой, их, наскоро «перевоспитав», а чаще и без этого, отправляли на фронт. Это не относилось, естественно, к «пятьдесят восьмой», но и поток искусственно выращиваемых политических заметно поубавился — до конца войны, во всяком случае.

И вот тогда прихлест женщин в лагеря стал быстро расти. В основном это были «бытовички», хотя проституток и профессиональных воровок не поубавилось — они просто терялись в густой массе осужденных за административные и трудовые грехи.

Хорошо помню первый большой — на тысячу с лишком человек — женский этап, прошагавший мимо нашего лаготделения в зону Нагорное, выстроенную для них. Коменданты и нарядчики еще с вечера разнесли по зоне потрясающую весть — в Дудинке выгружают женщин, ночью их повезут в Норильск, днем они прошествуют на Шмидтиху. Из нашей зоны был хорошо виден вокзал, расположенный внизу, и еще с утра свободные от работ высыпали к проволочным оградам — не пропустить прихода поезда с женским этапом. В нормальный день стрелки на вышках не допустили бы заключенных так близко к «типовым заборам»: соседство зека с проволокой можно было счесть и за попытку к бегству с вытекающими из этого последствиями. Но сейчас у проволочных изгородей толпились не единицы, а сотни, и ни один не рвался в ярости либо в отчаянии рвать проволоку — «попки» благоразумно помалкивали.

Я в эти дни выходил в вечернюю смену и, конечно, не захотел пропустить женского этапа. Но в низины зоны — она строилась террасообразно, вокзал лучше был виден из нижних бараков — не пошел (там уж слишком густела толпа), а пристроился недалеко от вахты — здесь тянулось шоссе от вокзала до рудника открытых работ и угольных шахт.

— Подходят, подходят! — заорали из нижней толпы.

Выгрузка этапа — всегда дело долгое, а женского — особенно. Женщины, в отличие от даже самых непокорных уголовников, мало считаются с криками и руганью конвойных. И прошло не менее часа от прихода поезда, прежде чем мы увидели ряды, медленно поднимавшихся по горной дороге мимо нашего лаготделения.

Это был первый чисто женский этап, который мне довелось видеть, — и он врубился в сознание навсегда. Еще многие тысячи женщин должны прибыть в Норильск, еще многие годы поставка их в лагеря была важной частью героических трудовых усилий государственной безопасности. Но картина, подобная той, что открылась мне в первом этапе, уже так незнакомо ярко не повторялась. Шел сорок третий год самого кровавого столетия в истории человечества, шла самая жестокая война из всех, какие человечество знало. До нас, нестройно толкавшихся у проволочного забора и живших в искусственном, сравнительно благополучном мирке, вдруг страшно дошло, какие сегодня условия на «материке», на воле, которой всем нам так не хватало, к которой мы все так жадно стремились…

День был неровный и недобрый, шел сентябрь, самый непостоянный месяц в Заполярье. В эти дни бывает, что светит солнце и красно пылают тундровые мхи и кустики, томным золотом сияют лиственничные лески. Но случаются и муторные ледяные дожди, и первые метели, и гололеды, рвущие электролинии и обламывающие ветви деревьев. В тот день была просто плохая погода, без особых выбрыков природы. Глухое небо сеяло мелкий дождь, под ногами хлюпало. С верховьев Угольного ручья — междугорья Шмидтихи и Рудной — дуло по-обычному, то есть для нас уже привычно, для новичков Севера — нестерпимо. Мы стояли у проволочных изгородей и смотрели на женщин, а женщины шли мимо и смотрели на нас. Мы с нетерпением ждали встречи с женским этапом, готовились, уверен, приветствовать подружек по несчастью веселыми криками, шутками, острыми лагерными словечками. Но криков и шуток не было — мы молчали. Мы были подавлены. Не я один — все стоявшие по эту сторону проволочного забора. Мы реально увидели картину, казавшуюся каждому непредставимой.

В лагере уже начали выдавать зимнее обмундирование, но пока его получали строители, работавшие на открытом воздухе. В нашей эксплуатационной зоне лишь геологов снабдили полушубками, остальные еще носили летне-осеннюю одежду: кто щеголял в телогрейках первого срока и кожаных сапогах, кто красовался в «беу» и чиненной сто раз обуви. Но какая бы одежда на нас ни была, мы не мерзли и не мокли. Лагерное начальство твердо — по собственному неоднократному опыту — знало, что плохая одежда неотделима от множащихся невыходов на работу. А массовые невыходы грозят выговорами и наказаниями и даже — тоже было проверено — грозным вопросом: «А по чьему вражескому заданию вы систематически срываете план?..» И летняя одежда у нас была летней одеждой для Севера, в ней можно было перебедовать и неморозные снега, и неледяные ветры, и промозглую сырость с дождем.

А мимо нас тащились трясущиеся от холода, смертно исхудавшие женщины в летней одежде — да и не в одежде, а в немыслимой рвани, жалких ошметках ткани, давно переставших быть одеждой. Я видел молодые и немолодые лица с впавшими щеками, открытые головы, открытые ноги, голые руки, с трудом тащившие деревянные чемоданчики или придерживавшие на плечах грязные вещевые мешки. И меня, и всех, кто стоял со мной у забора, резануло по сердцу — в этапе были и совершенно босые, даже тряпок, скрепленных веревками, не было. Женщины двигались по диабазовому щебню нашей горной грунтовки — кто проваливался с хлюпаньем в лужи, кто вскрикивал, напарываясь подошвой на острый камень.

— Сволочи! — прошептал кто-то около меня. Я догадывался, к кому это относится.

Вдоль женского этапа, с винтовками наперевес, браво держа дистанцию, вышагивала охрана. Не знаю, чего уж наши стрелочки боялись — того ли, что женщины бросятся через колючую проволоку к нам, не добредя до своей законной «колючки», или что повалятся наземь перед нашей вахтой? Возможно, охранникам хотелось показать и нам, и этапу, что они — начальство, вершители судеб людей низшего сорта и верные стражи тех, кого надо охранять от таких, как мы. Проходя мимо нас, они громко и сердито покрикивали: «Не сбивать шагу! Держи равнение! Пятерка, шире шаг! Кому говорю — не высовываться! Эй ты, иди вперед, а не вбок!»

Женский этап двигался в гору в молчании, женщины не переговаривались между собой, не перекликались с нами. Только одна вдруг восторженно крикнула соседке, когда они поравнялись с вахтой:

— Гляди, мужиков сколько!

— Живем! — отозвалась соседка.

Я потом выспрашивал знакомых, наблюдавших женский этап, слышали ли они еще какие-нибудь слова. И все подтверждали, что этап в тысячу женщин проследовал мимо нас в молчании. Только эти две как-то выразили веру в наше доброе отношение и надежду на улучшение жизни.

В нашей зоне допоздна не стихали шумные разговоры. Нас словно прорвало, когда последняя пятерка этапа прошла угловую вышку. Я постоял, послушал, что говорят, и вернулся в свой барак — готовиться к вечерней смене. Но и на заводе — в управлении, в цехах, в конторах — только и разговоров было, что о женском этапе.

— Ну голодные же, ну доходные — страх смотреть! — кричали одни.

— Подкормятся. Оденутся в теплые бушлаты и чуни, а кому и сапоги, неделю на двойной каше — расправятся. Еще любоваться будем! — утешали другие.

— Надо подкормить подруг! — говорили те, кто был помоложе. — Что же мы за мужики, если не подбросим к их баланде заветной баночки тушенки.

— **** буду, если не справлю своей суконной юбчонки и, само собой, настоящих сапог! — громко увлекался собственной щедростью один из молодых металлургов. — У нас же скоро октябрьский паек за перевыполнение по никелю. Весь паек — ей!

— Кому — ей? Уже знаешь, кто она? — допытывался его кореш.

Металлург не то удивлялся, не то возмущался:

— Откуда? Еще ни одной толком не видел. Повстречаемся, мигом разберусь, какая моя. И будь спокоен, смазливая от меня не уйдет.

— Вот как повстречаться? — деловито прикидывал опытный лагерник. — В какую промзону их выведут? Если на рудник и шахту, пиши пропало — там местных мужиков навалом. На разводе еще поглядим на красуль. А чтоб по-хорошему — не пощастит!..

— Ничтяк! — радостно кричал тот же металлург. — Выпрошу у знакомого коменданта пропуск на рудник — и подженюсь до освобождения.

Мой друг Слава Никитин, механик плавильного цеха, поделился со мной своими скорбными наблюдениями над женским этапом:

— Что делается на воле, Сергей? Я видел: одна придерживала юбку, чтобы шматьями не отвалилась. Руки голые, шея голая, на голове одна волосяная кудель… И все в своем домашнем, ни на одной казенного. Ну, поизносились на пересылках и на этапе, понимаю. Но хоть бы одно настоящее пальто, хоть что-то похожее на настоящее платье…

— Война, Слава. И голодуха в тылу. Были, наверное, у каждой и пальто, и хорошее платье, и ботинки. У одних украли на пересылках, другие отдали за подкормку. Голод не тетка, слышал такую философскую истину?

Мысль Славы, всегда прихотливая, скакнула в сторону.

— Ты их хорошо рассмотрел? Я всех сразу определил. Ты знаешь, я физиономист.

— Красивых не приметил, — осторожно высказался я. — Так, средней стати. Женщины, в общем, как женщины. С печатью времени на челе.

— При чем здесь чело? Стихи, наверное? Красивая, некрасивая — это не физиогномистика, а парикмахерское любование. Я вот о чем. «Пятьдесят восьмую» видно издалека, их не было, за это ручаюсь. И блатных негусто, десятка два-три от силы. Короче, бытовички. Чего-то по случаю уворовала, почему-то в колхозе недотянула трудодней, на работу без оправдания не вышла… В общем, народ, а не интеллигенция. Нам преступления шили, поскольку в натуре их не было. Этим и шить не понадобилось, сами нарушали законы. У каждой своя вина.

— Что называть преступлениями, Слава? И вообще: в ту ночь, как умерла княжна, свершилось и ее страданье; какая б ни была вина, ужасно было наказанье.

— Опять стихи? — подозрительно осведомился он. — Поверь моему дружескому слову, когда-нибудь тебя за стихоплетство…

— Стихи, Слава. Только не мои. Мне до таких стихов, как Моське до слона.

— Это хорошо, что не твои. Рад за тебя, — сказал он, успокоенный. — Не то услышит грамотный стукач и накатает, что стихотворно клевещешь на государственную политику справедливого возмездия за преступления.

Когда Слава Никитин рассуждал, я не всегда понимал, где он серьезен, а где иронизирует.

Он, конечно, был физиономист, но особого толка — с первого взгляда находил в лицах то, чего в них и в помине не было. Особенно это проявлялось, когда он по тому, как человек смотрит — в сторону или исподлобья, по хитрой улыбочке, по нехорошему голосу, по порочным, а не трудовым морщинам на щеках, угадывал скверные намерения и скрытые преступления. Он хорошо знал уголовников и ненавидел их — это помогало правдоподобно предсказывать, что они совершат. Но с нормальными людьми он чаще ошибался: он мало верил в исконную добропорядочность человека.

Я как-то сказал ему, что Гегель считал человека по природе своей злым, а не добрым — и с этой минуты Слава уверился, что в истории был один настоящий философ — конечно же, Георг Вильгельм Гегель. А если Слава ошибался и объект его обвинительной физиогномистики не совершал скверных поступков, Слава вслух утешался: «Трус, не посмел на этот раз. Но ты еще увидишь — такое вытворит, что только охать и хвататься за голову!»

Ошибся Слава и в классификации женского этапа. «Пятьдесят восьмая» статья присутствовала негусто, но все же была. А профессиональной воровкой или проституткой в этом этапе являлась чуть ли не каждая третья. Со следующими этапами их еще прибыло. Профессия, названная древнейшей, была не только первой из человеческих специалиализаций, но и самой живучей. Формально за проституцию не преследовали, реально же активистками этого, видимо, очень нужного ремесла забивали все лагеря страны. Норильск не составлял исключения.

До первого женского этапа, о котором я рассказывал, женщин не селили в особых зонах, а размещали их бараки во всех лаготделениях — лишь немного в стороне от мужских. Это особых трудностей не причиняло, даже коменданты не очень-то и суетились, пресекая слишком уж наглые — чуть ли не на глазах посторонних — свидания парочек. Но к концу войны большинство женщин водворили в женские лаготделения. Слабого пола в Норильске стало гораздо больше, а на предприятиях и в учреждениях казалось, будто его ряды поредели. Со старых мест не выхватывали только специалисток, для остальных начальство придумало специфически женское занятие — ручные наружные работы. Конечно, женщин одели в лагерные одежды, достаточно надежно защищавшие от холода и дождя, конечно, их подкормили, чтобы не валились от бессилия на переходе из жилой в рабочую зону. Но вольного общения с мужчинами им старались не позволять — когда это было возможно.

А возможно эта, естественно, была не всегда. В самой глухой чащобе начальственных запретов любовь прокладывала свои дорожки.

Я как-то шел по границе зоны. На другой стороне проволочного забора, на улице поселка, бригада женщин разгребала лопатами снег. По эту сторону несколько мужчин перешучивались с ними. Одна кричала:

— Ребята, передайте Пашке из ремонтно-механического, что завтра наша бригада выводится на расчистку снега у плавильного. Пусть не собирает большого трамвая. Машка тоже будет, сегодня у нее освобождение. Пусть ее Костя из воздуховки приходит, она выйдет ради него, а то ей еще болеть.

— Передадим! — с хохотом орали мужчины из промзоны. — Придет ее Костя, не сомневайся. И насчет трамвая для себя не волнуйся — будет!

Так совершался уговор о деловом и любовном свидании. И «трамвай», то есть группу любовников, для одной соберут, и некоего Костю на любовную встречу с другой приведут: каждой — свое.

Как я уже сказал, появление специальных женских зон только для общих работ привело к уменьшению женщин на промышленных площадках, где уже действовали разные заводы и цехи. И значение их, оставшихся на заводах и в учреждениях, — и без того заметное в условиях, как любят писать в газетных статьях, «подавляющего большинства» мужчин, — быстро возросло. А как велико оно было, доказывает забавное происшествие, случившееся на нашем Большом металлургическом заводе в середине сорок четвертого года.

Мы сидели в кабинете начальника плавильного цеха, ожидая важного совещания. В директорском фонде появилось несколько килограммов масла, мешок сахара и ящик махорки — нужно было распределить это богатство по цеховым службам для премирования лучших заключенных. Я пришел со списком своих лаборантов и прибористов, другие тоже держали в руках бумажки с фамилиями.

Рядом со мной, за столом, покрытым красным сукном, расположились Ярослав Шпур, мой приятель, старший мастер цехового ОТК, и мало знакомый нам Мурмынчик, лагерный работник, что-то вроде заведующего клубом или инспектора культурно-воспитательной части. Мы знали, что в недалеком прошлом он был профессором истории музыки в известной всей стране консерватории, долго бедовал на общих работах и в тепло попал сравнительно недавно, заплатив за это кому следовало извлеченным изо рта золотым зубом.

Мы со Шпуром тихо беседовали, а Мурмынчик, мужчина лет сорока, седоватый, худой и хмурый, сидел молча и прямо, ни к кому не оборачиваясь и ни с кем не разговаривая. У него был тик — левый глаз подергивался, но правый глядел пронзительно и высокомерно.

— Серьезный мужик, — шепнул я Шпуру. — Не могу смотреть на него без улыбки.

— Серьезный, — согласился Шпур тоже шепотом. — Не все легкомысленные, как ты. Надо уважать положительных людей.

В кабинет вошел начальник цеха Владимир Ваганович Терпогосов, и совещание началось.

Собственно, никакого совещания не было. Мы знали заранее, сколько человек каждому из нас надлежит представить на премирование, и молча протягивали Терпогосову наши списки. Он ставил утвердительную галочку против фамилии или вычеркивал ее своим огромным, как жезл, начальственным карандашом — раньше такими пользовались одни плотники.

Мой список был просмотрен в минуту и отдан сидевшему здесь же секретарю. О кандидатурах электриков и механиков слегка поспорили («Штрафовать вас нужно за безобразное обслуживание, а не награждать», — сказал Терпогосов), потом и эти списки отправили на исполнение.

Но над бумажкой Шпура Терпогосов задумался.

— Эго кто же Семенова? — спросил он, постукивая карандашом о стол. — Не Валя?

— Валентина, — ответил Шпур.

На подвижном лице Терпогосова проступил ужас.

— Ты в своем уме, Шпур? Да ведь это шалашовка! Сколько раз ты сам приходил ко мне с просьбой убрать ее подальше от вас. Хуже Вали нет работницы на заводе, а ты вздумал ее премировать.

Все, что Терпогосов говорил, было правдой, но Ярослав не признавал правды, если она колола глаза. Недаром его считали самой упрямой головой на заводе. Я знал, что Валю он внес в список для количества, чтобы полностью выбрать отпущенный ОТК лимит премий, а не для того, чтобы облагодетельствовать ее персонально. Мысль о том, что он не сумел отстоять своего работника, была для него непереносима. Мгновенно вспылив, он кинулся в спор, готовый сражаться до тех пор, пока не пригрозят карцером за строптивость или не прикажут убираться из кабинета — это было логичнейшим окончанием затеваемых им дискуссий. Начальство довольно часто прибегало к подобным категорическим решениям в запутанных случаях.

Раздосадованный Терпогосов прервал Шпура уже на третьем слове и обратился к нам:

— Вы знаете Валю. Прошу высказать свое мнение.

Да, конечно, Валю мы знали. И высказать мнение о ней могли.

Совещание у Терпогосова происходило, когда на нашем заводе имелось всего пять женщин — и они работали среди пятисот мужчин. Однако и это было еще не все. Валя была не только одна из пятерых, но и единственная — молодая, красивая, веселая и доступная каждому, кто не сквалыжничал, добиваясь ее. О ее неутомимости и щедрости в любовных делах рассказывали прямо-таки невероятные истории, и она их не опровергала. Поклонники ее никогда не соперничали, им хватало — главным образом, за это ее и превозносили. А я, если честно, даже не подозревал до нее, что у девушек бывают такие великолепные серые глаза, такие тонкие, солнечного сияния, длиннющие волосы и такая дьявольски узкая талия при широких — почти мужских — плечах. И мы знали, конечно, что контролером ОТК она только числится, во всяком случае — слитков никеля с ее клеймом не смог бы разыскать самый дотошный приемщик.

Зато Валя легко обнаруживалась во всех местах, где ей не полагалось быть, — на рудном дворе, в электромастерской, в конструкторском бюро, в коридорах заводоуправления, на газоходах, в потайных комнатушках аккумуляторных и высоковольтных подстанций. Обычно ее кто- нибудь сопровождал: девушке небезопасно одной слоняться среди изголодавшихся мужчин, и каждый раз это был другой сопровождающий — в зависимости от того, куда она забредала.

После наших выступлений Шпур потух. Даже он понял, что спорить дальше нет смысла.

Но тут попросил слова Мурмынчик.

Мы говорили сидя, он церемонно встал. Проведя рукой по стриженой голове — прежде у него, вероятно, были густые волосы, — он проговорил сухо и неторопливо: «Я разрешу себе не согласиться с уважаемым большинством», — и после этого произнес настоящую речь — не три минуты, не пять, наконец, как принято было на совещаниях, а все сорок. Он не высказывался в прениях, как мы, о словно читал лекцию, распределяя материал от звонка до звонка. Но суть была не в метраже его речи. Она заключалась в том, что уже через минуту мы, зачарованные, не отрываясь смотрели в его лицо, ловили каждое его слово, упивались его глуховатым, страстным голосом — он умел говорить, этот не то инспектор КВЧ, не то заведующий клубом.

О чем он говорил? Не знаю. Что-то о бедных девушках, которых мы толкаем на преступление своей бездушностью. Или, может, о том, что человеку свойственно питаться и стремиться к уюту и что, униженный, лишенный тепла и достаточной пищи, истощавший и одинокий, он ни перед чем не остановится, чтобы удовлетворить свои естественные влечения. Во всяком случае, хорошо помню, что Мурмынчик призывал нас поверить в чистоту человеческой души и обещал, что на доверие никто не ответит подлостью.

— Скажите самому подлому преступнику, только искренне, от сердца скажите ему: «Верю, что ты хороший, верю и знаю это о тебе», — и человек станет лучше. А здесь не преступник, восемнадцатилетняя наивная девушка, что она знает, что умеет? Протяните ей руку помощи, она не отвергнет ее, нет! — Так великолепно закончил свое выступление Мурмынчик, не то инспектор, не то заведующий.

Долгую минуту мы молчали, придавленные его обвинениями.

— Н-да! — ошеломленно сказал Терпогосов.

— Именно! — мрачно подтвердил Ярослав Шпур.

— Ничего не возразишь! — поддержал еще кто-то.

Терпогосов был человек вспыльчивый, добрый и решительный. На заводе его любили все: заключенные, вольнонаемные, даже четыре остальные — кроме Вали — женщины. Он вообще был из тех, кто должен нравиться женщинам. Думаю, быстрее всего к нему привязывались дети и собаки, ибо у них особое чутье на хорошего человека. Но проверить эту уверенность я не мог: детей в нашем поселке почти не было, а местных собак с первого дня их жизни воспитывали в ненависти к людям, меняя их природный характер по правилам передовой науки.

— Ладно, — сказал Терпогосов Мурмынчику. — Если у этой Вали сохранилось хоть десять процентов тех душевных качеств, о которых вы говорили, заглохнуть им не дадим.

И он приказал секретарю:

— Срочно разыскать и доставить сюда Валю!

Пока Терпогосов просматривал оставшиеся списки, я заговорил с Мурмынчиком:

— Мне приходилось слышать знаменитых профессоров, таких ораторов, как Луначарский, — сказал я. — Но ваша сегодняшняя речь по форме лучше всего, что я до сих пор слышал.

Он даже не обернулся. Мое мнение его не интересовало.

Я продолжал:

— Такое великолепное умение, конечно, помогает работе культурника.

Тогда он немного смягчился и проворчал:

— С бандитами тоже надо разговаривать как с людьми.

— И я так думаю. Но вот на профессиональных проституток из Нагорного лаготделения даже ваша речь вряд ли подействовала бы.

Он сказал сухо:

— Во всяком случае, я кое-что сделал, чтоб не умножать их армии.

— Не понимаю вас.

— Сейчас поймете. В наше отделение временно перевели одну женскую бригаду — слышали? Половина — чечено-ингуши и прочие проштрафившиеся в войну народности. Так вот, там было четыре девушки, еще не испорченные девушки, понимаете? Боже, как их обрабатывали! Таскали подарки, вещи и еду, устраивали на легкую работу, в теплое помещение — только чтоб поддались. Ну, одна не стерпела, завела лагерного «мужа», нашего же коменданта, сейчас она работает в больничной лаборатории. А трех я отстоял, я вдохнул в их души стойкость. В отместку их заслали на карьер, мучают холодом и голодом, непосильным трудом. Но они вытерпят до конца. Я в них уверен.

У меня было дурацкое свойство, оно всегда мне мешало, — я не столько вслушивался и вдумывался, сколько вглядывался в то, что мне говорили. Я увидел этих трех девушек, полузамерзших, грязных, вечно голодных. Они ломали кирками бутовый камень, их засыпал снег, опрокидывал ледяной ветер. И дома, в зоне, их не ждал друг — случайный и недолгий, но горячий и верный — они брели под конвоем, мечтая только об отдыхе, единственном доступном благе.

— Да, до конца, — сказал я. — До конца своего срока, конечно. Сейчас им по двадцать, этим девушкам, на волю они выйдут рано состарившимися тридцатилетними женщинами. Так и не видать им жизни!

— Что вы называете жизнью? — возразил он сурово. — Нужно точнее определить этот неясный термин.

Мы не успели определить неясный термин «жизнь». В кабинет ворвалась оживленная Валя. Она остановилась у стола, взмахнула своими удивительными праздничными волосами, улыбнулась дерзкой, самоуверенной, манящей улыбкой. Она откинула назад голову — ее большие, широко расставленные груди были нацелены на нас как пушки, серые глаза светились, яркие губы приоткрылись. Нет, она не дразнила нас, одиноких, она знала, что ее вызвали по делу. Но она была уверена, что никакое дело не помешает нам любоваться ею, она лишь облегчала нам это непременное занятие.

— Я здесь, гражданин начальник, — сказала она Терпогосову звонко. — Ругать будете?

Терпогосов не глядел на нее. Он был тогда неженатым — так ему легче было с ней разговаривать.

— Вот что, Валя, — сказал он. — Ругать тебя, конечно, надо — поведение не блестящее… Тут мы премии распределяли для лучших работников. Ну, до лучшей тебе далеко… Однако есть мнение — поддержать тебя авансом, материально помочь встать на честную дорогу, а ты в ответ на это исправишься. Как — не подведешь нас? Оправдаешь доверие?

— Простите, гражданин начальник, — сказал Валя, — а велика премия?

Терпогосов вспыхнул, мы тоже почувствовали неловкость: речь шла о высоких принципах, а Валя примешивала к ним какую-то базарную торговлю.

— Да не маленькая, — ответил Терпогосов, стараясь сдержать раздражение, — но и не огромная, конечно. Время военное, фонды скудные. Ну, полкило сахару, граммов двести масла, пачка махорки…

— Одну минуточку! — воскликнула Валя. — Я сейчас вернусь!

И не успели мы остановить ее, как она выбежала из кабинета. Мы в недоумении переглядывались. Терпогосов озадаченно рассмеялся, Ярослав Шпур нахмурился, один Мурмынчик холодно глядел поверх наших голов — левое нижнее веко у него подергивалось.

Валя возвратилась назад меньше чем через пять минут. Она с усилием тащила увязанный как пакет пуховый платок. Широким движением рванув узел, она вышвырнула на стол его содержимое. По сукну покатились коробки мясных консервов, пачка сахара, килограммовый ком масла, печенье, папиросы. Это было, конечно, не лагерное довольствие, тут собрали по крайней мере полумесячный паек вольнонаемного.

— Раз у вас фонды скудные, я немного добавлю, — с вызовом сказала Валя. — Мне не жалко, все это я заработала за сегодняшнее утро.

Терпогосов первым овладел собой.

— Что ж, добавка твоя принимается, — сказал он. — А пока можешь идти.

Когда мы немного успокоились, я обратился к Мурмынчику:

— Мне кажется все-таки, что на эту Валю ваши речи не подействуют — не так разве?

Он ответил высокомерно:

— Не знаю. Я с ней ни разу по-настоящему не беседовал. Не хочу гадать.

Мой шебутной сосед по бараку, Сенька Штопор, в прошлом грабитель, а ныне — усмиренный — слесарь пятого разряда на металлургическом заводе, обратился ко мне с просьбой:

— Серега, устрой мою маруху в вашем цеху. Доходит девка на общих. Сколько я денег на нее истратил, старшему нарядчику сапоги справил — не помогает! Будь человеком, понял!

Человеком я был, хоть и не мог этого доказать с математической строгостью. И устроить в тепло женщину, измотанную на общих работах, тоже мог. Но, хорошо зная Сеньку, я колебался: многие признаки показывали, что, слесарничая на заводе, он не забывал о своей старой специальности.

— Да ты не сомневайся! — зашептал Сенька. — Стану я тебя подводить? Где жру, там не гажу — закон!

Я уточнил характеристику его марухи:

— Сколько лет? Где живет? Что умеет? Как работает?

Он дал на все вопросы исчерпывающие ответы:

— Годков — двадцать один, сок, понял! Все умеет, говорю тебе, такой бабы еще не бывало. И насчет производственного задания не беспокойся, не подведет!

Я сказал:

— Ладно, что смогу, сделаю. Вечером дам ответ.

Сенька шел со мной на развод и — для силы — снабжал дополнительной информацией:

— Ляжки у нее — молоко с кровью. Налитые — озвереешь! На одной надпись до самого этого дела: «Жизнь отдам за горячую …» На другой: «Нет в жизни счастья!»

— Иди ты! — не выдержал я.

Он забожился:

— Сука буду! Век свободы не видать!

Наверное, мне не надо было вводить Сенькину маруху в наш работящий коллектив. Но я не сумел отказать Сеньке. Мы с ним уже не раз «ботали по душам», выясняя то самое, о чем печалились надписи на ляжках его подруги, — есть ли в мире счастье? Сеньку счастье определенно обходило. Оно лишь отдаленно и только в раннем детстве общалось с ним, а верней — «прошумело мимо него, как ветвь, полная цветов и листьев», по точной формуле одного из моих любимых писателей, сказанной, правда, по совсем другому поводу.

Сенька Штопор вспоминал свое детство как некий земной филиал рая: чистый домик, цветущий сад, речка в камышах, голуби на крыше, хмурый работящий отец, добрая хлопотливая мать, две сестры… Впрочем, воспоминания были неотчетливы — прекрасные картинки в тумане. Зато изгнание из рая запомнилось отчетливо и навсегда: люди в кожанках, оцепившие дом, неистово рвущийся из чьих-то рук отец, зло рыдающая мать, рев двух коров, вытаскиваемых из хлева, ржанье уводимой куда-то лошади… Отец пропал года на три или четыре, да и вернулся не на радость: через несколько лет снова забрали — и уже навсегда.

— Началось раскулачивание — припомнили бате, что озорничал в гражданскую в какой-то банде, — говорил Сенька. — Мать и меня с сестрами, натурально, сослали, только я, не будь дурак, не захотел надрываться в уральском городке, куда нас привезли. Уже через три месяца дал деру. Сперва промышлял по мелочам, кое-как жил, потом пристал к Баннику, может, слышал, тот пахан был, мы звали его не иначе как Олегом Кузьмичом… Ну, и поволокло по кочкам, такая выпала судьба.

— Пошел по стопам отца, — подытожил я его исповедь.

— Да нет же, батя воевал, а я промышлял. Олега Кузьмича вскорости разменяли, а мы разбежались, каждый в особку. Ничего, на жратву хватало. Ты думаешь, я в лагере впервой? Третий срок отматываю. И еще, думаю, не один срок схвачу.

— Где мать и сестры, что с ними — не знаешь?

— Откуда же? Сразу все связи побоку…

— Зачем тебе новый срок хватать, когда выйдешь на волю? — допытывался я. — У тебя теперь специальность неплохая — слесарь.

Он насмешливо подмигивал:

— Что такое срок? Лагерь. А нашему брату лагерь — дом родной. А на воле — отпуск. Повеселимся в отпуску — и опять на работу в лагерь. Вот такие дела, Серега. Тебе не понять, ты порченый. Книги, собрания, радио… Нам на все это — с прибором!

Вот таков был Сенька Штопор, в юности Семен Михник, мой сосед и собеседник. Не уважить такого человека я просто не мог.

В цехе я пошел к начальнику. Начальник, если разговор шел не о научных фактах, обнаруженных в экспериментах, легко поддавался уговорам.

Так на нашем опытном заводике появилась маруха Сеньки Штопора, широкоплечая, румянощекая, толстозадая веселая девка. Звали ее Стешкой, а фамилий у нее было столько, что она сама все не помнила. Ее определили в уборщицы. До обеда Стешка носилась с метлой и тряпкой, поднимая во всех помещениях пыль столбом, а после обеда пропадала. Меня это особенно не тревожило, но нашлись люди, принимавшие близко к сердцу ее таинственные отлучки.

В мою комнатушку — она называлась потенциометрической — пришел химик Дацис и мрачно пожаловался:

— Сергей Александрович, надо кончать это безобразие.

Я сидел у потенциометра и, забросив исследование электрических характеристик растворов, писал унылые стихи. Огромный, вспыльчивый и недобрый Дацис работал со мной в одной группе, и мы не раз ссорились до драк из-за сотых долей процента в анализах. Аналитик он был великолепный и не терпел, если подвергали сомнению его данные. У меня характер тоже был не сахарный.

— Кончайте, раз безобразие, — согласился я. — Собственно, вы о чем? Последние анализы, по-моему, неплохие.

Дацис уселся на скамью и уперся тяжелым взглядом в стену.

— Не неплохие, а хорошие. Сколько вам надо говорить: если что не ладится, ищите у себя! Стешка плохая, каждый день убегает.

Я удивился:

— Вам-то что за горе, Ян Михайлович? Уборщицы вроде не в вашем подотчете. Запирать их на замок, как реактивы, не обязательно.

— А вы знаете, где она сейчас?

— Нет, конечно.

Дацис сказал торжественно и скорбно:

— У соседей.

— К геологам пошла?

— К геологам. Шляется из одной комнаты в другую. Что теперь о нас будут говорить — ужас просто!

Я начал терять терпение.

— Ужаса здесь не вижу. Чистоту Стеша обеспечивает, а остальное нас не касается. Хочется ей лясы точить, ну и, душа из нее вон, пусть точит.

Дацис зловеще покачал головой.

— Если бы лясы… Она ведь как? Только в те комнаты, где молодой народ. Покрутит бедрами, подмигнет, засмеется, а они потом к нам на чердак…

— На чердак?

— А куда же еще? Самое спокойное место, еще до Стешки проверено. Вчера полевик Силкин и керновщик Чилаев лезли по лестнице — последние гроши протирать. Столоверчение было почище спиритизма. Она им в темноте такие потусторонние радости закатывала… И все за десятку.

Я посоветовал Дацису:

— Бросьте эту слежку, Ян Михайлович. Стеша сама знает, как ей держаться. А если завиден чужой успех, сэкономьте на куреве и сами займитесь спиритизмом. Не хочу об этом думать.

Дацис ушел, но я продолжал думать о Стеше. Мне стало обидно за Сеньку Штопора. Он был не такой уж плохой человек, этот грабитель. Я припоминал, как горели его глаза, когда он расписывал Стешины достоинства. Черт его знает, как все обернется, если он услышит о ее поведении. У Сеньки ни при каких шмонах не находили ножа, но я, его сосед, знал, что он расстается с ножом только во время обыска. И, конечно, Сенька таскал его не для баловства, это я тоже понимал — такие люди глубоко чувствуют обиду и скоры на расправу…

«Ладно, ладно! — утешал я себя. — Что я знаю о нем, то и она знает — будет остерегаться. А Дацису надо намекнуть, чтоб не трепался. Недаром все же говорят, что об изменах жены мужья узнают последними».

Сенька, однако, узнал обо всем в этот же вечер.

Мы сидели с ним на нижних нарах и хлебали «суп с карими глазками» — стандартную нашу рыбную баланду, когда в барак влетела радостная Стешка.

— Сенька! — крикнула она. — Ну, денек — трех фраеров подмарьяжила.

Он вскочил на ноги, забыв о супе.

— Врешь, падла!

Она с гордостью бросила на нары три смятые десятки.

— Факт был в… Следы на столе. Теперь я полноценная жена, зарплату приношу. Гони за спиртом.

Сенька умчался в другой конец барака — снаряжать в поход мастеров по добыче «горючего» — за хорошую плату его можно было достать даже в самые трудные дни войны. Стешка игриво толкнула меня плечом.

— Посунься, начальничек! Даме полагается лучшее место.

Минут через пять на наших нарах появился разведенный спирт, американская консервированная колбаса и сухой лук. Сенька налил мне полкружки.

— Пей, Серега! Надо это дело обмыть.

Стешка зазвенела, затряслась, еле выговорила, подавившись смехом, как костью:

— Обмыть и пропить! Мать человеков пропиваем!

Сенька хохотал вместе с ней, а Стешка, быстро опьянев, расхвасталась:

— Ты, Сень, руками работаешь, Сережка головой, а я чем? Без чего нельзя, понял! Без ума проживешь, без рук проскрипишь, без хлеба перебедуешь, а без этого никак — самое важное, значит!

Сенька, умиленный, поддержал ее:

— Верно, ну, баба! Все в эту яму бросаем — деньги, свободу, жизнь. Ничего не жалеем. Заколдованное место!

Я сказал им с ненавистью:

— Свиньи вы! Не люди, животные! Ни стыда, ни совести, ни чести! Последний кобель с сукой порядочней — он хоть соперников отгоняет. Было бы у меня… Что бы я с вами сделал!

Я встал и пошатнулся. Сенька схватил меня за плечо и повалил на нары.

— Стешка! — крикнул он. — Плохо Сереге. Тащи воду — живо у меня, падла!

Меня укрыли бушлатом, вливали в меня воду. Я жадно глотал, зубы мои стучали по кружке. Стешка подсовывала мне под голову какое-то тряпье, вытирала мокрой ладонью лоб, говорила быстро и ласково:

— Лежи, лежи, не вставай! Ну, скажи, как вдруг опьянел. И совсем не было похоже, что пьян, ну, ни капельки… Вот беда какая, скажи! Может, еще закусишь чего? Поправишься!

Но закуска не могла меня поправить. Я был пьян не от спирта. Меня мутило отчаяние. Мое сердце разрывалось. Мне хотелось кричать, выть, кусаться, биться головой о стены, плевать кому-то в лицо, топтать кого-то ногами. Потом бешенство стало утихать, я забывался в чаду невероятных видений — вселенная танцевала вокруг меня вниз головой. Стеша гладила мои волосы, я ощущал тепло ее ладони, ее голос обволакивал меня. Я еще успел расслышать:

— Сенечка, может, раздеть его? Жалко бедного…

Он ответил сердито:

— Ладно, жалей! Сам раздену. А ты канай отсюда!

На другое утро, после обхода начальника, Стеша пришла ко мне в потенциометрическую. Я знал, что она прибежит проведать, и приготовился к разговору.

— Что это со мной случилось? — сказал я весело. — Ничего не помню. От капли спиртного опьянел, как пес.

Но она была умнее, чем я думал о ней.

— Ты одурел, — заметила она. — Я нехороший разговор завела, а Сенька, дурак, поддержал… Ну, спирт сразу взял. Это бывает. Молодой ты — кровь играет.

Я попробовал отшутиться.

— Где там играет! Я недавно палец порезал, попробовал на вкус — кислятина моя кровь, можно селедку мариновать.

Она сидела на скамье, широко раздвинув под юбкой полные ноги. Глаза ее, лукавые и зазывающие, не отрывались от моего смущенного лица.

— Рассказывай! — протянула она. — Кислятина! Капнешь такой кровью на дрова — пожар! Ты себе зубов не заговаривай.

Я спросил серьезно:

— А что же мне делать?

Она засмеялась:

— Смотри, какой непонятливый! Что все делают.

— Нет, скажи — что? — настаивал я, снова начиная волноваться. — Прямо говори!

— Да я же прямо и говорю, — возразила она, удивленная. — Без фокусов. Истрать пару десяток, как из бани выйдешь — свеженький, легонький, не голова — воздух!

Она наклонилась ко мне, дразня и маня улыбкой, взглядом, плечами, приглушенным голосом:

— И не сомневайся — ублажу! Для тебя постараюсь — ближе жены буду. Все увидишь, чего и не думаешь!

Я тряхнул головой, рассеивая дурман, и показал на ее ноги:

— Это, что ли, увижу — надписи? Нечего сказать, удовольствие.

Она захохотала:

— А чем не удовольствие? А не хочешь, не смотри. Я ведь для себя делала.

Она заметила на моем лице недоверие.

— Нет, правда! Не веришь? Сколько раз, бывало, раскроюсь в бараке, погляжу на одну ляжку, порадуюсь — хорошо, когда по горячему, слаще сахару. И вспомню то одно, то другое, как было. А на другую посмотрю, заплачу — тоже полегчает. Театр в штанишках, на все требования — не так, скажешь?

Теперь и я смеялся. Мы хохотали, глядя друг на друга. Она спросила задорно:

— Или не нравлюсь я тебе? Тогда какого тебе шута надо? А то, может, деньжат жалко?

Я покачал головой.

— Нет, Стеша, ты собой очень ничего, вполне можешь понравиться. И денег мне не жалко, все бы отдал с радостью. Но не могу я по-вашему — без души. Боюсь, ты этого не понимаешь.

Она встала и вызывающе сплюнула на пол.

— А чего не понимать? На даровщинке покататься любишь. Без денег можно только с милой и Дунечкой Кулаковой… Мне цыганка ворожила на вашего брата — все короли марьяжные, деловое предприятие. А в милые я тебе не гожусь, понял! Удовольствие оказать — это моя работа, а для души я с человеком, может, плакать буду!

В этот день после обеда пропал и Дацис. Я заходил к нему в аналитическую, чтобы узнать результаты последних анализов, но обнаружил, что он и не приступал сегодня к разделке проб. Появился он только перед вечерним разводом и казался таким усталым и сонным, что я, не желая затевать новой ссоры, промолчал.

Вечером у Сеньки снова была пьянка. Я ушел из барака, чтоб не участвовать в ней, и весь вечер шатался по зоне. Я наталкивался в темноте то на столбы, то на проволоку. Я проклинал себя, злился на себя, гордился собой. Нет, я не такой, как он! Ах, почему я не такой? Живут же они, почему мне не жить? Человек животное — незачем себя обманывать! Что нужно Сеньке от его марухи — только простые, как мычание, отправления. Хлеб он ест с большим удовольствием, ну, и правильно — любовь проще хлеба, она первичней, его еще не выдумали, а уже любили. Зачем же ему ревновать, ему хватает, пусть и другим достанется, ведь не ревнуют же, когда оставшуюся пайку берет другой? Вот она, невыдуманная философия жизни, — принимай любовь как хлеб, сам наедайся, дай наесться другому. Не жадничай, тебе хватит, — это единственно важное. А то считаешь хлеб чем-то вроде Бога, не ешь его — молишься ему!

«Да, ты такой! — сказал я себе. — И останься таким. Каким скотским станет мир, если не считать любовь Богом! Нет, я не за ревность, ревность — низкое чувство, надо стать выше ее. Но они-то не выше ревности, они ниже ее, они до нее не доросли. Вот так — и точка! Они — скоты, а ты — настоящий человек. И нечего тебе равняться с ними».

Я вернулся в барак успокоенный. Сенька спал, распространяя запах перегара. Я смотрел на него с презрением, жалостью и чувством превосходства. Впервые за много суток в эту ночь я хорошо выспался.

Спустя неделю Дацис опять заговорил о Стеше.

— Совсем плохо с ней, — сказал он. — Пропадает девка.

— На чердаке? — осведомился я иронически.

— Нет, — возразил он серьезно. — У нее несчастье. Новый хахаль подвернулся, она с ним путается. Совсем с точки слетела — каждый свободный час к нему бегает. Представляете, что с ней Сенька сделает?

— Ему хватит, — ответил я равнодушно. — Он не жадный. Деньги она ему носит по-прежнему. Если бы это было опасно, вам первому следовало бы побеспокоиться.

Он забормотал, смущенный:

— Почему мне? Я честно расплачивался. У нее занятие такое, все понимают.

А на следующее утро Сенька зарезал Стешу. Он ускользнул из колонны в морозном сумраке развода, пробрался в наш цех и подстерег ее, когда она шла на свидание со своим новым другом. Он нанес ей шестнадцать ножевых ран, семь из них были смертельными. А потом широким ударом распорол себе живот от паха до груди.

Я бежал вместе с другими к месту их гибели. Мысли мои путались. Что-то кричало во мне отчаянно и возмущенно: «Сам ты, высший человек, способен был бы на это? Только ли простые, как мычания, отправления искал он в ней? Да, правда, того, что предлагала она тебе, ему хватало, он не жадничал. Но было, значит, и что-то такое, потери чего он не мог ни стерпеть, ни пережить. Честно скажи, честно — ты заплатил бы за это такую страшную цену?»

Я кинулся к Сеньке. Он лежал спиной вверх, кровь широкой простыней покрыла вокруг него землю. Я пытался поднять его, звал, обнимал за плечи. Он не отвечал — его не было.

Потом я обернулся к Стеше. Бледная, она лежала рядом, раскинув руки. Платье ее было изорвано, на полных, красивых и в смерти ногах, причудливо змеясь, уходили вверх две надписи: «Жизнь отдам за горячую…» и «Нет в жизни счастья!». Что же, не напрасно она всматривалась так часто в эту формулу своей души, все осуществилось: и счастья у нее не было, и жизнь она отдала за попытку его найти.

В 1943 году в Норильск прилетел новый главный инженер комбината — Виктор Борисович Шевченко. А так как в это время комбинатский начальник Александр Алексеевич Панюков находился, по случаю болезни, в длительном отпуске на «материке», то Шевченко уселся сразу в оба верховных кресла.

Появление нового руководителя было ознаменовано собранием в ДИТРе — доме инженерно-технических работников, местных начальников всех рангов и калибров. На этом собрании Шевченко произнес свою тронную речь. О том, как происходила встреча главного властителя с подчиненными ему властителями помельче, нам с воодушевлением поведал главный энергетик Большого металлургического завода — БМЗ — Сергей Яковлевич Сорокин, присутствовавший на собрании.

— Ребята, он невысок, полный, лысый и вообще — полковник, — рассказывал Сорокин в своем кабинете группке самых близких своих зеков: мне, Василию Лопатинскому, Мстиславу Никитину, Павлу Кирсанову. — А шинель у него, ребята, я посмотрел, обтрепанная, не то с чужого плеча, не то от рождения второго срока. И пуговица одна повисла, нитка длинная, не сегодня-завтра оборвется. Еще не видал таких несолидных полковников. Нашим орлам из третьего отдела, ну, Племянникову или Двину из лагерной УРЧ, не говорю уже о начальнике лагеря Волохове, он ни в подметки… А что говорил! Что говорил!

— Ха, полковник! — легкомысленно высказался Кирсанов. — И генералов видели на этой должности. Панюков — генерал-майор, наш бывший Авраамий Завенягин генерал-лейтенант был, теперь, наверное, генерал-полковник. Простым полковникам Норильский комбинат не под силу.

— А что он все-таки говорил? — поинтересовался Никитин.

— Вот я и говорю — что говорил! Непостижимо, одно слово. Только вот что, ребята, вы у меня контрики… Так чтоб на сторону — ни звука. Лишь для внутреннего употребления.

Для внутреннего употребления у нас был спирт, который, кстати, для моей лаборатории в количестве от трех до пяти литров в месяц — как когда — визировал тот же Сорокин. Но мы, разумеется, дали слово быть немее могил.

— Он бывал у Лаврентия Павловича Берия, — продолжал Сорокин выбалтывать служебные тайны своим приближенным зекам. — Встреч с Завенягиным — бессчетно! И пообещал товарищу Сталину, что увеличит в этом году выдачу никеля на двадцать процентов. В момент, мол, когда погнали немцев от Сталинграда, истинное преступление, если металлурги сорвут производство танковой брони, а без никеля какая же броня? Вот такая была речь, ребята.

— Крепенько, — неопределенно высказался осторожный Лопатинский, по профессии бухгалтер, а не металлург, но разбиравшийся в производстве никеля глубже иных молодых специалистов.

— Внушительно! — поддержал Кирсанов, старший мастер электропечей. — Электропечи справятся, если не подведут ватер-жакеты.

— О чем и говорю! — Сорокин наконец спохватился, что пора придавать почти товарищеской беседе видимость делового обсуждения. — Все упирается в ватер-жакеты. Мстислав Иванович, вытянет плавильный цех увеличение на двадцать процентов? Филатов сказал, что вытянет, он металлург хороший…

— Вздор! — отрезал Никитин, старший механик плавильного цеха. Он знал свои ватер-жакеты гораздо лучше, чем самого себя. От плавильных агрегатов он никогда не ожидал ничего непредвиденного, а как сам поступит в следующую минуту, не был способен предугадать.

— В каком смысле — вздор?

— В самом обыкновенном. Чепуха! — Никитин обычно не затруднял себя техническим обоснованием своих производственных решений. Он изрекал их, а не доказывал, но изрекал точно.

— А вы как думаете? — обратился ко мне Сорокин.

— Согласен со Славой. Ватер-жакеты работают на пределе. Чтобы выплавить больше руды, нужно вдувать в печи больше воздуха, а откуда его взять?

— Учтено! — быстро сказал Сорокин. — На самолетах везут новую воздуходувку. Шевченко и об этом говорил. Она даст прибавку воздуха даже на тридцать, а не на двадцать процентов. Он все предусмотрел.

— Ничего полковник не предусмотрел, Сергей Яковлевич! На ватер-жакеты воинские приказы не действуют. Скорость воздуха в трубе около пятидесяти метров в секунду. И в черную пургу такого урагана не бывает. И соответственно — жуткое сопротивление в трубах, а оно пропорционально квадрату скорости, вы сами это знаете. Поставите новую воздуходувку, увеличите расход энергии, но добавки воздуха не получите — все съест увеличившееся сопротивление в воздухопроводах. Новая воздухопродувка будет забивать старые, а не усиливать их.

— Положеньице! — пробормотал огорченный Сорокин. — Завтра Шевченко собирает совещание металлургов и электриков. Увеличение электроэнергии мы ему пообещаем, а подачу воздуха? Воздуходувная станция числится за мной. Что я ему скажу?

— А вот так и скажи, как объясняет Сергей, — немедленно откликнулся Никитин. — Так, мол, и так, полковник, рискованное дали обещание. Одобрить вашу опрометчивость не могу, ничего не выйдет с увеличением никеля. Плавильные агрегаты подчиняются инженерным расчетам, а не воинским приказам — точные у Сергея слова, их и повтори вслух.

— Ну, ты! — окрысился Сорокин. — Чтобы такое при всех! В вашу отпетую компанию не собираюсь!

Никитин ухмылялся, мы были спокойны. Мы знали, что Сорокин к дельным работникам, вольные они или заключенные, относится одинаково хорошо, а в частных разговорах иногда даже удивлялся, почему нас посадили, а он уцелел, — ведь могли и его, раба Божьего, за то же «без никакой вины» посадить.

Он почти с отчаянием закончил:

— Наговорили! Одна надежда — не спросит меня полковник. Да я и не металлург, а энергетик. Пусть за никель отвечают Белов с Филатовым.

Весь вечер мы в бараке перетрепывали планы нового начальника. И удивлялись, как бесцеремонно обманывают самого Сталина нереальными обещаниями. И все согласились, что если бы Шевченко был из гражданских, то его за беспардонное вранье правительству вскоре посадили бы, но он полковник НКВД, а НКВД самое дорогое Сталину учреждение — вывернется.

А в середине следующего дня ко мне прибежал курьер и срочно вызвал к начальнику БМЗ Белову.

Александр Романович Белов сердито прохаживался по кабинету. Он посмотрел на меня так, что я сразу сообразил: случилось что-то очень уж плохое. Начальник БМЗ никогда не позволял себе грубости с заключенными. Но тон, каким он заговорил, свидетельствовал: он еле удерживается от ругани.

— Да вы с ума сошли! — так начал он. — Кто вас тянул за язык? В вашем положении молчание не золото, а жизненная необходимость. И кому высказали свои сомнения? Сорокин же не понимает, когда и что принято говорить. Он сегодня брякнул: «Ничего не выйдет с прибавкой воздуха, так считает наш начальник теплоконтроля». Шевченко накинулся на Сорокина, потом и мне досталось. «Вредителю, диверсанту, шпиону верите, а мне нет! Кто у вас заправляет технологией, кого подпускаете к техническому руководству?» Вот такие формулировочки! А за формулировочками — выводы. Вы не дурак, должны понимать, что наделали.

— То, что я говорил Сорокину, — правда, Александр Романович, — попробовал я защититься.

Белов раздраженно махнул рукой.

— Правда или неправда — сейчас это не имеет значения. Идет война, правительству даны ответственные обещания, их надо выполнять, а не оспаривать. Вечно попадаете в глупейшие истории! Ведь предупреждал после недавней драки с вольнонаемным, что защищать больше не буду. Теперь вас обвинят во вражеской агитации, в попытке опорочить правительственное задание. Это не кулачная схватка, при таких обвинениях не оправдаться!

Я молчал, убитый. Обвинение в драке с «вольняшкой» было неотвергаемо. Собственно, драки не было, была защита от грабежа. Лаборатории теплоконтроля выделили несколько американских нержавеющих трубок. Они были такие длинные, что в наших комнатах не помещались. Мы поставили их в стояк на лестнице. Там они и находились с неделю, потом ко мне ворвался мой мастер, недавно попавший в окружение на войне и награжденный после вызволения из него десятилетним сроком, и закричал, что нас грабят. Мастер был парень дюжий, мог легко справиться с двоими, но предпочел — он еще не освоился с лагерными обычаями — не защищать кулаками свое добро.

Я выбежал на лестницу. Дело было серьезное. На большом ватер-жакете перегрузили руды, не хватило кокса и воздуха, печь начала остывать — грозило «закозление». От «козла» обычно избавлялись тем, что вдували водопроводными трубами кислород из баллонов в недра печи через нижнюю летку. Трубки сгорали, одну заменяи другой, но температура возрастала и образовавшийся было «козел» расплавлялся. На этот раз в плавильном цехе побоялись, что не хватит наличных труб, и послали рабочих на розыски новых.

Кто-то вспомнил, что в теплоконтроле имеется партия труб высшего качества. Двоих рабочих немедленно отрядили за ними. Когда я выскочил на лестницу, их уже тащили вниз. Я ринулся выручать свое имущество. Один из похитителей убежал, другой, не выпуская добычи из рук, орал, что без труб не вернется, авария на печи нешуточная. Но позиция для борьбы у него была незавидная, он стоял на лестнице внизу, я — наверху. Я использовал свои тактические преимущества — трубы вырвал, ударив его концом одной из них. Он покатился вниз и, матерясь, ушел.

А к вечеру меня вызвали к Белову. У него сидел забинтованный рабочий. На столе лежала справка из санчасти, что у потерпевшего следы избиения железным предметом. Одновременно выяснились два важных фактора: авария на ватер-жакете ликвидирована и без моих труб, а похититель их — вольнонаемный рабочий — подал заявление, что подвергся зверскому нападению со стороны заключенного, когда принимал срочные меры к ликвидации аварии.

Александр Романович молча выслушал мое объяснение, потом обратился к рабочему:

— Сними повязки и покажи, как избили.

Тот поспешно распеленал лицо. Одна щека превратилась в сплошной не то синяк, не то «багряк», глаз над ним внушительно заплыл. Белов набросился на меня:

— Безобразие — по одной щеке били! В следующий раз, когда будут грабить импортное оборудование, бейте по всему лицу. Неплохо и руки покалечить. — А ошеломленному рабочему приказал: — Арестовывать за грабеж не буду, а попадешься еще раз, сниму броню — и на фронт!

Когда рабочий ушел, Белов рассмеялся:

— На этот раз дешево отделались! Но могло быть и хуже, если бы с аварией справились не сразу. Оперуполномоченный Зеленский уже звонил: не подходит ли случай под террористический акт заключенного против вольного или хотя бы под саботаж ликвидации аварии? Я ответил, что подходит лишь под попытку вредительского использования ценнейшего оборудования и защиту от такого вредительства. Он вас не терпит, Зеленский. Будьте осторожны. В другой раз совершите глупость, могу и не суметь защитить.

Вот об этом случае и напоминал Белов. Он продолжал:

— Я сказал Виктору Борисовичу, что вы неплохой работник, на заводе в преступлениях не замечены. Но Шевченко и слушать не захотел, так вы его рассердили. В четыре часа он вызовет вас к телефону для объяснений. Будете говорить по моему аппарату. Я буду здесь же, но меня не будет. Включу селектор и послушаю ваш разговор, ни словом не намекайте, что я поблизости. Пока подождите в приемной, без пяти минут четыре входите. Секретарю скажите, чтобы никого к нам не пускала.

Даже перед судом в Лефортовской тюрьме в апреле 1937 года я так не нервничал, как перед разговором с Шевченко. Тогда я еще наивно верил в правосудие. Шесть лет тюрьмы и лагеря вытравили из меня «гнило-либеральные» иллюзии объективности любых судилищ. Вероятно, я был очень бледен — Белов посмотрел на меня с сочувствием, показал на стул, придвинул ко мне телефон, а сам откинулся на спинку своего кресла.

Ровно в четыре из селектора вынесся густой директивный басок:

— Большой металлургический, мне нужен начальник теплоконтроля.

Я поспешно ответил в трубку:

— Слушаю вас, гражданин начальник комбината.

И сейчас же начался разнос. Шевченко не говорил, а орал:

— Слушаете? Это я хочу услышать, с каким умыслом вы распространяете вздор о печах! Такую чепуху, такую ерунду, такую нелепость! Мы мобилизуем трудовой коллектив на помощь фронту, а вы вредными слушками всех дезорганизуете. И находятся пустомели, что верят вашим преступным выдумкам! Отвечайте — с какой целью ведете подозрительную агитацию?

Я молчал. Много лет прошло с того дня, но и сегодня с жуткой отчетливостью помню свое тогдашнее состояние. Меня переполнило отчаяние — это самое точное слово. Я понял, что оправдания бесцельны — полковник госбезопасности, возведенный в главные инженеры комбината цветной металлургии, не захочет слушать ни объяснений, ни оправданий. Я не сомневался, что где-то неподалеку старший лейтенант той же госбезопасности Зеленский жадно прислушивается по своему селектору к нашему разговору и с привычной легкостью переводит ругательства Шевченко в пункты всеохватной 58-й статьи Уголовного кодекса РСФСР. Я был обречен. Я молчал.

В голосе Шевченко раздражение смешалось с гневом:

— Что там у вас — телефон сломался? Почему молчите? Еще раз спрашиваю: почему не отвечаете?

С тем же ощущением обреченности я ринулся в ответ как в пучину — вниз головой.

— Я не отвечаю, гражданин начальник комбината, потому что не понял ваших слов.

Русского языка не знаете?

— Русский язык знаю, но термины, которые вы употребляете, мне незнакомы. В технике их не используют.

— Какие незнакомые термины я употребил? Называйте!

— Да почти все, что вы сказали, гражданин начальник комбината. Вздор, чепуха, ерунда, преступный умысел, подозрительная агитация, пустомели… Ни в одном учебнике металлургических процессов я не встречал таких названий. Я ведь думал, что вы будете меня расспрашивать о техническом состоянии воздухопроводов…

На несколько секунд замолчал и Шевченко. Я бросил взгляд на Белова. Он наслаждался разговором. Его так восхитил мой отпор, что он уже почти примирился с моим неизбежным арестом. Я понимал его. На заводе я был все же нужен, и ему не хотелось терять толкового работника. Дерзкий разговор делал невозможным сохранение меня в лаборатории. Но что я напоследок хоть «плюну в кастрюлю с борщом», смягчало для него неизбежные оргвыводы.

Но разговор вдруг принял неожиданный и для меня, и для Белова поворот. В голосе Шевченко теперь слышались не раздражение и гнев, а насмешка. Он собирался — во всеуслышание селектора — поиздеваться надо мной.

— Хотите поговорить о технике, а не о преступных помыслах? Хорошо, пусть техника. Отвечайте сразу — без подготовки и без подсказки. Там у вас, наверное, кто-нибудь рядом сидит, так пусть он помалкивает. Чем измеряете скорость воздуха?

— Приборами Пито и Прантля, — ответил я быстро.

— Откуда получили Пито и Прантля?

— Сам изготовил.

— По какому методу делали измерения и расчеты?

— По методике германского общества инженеров.

— Приведение к нормальным условиям было?

— Пересчитали на нуль градусов и давление в одну атмосферу.

— Измерительный аппарат? Как его очищаете? Рабочая жидкость?

— Микроманометр Креля. Очищали кислотой с хромпиком, рабочая жидкость спирт-ректификат. Разброс показаний могли подкорректировать методом наименьших квадратов, но не было нужды, разбросы несущественны.

— И получили пятьдесят метров для скорости воздуха?

— Так точно, гражданин начальник комбината. Пятьдесят метров в секунду.

— Чудовищно! Невероятно и недопустимо! Термины нетехнические, но иногда ругань — самая правильная терминология. Теперь слушайте меня внимательно. Немедленно повторите измерения скорости воздуха в десяти точках воздухопроводов. Продолжительность измерений — шесть часов при нормальном режиме плавильных печей, показания снимаются через каждые десять минут. Данные наносите таблицей на ватман с чертежом воздухопроводов и мест замеров, пересчитываете на нормальные условия и лично доставляете мне в десять утра в Управление комбината. Задание ясно?

— Задание ясно, но полностью выполнить не смогу.

— Что сможете и чего не сможете?

— Измерения и перерасчеты сделаю, на ватман схему воздухопроводов нанесу. Но лично доставить не смогу. У меня нет «ног».

Впервые в голосе Шевченко послышалось удивление:

— Вы калека? Мне об этом не говорили.

— Только в косвенном смысле, гражданин начальник комбината. Я подконвойный. Пропуска для выхода с промплощадки в город не имею.

— Хорошо. В половине десятого к вам придет курьер и заберет материалы. И передаст вам для прочтения мою книжку по контролю металлургических процессов. Мою — в смысле написанную мной самим. Довожу до вашего сведения, что моя инженерная специальность — технологические режимы в металлургии. Ученая степень — кандидат технических наук. Думаю, с инженером Шевченко вам будет легче использовать свои любимые термины, чем с полковником Шевченко. Действуйте.

Селектор замолк. Лицо Белова сияло. Я медленно отходил от трудного разговора.

— Как вы его! Нет, как вы его! — в восторге твердил Белов. — Не ожидал от вас такой смелости, и Шевченко не ожидал. Он ведь пригрозил, что арестует вас за подрыв правительственных заданий. Я вам этого не сказал, чтобы сразу не запаниковали. Теперь он вам плохого не сделает, ведь многие включили селектор и слушали, как вы его отчитывали. Нет, как вы его поставили на место!

— Александр Романович, — сказал я с упреком, — почему вы не сообщили, что он специалист по контролю металлургических процессов? Совсем ведь иной разговор мог получиться.

— Сам не знал, что он пишет книги. И никто не знал. Он впервые это сказал. А насчет разговора не беспокойтесь. Разговор — лучше и не пожелать! Теперь меня и другие поддержат, если понадобится вас защищать.

В эту ночь из моей лаборатории никто не ушел. Все лаборанты — в основном вольнонаемные девчонки и пареньки из сибирских городков и сел — остались, не спрашивая о времени. Все понимали, что разразился аврал, надо каждому постараться. У меня были свои правила, приводившие в ярость нормировщиков и кадровиков, если те, конечно, о них узнавали, — но кадровики не узнавали, среди трудяг лаборатории доносчики не уживались. Суть правил была проста: работать, когда работа, и не притворяться работающим, когда работы нет. Это означало, что в дни авралов вкалывают до опупения, а в незагруженные можно и в тундру за ягодами прогуляться, и раньше смены в общежитие для вольных или лагерь для зеков возвратиться. Только на глаза административным «придуркам» нельзя было попадаться: пойманных на прогулах строго наказывали.

Мой тогдашний помощник — и близкий друг на всю нашу остальную жизнь — Федор Витенз доказал в эту ночь, что способен не только неутомимо ходить вдоль воздухопроводов, но и бодро бегать по ним, — а трубы из воздуходувной станции в плавильный цех в некоторых местах поднимались над землей на высоту двухэтажного дома. О мастере Мише Вексмане и говорить не приходилось. Подвижный и почти такой же худой, как и я тогда, он по любому воздуховоду мчался, не уступая мне и метра. А когда основные измерения выполнили и лаборанты разошлись, мы с Федей завершили задание Шевченко: я рассчитывал, у меня это получалось быстрей, он чертил — чертежник он был ровно на два порядка выше меня. Всю ночь до утра меня грызли сомнения: может, раньше я ошибался и воздух мчится по трубам вовсе не с возвещенной ураганной скоростью. Утром я успокоился: ошибки не было. Анализ измерений показывал, что скорость воздуха именно такая, какую я назвал Сорокину: 51 метр в секунду.

В предписанный час в лабораторию явился посланец Шевченко, вручил мне небольшую брошюру, забрал чертежи и вычисления и предупредил: в двенадцать часов я должен ждать телефонного вызова в кабинете Белова.

Я показал Белову результаты ночных наблюдений и сел в приемной читать книжку Шевченко. Мной запоздало овладевало смущение. Я потребовал от Шевченко профссионального разговора, я думал хоть немного защититься от опасных политических обвинений языком техники. Но Шевченко знал его гораздо лучше меня. Проработав на производстве несколько лет, я был в металлургии не так начитан, как наслышан и «навиден», а он инженерно в ней разбирался. И посадить меня в лужу на этой, глубоко ему ведомой почве металлургических закономерностей он мог куда проще и основательней, чем угрожая и ругаясь. Так это я увидел тогда, когда перелистывал в уголке приемной книжку «Контроль металлургических процессов». Я уже подходил к правде, но она была еще неполой.

— Срочно к Александру Романовичу, — сказала секретарша Белова.

Белов разговаривал по телефону с Шевченко. По довольному лицу главного металлурга я понял, что нового разноса не будет.

— Да, конечно, так я и говорил вам, Виктор Борисович. — Белов глазами показал мне на стул. — Он уже здесь, передаю трубку.

В трубке загудел голос Шевченко:

Ваш отчет — передо мной. Отношение к нему двойственное. С одной стороны — отлично, с другой — безобразие! Словечки нетехнические, но других подобрать не могу.

Я осторожно поинтересовался:

— Что именно отлично, а что — безобразие, гражданин начальник комбината?

— Отлична проделанная вами работа. А безобразие — все, что эта работа показывает. В моей книжке вы можете прочесть, что скорость вдуваемого в печи воздуха не должна превышать четырнадцати-пятнадцати метров в секунду, а у вас она свыше пятидесяти. И оспорить не могу, ваши расчеты сам проверил. В этих условиях монтаж новой воздуходувки эффекта не даст. Все съест возросшее сопротивление в трубах, то самое, о котором вы сказали Сорокину, за что я собирался вас наказать. Но не радуйтесь, что избежали наказания. Всех нас теперь надо карать за техническую безалаберность. Вы получите новое задание.

— Готов, гражданин начальник…

— Виктор Борисович.

— Готов, Виктор Борисович.

— К вам сегодня придут проектировщики-металлурги. Я приказал выделить для них специальный конвой на промплощадку. Покажите им результаты измерений, ответьте на вопросы. Пусть пораскинут мозгами, кто и как допустил до нынешнего нетерпимого состояния. А завтра в десять утра явитесь на Малый металлургический завод. Я буду у начальника ММ3 Алексея Борисовича Логинова. Вы Логинова знаете?

— Немного. Налаживал на ММ3 теплоконтроль, газовый анализ.

— У меня все. У вас?

— У меня — ничего, Виктор Борисович, — сказал я и положил замолчавшую трубку.

— Поздравляю! — сказал радостно Белов. — До этой минуты тревога все же была. Новая метла чисто метет, а эта — Виктор Борисович — не метет, а сметает. Строителям уже досталось по шее. Горнякам, особенно рударям, грозил понижениями в должности, даже арестами. Особенно коксохимикам попало. Кокс у них ведь такой: во-первых, дерьмо, во-вторых — мало. К металлургам Шевченко пока помягче. Теперь торопитесь к себе, проектировщиков уже доставили на промплощадку.

В лаборатории прохаживались два металлурга из проектной конторы: полный неторопливый Бунич (не помню ни имени, ни отчества) и худощавый, очень подвижный Александр Григорьевич Гамазин. Гамазин тыкал рукой в самописцы, автоматические датчики, изодромные регуляторы; Бунич обводил уставленную приборами комнату равнодушными выпуклыми глазами.

— Устроился! — похвалил Гамазин. — Удельный князь, не меньше.

— Немного есть, — скромно согласился я. — С чем пожаловали, бояре?

— Нет, это вы говорите, что за катастрофа, — потребовал Бунич. — Столько лет получали благодарности за проект БМЗ. Вдруг — трах-бах, ох, ах — недоработка, ошибка, провал! И обвиняют, что злые пары из вашей кухни.

— Не всякому обвинению верь! — туманно высказался я.

— У меня принцип: никаким обвинениям не верю. Нет ничего проще и лживее, чем они, — сказал Гамазин. — Итак, все тот же вопрос — что? И доказательства этого «что»! На меньшее не соглашусь.

Я провел их в свою комнату и показал ночные измерения. Гамазин присвистнул. Он соображал легко, был скор и смел в решениях — инженерных, естественно. В доарестантской жизни он трудился на Волховском алюминиевом заводе, участвовал в проектировании и освоении Запорожского алюминиевого, а в Норильске переквалифицировался из алюминщика в никельщика — и уже считался специалистом по никелю. Мне он нравился и как человек. Спустя двадцать лет, работая над фантастическим романом «Люди как боги», я вспомнил его и назвал главного героя Эли Гамазиным: в фамилии слышалось что-то нездешнее.

— Все ясно, княже! — воскликнул Гамазин. — Какой у вас диаметр воздуховодов? Шестьсот миллиметров? Ха, чуть пошире канализационной трубы! А дуете на три ватер-жакета? Не вижу пока ничего ненормального. Ни один закон техники не опровергнут. Загадок нет. Вопрос исчерпан.

— Только ставится, а не исчерпан, — возразил я. — И загадка есть: почему вообще создалась такая ненормальность? В книжке Шевченко, вот в этой, он мне сегодня прислал, сказано, что выше пятнадцати метров в секунду скорости воздуха не должны подниматься. Как же возникло подобное нарушение технологии?

— А на это пусть отвечает главный проектировщик БМЗ. Бунич, давай! «Что» — нам теперь ясно. Отвечай, почему появилось это «что»!

Бунич размышлял. Он всегда казался погруженным в раздумья — даже когда ни о чем не думал. Он медленно переводил очень темные, очень выпуклые, очень близорукие глаза с одного на другого. У него неслышно шевелились губы. Шевеление губ всегда предшествовало движению языка. Потом он заговорил.

Кто тут произносил странный термин «загадка»? Никаких загадок не было и нет. Все ясно, как свежеиспеченный блин на вычищенной сковороде. Да, он проектировал в последний довоенный год БМЗ. И хорошо спроектировал, в Москве одобрили. В проекте ненормальностей не было. Единственная ненормальность случилась уже после утверждения проекта. Проект полностью не осуществили, вот и вся разгадка. Как планировалась в проекте переработка руды? Отражательная печь плавит руду на штейн, из штейна в конвертерах выжигается железо, а в ватер-жакетах очищенный от железа файнштейн разделяется на никель и медь. Классическая технология, идеальная цепочка. А где эта цепочка реально? Нет отражательной печи, ее заменили большим ватер-жакетом. И в нем теперь не разделительная, а рудная плавка.

— Побойся Бога, Бунич! — закричал Гамазин. — Впрочем, ты уже в трех поколениях неверующий, ты с Богом не посчитаешься. Но ты же сам согласился на изменение проекта. Что не построили отражательной печи — твоя инициатива.

— Моя, но почему? Выяснили, что руда плавится легче, чем предполагали, и можно обойтись без отражательной печи. Огромное преимущество перед проектом! Но и отклонение от нормы. Ибо если запроектировали хорошо, а получилось лучше, то это тоже ненормальность. Радостная, но ненормальность! А заменив дорогую отражательную печь уже построенным ватер-жакетом, позабыли, что на разделительную плавку требуется меньше воздуха и что воздуходувки рассчитаны именно на нее. А тут — война! Не до переделок воздухопроводов, давай скорее никель! До поры ненормальности не замечали: воздуху хватало.

Гамазин радостно хлопнул рукой по столу.

— Короче, головокружение от успехов! А после головокружения — головная боль: надо ликвидировать искажение достижений. Бунич, ходом к Белову!

Белов, порадовавшись успешному прояснению загадки, вынул из сейфа две пачки махорки — еще довоенной, из Кременчуга — и вручил их проектировщикам. Оба, хотя и не курили, с благодарностью приняли роскошный дар: даже сибирская махра ходила золотой лагерной валютой, о кременчугской и говорить не приходилось — Украина второй год лежала под немцами, о тамошней махорке вспоминали со вздохом.

Утром следующего дня я направился на Малый завод. От БМЗ до ММ3 было с полкилометра, но дорога тянулась неровная, она петляла между валунами, проваливалась в рытвины, вспучивалась колдобинами. Был и другой путь — по трубопроводам. Трубы местами опускались до самой земли, местами вздымались над долинками и провалами. Укутанные в асбоцементные плиты, стянутые стальными обручами, они были много удобней земных дорог — для крепких ног, естественно. Я по этим трубопроводам и шествовал, и бегал, только в пургу побаивался — при сильном ветре кое-кого и на земле сносило, а на трубе и вовсе никому было не устоять. В то утро погода была отличная, на высоте бежалось хорошо. И я бежал с воодушевлением.

В обширном кабинете начальника ММ3 в 1939 году у меня был свой стол. Я тогда занимался исследовательскими балансовыми плавками, результаты которых Бунич и положил в основу проекта БМЗ. И вошел в этот хорошо знакомый кабинет с чувством, что посещаю родную квартиру.

Но не было ни моего маленького стола у правой стены, ни левого большого, за которым сидел главный металлург комбината (тогда им был Федор Аркадьевич Харин). Остался лишь стол бывшего начальника ММ3 Ромашова. Их давно уже не было в Норильске, обоих еще перед войной арестовали за что-то реально случившееся или нехитро придуманное — оба, наверное, бедовали в каком-нибудь из лагерей. А за столом сидели рядом два плотных лысых человека, удивительно похожих друг на друга, — и лишь приглядевшись, можно было разобраться, что один помоложе и покрасивей другого. Помоложе и покрасивей выглядел Логинов. Вторым был Шевченко.

— Садитесь! — приказал Шевченко, показывая рукой на стул, и обратился к Логинову: — Хочу тебя познакомить, Алексей Борисович, с начальником теплоконтроля на БМЗ. Я думал его наказать за то, что публично клевещет на мероприятия по выдаче никеля, обещанные правительству. А он сам задал мне трепку, да еще по селектору! Не хочу, говорит, с вами разговаривать, пока не научитесь техническому языку. Жуткая личность! Ты его бойся, он и тебе выдаст не меньше, чем мне.

Шевченко с удовольствием вышучивал наш телефонный разговор. Логинов улыбался. Я вымучил из себя какую-то приличествующую улыбенку. Логинов сказал:

— С Сергеем Александровичем знакомы. Значит, такое же обследование у меня, что проделано на БМЗ?

— Такое же, — подтвердил Шевченко. — И у тебя, возможно, не все в ажуре. — И он опять заговорил со мной — уже серьезно: — Вы, конечно, не знали, что та скорость воздуха, которую определили в воздухопроводах, абсолютно недопустима. Но что ее уже нельзя превзойти, понимали, и за это вам спасибо. Но главное не в том, что вскрыты технологические безобразия. Открывается и путь к повышению производительности плавильного цеха, о котором еще недавно не догадывались. К нам самолетами уже доставляются части обещанной воздуходувки. Она эффекта не даст, это вы Сорокину сказали верно. Единственный выход — строить новые воздухопроводы. На днях я улетаю в Москву просить металл для дополнительной нитки труб. Но я вызвал вас не для того, чтобы поделиться этими, в принципе секретными, сведениями. Хочу знать, чем сам могу помочь вам? О чем хотели бы попросить?

Я не хотел ничего выпрашивать. В бытовых мелочах я не нуждался, а свободы, единственного, чего мне не хватало, Шевченко подарить не мог. Он вглядывался в меня, он понимал, почему я молчу.

— Да, конечно, выпустить вас на волю я не могу, — заговорил он снова. — Но о сокращении срока заключения похлопочу, это в моих силах. Вы жаловались, что без «ног». Сегодня вас сфотографируют на пропуск бесконвойного хождения по городу. Больше не потребуется посылать к вам, как к владетельному монарху, специальных курьеров или выделять вооруженный конвой, чтобы лично увидеть вас и пожать руку.

Он подкрепил эти слова тем, что встал и пожал мне руку. Я был бесконечно смущен. Обратно в свою лабораторию я бежал по тому же трубопроводу. А потом удивлялся, как не сверзился с высоты, — от волнения пошатывался на узких трубах, как пьяный.

Вскоре Белов порадовал меня, что готовится список на снижение сроков заключения особо отмеченным за трудовое усердие заключенным. Мне намечается самая высокая льгота — три года «досрочки».

— Да зачем так много? — удивился я. — До «звонка» к приходу списка мне останется не больше двух лет.

— Больше потребуем, охотней уважут. Виктор Борисович сказал — сделаем все, что в наших возможностях.

Он сильно преувеличивал свои возможности, Виктор Борисович Шевченко, полковник и ученый, главный инженер Норильского комбината, а в недалеком будущем генерал, доктор наук, членкор академии, один из руководителей наших ядерных исследований. Список лиц, удостоенных снижения сроков, был опубликован в следующем году. Мне, точно, хватило бы и двух лет «досрочки», чтобы сразу выйти на волю. Но и года не было. В радостном списке я не нашел своей фамилии.

Спустя несколько лет, воспользовавшись знакомством с одной из сотрудниц Управления Норильского ИТЛ, носившей форму армейского капитана, я узнал, что в списке, подписанном самим Шевченко, я точно стоял одним из первых. Но против моей фамилии синим карандашом было начертано: «Возр. Зел.».

Зеленского уже не было в Норильске. Возведенный к тому времени в майорское достоинство, он в конце сорок третьего года умчался в Киев — «фильтровать», как выразился однажды при мне начальник ГУЛГМП генерал-майор Петр Андреевич Захаров, освобожденное от немецкого ига счастливое население украинской столицы.

Белов постарался ослабить удар оперуполномоченного Зеленского.

— Подготовили новый список на досрочное освобождение, — сообщил он. — Ограничились просьбой об одном годе. Вам этого хватит, а особого внимания к вам не демонстрируем, чтоб не раздражать лагерное начальство, вы у них не на лучшем счету. Лично прослежу, чтобы кто-нибудь не подпортил.

Обещание свое Белов выполнил. В следующем списке на снижение сроков я значился в объеме одного года. Этого мне и вправду хватило. Вместо 6 июня 1946 года — по «звонку» — я вышел на волю 9 июля 1945 года.

Ни Шевченко, ни Белова в Норильске уже не было. Шевченко вне Норильска я больше не видел, а с Беловым потом пришлось неоднократно встречаться. Я работал над повестями о зарубежных и советских ядерщиках, а он, сдав многолетнее директорство на одном из крупнейших атомных заводов, взял на себя руководство Кольской АЭС — большего ему не позволяло здоровье. Он очень помог мне — рассказами о деятелях атомной эпопеи, организацией знакомства с ними, описанием важных событий и этапов развития нашей ядерной промышленности.

До самой его — истинно безвременной — смерти нас связывала взаимная душевная теплота.

…«Ноги», подаренные мне Шевченко, внесли сумятицу в мое тесно ограниченное внелагерное бытие. Мир, зажатый в нескольких стенах, внезапно расширился и переменился. Я ощущал себя зверем, вырвавшимся из клетки, — радостно и боязливо.

Помню свой первый выход из зоны в город. Рука от волнения вспотела, пропуск стал горячим и влажным. Если бы вахтер взял его в руки, он удивился бы странному состоянию этой книжицы с моей фотографией в темном кительке. Но, даже не взглянув на меня и на пропуск, он только махнул рукой — проходи, не задерживайся. Вахтеры не сомневались, что конвойные к вахте не приближаются. И я зашагал за пределы зоны, один, без конвоя, как истинный вольняшка — во всяком случае, уже полувольный. И у меня было чувство, что совершаю что-то почти запретное и что поэтому все смотрят подозрительно.

Я ловил брошенные на меня слишком внимательные взгляды, сгибаясь от каждого. Я шел наугад — по улице Горной к вокзалу, к Угольному ручью, по улице Октябрьской через ручей Медвежий, по дамбе через озеро Долгое в Горстрой — будущий город. Я не знал, куда ведут меня ноги, а расспрашивать опасался. Человек, не знающий пути, мог показаться и беглецом. Я не хотел, чтобы меня задерживали и вели на допросы. Я только шагал по трем тогдашним улицам Норильска, из конца одной в конец другой, поворачивал со второй на первую, с первой на третью. Только восторженно шел и шел, все снова шел, и шел, и шел. Ни в магазины, ни в учреждения заглядывать я не осмеливался, прошло еще несколько дней, прежде чем я позволил себе такой отчаянный поступок — войти в магазин. Правда, мне и покупать было нечего, хотя деньги были: почти все, кроме мелочей и пустяков, выдавалось по карточкам. Но я столько лет не видел настоящих магазинов, что простое проникновение сквозь их двери казалось желанной целью. И однажды, войдя в магазинчик, я что-то все-таки купил — не то расческу, не то зубную щетку.

У выхода меня перехватил знакомый — рабочий опытного цеха, бывший заключенный бытовик, освободившийся еще до войны.

— Серега! — удивился он. — Вышла досрочка? Ну, поздравляю!

Я пробормотал что-то невразумительное. Он радостно сказал:

— Столько не виделись, Сергей! Я на обогатительной, на войну не взяли, здесь нужен. Жену завел, сынок есть. Идем ко мне, я живу неподалеку, сам построил себе балок. Дворец! Комната, кухня, не поверишь. Жена обрадуется, это не сомневайся. Пошли, пошли. Чтобы освобождение твое не отпраздновать — да никогда!

Я объяснил, что до освобождения мне далеко, а бесконвойный пропуск не дает права ходить к вольным в гости. И уже поздно, надо возвращаться — пропуск не суточный, а до ночи.

— Понимаю, — сказал он. — Сегодня отпущу, а в выходной приходи. Запиши адресок.

Адрес я записал, но не помню, воспользовался ли приглашением.

Вскоре я обнаружил, что имеются маршруты приятней бесцельных блужданий по улицам. Норильск с юга заперт от остального мира тремя угрюмыми горами — Шмидтихой чуть повыше 500 метров, Рудной и Барьерной — эти и пониже и не так массивны. В ущелье Шмидтихи и Рудной зарождается Угольный ручей. Он пересекает западную часть поселка, от обилия притирающихся к нему домов и балков постепенно превращаясь в дурно пахнущую клоаку. Однажды мы снарядили химиков проверить минерализацию ручья при его впадении в озерко Четырехугольное — она по насыщенности солями превзошла морскую, а пахла куда хуже.

Выходы на запад запирала продолговатая невысокая горушка с точно характеризовавшим ее названием Зуб. Дальше за горами на юге и западе раскидывались, я потом в них проникал, небольшие долинки и плато — их покрывали кустарник и карликовые деревца. Но даже с бесконвойным пропуском я не осмеливался забираться в такие районы — слишком много колючих заборов было на пути, слишком много вахтеров интересовалось, куда и для чего иду. «Куда» — я всегда мог объяснить, но на «для чего» убедительных ответов не находил: чистосердечное признание «на прогулку» звучало подозрительно.

Зато на север и восток от Норильска простиралась довольно далеко — до горных гряд Хараелака и Путорана гладкая лесистая равнина. Я еще не знал, что именно здесь пролегает один из мировых географических рубежей: на запад от Норильска за Урал тянется великая тундра, а на восток, уже до Тихого океана, столь же великая тайга — грандиозная граница двух ландшафтов, перерубившая с юга на север Норильскую долинку. Но и не зная этого, я стремился туда, на север и на восток, в лиственничные и березовые лески — та сторона еще не была так опутана колючей проволокой, как юг и запад. И однажды летом 1944 года я забрался так далеко на восток, что не слышал гуда заводов и грохота автомашин.

Я поднялся на голый холмик — много тысяч лет осатанелая пурга сдирала с него любое деревце, пытающееся выдраться из земли. Но весь он, этот круглый холм, был окутан густым и теплым мхом. Белый жестковатый ягель перемежался с темно-зеленой шерсткой какой-то мягкой северной травки, их подпирал безмерно жизнелюбивый спорыш — я был знаком с ним по Черноморью, встретил как старого приятеля и в Заполярье.

Я сел лицом на запад и осмотрелся. Впервые я видел Норильскую долину с высоты — она открылась мне полностью. Позади был еще неведомый мне лес, впереди картинно раскидывался красочный пейзаж — Зуб, запирающий запад, справа — здания города, слева — обогатительная фабрика, Большой и Малый заводы, коксохим и кобальтовый, а по краям промплощадки квадраты лагерных отделений — четырехугольники белых бараков, сотни бараков… А над всем этим цивилизованным миром — бараками и продымленными цехами «Северной стройки коммунизма», как именовали Норильск в местной газете, — возвышались подпиравшие небо горы, три горных барьера, отрезавшие наше жилье от «материка»: массивная Шмидтиха, облезлая Рудная и островерхая Барьерная. Вдалеке я увидел сбегающий с раздела Рудной и Барьерной ручеек, поэтически названный Медвежьим. И хоть, сбежав с горы, он еще дольше извивается по центру города, чем окраинный Угольный, но все же до самого Долгого озера несет относительно чистую воду — конечно, пить ее нельзя, а вот не зажимать нос — можно. И я вспомнил, что верховья Медвежьего ручья пять лет назад, когда я терял силы на котлованах Металлургстроя, где теперь раскинулся БМЗ, представлялись мне границей достижимого мира, прекрасной границей, чистой, светлой и запретной. Я тогда писал много стихов, среди прочих о первой осени в Норильске были и такие:

Я закрыл глаза. Мне было хорошо, впервые я ощутил себя вольным. «Ноги», лежавшие в кармане кителя, унесли меня на свободу, отделили от людей. До них было недалеко — и так хорошо без них! Я лег животом на холмик, обхватил его руками и стал целовать его шерстку — смесь ягеля, спорыша и какой-то нитяной травки, хватая ртом камешки и землю.

Много лет прошло с того дня, а мне все кажется, что ощущаю горьковато-терпкий вкус набившихся в рот камней, земли и листьев.

Блуждания за границами городских окраин стали важной частью моего бытия. В спокойные часы, когда в цехах не ожидалось чрезвычайностей, я уходил в «служебную командировку», так это объявлялось требовавшим меня телефонным голосам. Эта была и вправду служебная операция — я служил себе, «работал над собой», как принято было тогда говорить, — истово и радостно утаптывал валенками или тяжелыми американскими ботинками, выданными вместе с персональным кителем, то снег, то склизкую, мшистую, валунистую тундру. В Норильске загородные прогулки вольных обычаем не стали. В этом городе неслужебное существование замыкалось в каменных стенах зданий либо в рваных досках и ржавой жести балков в городских «шанхаях». Только мой добрый знакомый, физик Владимир Николаевич Глазанов, я это узнал поздней, использовал, как и я, подаренные ему пропускные «ноги» для прямой работы ногами в тундровом «Занорилье».

Выходы из города не всегда были бесцельны. Временами я превращал прогулки в географические исследования. Во второй половине января на широте Норильска закончилась полярная ночь — солнце уже выглядывало на несколько минут над горизонтом. Но так происходило только теоретически. На практике его еще долго и глухо скрывали горы.

Солнце начинало выдираться наверх в январе — снизу, из-под горизонта, с востока на юг за спиной Барьерной. Но, так и не показавшись, уходило позади Рудной снова вниз, за горизонт — радовать края, не подозревавшие, что существует такое грозное время — полярная ночь… Юг, приходившийся на долинку между Рудной и Барьерной, был местечком, где солнце меньше всего поднималось в небе, — только в начале февраля оно набирало силы, чтобы высунуть сияющий ободочек в междугорье. Но, даже не поднимаясь, оно давало о себе знать заревом, вспыхивавшим в горной долинке ручья Ергалака, текущего на юг между этими двумя горами.

Сперва это было светлое пятнышко, оно появлялось лишь на несколько минут. С каждым днем пятнышко расширялось, поднималось выше, делалось ярче. И в конце января каждый полдень горный юг озаряла феерия светопожара. Он шел от Барьерной к Рудной, золотые и малиновые струи вырывались откуда-то из горных недр, образовывали сияющий полукруг — солнце предваряло свое появление красочной аурой, короной света и цвета. Но сияние тускнело, аура стягивалась, сияющие лучи короны гасли — светило, так и не выбравшись наружу, снова погружалось вглубь. И так должно было продолжаться до второго февраля — этот день считался днем первого появления солнца над Норильском.

Мне всегда не хватает солнца. Если бы я жил в древности, солнцепоклонство было бы самой близкой мне религией. Много лет в январе я выходил наружу и любовался — с восхищением и тоской — его попытками выдраться из-под земли и уходил к себе считать дни до его появления. Бесконвойный пропуск дал возможность сократить ожидание. Я бы не простил себе, если бы не воспользовался такой возможностью. И во второй половине января 1945 года я вышел на тайное свидание с солнцем.

Я заранее рассчитал маршрут. Солнце возможно было увидеть, лишь отдалившись на север от трехгорья — «большое видится на расстоянье», говорил я себе. Оно должно выскользнуть из-за западного склона Барьерной и, пересекая долину Медвежьего ручья, где пышно бушевал световорот, скрыться за восточным склоном Рудной. Надо забраться подальше на север и на запад, только там на несколько минут откроется солнце. На северо-западе раскинулось озеро Долгое, питавшее водой котлы ТЭЦ и охлаждавшее ее генераторы. За ним простиралось тундровое редколесье — даже невысокие лиственницы могли закрыть обзор. Я направился к западной окраине озера, за насосную станцию ТЭЦ.

Здесь я выбрал возвышенное местечко, затянутое льдистой броней, и стал ждать. В долине Медвежьего ручья высветилась заря. На западе, севере, даже на востоке была посеревшая полярная ночь — на небе тускло посверкивали звезды. А на юге расширялось пламенное полукружие, оно оттесняло сумрак, бросая багровый отблеск на восточный склон Рудной. Багровое сияние превратилось в малиновое, накалилось до червонного золота — и вдруг из-за неожиданно потемневшей на фоне сияния Барьерной выскользнуло солнце. Я закричал, сорвал с себя шапку и подбросил ее вверх.

В первые секунды явления земле солнце было лишь узеньким ободочком, он быстро вырастал, становился сияющим сегментом, сегмент обратился в полусферу, полусфера вырастала в диск. На озеро за мной, на серую землю по сторонам, на скалистые обрывы Зуба брызнуло сияние дня. Солнце вынеслось у западного склона Барьерной прямо из-под земли и, слегка поднимаясь над поверхностью, быстро полетело к громадному массиву Рудной. Я знал, что увижу его. Но что оно будет так ощутимо двигаться, и не подозревал: люди привыкли, что солнце не бежит, а плавно плывет по небу. Но сейчас, в первом своем явлении, оно торопилось, всего несколько минут отводилось ему распорядком полярной природы. Оно побежало к верхней своей точке над Медвежьим ручьем и стало закатываться в глубь земли. И я понял, что если буду живым валуном торчать на приглянувшемся мне обледенелом пригорке, то солнце через минуту-две совершенно скроется и меня снова окружит тот синеватый сумрак, который называется полуднем полярной ночи. Солнце надо было догонять. Я соскочил с пригорка и помчался за убегающим солнцем.

Оно шло, как и положено ему, с востока на запад. Я бежал, чтобы продлить свидание с ним, с запада на восток. Только так я мог отдалить миг, когда его прикроет щит высокой Рудной. Я мчался по насту, вскакивал на валуны, обегал рытвины и щели. Дорога была неровной и скользкой. Я стал отставать от солнца. Хоть и превратившее свой бег в неспешное уползание, оно все отчетливей сближалось с Рудной. Настал момент, когда его край соприкоснулся с камнем и стал пропадать за ним. Шар превратился в полусферу, полусфера в сегмент — и снова лишь узенький сияющий ободок, удерживаемый моим ошалелым бегом, еще виднелся на гребне массивной и хмурой горы.

И тогда я вскочил на водопроводную трубу и понесся по ней. От водонасосной станции тянулись две нитки, питающие ТЭЦ рабочей и охлаждающей водой. Обе трубы были гораздо шире воздухопроводов, по которым я бегал на промплощадке. Укутанные в шлаковату, обитые защитными досками, они были больше метра в диаметре и простирались на полтора-два километра с запада на восток — как раз по нужному мне направлению. И хотя они местами еще выше поднимались над землей, чем заводские, бежать по ним было удобней и безопасней.

Пока я взбирался на трубу, солнце пропало за Рудной. Лишь красно-золотое пятно на краю горы показывало место, куда оно кануло. Но я не сомневался, что хоть на несколько минут, но верну его. После первых неуверенных шагов по трубе я припустил изо всей мочи. И с ликованием убедился, что обгоняю солнце. Солнце пошло назад, оно двинулось в обратную дорогу. Оно снова показалось из-за края горы, только немного ниже места, куда перед тем скрылось. Маленький ободок медленно вырастал в сегмент. Январский мороз был ниже тридцати градусов, ветра в тот день не случилось, я быстро промок от пота. Сердце бешено колотилось, я заглатывал ледяной воздух широко распахнутым ртом. Только звериное здоровье да упрямый характер, восстававший против слабости, обеспечивали мой неистовый бег. Я знал, что вытащу солнце из-за горы. Я понимал, что скорей свалюсь от сердечного удара, чем остановлюсь.

И я добился своего. Солнце продолжало медленно выдвигаться назад. Сегмент снова стал полусферой, полусфера округлялась. Настал момент, когда солнце оторвалось от Рудной и повисло, свободное, в небе. Нижний его край касался долинки, правый почти упирался в гору, но оно было, было — яркое, свободное, одинокое!

Я соскользнул с трубы на землю — пылающим лицом в снег, — хохотал, бил руками по ледяному насту. Когда я наконец поднял голову, солнца не было. Густела быстро наступающая ночь.

Минуты радости порой выпадали и в лагере, они помнились долго. Но в тот январский день 1945 года я испытал не простую радость, а счастье. Я чувствовал себя всесильным. Ибо я вызвал исчезающее солнце назад, полюбовался им и позволил потом идти, куда ему назначено.

Это малозначительный случай произошел вечером шестого ноября сорок четвертого года. Я готовился встретить годовщину революции. В лагере нам, конечно, было не до праздников. Некоторые из официальных торжеств — например, день сталинской конституции — мы сознательно проводили не в бараке на отдыхе, а как обычный день в цехе. Мы лучше всех знали, как эта хорошо написанная конституция выглядела на практике. У нас не было причин кричать ей ура. Но Новый год и Первое мая мы отмечали. И разумеется, самый высокий из наших праздников, годовщину штурма старого мира, мы чтили свято и неукоснительно. Мы не очень торжествовали в этот день, для радости было недостаточно оснований — нам иногда казалось, что многие из лучших принципов революции навек утрачены или унижены. Но мы вспоминали ленинские идеи, а не действительность. Мы говорили друг другу: «Люди пришли и уйдут, идеи останутся — они еще возобладают!» А в этот год была и своя особая причина для торжества — фашизм отступал на всех фронтах, война шла к концу.

Итак, я готовился к празднику. В своей рабочей комнатушке я достал заветную бутылку со спиртом, предназначенным для заливки в приборы, и честно разделил ее пополам: первую половину — для производства — убрал в шкаф, вторую — на вечер — долил водой и выставил за окно остудить. Потом я оглядел мои съестные запасы. Еды набралось невпроворот, или — точнее — «невпроед»: буханка черного хлеба, сухой лук, сухая картошка и запасенная еще с лета банка свиной тушенки с лярдом. Всего здесь могло хватить человека на три-четыре. Как раз столько нас и должно было собраться: я, мой друг Слава Никитин и лаборантка Зина, моя ученица, озорная и хорошенькая девочка, которую я оберегал от местных соблазнов и именно с этой целью пригласил поужинать с нами. В молодежном общежитии у них готовилась пьянка, обычно такие «мероприятия» заканчивались скандалами, мы же со Славой были народ смирный.

— Это, конечно, не шампанское и даже не портвейн, — бормотал я, доставая остуженную бутылку: на дворе стелился сорокаградусный мороз, и тепло из спирта улетучивалось быстро, — но на крепость жаловаться не будут.

В этот момент зазвонил телефон. Я сунул бутылку в тумбочку и схватил трубку. Это был Слава.

— Ты знаешь, что произошло? — надрывно спросил он. Таким мрачным тоном Слава разговаривал лишь с начальством, когда выпрашивал спирт на «желудок» — у него начиналась язва, которую он одурманивал градусами, чтоб не разрослась. Для меня, своего близкого друга, Слава приберегал иные интонации: насмешку, веселую презрительность, радостный смех. Ничего этого сейчас и в помине не было.

— Не знаю, — признался я. — А что?

— А то! Забился как паук в свою лабораторию. Подрубаев только что закончил доклад на торжественном партийном собрании завода.

— О чем?

— О последних достижениях астрономии! О чем доклад шестого ноября? Разумеется, о седьмом ноября. Об Октябрьской революции — понятно?

— Теперь понятно. Пока не вижу повода для огорчений.

— Сейчас увидишь. Знаешь, что он сказал в докладе? Он говорил о тебе! Он кричал о тебе, размахивая кулаком. Он брызгал на тебя слюной. Он ругал тебя последними словами.

— Подрубаев? Обо мне? Кричал?

— И размахивал кулаком! И ругался! И брызгал слюной!

— Не понимаю. Слава, ты всегда преувеличиваешь!

— Никаких преувеличений. Говорю тебе, он докладывал об Октябрьской революции. А как можно при этом забыть о тебе? Подожди, не перебивай! Он сказал, что нас, то есть их, вольняшек, со всех сторон захлестнули заключенные, всяческие террористы, шпионы, вредители и прочие контрики. Многие из этих гадов пробрались на командные посты, в их руках ключевые позиции на заводе, по существу они ведут производство.

— Но ведь это правда — мы ведем производство…

— Говорю, не перебивай! Он сказал, что завод отдан в лапы врагу, понимаешь? И что мы работали хорошо лишь для вида, чтобы скрыть свое змеиное нутро. И что эти «мы», террористы-механики, шпионы-химики и диверсанты-металлурги, — это я, ты, Наджарьян, Либин,

Лопатинский, Кирсанов, Витенз, Калюсский… И что нас надо окружить жестокой бдительностью и беспощадным недоверием. И что вместо этого многие партийцы дружат с нами, таскают нам продукты… Он вопил на весь зал: «Мы будем гнать таких людей из партии, отдавать их под суд за связь с заключенными! Потеря бдительности — преступление, пусть все это помнят!» Каково?

— Кто тебе рассказал?

— Электрик Сорокин. Он пришел с собрания расстроенный, достал из несгораемого шкафа немного спирта — и деру! «Боюсь оставаться — еще какая-нибудь сволочь донесет Подрубаеву». Вот так оно очаровательно поворачивается.

Я молчал.

— Ты чего раздышался как паровоз? Не сопи, изреки что-нибудь.

— Что мне сказать? В том, что он ругал нас, неожиданного не вижу. Вот если бы он объявил, что мы достойны сожаления из-за несправедливой участи, похвалил за работу — точно была бы неожиданность!

— Еще чего захотел!

— Да, захотел! Всегда буду хотеть правды, как бы она ни была неожиданна.

— С тобой скучно разговаривать! Ты желаешь невозможного.

— По-моему, ты хочешь того же, иначе не расстроился бы из-за доклада Подрубаева.

— Ладно. Всех благ! Иду в зону спать.

— Слава, мы же намеревались попраздновать. У меня спирт, закусь.

— Нет настроения. Спирту я уже нахлестался. Поцелуй от моего имени Зиночку, от своего ты никогда не решишься на такой смелый поступок. Пусть все теперь пропадет, черта с два я буду им работать как проклятый, слышишь, Сережка? Черта с два! Больше дураков не найдут!

— Слава!..

К дьяволу на рога! Чтоб сутками не вылезать с печи, при ремонте неделями спать на столе в конторке — нет уж, хватит! Под конвоем на аварию — это пожалуйста, а больше ни шагу, ясно! Не смей, не хочу слышать! Я тебе уже сказал: иди в задницу! Поцелуй Зиночку! Я пошел.

Он бросил трубку. Я сидел перед телефоном подавленный. Нет, я не лгал Славе, когда говорил, что не вижу ничего неожиданного. Доклад, о котором я мечтал, нельзя было прочитать на торжественном собрании, если только не появилось желания распроститься со своей головой. Я не мог переварить другого. Я не понимал, как такую речь произнес Подрубаев.

Он появился у нас недавно — воевал на Кольском полуострове, демобилизовался из армии после ранения и надумал поработать где-нибудь на полюбившемся ему Севере. Специальности у него не было никакой, так, семь классов образования и парочка краткосрочных курсов. В лагерной системе Берия партийная работа была на задворках, на нее шли с неохотой — еще и потому, что получали здесь мизерные по сравнению с хозяйственными и третьеотдельскими оклады. В этом особом мире партийные должности старались превратить в партийные нагрузки, именно нагрузки — дополнительная ноша сверх основной, нечто, что можно, покряхтывая, тащить через пень колоду. Нужно было ни на что не годиться как администратор или очень уж крепко любить эту деятельность, чтобы согласиться у нас на пост освобожденного партийного работника.

Мне казалось, что в случае Подрубаева действуют обе эти причины. Он, конечно, в производстве не разбирался и командовать людьми не умел. И он любил свою малоавторитетную в наших местных условиях работу. В его речах полузабытое слово «партия» звучало если и не так часто, как всемогущая формула «Сталин», то, во всяком случае, довольно весомо. Кое-кто из тех, кто распоряжается нашими жизнями, уже начал на него косо поглядывать. Мы, разумеется, предвидели, что ужиться в Норильске Подрубаев не сумеет, и спорили, каков будет его конец — просто перебросят на другую должность, вышибут с позором на «материк» или подберут ключи посерьезней.

Мне он нравился. Он разговаривал со мной как с человеком. Он расспрашивал о моем прошлом, интересовался, почему я сижу и есть ли у меня шансы на досрочное освобождение. Он не мог не знать, что подобные расспросы строжайше запрещены, но пренебрегал запретом. После какого-то разговора мы дружески пожали друг другу руки. У него было хорошее лицо — открытое, курносое, большеротое, с умными голубыми глазами. Люди с такими лицами веселы и бесхитростны. И этот человек злобно позорил нас, заключенных, грозил наказаниями тем, кто к нам хорошо относится! Таков был факт. Факт этот нельзя было принять, он был слишком отвратителен! Другой — пусть, от другого бы я стерпел — но Подрубаев!.. Меня корчило от омерзения, мне хотелось наждаком содрать с кожи память о нашем недавнем рукопожатии.

«Он же мог не называть фамилий! — горестно размышлял я. — Его предшественники так и докладывали на торжественных собраниях — глухая фраза о заключенных, но — никаких фамилий. Нет, ему захотелось лизать ноги начальству, он и лизал, публично лизал, зарабатывал подленький авторитет у подлецов!»

Я кипел, меня мутило и распирало. Я вскочил и, матерясь, забегал по своей крохотной комнатушке. Движение быстро утомило меня. Я спросил себя: чего ты распсиховался, дурак? Крыша тебе на голову свалилась, что ли? Какой-то прохвост обругал, только всего! Мало на тебя клеветали и тебя поносили? К брани тебе не привыкать, возьми себя в руки. Ругань — это еще не самое страшное. Вежливые следователи, бесстрастные судьи куда страшнее — они не бранят, а ломают жизнь.

Я прикрикнул на себя: довольно, слышишь, довольно! Они хотели отравить тебе праздник, не дай им этой радости! Все можно у тебя отнять — личное счастье, свободу, здоровье, даже саму жизнь. Но до мыслей, до чувств, до мироощущения твоего им не дотянуться. Они не всевластны, нет! Солнце так же поднимется на небо, те же звезды выйдут вечером на дежурство — славь мир, раскинувшийся вокруг тебя, он недосягаем для жадных лап! Славь праздник рождения нового века, величайший из праздников твоих — его у тебя не отнимут! Повернись к ним спиной, гляди вперед: горизонт затянут тучами, но над тучами — ясное небо! Так празднуй же свое небо, забудь хоть на час о затоптанной сапогами земле!

Эти выспренние мысли успокоили меня. Я всегда утешал себя абстрактными размышлениями. Они вздымались до таких вершин, где высота превращается в пустоту. Чем они были темней, тем казались мне глубже. Давно доказано, что каждый сходит с ума по-своему. Во всяком случае — каждый по-своему успокаивается.

Я вышел в соседнюю комнату. Две моих лаборантки, комсомолки Зина и Валя, сидели у стола и тихо разговаривали. Они, конечно, слышали, как я метался по своей комнатушке, может быть, до них донесся и мат. Я не стал уточнять, давно ли они тут. Валя, очевидно, тоже раздумала идти в свое общежитие, где после торжественного собрания ребята устроят пьянку. Втроем мы скучать не будем. Праздник удастся на славу.

— Девчата! — сказал я, любуясь их милыми рожицами. Зина была порывиста, худа и дерзка на язык, коротышка Валя едва ли произносила больше двух слов в час (самая смирная среди лаборантов). — Закатывайте рукава. Вот сухая американская картошка. Если через полчаса она не разварится, как белорусская бульба или, на худой конец, украинская бараболя, то грош вам цена. Не ждите тогда, что я подыщу вам женихов среди наших ребят.

Они со смехом схватили пакет с картошкой. Зина носилась из угла в угол, она включила плитку, достала соль и масло. На спираль поставили жестяную банку из-под томата, отлично заменявшую кастрюлю. Вода уже собиралась закипеть, когда дверь на лестницу открылась и на пороге появился Подрубаев.

Если бы в нашу комнатушку ворвался Змей Горыныч, он произвел бы на моих девчат меньшее впечатление. Они вскрикнули, побледнели и окаменели. Они глядели на него круглыми газами — я сразу понял, что они знают о его сегодняшнем докладе. Злой, настороженный, Подрубаев медленно приближался. Пока он шел, я лихорадочно обдумывал, чем его появление грозит Зине и Вале. Они были вдвоем, следовательно, приписать интимную связь со мной не удастся. Зато в самой страшной — духовной — связи с заключенным он вполне сумеет их обвинить. А за это обычно выгоняют из комсомола и дают «двадцать четыре часа» — немедленную высылку.

— Это еще что за куховарство? — спросил он лаборанток, переводя с одной на другую недобрые глаза. — Кто вам разрешил остаться в нерабочее время?

За девушек поспешил ответить я:

— Все в порядке, гражданин начальник. — Я не мог назвать его сегодня обычным обращением Василий Федорович. — Я задержал девчат, чтобы они заполнили рабочие журналы. Записи сделаны, и лаборантки уже собирались уходить. А картошку варю я, надо же отметить праздник…

Он слушал меня с недоверием. Он хмуро следил, как девушки торопливо одеваются. Сам он даже не расстегнул шубы, хотя в комнате было жарко — нас подогревала через стену обжиговая печь.

— В другой раз чтоб этого не было, — сурово сказал он мне и лаборанткам. — Идите домой и помните, что здесь производство, а не гулянки.

Девушки не ответили. Первой выбежала Зина, за ней поспешила более медлительная Валя. Я запер за ними дверь. Подрубаев кивнул на другую дверь, через которую он вошел:

— Эту тоже! Надо побеседовать без помех.

Я повернул ключ и во второй двери. Лицо Подрубаева вдруг стало меняться, злые складки на щеках распрямились, глаза подобрели. Передо мной стоял тот человек, которого я знал до этого дня.

Только теперь он расстегнул свою тяжелую шубу — вытащил из одного кармана бутылку шампанского, из другого — завернутый в бумагу пирог. Бутылку и пирог он разместил на столе, а рядом положил наполовину использованную рабочую карточку вольнонаемного — талоны на сахар и масло. После этого он крепко потряс мою руку обеими руками.

— С праздником, Сергей! От души желаю, чтоб на двадцать восьмом году революции ты наконец получил свободу. Следующий Октябрь встретим у меня дома. Мы с женой отоварили по литеру две бутылки шампанского, так что эту можешь спокойно… А пирог жена испекла для тебя, вы незнакомы, но это ничего, я ей говорил о тебе — видишь, тонкий, чтобы незаметно в кармане… Ну, я пойду, дома заждались, я ведь полтора часа после заседания пережидал в кабинете, пока уберутся. Народ всякий, сам понимашь.

— Возьмите у меня деньги, — сказал я, доставая кошелек.

Он с упреком посмотрел на меня.

— Зачем ты меня обижаешь? Я же от души! Жена тоже передает привет. Я вас потом познакомлю, она такая сердечная!.. Ну, извини, я пошел.

Он с осторожной торопливостью спустился по темной лестнице, а я возвратился в свой кабинетик. Прежде всего я выставил на холод бутылку шампанского, потом вызвал вахту лагеря. По телефону не видно, заключенный ты или «вольняшка», и временами мы этим пользовались. Я постарался, чтоб мой высокий, «неубедительный», как утверждали приятели, голос звучал на этот раз медленно и низко — охрана, как и большинство людей на земле, уважала басы, а не тенора.

— Старший дежурный по вахте старшина Семенов слушает, — отрапортовал в трубке быстрый голос. Сразу было понятно — служака, молодой, всеми силами выставляющийся парень.

— Кто, Семенов? — прорычал я. — Ага, Семенов! Значит так, Семенов. Пошли немедленно стрелочка в пятнадцатый барак и извлеки оттуда сукина сына Никитина, механика плавильного цеха. На ватер-жакете авария, надо его сюда. Никитина знаешь, Семенов?

— Так точно, товарищ начальник! — отбарабанил старший дежурный. — Никитина знаю. Сам пойду для верности. А куда доставить зека Никитина?

— Куда? М-да… надо подумать. Я-то ухожу домой, гости ждут. Вот что, Семенов. Доставишь зека Никитина в лабораторию теплоконтроля и сдашь под расписку начальнику лаборатории. За срочность доставки отвечаешь лично. Ясно?

— Ясно, товарищ начальник! Простите, товарищ начальник, с кем я разговариваю?

— Не ожидал, Семенов, — прохрипел я утробно. — Кого-кого, а меня ты должен узнавать по голосу. Фамилию-то я могу назвать всякую — соображаешь?

— Правильно, товарищ начальник! Сообразил. Будет исполнено, товарищ начальник!

Я отсмеялся и посмотрел на плитку. От сухой картошки шли свежие запахи. Она булькала и разваривалась, готовясь превратиться в пюре. Я присел на табуретку и, помешивая варево, задумался. Я размышлял о себе, о Славе, о Подрубаеве, об убежавших в страхе Вале и Зине, о незнакомой сердечной женщине, испекшей мне пирог, — о всем нашем странном времени. Передо мной одно за другим возникали лица людей, проносились темные фигуры — я пытался уловить в их облике смысл эпохи, ее глубоко запрятанную, невидимую с поверхности суть. Но эпоха не походила на отдельных людей, даже миллионы лиц и фигур не исчерпывали ее. Надо было разбираться не только в облике и поступках, но и в тайных мыслях и чувствах, а я не мог разобраться в самом себе — где мне поднять такую задачу? Помню, что некоторое время меня занимал вопрос: когда Подрубаев очутился лицом к лицу с девушками, кто кого больше испугался — они его или он их? Потом я решил, что больше всех испугался я, и покончил на этом бесцельные размышления.

На лестнице загрохотали шаги двух человек. В лабораторию ввалился покрытый снегом, совершенно ошалевший Слава. За ним, не отпуская его дальше чем на шаг, двигался невысокий, востроносый стрелок с винтовкой.

— Вы будете начальник теплоконтроля? — спросил он.

— Я. В чем дело?

— Приказано вручить вам под расписку зека Никитина по случаю аварии на плавильной печи.

— Понятно. Присядьте, пока я напишу расписку.

Слава с тревогой схватил меня за руку.

— Какая авария? Где? Кессоны прогорели, что ли? Я должен немедленно бежать на ватер-жакет…

Я многозначительно посмотрел на него и жестом запретил о чем-либо меня расспрашивать. С этой минуты Слава был уверен, что случилось несчастье, о котором при постороннем нельзя и упомянуть. Я подлил масла в огонь, бушевавший у него в груди.

— Успокойтесь, Никитин! — сказал я строго. — Авария такого сорта, что придется возиться всю ночь. Раньше отпустим конвой, а потом займемся ею. Ваша фамилия, старшина?

— Семенов. — Стрелок с жадностью втянул в себя запах, струившийся из консервной банки на плитке. — Повезло вам — картошку достали…

— Заключенным всегда везет, разве вы не знали? — сказал я, вручая ему расписку. — Как погода на дворе, Семенов?

— Дует пурга-матушка! И морозец градусов тридцать. Теперь мне топать обратно два километра. Желаю успеха в ликвидации аварии. В такой день авария — ой, нехорошо… Начальство сердилось по телефону, просто страх!..

— Минуточку, старшина! — Я вынес из своей комнаты бутылку разбавленного спирта, три стакана и тушенку. — Заправься на дорогу!

Мы подняли стаканы и чокнулись.

— За здоровье Октября! — сказал стрелок и набросился на еду. — Чтоб вам свободу поскорее, ребята!

Когда он ушел, Слава, до того старавшийся сохранять спокойствие, бешено сорвался с места.

— Совесть у тебя есть? Что случилось? Я позвоню в плавильный цех.

— Возьми стаканы и спирт и перенеси их в мою комнату, — ответил я. — Это единственное, что от тебя требуется. Остальное я сделаю сам.

— Не шути! Я чуть с ума не сошел, пока добирались. Хотел прямо в цех, стрелочек заупрямился: нет, только к тебе. Пойми же, меня с нар подняли, я ничего не знаю! Так есть авария на ватер-жакете или нет? Болван, чего ты молчишь?

Я сел у стола и важно вытянул ноги.

— Не вижу почтения, Слава. Не забывай, что я написал на тебя расписку — до утреннего развода ты у меня в руках. Короче, болван отставляется. С ватер-жакетом ничего не произошло. А теперь открой форточку и достань бутылку шампанского!

После освобождения я некоторое время жил у моего друга Виктора Лунева, затем переехал в гостиницу — и пожалел: Виктор обиделся, что я от него уезжаю, да и в гостинице было гораздо скучней.

Мы подружились с Виктором в начале войны, он прибыл тогда в летнем этапе из Красноярска и получил направление в наш опытный цех. Уже не помню, что он у нас делал, он был экономист, кончал знаменитую «Плехановку» — его специальность мало подходила для экспериментов с металлургическими процессами. Нас с ним сдружила плохая работа ВЭС-2, второй временной электростанции, обслуживающей поселок и спешно возводимые промышленные объекты. Ее десяти тысяч киловатт решительно не хватало на всех, и вечерами диспетчеры отключали цеха, не внесенные в список первоочередных.

Наш опытный цех, естественно, в льготных списках не числился. Электрические лампы надежно заменялось свечами и керосином, но работы прекращались. В середине девятнадцатого века, когда электричества и в проекте не было, ставились и велись фисследования куда сложней. Но то была эпоха технического варварства, а мы, даже заключенные, жили в высокоцивилизованном двадцатом и держались соответственно своему великому веку. И поэтому, как только, предварительно помигав, лампочки гасли, — печи тушились, электролизные ванны переставали бурлить, химики бросали штапеля и колбы. Мы разбивались на группы сообразно своим интеллектуальным запросам: одни пристраивались к свечам с книгами, другие в углах забивали «козла», кое- кто в заначках метал «колотье», то есть что-то или кого-то проигрывал в карты. Некоторые заваливались подремать, а мои друзья собирались у меня в потенциометрической — и начинался веселый треп в полутьме. Вот в это время Виктор Лунев и стал активистом «выключенных вечеров» — так мы называли наши сборища в часы, когда иссякало электричество.

У Виктора обнаружились две хорошие особенности. Он обладал чистым, очень звучным, хорошо поставленным баритоном. И знал массу старинных русских романсов и современных песенок. Он сам скромно говорил о себе: «В памяти у меня романсов — вагон и маленькая тележка». Я не очень понимал, как можно романсы разместить в вагоне, тем более — в маленькой тележке, но радостно эксплуатировал дарование нового друга. Ежевечерне — в темные вечера, разумеется, — выпрашивал, вынуждал, провоцировал его на пение для нашей приятельской аудитории.

Однажды он предложил мне:

— Ты, Сергей, знаешь наизусть немало стихов. Давай посоревнуемся, кто помнит больше: ты — стихов или я — романсов?

Любое соревнование требует административного оформления. Слушатели приходили сами, а судей мы выбрали: Софью Николаевну Кириенко, жену нашего начальника, и Людмилу Алексеевну Любик, жену начальника электропечей на Большом заводе. Обе были с высшим образованием, приехали из эвакуированного Мончегорска, работали инженерами-исследователями в моей группе — и любили слушать и романсы и стихи.

Так начались вечерние концерты в потенциометрической. Вольнонаемные уходили раньше заключенных: их рабочий день был на два часа меньше нашего, но ни Софья Николаевна, ни Людмила Алексеевна не покидали ОМЦ, пока нас с Луневым не вызывал бригадир на сборы в зону.

Мы с Виктором начали с Пушкина. И вскоре я с беспокойством понял, что проигрываю: Виктор знал романсов больше, чем я — стихов. И когда он в ответ на одно стихотворение спел четыре романса, написанные на него четырьмя композиторами, я возмутился:

— Это нечестно, Виктор. Мы не уславливались, что ты будешь петь разные романсы на одни и те же стихи.

Он хладнокровно опроверг меня:

— Но мы и не договаривались, что на каждое стихотворение поется только один романс. Я должен выбрать соревновательный запас. Ты скоро начнешь гробить меня Пастернаком с Мандельштамом или, скажем, Гумелевым с Кузьминым. А на их стихи я романсов не знаю.

Наш спор продолжался три вечера — я успел добраться уже до Тютчева и Некрасова, а Виктор еще пел Пушкина и Лермонтова. Уж не помню, что вынудило нас прервать соревнование — то ли на ВЭС-2 улучшилась работа, то ли стукнули в нужное место, но пение и стихи пришлось прекратить. Обе наши добрые судьи — Софья Николаевна и Людмила Алексеевна — согласно постановили, что никто никому не проиграл.

Лунева вскоре перевели из нашего цеха диспетчером в Управление комбината. В 1943 году он освободился, поселился в каком-то самодельном — из фанеры и жести — балке, выезжал в командировки, разыскал эвакуированных из Ленинграда мать и дочку, привез их в Норильск и, как глава солидной семьи и хороший работник, получил от комбината настоящую комнату в квартире с настоящими удобствами, да еще в настоящем трехэтажном доме — к тому же возведенном по прекрасному проекту заключенного архитектора Мазманяна (после освобождения создатель этого дома вернулся в свой родной Ереван и, кажется, работал там главным архитектором столицы Армении).

Чтобы я случайно не убрался в какой-нибудь заранее договоренный шальной балок — так поступали практически все освобождаемые (наш с Виктором друг Лев Никонов, видный проектировщик, шутил, что только в Варшаве в первую неделю после освобождения был больший дефицит жилья, чем в Норильске, где на каждое живое человеческое тело приходилось в это время всего два квадратных метра жилплощади — норма скорее для мертвых, чем для живых), так вот, чтобы я не сгинул в многочисленных норильских шанхаях, Виктор встретил меня у ворот УРО, где выписывались вольные документы, и в машине, взятой в гараже комбината, торжественно привез в свою роскошную комнату.

Здесь мы в новых условиях возобновили прежние концерты. Только я старался поменьше читать стихи, а он старался поменьше петь, заменив свой голос голосами певцов более известных. Думаю, первым его хозяйственным приобретением на воле был старенький патефон, привезенный из командировки, с набором иголок, которого хватило бы до следующего тысячелетия, — тот патефон стал главным героем наших праздничных вечеров. И пластинки в командировках Виктор покупал охотней, чем добавочный хлеб, во всяком случае на них он денег не жалел, а платить за рыночные буханки решался редко, хотя законного пайка по карточкам ему всегда не хватало, он часто об этом говорил со вздохом.

В Норильске он продолжал собирательство пластиночного вокала, я тоже увлекся коллекционированием пластинок, правда, специализировался больше на инструментальной музыке. И мы закатывали концерты допоздна, лишь приглушая громкость патефона в предполуночные часы.

На музыку к Виктору часто являлись его знакомые — я стеснялся приглашать своих друзей в чужую квартиру. Среди его приятелей иногда появлялся прораб Рудстроя по имени Борис, а по фамилии не то Волхов, не то Балкин — буду для определенности называть его Балкиным. Очень занятный человечишко был этот Балкин. Невысокий, круглощекий, с маленькими живыми глазками, неожиданно массивным для небольшого лица носом, всегда насмешливым выражением лица и хрипловатым смеющимся голосом. Он участвовал в нашем разговоре только тем, что подавал иронические реплики либо что-то вышучивал. Виктор считал его крупным строителем, утверждал, что он много видел и пережил и прекрасно рассказывает об этом. Но я долго не слыхал внятных рассказов Балкина, пока сам, когда мы прослушали серию неаполитанских романсов, не пустился в разглагольствования о природе любви.

— О странной болезни, именуемой любовью, известно все, за исключением одного: что она такое? — так высокопарно начал я тот свой монолог. — Любовь исследована до дна на глубину, превышающую достигнутую при проходке шахт и бурении скважин. О любви написаны горы романов, километры стихов, гектары прокурорских докладов и тонны следственных материалов с приложением вагонов вещественных доказательств. И все же она остается величайшей тайной человечества. Любви нельзя научиться по самым лучшим любовным книгам. Каждому приходится хоть раз в жизни открывать ее для себя вновь и вновь, со всем, что сопутствует великому открытию: замиранием сердца, ликованием, страхом, поочередно сменяющимся сознанием, что ты гений, дурак, прохвост и лучшее в мире создание. Кнут Гамсун, специализирующийся на «страсти нежной», как-то поставил на попа наболевший вопрос: «Что есть любовь?» И безнадежно посоветовал: «Спросите у ветра в поле».

— Вы тоже считаете, что надо обратиться к ветру в поле, чтобы узнать, что такое любовь? — насмешливо поинтересовался Балкин и выразительно искривил свое подвижное лицо,

Я расценил его гримасу как возражение и кинулся в спор.

— Да, я не знаю, что такое любовь, как не знаю и пищеварения в моем желудке. Знаю, что оно идет нормально, и потому я сыт или, наоборот, голоден. И знаю, что любовь — не трепетный цветок, стыдливо вянущий от постороннего взгляда, а скорее похожа на здоровенное существо с мускулами быка и глоткой пароходной сирены и, стало быть, может постоять за себя в любой житейской потасовке. То есть понимаю, как она выглядит со стороны, каково ее практическое действие. А вот что она такое сама по себе, в своей имманентности, чтобы философски ее определить, — нет, до этого никто еще не дошел: ни сами любящие, ни воспевающие любовь поэты, ни объясняющие ее ученые.

— Интересно, — сказал Балкин. — Даже очень интересно — со стороны все видно и ясно, а что именно ясно — не разобрать. И насчет вот этого — мускулов быка и глотки пароходной сирены… Беретесь доказать?

— Конечно. Для доказательства расскажу вам невероятную историю о том, как устраивались любовные свидания на заводской трубе.

— Убедительная история, — одобрил Виктор. Он знал, о чем я буду рассказывать.

На Никелевом заводе, ко времени моего рассказа, были две кирпичные трубы — первая метров в 140, вторая — чуть поболее 150. Высота подбиралась так, чтобы высасываемые трубой из металлургических агрегатов вредные газы не душили поселок, а уносились далеко за его пределы. И если с Норильского трехгорья не свергались в долину ветры, трубы трудились исправно. Только в отдалении от поселка гибли северные леса. И морозы ниже пятидесяти градусов, и свирепые циклоны с океана, и вечную мерзлоту, не позволявшую корням углубляться, — все тысячелетиями терпели сверхвыносливые деревья, а соседства с индустрией не выдержали. А когда задували горные фены, газы заволакивали и поселок — и люди тогда узнавали, что должны чувствовать леса. Правда, они, в отличие от мощных деревьев, сразу не гибли.

Трубы выкладывались с хорошим запасом прочности: стены у основания были толщиной в пять-шесть метров, на вершине — около трех. Опытные трубоклады возводили их с великим тщанием, из специального кирпича. Выкладывали без спешки, типичной для всех других строительств, — слишком уж серьезными последствиями грозила плохая работа. И сушили свежую кладку зимой и летом, не полагаясь на милость природы: снизу в трубу непрестанно вдували теплый воздух. Вторая труба возводилась уже в середине войны, она неторопливо росла несколько месяцев. И вот на ней-то и разыгрались события моего рассказа.

Ночью трубоклады уходили, и к трубе тайком устремлялись парочки. Зимой на промплощадке встречаться негде: в цехе полно людей, снаружи — мороз и снег. А в канале трубы тепло, ветра нет, он освещен лампочками. Мужчины с женщинами карабкались по внутренним монтажным лесенкам и удобно устраивались на верхней площадке. Даже на самой вершине, где толщина стен около трех метров — ширина средней комнаты, — можно свободно вытянуться и гиганту. А над головами — шатер, спасающий и от снега, и от дождя, и от головокружения. Один молодой уголовник, трудившийся в обжиговом цехе и в нужное время убегавший на высокотрубные свидания, с восторгом описывал удобства любви на трубе. Одно было страшно, признавался он, — лезть туда, цепляясь за внутренние скобы, а пуще того — спускаться.

— Вот что такое любовь, — с торжеством закончил я. — Совершенно непонятное в существе своем чувство, а толкает человека на немыслимые поступки. Даже здоровому крепкому парню страшно карабкаться по стометровой стене, а каково женщине? Нет, карабкались и лезли, передыхали и снова лезли. Я как-то пробрался в трубу, чтобы посмотреть, — вмиг голова закружилась от одного вида высоты, а они не опытные же трубоклады… Платили смертным страхом, ежеминутной возможностью гибели за часок удовольствия. И после этого будете оспаривать, что у любви мускулы быка и что она вовсе не нежный цветок, сникающий от легкого дуновения ветра?

— И не подумаю, — сказал Балкин, посмеиваясь. — Даже полностью согласен с вами насчет быка и цветочков. Но только скажу в дополнение, что грош цена вашим прорабам и заводским начальникам, — никто не подумал использовать могучую силу любви. Да и вы тоже… Неплохо описали и мускулы, и глотку сирены. Так сказать, философский взгляд со стороны. А что любовь — великая производительная сила и что ее можно использовать в материальном производстве — об этом вы и не подумали.

— Любовь как материальная производительная сила? Как некая экономическая категория? Уж не хотите ли вы сказать?..

— Да, именно это! Я пошел дальше вас в понимании любви. Скромно признаюсь: я первый в мировой истории использовал любовь именно как материальную производительную силу, как важный экономический фактор. И заплатил за это великое техническое открытие всего десятью сутками карцера. Зато возглавляемый мною участок впервые за несколько лет вышел в передовые, а мне пообещади два года досрочки — и выполнили обещание. И если я сейчас с вами пью этот разбавленный деготь, который Виктор Евгеньевич почему-то называет цейлонским чаем, а не валяюсь на нарах в моей бывшей зоне, то лишь потому, что не индивидуально-плотски, не абстрактно-философски, а производственно-практически понял, что такое любовь и как ее приспособить к экономике строительства.

Мы дружно захохотали. Виктор с восторгом воскликнул:

— Что я тебе говорил? Борис — златоуст! При капитализме он был бы лидером в парламенте, а у нас — новатор в горном строительстве. Просто бери карандаш и записывай каждое слово!

Записывать рассказ Балкина я не стал, но постарался запомнить. И передам его своими словами.

Все началось с того, что Балкина с этапа сразу доставили в Нагорное отделение, населенное почти исключительно женщинами. В Норильске он никого не знал, но лагерное начальство имело о нем исчерпывающие сведения: строитель по специальности, сидит седьмой год, осталось три, трудился на многих объектах и был энергичен и деловит. А в бараке его предупредили, что он должен опасаться начальника зоны Брычникова — хама, зверя и дубину.

Два дня Балкин вкалывал на общих работах, а утром третьего предстал пред грозные подслеповатые очи Ефима Брычникова.

Даже среди вохровских офицеров начальник зоны числился «здоровилой» и «железякой». Несколько незаурядных дел, совершенных незадолго до того, как его выбросили из партии и уволили с комбината, прославили имя Брычникова и в блатном мире. Знаменитого Моньку Прокурора, наотрез отказавшегося выходить на работу, Брычников самолично перевоспитал в своем кабинете. Моньку после этого разговора на руках доставили в ОПП — местный оздоровительно-профилактический пункт, больше, впрочем, известный под скептическим названием «отдел подготовки покойников». А когда «постельный шарик» Катька Крыса, вызванная для уточнения анкетных записей в личном деле, крикнула в качестве последнего аргумента: «Не трожь, говорю, я же сифилисом больная!» — Брычников бодро ответил, наращивая усилия: «Поделим пополам, нехорошо жадничать!» Если же к этому добавить, что язык старшего лейтенанта Ефима Брычникова исчерпывался несколькими словами, обслуживающими единственный глагол «дать», и сводился к неприхотливой вариации фразы: «Давай, а не то дам!», — то облик начальника Нагорного отделения станет ясен.

Балкин был человеком неробкого десятка, но на рожон не лез. Он почтительно стоял перед Брычниковым и старательно придавал своему насмешливому от природы лицу идеологически выдержанный вид.

— Контрик? — прохрипел Брычников, не удовлетворившись внешним осмотром.

— Статья пятьдесят восьмая, пункт восьмой, через семнадцатую уголовного кодекса РСФСР, — мягко уточнил Балкин.

— Я тебе дам, контра! — завопил Брычников, стукнув кулаком по столу. — Вредил, гад! Вредить не дам, понял?

Борису Балкину, закончившему кроме Харьковского строительного института еще Военно-строительную Академию, удалось сравнительно просто разобраться в «крикописи» начальника Нагорного отделения — так называл речь Брычникова старик Никифорыч, дневальный конторы Рудстроя, в прошлом профессор-ассириолог, специалист по клинописным таблицам. Балкин на лету переводил в уме крики Брычникова на более привычный ему русский язык. В результате беглой расшифровки получилось следующее. Ему, Брычникову, начхать на дипломы Балкина, он готов сегодня же сгноить его на тяжелых работах, затаскать по штрафным изоляторам, натянуть ему на плечи деревянный бушлат. Он, Брычников, считает, что только так и следует обращаться с террористом, шпионом и диверсантом Балкиным. На время это придется отложить, но не радуйся, инженер, расправа от тебя не уйдет! Обстоятельства не во всем подчиняются Брычникову. На строительстве рудника — прорыв, нужно принимать срочные меры, а то всем достанется — кому по шапке, кому по заднице. Начальник строительства полковник Волохов уверен, что Балкин сможет добиться перелома. Для этого его и перебросили сразу в Нагорное. Сегодня же примешь самый отстающий десятый участок. Рабочие — одни бабы, так чтобы все было в ажуре, понятно? Каждый вечер докладывай выполнение. А не дашь выполнения, пеняй на маму, что родила, — больше винить некого! Чего стоишь, выпучив глаза?

— Разрешите идти выполнять, гражданин начальник? — почтительно осведомился Балкин. Он никак не мог отделаться от военной привычки стоять прямо и говорить четко.

— Давай! — разрешил Брычников, несколько смягчаясь оттого, что инженер, видимо, неплохо понял его технические указания по части строительства.

Балкин прежде всего направился в вещевую каптерку — он был опытный лагерник и знал, что никакое добро, как бы мало оно ни было, нельзя выпускать из рук, тем более такое богатство, как обмундирование первого срока, полагавшееся ему по новому чину. В скрипучей — от свежести — черной телогрейке и ватных брюках, в кирзовых сапогах, с начальственной папкой под мышкой, он прибыл на свой десятый участок и вступил в командование. Это событие было отмечено лихим матом трех девиц, разравнивавших площадку перед конторой.

— Начальничек! — закричали они. — Подженимся на крылечке. Не пожалеешь! Такое чудо покажем — сроду не видел! Или неверующий?

Балкин пробежал в свой новый кабинет, бросив на ходу:

— Я от праведной веры в женские чудеса до святости дошел! Каждый раз крещусь, как стаскиваю штанишки. Но сейчас некогда, хорошенькие, потерпите до другого случая.

Теперь уже не мат, а хохот несся ему вслед. Повеселевшие девицы снова взялись за лопаты, а Балкин вызвал бригадиров и открыл совещание. Вскоре отчаянное положение десятого участка стало ему ясно во всех подробностях.

— Мужиков на нашем объекте нет, а что с женщин спросишь? — сказал один из бригадиров. — Еле-еле по полнормы наворачивают.

— Хахаля мешают, вот причина, — мрачно добавил второй.

— Какие хахаля? — не понял Балкин.

— Расконвоированные, — пояснил бригадир. — Мужики из других зон. Лбы. Им бы спать после своих ночных и вечерних смен, а они, взамен сна, на горе по кусточкам поджидают марух. А те только об этом и болтают, как бы выскочить к ним. Не до работы…

Слово взял третий бригадир:

— Погубит нас любовь! В производстве нет ее вреднее. Я считаю так: нагнать комендантов и свернуть любви шею.

— А штрафы не применяете? — поинтересовался Балкин.

— Штрафуем! — отозвались бригадиры хором. — Бригада на уменьшенном питании — как злостно невыполняющая нормы. А толку нет. Хахаля сами недоедают, а притащат своим марухам пайку-другую.

— Понятно! — бодро сказал Балкин. — Ситуация нелегкая. Ничего, как-нибудь перебедуем. Теперь попрошу вас пробежаться со мной по рабочим точкам.

На участке работало около ста женщин. При виде нового начальника, окруженного бригадирами, они торопливо хватались за лопаты, кирки и носилки. Но Балкин наметанным глазом строителя легко определил, что усердие — показное. Уже один вид ржавых инструментов свидетельствовал, что пользуются ими без особого старания.

— Нелегкая ситуация! — повторил Балкин еще веселее и повернулся к бригадирам. — Где тут у вас парк культуры и отдыха со спальными местами для влюбленных?

Его провели по склону горы — на вершине ее шло строительство рудника и находился балкинский десятый участок. Склон был густо прикрыт карликовой ольхой и рахитичными березками. Далеко внизу, вдоль ручья, тянулись проволочные заборы, отделявшие производственную зону от остального мира. Горный лесок казался пустым, только на некоторых кустиках позвякивали тундровые синички.

— Это самое! — хмуро сказали Балкину бригадиры. — Прячутся здесь, подлюги!

— Неплохое местечко! — одобрил Балкин. — В солнечную погоду загорать можно.

— Или мы ее, или она нас! — повторил один из бригадиров. — Столько зла от любви, просто не поверишь!

Пока они разговаривали, осматривая гору, в воздухе потемнело и над строительными участками рудника вспыхнули прожекторы. У конторы гулко ударили в подвешенный рельс — дневная смена закончила работу.

И тотчас же мертвый лес ожил. Из кустов, из-под березок, из лощинок выползали парни в бушлатах и телогрейках, с котелками в руках, с буханками под мышками. А навстречу им с вершины посыпались кричащие, визжащие и хохочущие женщины. В общий гам ворвались пронзительные голоса неизвестно откуда возникших комендантов, с усердием разгонявших парочки. Теперь вся гора гремела, ругалась, целовалась и ликовала.

Потом прогудели новые удары по рельсу — приказ строиться в колонны к разводу. Неистовые голоса комендантов стали покрывать прочие звуки. Женщины пробегали мимо Балкина с дарами возлюбленных, сверкая на него веселыми глазами.

— Начальничек! — кричали они задорно. — Чего бельмы вылупил? Завидки не берут?

— Как вам это нравится? — безнадежно сказали бригадиры, когда все опять стихло. — Попробуй в этих немыслимых условиях выгнать запланированную производительность…

— А высокая производительность есть решающее условие победы нашего общественного строя, — насмешливо пробормотал Балкин. И добавил решительно: — Считаю, что вами допущен коренной ляпсус в толковании высочайших философских категорий бытия — и именно от этого проистекают производственные беды. Покорить природу можно, лишь покоряясь ей!

И, громко расхохотавшись — к большому смущению бригадиров, — Балкин торжественно провозгласил в качестве директивы к действию удивительную формулу повышения выработки на участке: «Основой производства сделаем любовь!»

На следующий день после полудня Балкин отправился опять — уже один — на склон горы. Он переходил от кусточка к кусточку и вскоре наткнулся на паренька, пристроившегося под березкой. Тот мирно спал, положив голову на свежую буханку хлеба, — чтобы услышать, когда ее будут утаскивать. Балкин потолкал его ногой, и паренек испуганно вскочил. Приняв Балкина за нового коменданта, он сгоряча хотел драпануть, но Балкин остановил его.

— Дело есть, нужно побеседовать, — сказал он. — Зови всех прибывших своячков на производственное совещание по вопросу любви. — И заметив, что паренек колеблется, поспешно добавил: — Я серьезно, чудак! Ищите меня вон под теми кусточками, там коменданты не помешают.

Около него собралось шестеро хахалей — здоровые парни, типичные лагерные лбы.

— Плохо, ребята, — вздохнул Балкин, убедившись, что по случаю раннего времени основной актив не собрался. — Производственная программа срывается из-за ваших встреч. Есть решение — усилить охрану. Еще комендантов нагонят. Кого поймают, потащут в штрафной изолятор.

Лбы дружно забушевали:

— Сволочь! Падло! Гадюка! Твое, что ли, забираем? Иди знаешь куда!

А один пригрозил:

— Встретим вечером около барака, все припомним — жаловаться не придется!

Балкин сокрушенно развел руками.

— Да разве это я придумал, ребята? От меня самого требуют: выполняй программу! Кому охота новый срок зарабатывать? Войдите в мое положение.

Ему кричали еще яростней:

— А ты входишь в положение? На десять минуток не отпускаешь баб с объекта. Словечком не перемолвишься. Одно знаете, гады, — работай, работай! От работы кони дохнут, а это же женщина. Что она может?

Балкин снова вздохнул.

— Вот-вот, и я это говорю — не справляются ваши девчата с нормами. И сосредоточиться не могут, все о вас думают. Вам бы помочь им, пожалеть бедных, а вы еще усугубляете. Не сочувствуете своим марухам.

Озадаченные лбы стали защищаться.

— Почему не сочувствуем? Очень даже сочувствуем. Помогаем, сколько можем.

Балкин презрительно покривился.

— Помощь — притащил кусок хлеба! — Он повернулся к пареньку. — Ты, например, дрыхнешь под кусточком, а твоя деваха седьмым потом исходит. А мог бы подойти и подсобить— никто не прогонит. И она бы раньше освободилась, поговорили всласть — не по-собачьи! Нет, на это силенок не хватает!

Лбы быстро посовещались между собой.

— Слушай, начальник! — сказал один. — Котелок у тебя варит, точно. Договариваемся: мы поможем девчатам схватить норму, а ты после сразу их отпускай. Разбегаться далеко не будем. К разводу все явятся как штык!

— Ну, нет! — твердо сказал Балкин. — Тоже дурака нашли! У моего участка жуткая задолженность еще за тот квартал. Кто мне такую нехватку покроет— Пушкин? Тридцать процентов сверх дневной нормы наворочаете — пожалуйста, никого не держу. Целуйтесь хоть у вышки, под носом у стрелка. От себя порекомендую комендантам не попадаться.

— Ладно, — сказали парни после нового совещания. — Выбьем тебе тридцать процентов сверх нормы. А свободное время, что останется от рабочего дня, — наше. Так, что ли?

— Какие сомнения? — заверил их Балкин. — За час свернете задание — уходите через час.

Посмеиваясь, он неторопливо выбрался из кустарника

Лбы, летя на вершину как на крыльях, далеко его опередили.

Уже к вечеру этого дня выполнение норм скакнуло вверх. А когда слухи о новых порядках на десятом участке дошли до всех посещавших лесок на склоне горы, Балкин по производственным показателям заметно обогнал соседей. Начальник лагеря полковник Волохов по телефону поздравил его, похвалил отличное техническое руководство и пообещал исхлопотать награду — два года снижения срока.

— Только не сбрасывать темпов! — кричал в трубку полковник. — Так держать! Верю в твои инженерные знания, Балкин!

— Есть, гражданин начальник! — отрапортовал Балкин. — Доверие оправдаем!

Но сразу же после телефонного звонка Волохова в контору прибежал растерянный старший комендант и потащил Балкина в кандей. Балкин расписался в десяти сутках штрафного изолятора с одновременным исполнением служебных обязанностей и весело — по обыкновению — задумался над нелегкой судьбой тех, кто устраивает перевороты в таких устоявшихся областях, как любовь и промышленное строительство. Занятый размышлениями, он не услышал, как в камеру вошел Ефим Брычников. Прославленный начальник Нагорного лаготделения долго пронзал взглядом опустившего голову Балкина.

— Даешь? — прохрипел Брычников.

— Работаю помаленьку, — скромно согласился Балкин.

Брычников сел рядом с Балкиным и достал из внутреннего кармана шинели бутылку, два стакана и коробку консервов.

— Чтоб не скучал в карцере, — пояснил он. — И я с тобой пропущу стаканчик. Ну, будем здоровы!

Когда спирт был выпит и консервы съедены, Брычников заговорил опять:

— Ну, дал, ну, дал — за неделю на первое место вымахнул! Голова у тебя, гад! А что лагерный режим нарушаешь, за это придется отсидеть. Не могу дать спуску, понимаешь? Комендатуре приказал: вылавливать все парочки, которые в рабочее время, ясно?

Он встал и запахнул шинель.

— Пусть коменданты не свирепствуют, — осторожно заметил Балкин. — Упадут снова производственные показатели, вас тоже по волосам не погладят.

Брычников ответил, не глядя на Балкина:

— Было у нас в зоне пять комендантов. Ну, мы помозговали, четырех временно перекинули в другие зоны. Боюсь, не справится один, как по-твоему?

— Вот так и совершилась производственная революция на самом отстающем участке Рудстроя, — закончил свой рассказ Балкин. — И как многие великие революции в истории, она вышла за свои законные пределы, перемахнула свои достижимые цели. Мы слишком уж перевыполнили производственные нормы, к нам кинулись перенимать опыт. И обнаружили, каким способом мы рвем производственные рекорды. И придушили нашу замечательную инициативу, как не раз в истории душили великие начинания.

— Как это отразилось на вас? — спросил я.

— Никак не отразилось — ведь из списка на досрочное освобождение не вычеркнули. А Брычникову не везло. На него уже давно сыпались жалобы, стали разбираться. С работы его сняли, не знаю, где он сейчас. Парень он, в общем, неплохой — такой же бандит, как и те, над которыми начальствовал.

Я уже писал, что после двух-трех месяцев житья у Виктора переехал в гостиницу. И, кажется, уже не встречался с Балкиным. В конце навигации 1945 года он выехал на «материк», больше я о нем не слышал. Совершенную им революцию в методах повышения производительности труда погубил ее слишком большой успех. О’Генри назвал один из своих рассказов: «Трест, который взорвал себя» — название вполне подходит и к производственным достижениям замечательного строителя Бориса Балкина.

Виктор Лунев вскоре тоже уехал из Норильска. Раз уж я заговорил о нем, скажу, что судьба в дальнейшем ему не улыбалась. Когда он появился в Норильске, мы все — кто втайне, кто открыто — завидовали ему. Он был из счастливчиков: получил всего пять лет, навесили легчайший десятый пункт пятьдесят восьмой статьи — болтовня, анекдотики. И вышел на волю в сорок третьем, война переломилась в победу — и в лагере, и в обществе наметилось что-то вроде посвежения. Даже причина, по которой ему пришлось покинуть Север, не казалась очень уж зловещей: заныли легкие, надо было сменить климат, получил к отъезду письменные благодарности и добрые пожелания.

А после войны в стране опять задули холодные ветры. Бывших заключенных — только «пятьдесят восьмую», естественно, — массами возвращали в тюрьмы. Правда, особенно не усердствовали: если легко находили поводы, давали новый срок, а если их быстро не обнаруживалось, выпускали в беспаспортное ссыльное бытие. Мы в Норильске в этом смысле оказались в привилегированных условиях: нас не сажали вновь в тюрьму, а просто вызывали в комендатуру, отбирали паспорта и, оставляя на прежних должностях, объявляли бессрочную, на всю остальную жизнь, ссылку. Делались такие поблажки в интересах норильской промышленности, все же среди примерно шестидесяти тысяч вольных жителей поселка в те годы тысяч пятьдесят составляли бывшие заключенные, а добрая четверть их — наша «пятьдесят восьмая». Мы называли милостивое обращение с нами печально-веселой формулой: «Отрыв от свободы без отрыва от производства».

Виктору Евгеньевичу Луневу счастья «отрыва от свободы без отрыва от производства» не выпало. Он промаялся в тюрьме, получил новый срок и вернулся в лагерь. Лишь после смерти Сталина ему выпала повторная свобода. И она была уже невеселой. Он жил в Усть-Каменогорске, его разрушала болезнь легких. В начале шестидесятых годов, когда ему лишь немного перевалило за пятьдесят, он скончался.

Это произошло спустя неделю после того, как меня перевели в первое лаготделение, самое сытое и грязное отделение нашего заполярного лагеря.

Я сидел на камне у ЧОСа — части общего снабжения — ждал бухгалтера, ушедшего поболтать с каптером. Мне полагались новая телогрейка и ватные брюки, я отпросился с работы, чтобы не проворонить их. Я уже рассказал, как увели мою гражданскую одежду, — надо было одеться поприличей сменив оставленное мне рванье на «первый срок».

Было тепло и ясно, низкое нежаркое солнце заливало горы. Ржавая пламенная Шмидтиха нависала над лагерем. Я повернул к югу лицо, вслушивался в мерный шум Угольного ручья — он протекал по зоне, — и думал о милых мне пустяках из старой жизни: впервые за многие месяцы мне было привольно и легко. Я даже растрогался от всего этого: шума ручья, осеннего солнца, яркой, как детская игрушка, Шмидтихи.

Недалеко от меня, тоже на камне, сидел один из «своих в доску». Тупое, мрачное лицо было опущено к земле, руки лежали на коленях — он, как и я, греясь в солнечных лучах, ждал бухгалтера. Я разглядывал его и думал, много ли человеческих жизней оборвали эти руки и какой отпечаток каждая оставила у него на лице. Он не обращал на меня внимания — рваный мой бушлат его не интересовал. По очереди он был впереди, а в остальном придираться ко мне не имело смысла.

Лагерь был пуст. Развод недавно окончился. Нарядчики завершили беготню по баракам в поисках отказчиков от работы и разошлись по производственным объектам. Изредка по зоне пробредали дневальные, таща на спинах мешки с хлебом. На угловых вышках дремали часовые.

И тут из крайнего — женского — барака вышла она и лениво направилась к нам.

Нет, она была хороша не только в мужской зоне, не только для нас, изголодавшихся по женщине больше, чем по воле, по солнцу, по вкусной еде. Она была хороша вообще — невысокая, плотная, кареглазая, молодая. Она шла, покачивая бедрами, прищуриваясь на свет и попадавшихся дневальных. В лице ее, пухлом и бледном, было что-то порочное, насмешливое и манящее.

Сосед мой хмуро посмотрел на нее и снова опустил голову. Она его не интересовала. Он всем своим видом показывал, что ему плевать на то, существует она или нет. Это было противоестественно. Больше того, это было оскорбительно. Когда женщина проходила мимо мужской бригады, люди бросали кирки и лопаты, обрывали разговоры и молча следили за ней тоскующими, неистовыми глазами. И долго еще после ее исчезновения кругом восхищенно сквернословили, разбирали ее по косточкам и жилочкам, упивались бранью и домыслами о ее поведении. А он отвернулся, едва бросив на нее равнодушный взгляд. Этого она не смогла перенести. Она остановилась перед ним и вызывающе сплюнула в сторону. Она крикнула — у нее был звонкий голос, достаточно сильный, чтобы заставить слушать.

— Здорово, Сыч! Думай не думай, лишней пайки не дадут!

Он проворчал, не поднимая головы:

— Здорово, коли не шутишь!

Она продолжала, настойчиво втягивая его в разговор:

— В отрицаловку записался? Чего на развод не вышел? Или темнишь — мастырку приладил? Ишь ты, лорд какой, на солнышке загорает!

Слушая их разговор, я переводил его в уме на более привычный мне язык. «По фене ботать», то есть болтать на воровском жаргоне, я еще не научился, но многие слова уже знал. Во всяком случае, ее речь, помесь блатной с лагерной, разбирал легко. Я знал, что «отрицаловка» — это сборище людей, отказывающихся от работы, «мастырка» — небольшое увечье или фальшивая рана, дающая освобождение от работы, «темнить» — обманывать, а «лорд» — важный заключенный, лагерный чин, которого даже старший нарядчик не осмелится схватить за шиворот.

Он увидел, что отделаться от нее не удастся, и немного смягчился. В его скрипучем голосе послышалось что-то похожее на уступку.

— Бугор прискакал, в ЧОС топать, бушлаты подбирать, — пояснил он. Это означало: бригадир сообщил, что ему выписали новую одежду. Он помолчал и в свою очередь поинтересовался — А ты, Манька, пристроилась уже?

— Вчера подженилась, — с гордостью объявила она. — Теперь я за Колькой Косым. Передай всем, кто не хочет с Колькой беседовать.

Ну, кто бы захотел «беседовать» с Колькой Косым, старшим комендантом нашей зоны? Опытный вор и убийца, он твердой рукой правил в лагере. Нож из голенища у Кольки вылетал легче, чем слова из его изуродованного рта. Новость произвела впечатление на моего соседа. Он даже потеснился на камне, предлагая Маньке сесть. Но она, похоже, сама еще не очень верила в магическое действие имени своего «мужа». Она стояла, оживленно болтая, а сосед угрюмо слушал, временами вставляя слово-два. Похоже, прозвище «Сыч» было дано ему неспроста.

Разговор их уже шел к концу и Манька собиралась уходить, когда из барака, стоявшего на береговом обрыве, появился новый блатной. Он, видимо, шел в уборную, но, заметив нас, повернул в нашу сторону. Манька видела его хорошо, а Сыч сидел к нему спиной. Новый сделал каждому понятный жест — приложил палец ко рту и на цыпочках, чтобы не шуршать галькой, приблизился. Он встал позади Сыча и осторожно, продвигая руку на сантиметр в минуту, засунул пальцы в карман его бушлата.

Все совершалось в полном спокойствии: я молчал, наблюдая, как вор у вора дубинку крадет, а Манька и ухом не повела, словно и не было этого второго — только в глазах ее играли глумливые огоньки и рот приоткрылся от волнения.

Воровская техника у второго, похоже, была совершенна. Он вытащил из кармана у Сыча рваный носовой платок с завязанным уголком, быстро развязал узел зубами и, высоко подняв руку, показал нам свою добычу — новенький бумажный рубль. Все остальное было проделано так же четко: вор снова завязал уже пустой узел, осторожно засунул платок на старое место в бушлат Сыча — и, ухмыляясь, спрятал себе в карман добытый рубль. После этого он хлопнул Сыча по плечу и «официально нарисовался».

— Посунься! — бросил он Сычу и уселся с ним рядом на камне. — Чего с Манькой лаешься? Она в люди вышла — Кольку в мужья заимела.

— Не лаюсь, — ответил Сыч равнодушно. — Спрашивала, чего на работу не иду.

— А чего? Семь раз больной — воспаление хитрости прихватил?

— Не… Бугор бушлат первого срока обещает. С нарядчиком договорился, вечером отработаю.

— Заходи после ЧОСа к нам. Козла забьем.

— Нельзя. В лавке сегодня табак. Пойду папиросы покупать.

Тут в разговор вмешалась Манька. Ее уже давно распирало. Она принадлежала к тем, кого жжет даж самая маленькая тайна.

— А на что купишь?

— Рубль у меня, — похвастался Сыч, ударяя рукой по бушлату. — На курево заначил.

— Какой рубль? — допытывалась она. — Где хранишь?

Он с подозрением поглядел на нее, но все-таки ответил.

— Новенький рубль, самой свежей выпечки — не сомневайся! В платке, в узелке завязан.

— Нет у тебя этого рубля, — с торжеством объявила она. — И не было никогда — все врешь! Век свободы не видать — нету!

Он нахмурился, все еще сдерживаясь.

— Что хочешь ставлю — есть! Васька свидетель. — Сыч показал на товарища.

— Идет! — крикнула Манька с увлечением. — Кладу трешку против твоего рубля.

Она вытащила из-за пазухи зелененький билет и помахала им в воздухе, заранее упиваясь победой. Но Сыч рукой отвел ее трешку.

— Не пугай бумажкой! — сказал он с презрением. — Раз такая смелая, ставь один разок против моего рубля.

Манька заколебалась. Хоть никакого риска и не предвиделось — сразу после вчерашней «подженитьбы» было зазорно ставить подобные заклады. Но игорный азарт бушевал в ней, а равнодушная уверенность Сыча бесила. Даже со стороны было видно, что Маньке хочется дать Сычу по роже.

Для уверенности она уточнила:

— Значит, так. Рубль? Новенький, один? В узелке платка?

Он повторил:

— Рубль. Новенький, один. В уголке платка. Проиграю — выплачиваю тебе рубль. Выиграю — тут же ставишь разок.

Васька одобрительным возгласом утвердил условие пари. Но Маньке они теперь не казались хорошими. Выигрыш жалкого рубля не удовлетворял ее широкую душу. Об ее успехе должна была узнать вся зона, весь лагерь, весь блатной мир. Она крикнула, пылая от возбуждения:

— Врешь! Это не ходит. Проиграешь — голым притопай на развод, ветку от веника — в задницу, и на четвереньки у самой вахты — три раза пролаешь!

Мне было хорошо видно ее лицо — она ненавидела хмурого, неповоротливого Сыча, нечувствительного к ее обаянию. Только теперь я понял, как жестоко он оскорбил ее тем, что твернулся, отказываясь ею любоваться. Она знала свои права и привилегии — мужчины должны вспыхивать, когда она появляется, ее должны обшаривать голодные взгляды, вслед ей должна нестись восхищенная брань. Это был лагерный закон, нерушимый и вечный, как сам лагерь. И для того, кто преступал этот закон, самые страшные наказания были малы.

Сыч размышлял, ощупывая рукой карман бушлата. Потом успокоился — платок с узлом был на месте.

— Идет! — решился он наконец.

— Идет! — немедленно откликнулась она.

И тогда равнодушие и угрюмость слетели с Сыча, как сорванная маска. Он был хорошим актером, этот Сыч с его тупым лицом убийцы. Он встал и, священнодействуя, полез в карман. Но не в тот, боковой, из которого украли платок и по которому он хлопал рукой, а в другой, внутренний карман бушлата. Бледная, растерянная Манька следила за его рукой округленными, зачарованными глазами. В воздухе повис новый платок — такой же рваный и грязный, с таким же завязанным узелком. Сыч зубами рванул его и показал рубль — новенький и один, как и было уговорено.

— Закон! — одобрительно проговорил Васька. — Никуда не денешься, Манька, платить надо.

Она непроизвольно взглянула на меня, смятение и ужас были в ее глазах. Она не просила помощи, нет, она знала, что помощи быть не может — надо платить. Она хотела сбежать, хоть на время скрыться от расплаты. Сыч понимал ее состояние не хуже, чем я. Он преградил ей дорогу. Теперь впереди была стена ЧОСа, с боков Васька и я, сидевший у обрыва, а позади, на дороге к воле, — он.

Оправившись от неожиданности, Манька забушевала.

— Не дам! — кричала она исступленно. — Сговорились, сволочи! На такую старую штуку ловят!

— Дашь! — грозно сказал Сыч. — Полный порядок, поняла! Сама полезла в это дело, теперь плати!

Неистовствуя, она осыпала их бранью. Но даже и такая, разъяренная, всклокоченная, с перекошенным лицом, она была хороша. У меня билось сердце. Я поднялся. Злобный взгляд Васьки воткнулся в меня, как нож. Мне было не до Васьки. Я видел только Сыча и ее.

Сыч наступал на нее, а она шаг за шагом отходила к стене. Страшное его лицо стало еще страшнее, красные глазки сверкали, изо рта с шумом вырывалось прерывистое дыхание. Он дрожал и двигался как в бреду, а она, прижавшись к стенке, сама дрожащая, возмущенная, полупокоренная, с ужасом всматривалась в грозный облик чувства, отсутствие которого так обидело ее.

— Только тронь меня! — сказала она шепотом. — Мне не жить, но и тебя Колька не помилует!

Как ни обезумел Сыч от сознания того, что сейчас она ему достанется, упоминание о Кольке на миг остановило его. Он оглянулся на Ваську бешеными глазами. Манька была недостижима для Васьки, как солнце, поднимавшееся над Шмидтихой, — голова его оставалась ясной. Он пожал плечами и постановил:

— Закон, Сыч! С тебя правов нет, заклад честный. А она — как выкрутится! Может, и не завалит ее Колька, пожалеет!

Тогда Сыч схватил Маньку и, подняв на руки, потащил в кусты к ручью. Она не кричала и не отбивалась. Ее отчаянный взгляд снова столкнулся с моим взглядом. Васька наблюдал за мной, готовясь немедленно стать на дороге, если я сделаю хоть шаг вперед. Я опустился на свой камень.

Противоречивые чувства раздирали меня: жалость к ней, зависть к нему. Мне хотелось ринуться на них, свалить Ваську, отшвырнуть Сыча, крикнуть: «Прочь! Она моя! Завалю!», а там пусть ищет меня Колька Косой — посмотрим, кто страшнее. Вместо этого я сидел на камушке и вслушивался в бушующий прибой моей крови. Я читал Спинозу и Гегеля, знал законы излучения небесных светил, мог проинтегрировать дифференциальное уравнение, писал стихи. И хотя после выхода из тюрьмы я был смертно голоден — и, казалось, уже навсегда, на всю будущую жизнь — молодые мышцы мои были тверды, ноги легки, глаза зорки. Я мог, легко мог догнать любого Ваську и Сыча, мог повалить их на землю, вырвать захваченную ими добычу!..

И все это было то, чего я не мог сделать.

Стрелки лагерной охраны попадались разные. Большинство были люди как люди, работали с прохладцей, кричали, когда надо кричать, помалкивали, если надо помолчать. «Ты срок тянешь, я — служу, — без злобы разъяснил мне один вохровец. — Распорядятся тебя застрелить — застрелю. Без приказа не злобствую». Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но неторопливо, покончив с сапогами, принялся бы с кряхтением натягивать на спину крылышки.

Мы любили таких стрелочков. Чем равнодушней был человек, тем он казался нам человечней. Может, и вправду это было так. Зато мы дружно ненавидели тех, кто вкладывал в службу душу. Люди — удивительный народ, каждый стремится возвеличить свое занятие, найти в нем нечто такое, чем можно погордиться. Если завтра унавоживание полей объявят высшей задачей человечества, — от желающих пойти в золотари не будет отбоя. Сделать человека подлецом проще всего, внушив ему, что подлость благородна. Человек тянется к доброму, а не к злому. Ради мелких целей идут на мелкие преступления. Но великие преступления, как и великие подвиги, совершают только ради целей, признанных самими преступниками великими.

Это, если хотите, философское вступление. А вот и сам рассказ.

Служил в нашей охране стрелок по имени Андрей — высокий, широкоплечий, широкоскулый, большеротый, писаная картинка крестьянского лубка. Это был выдающийся энтузиаст лагерного режима. О нас он, видимо, сразу составил исчерпывающее мнение и потом его не менял. Мы были враги народа, предатели, шпионы, диверсанты, вредители и террористы — в общем, иуды, замахнувшиеся подлой лапой на общество. А он, когда подошел его призывной год, был определен охранять этот самый народ от врагов, отомстить им за преступления и показать другим, что «преступать» опасно. Он нашел в своем призыве высокое призвание.

И ненавидел же нас этот красавчик Андрей! Он охранял нас со страстью, издевался над нами идейно, и если плевал нам в лицо, то только во имя общего блага. Он не знал, что такое каста, но не уставал подчеркивать, что мы с ним — разных категорий: он — высшее существо, человек с большой буквы, тот самый, который звучит гордо. Ну, а мы, естественно, звучали плохо, и нас немедленно не истребляли по тем же соображениям, по которым не ведут под нож чохом все стадо: живые мы могли принести больше пользы, чем мертвые.

Я часто размышлял, что получилось бы из этого парня, внуши ему с детства расовую теорию: курносый и мелкозубый, он, конечно, не мог быть сопричислен к нордической породе, но зато у него была ослепительно белая кожа — очень существенное преимущество перед остальными четырьмя пятыми человечества. Еще чаще я думал о том, какой бы из него, при его изобретательности и увлеченности, вышел незаурядный инженер или мастер, родись он не в тот год, когда родился.

Обязанности его были несложны: совместно с другими охранниками принять нас на вахте во время утреннего развода, провести километра два по тундре и сдать на заводской вахте, откуда мы — уже своим ходом — разбредались по производственным объектам. Но в эту оскорбительную простоту движения колонны он вдохновенно вносил захватывающие сценические эффекты.

Пересчитав нас, он отбегал в сторону, щелкал затвором винтовки и объявлял:

— Колонна, равняйсь! Смотреть в затылок переднему. Шаг вправо, шаг влево — пеняй на себя! Охрана стреляет без предупреждения! Шагом марш!

Но не проходили мы и ста метров, как он вопил:

— Передний, приставить ногу!

Он обходил замершие ряды, вглядывался пылающим взором в наши потупленные лица, потом тыкал винтовкой в какого-нибудь старичка, согнутого годами и несчастьями, и орал:

— Тебя команда не касается, шпион? Выше голову, гад! Держать равнение, шизоики!

«Шизоики» в данном случае означало «карцерники», обитатели ШИЗО — штрафного изолятора. Старичок испуганно вздергивал плечи, и колонна двигалась дальше. А спустя минуту Андрею казалось, что кто-то злостно идет не в ногу. На этот раз он разражался речью, грозя нам всеми земными карами. Пока мы добирались до заводской вахты, такие остановки происходили раза четыре или пять. Не было случая, чтоб два километра пути мы преодолели меньше чем за полтора часа.

В дни, когда лил дождь, Андрей особенно изощрялся. Он вел нас медленно, останавливал чаще, говорил дольше и не сдавал на вахту, пока мы не промокали насквозь. Зато после дождя он гнал нас, как овец в загон. Мы скакали, проваливались в лужи, падали, хрипели, обливались потом. Он не щадил себя, чтобы не пощадить нас. И не дай Бог кому из колонны запротестовать! Мы, «пятьдесят восьмая», конечно, не протестовали. Подавленные обрушенными на наши головы обвинениями, мы терпели любое измывательство. Мы входили в положение Андрея — он-то ведь не знает, что реально мы все невиновны, вот и старается, а как же иначе? Он не был бы идейным человеком, если бы выказал к нам любовь. Но уголовники не были обучены идеологически выдержанному смирению. То один, то другой яростно ругался из рядов. Андрей только этого и ждал.

— Кто нарушает порядок? — гремел он. — Выходи в сторону, диверсант!

Никто, разумеется, не выходил. Двухтысячная колонна стояла в каменном оцепенении. Андрей щелкал затвором.

— Выходи! — бушевал он. — Выходи, пока не хуже!

Колонна не шевелилась. Тогда Андрей подавал новую команду:

— Становись на колени!

По колонне пробегала судорога. Андрей, дав в воздух предупредительный выстрел, наставлял винтовку на первые ряды:

— Передний, ну! Сполняй команду!

Первый ряд медленно опускался в грязь, за ним второй, третий, четвертый… Андрей бежал вдоль колонны, проверяя, все ли встали на колени, за ним с рычанием мчались овчарки. Начинали суетиться и покрикивать другие охранники. Обычно они не помогали Андрею, но и не одергивали его. По природному добродушию они стеснялись обращаться с нами как он, но понимали, что это недостаток, а не достоинство: Андрей проявлял в отношении преступников бдительность, до которой им было далеко. В трудных случаях они побаивались оставаться безразличными и тоже орали на нас.

Бывали дни, когда мы приходили на работу такие усталые, мокрые и грязные, что тратили по часу, чтобы опомниться и почиститься. Начальство, узнав об этом, сделало внушение охране. После этого Андрей уже не ставил нас на колени по дороге на промплощадку, зато тем больше свирепствовал на обратном пути.

Как-то под проливным дождем он ровно на час уложил всю колонну в грязь недалеко от вахты лагеря.

В этот вечер Мишка Король объявил во всеуслышание:

— Все! Жить Андрею до первой пурги!

Вскоре в каждом бараке толковали о том, что судьба Андрея решена. Я полез с расспросами к моему соседу Сеньке Штопору.

— Не понимаю, что это значит: жить до пурги? Вы что, собираетесь напасть на него, воспользовавшись метелью? Но ведь другие охранники не допустят расправы с товарищем.

Сенька отмахнулся:

— Не будем трепаться заранее. Увидишь сам — ждать недолго.

В лагере никто не жаловался на недостаток стукачей, и через несколько дней Андрей узнал, что его приговорили к смерти. Он остановил колонну и вызывающе крикнул:

— Кто это мне ножом грозит? Выходи, побеседуем.

Колонна по обыкновению молчала. Андрей позубоскалил над нашей трусостью и в заключение пригрозил:

— Пока вы меня ухайдокать соберетесь, я вас сто раз сгною!

На следующее утро он объявил, беря винтовку наперевес:

— Так нет смелого? А жаль, проверили бы, что бьет дальше — нож или пуля.

Эта забава продолжалась больше месяца — каждый день Андрей припоминал, что на него точат нож, и издевался над угрозами. Скоро всем нам так приелись разговоры о его предполагаемой гибели, что мы потеряли веру в их серьезность и раздражались при упоминании о ней как от дурной шутки.

А между тем осень кончилась и ударили первые морозы. По тундре поползли зимние туманы, однажды ночью разразилась пурга. Утром, когда мы пошли на работу, ветер не достигал еще и шести метров в секунду. Но радио передало, что на поселок движется циклон — и надо готовиться к буре метров на тридцать. И вот в это утро кто-то за воротами вахты, уже находясь в безопасности, крикнул:

— Сегодня тебе хана, Андрюшка! Пиши письма родным!

К вечернему разводу скорость ветра достигла двадцати пяти метров в секунду. Ледяной ураган грохотал и выл, сотрясал стены зданий. Обильный, мелкий, как песок, снег заваливал дороги, бешено крутился в воздухе — пурга выпала классическая, «черная». Самым скверным в ней было то, что мороз почти не спал, выше тридцати градусов температура не поднялась. Каждый из нас перед выходом наружу обматывал лицо шарфом или полотенцем, оставляя лишь щелку для глаз, многие натягивали фланелевые маски, хотя они хуже защищали от ветра. Мы знали, что ветер продолжает усиливаться и по дороге придется несладко.

На вахте мы увидели, что лагерное начальство знало, чем грозили Андрею, и приняло свои меры. Обычно нас сопровождали восемь-десять конвоиров, сегодня их было не меньше двадцати. Кроме того, они устроили обыск. Сами еле удерживаясь на ногах, они обшаривали нас с такой тщательностью, какой не бывало и перед праздниками.

— Ножи ищут, — прокричал мне в ухо Сенька Штопор. — Дурачье! Попки!

Ножей конвойные не нашли, но отобрали у кого-то бутылку спирта, а у двух других по буханке белого хлеба. Пока шел обыск, мы основательно промерзли, хотя от прямых ударов ветра нас защищали недавно выведенные стены цехов. Потом из крутящейся, освещенной прожекторами мглы донесся яростный голос Андрея:

— Равнение на переднего! Ногу не сбивать! Пошли.

Мы двинулись, проваливаясь в свежие сугробы, наталкиваясь один на другого. За линией цеховых стен буря бешено обрушилась на нас. Только здесь, в открытой тундре, мы поняли, что такое настоящая черная пурга. Предписанный нам порядок движения — по пять в ряд, каждый идет самостоятельно — был мгновенно разрушен. Мы судорожно хватались друг за друга, ряд смыкался с рядом. Теперь мы противопоставляли напору бури стену человек в десять- двенадцать, каждый крепко держал под руки своих соседей. Колонна, как и прежде, растягивалась на полкилометра, но это было уже не механическое сборище людей, подчиненных чьей-то внешней и чуждой воле, но одно, предельно сцементированное, гигантское тело.

Дорога пролегала вдоль линии столбов и мачт, соединявших электростанцию с промплощадкой. Большинство лампочек были уже разбиты пургой, но некоторые еще пронизывали тусклым сиянием неистово несущийся снег. У одного из столбов мы увидели стрелка, сбитого с ног бурей. Ветер катил его в тундру, он, не выпуская из рук винтовки, отчаянно цеплялся за снег и вопил — до нас едва донесся его рыдающий голос. Мы узнали его — это был хороший стрелок, простой конвоир, он не придирался к нам по пустякам. Сенька Штопор дико заорал — вероятно, не меньше десятка рядов услыхали его могучий рев, заглушивший даже грохот пурги:

— Колонна, cтой! Взять стрелочка!

Догоняя передних, мы передавали приказ остановиться. Задние, налетая на нас, останавливались сами. Человек пять, не разрывая сплетенных рук, подобрались к стрелку, подтащили его к колонне. Он шел в середине нашего ряда, обессиленный и дрожащий, смертной хваткой сцепившись с нами. Винтовку его нес крайний в ряду, у него одного была свободна вторая рука. Изредка ветер вдруг на мгновение ослабевал — и тогда мы слышали благодарные всхлипы стрелка:

— Братцы! Братцы!

Еще раза три или четыре вся колонна останавливалась на несколько минут, и мы, передыхая, знали, что где-то в это время наши товарищи выручают из беды обессиленных конвоиров.

Великая сила — организованный человеческий коллектив! Нас шло две тысячи человек, каждый из нас в эту страшную ночь был бы слабее и легче песчинки, но вместе мы были устойчивей горы. Мы пробивали бурю головой, ломали ее плечами, крушили ее, как таран крушит глиняную стену. Ветер унесся далеко за обещанные тридцать метров в секунду, мы узнали потом, что в час нашего перехода по тундре он подбирался к сорока. И он обрушивался на нас всеми своими свирепыми метрами, он оглушал и леденил, пытаясь опрокинуть и покатить по снегу, а мы медленно, упрямо, неудержимо ползли, растягиваясь на километр, но не уступая буре ни шага.

У одного столба мы увидели Андрея. Пурга отбросила его в сторону, он еще исступленно боролся, напряжением всех сил стараясь удержаться на ногах. Огромная черная колонна, две тысячи человек, двигалась мимо, не поворачиваясь. Никто не отдал приказа остановиться, а если бы и был такой приказ, то его бы не услышали.

Недалеко от лагерной вахты, на улице поселка, где не так бушевал ветер, мы, размыкая руки, выпустили наружу спасенных конвоиров. Стрелки схватили свои винтовки, выстроились, как полагалось по уставу, вдоль колонны, но, измученные, не сумели или не захотели соблюдать обычный порядок. Несчитанные, мы хлынули в распахнутые ворота лагеря.

Пурга неистовствовала еще три дня, мы отсиживались по баракам, отсыпаясь и забивая козла.

А на четвертый день, когда ветер стих, в тундре нашли замерзшего Андрея. Перед смертью он бросил винтовку, пытался ползком добраться до поселка. Видевшие клялись, что на лице его застыло ожесточение и отчаяние.

Мой друг Виктор Лунев, дежурный диспетчер управления Норильского комбината, явился по делам на металлургический завод и нашел время заглянуть в организованную мной лабораторию теплоконтроля.

— Плохо твое дело, Сергей, — дружески информировал он меня после осмотра двух комнат и склада приборов. — Инженером-исследователем в опытном цехе ты еще был на месте, а в начальники солидного предприятия решительно не годишься. Говорю тебе серьезно и откровенно.

— Не предприятие, только лаборатория, — попытался я оправдаться. — И не начальник, лишь старший инженер. Да и «старший» — это для солидности и дополнительной десятки премвознаграждения, так как других инженеров у меня нет и пока не предвидится. Не над кем старшить.

— Один черт, — категорически установил Виктор. — Дело не в квалификации, а в количестве работников. Сколько числится под тобой?

— Не считал точно, но человек тридцать будет. Слесаря, газоаналитчики, дежурные пирометристы, два мастера по ремонту приборов, уборщица, она же дневальная…

— Вот-вот, тридцать сотрудников да две комнаты и уборщица? А где уборщица? Почему комнаты не подметены? Их когда-нибудь мыли? Пищевое и вещевое довольствие ей выписываешь?

— Выписываю. Но где она — понятия не имею! — признался я сокрушенно. — Приходит с общим разводом, но до лаборатории добирается не каждый день. Пропадает по цеховым закоулкам, девка молодая — хахали к себе тянут.

— О чем и говорю — никудышный ты руководитель! Разве можно в промзоне брать женщину в дневальные? Десяток заводов, сотни вольняшек, тысячи зеков — все мужчины, а баб? Наберешь полсотни — и точка. Будут они с метлами носиться! Самого главного начальнического задания не осилил.

— Грамотно вести технологический контроль — вот мое главное задание. Нареканий от начальства пока не слышал.

— Поверхностное понимание. Промашки в металлургическом процессе и контроле над ним неизбежны — и с этим заранее примиряются. И на солнце есть пятна, слыхал? Но в солидном учреждении ни на стенах, ни на полу пятен быть не должно. Тем более в лаборатории. Это тебе не солнце, все здесь обязано сверкать. Квартира начальника комбината должна по чистоте уступать твоим комнаткам, тогда и до него дойдет, что ты в своем инженерном деле мастак.

— Что же ты предлагаешь?

— Выгнать свою дневальную — первое. Взять мужчину в уборщицы, пожилые мужики на тайные свидания с бабами не бегают, — второе! И лучше «пятьдесят восьмую», а не блатняка или бытовика, — третье и последнее. У интеллигента, даже если он жижу выскребает из нужника, всегда ответственность за свое любимое дело. Ибо у нас труд — дело чести, доблести и геройства, так пишут на плакатах, а он внимательный читатель, а не Нечтяк Нечтеус. Недавно в Рудстрое приняли в дневальные бывшего профессора по восточным древним языкам. Не знаю, как у этого доходяги-большесрочника с вавилонской клинописью и законами царя Хаммурапи, но полы он буквально вылизывает. Истинный мастер метлы и тряпки — вот что значит университетское образование и справедливо полученное ученое звание.

— Не уверен, что удастся добыть профессора в говночисты. Но какого-либо трудягу из нашего брата постараюсь перевести с наружных работ в тепло. Спасибо за удачную подсказку, Виктор!

Нарядчик нашей бригады был парень смышленый. Он мигом сообразил, что, поставив мне интеллигентного дневального, заработает на этом неплохую порцию спирта из технологических запасов лаборатории. Несколько дней он выдержанно пропадал в УРО — учетно-распределительном отделе, — выискивая из списков тысяч зеков нашей зоны, выходящих на общие — наружные — работы, нужного мне интеллигента-доходягу, потом, сияющий, ворвался ко мне:

— Нашел, что тебе требуется! Фраер в пяти поколениях. Черт чистой воды. К тому же полковник. Исполнительность вложена в него с колыбели: без особого маминого разрешения даже сиську не сосал. С тебя пол-литра.

— Полковник? — удивился я. — Что-то в нашей зоне не помню советских полковников. Из освобожденных на радость НКВД наших недавних пленных?

— Почему советских? Я же тебе говорю: потомственный фраер, — разве в нашей армии такие бывают? Прибалт. В плен никогда не попадался, потому что у них не воюют. Полковники там мундирные, а не боевые. Наши взяли перед войной за шкирку и сюда. Третий год бедует на общих. Жутко обносился и отощал. Зато друг генерала Бреде, вместе каждый вечер по-своему талдычат. Самый заслуженный в генеральской хевре.

— Что ты врешь? — не выдержал я. — Генерала Бреде со всеми его товарищами еще в начале войны расстреляли на озере Лама.

— Хорошо, пусть двести граммов, — уступил нарядчик. — Завтра выведу к тебе на работу.

— А фамилия как?

— Азацис. Латыш, коренной рижанин.

— Вот видишь — латыш. А генерал Бреде, сколько знаю, был начальником главного штаба эстонской армии. Лепишь, как горбатого к стенке.

— Ладно, согласен на сто неразведенного. Завтра вечерком прихляю со своей закусью. Могу и на тебя притащить — чудная американская тушенка с лярдом, ребята наворовали на вольном складе. Натурально, граммов пятьдесят добавишь.

Так в нашей лаборатории появился новый дневальный. Он поначалу ужаснул меня — очень уж был грязен и оборван, да и несло от него на десять метров чем-то до того скверным, что невольно чихалось. Я обрисовал ему несложные обязанности сторожа и уборщика, послал вне очереди в баню и пошел к начальнику Управления заводов Александру Романовичу Белову выпрашивать одежду для нового дневального.

Белов хорошо относился к лаборатории и ко мне лично — много позже, когда он был директором атомного оборонного завода, а я писал книги о западных и советских ядерщиках, мы с ним неоднократно дружески встречались в Москве. Но на обмундирование первого срока Белов не раскошелился, зато бушлат, ватные брюки, шапку и ботинки срока второго разрешил без упрашиваний — а это было уже совсем не то, во что кутались на общих работах. Спустя два дня Азацис появился в лаборатории человек человеком — в одежде поношенной, но мало отличающейся от той, в какой щеголяли не только зеки, но и «вольняшки» — бывшие заключенные, оставленные после освобождения в нашем заполярном городе.

Я постарался в первом же обстоятельном разговоре выяснить, был ли Азацис военным и встречался ли с генералом Бреде. До всех нас в свое время доходила темная история о том, как расправились с военными эстонцами, привезенными в Норильск в сороковом году на временное поселение. Сначала их разместили на прекрасном озере Лама, недалеко — по сибирским масштабам — от Норильска, в недавно выстроенном курортном домике, на принудительные работы не выводили и — самое главное — кормили от пуза. Но в первые дни войны в Норильск прилетела специальная комиссия — и всех эстонцев во главе с генералом Бреде расстреляли — в один день, без следствия и суда, а трупы захоронили так, что и после войны, когда поселение у озера стало открытым, нигде не могли отыскать следов их общей могилы.

Азацис, и вправду бывший военный, с Бреде знаком не был и ничего нового к тому, что я знал, не добавил. Зато дневальным оказался превосходным. Он боролся с грязью, как с личным врагом. Не осмелюсь утверждать, что он вылизывал полы, как тот незнакомый мне старичок-профессор на Рудстрое, — в заводской лаборатории не дал бы эффекта даже такой экстравагантный способ поддержания чистоты: слишком уж много вокруг теснилось коксовых батарей, плавильных и обжиговых печей, слишком часто разгружались железнодорожные составы с рудой и флюсами — пыль в воздухе порой затемняла солнце. Но каждый день Азацис по утрам выгребал ведерко грязи и раза три в день выметал с очищенных полов по совку непрерывно добавлявшегося мусора. Я был доволен исполнительным полковником, так быстро перековавшимся в высококвалифицированного дворника.

Несколько нехороших обстоятельств стали вредить уборщицкому умению Азациса.

Ко мне пришли две моих пирометристки — боевая красивая Зина и тихая простенькая Валя — и пожаловались, что Азацис плохо себя ведет.

— Пристает к девчатам? — деловито осведомился я. Ничего умнее мне сгоряча в голову не пришло.

— Пахнет от него, — объявила Зина.

— Чешется, — добавила Валя. — Все время чешется.

Выяснилось, что выданная Азацису не новая, но терпимая одежда и внеочередная баня не истребили заматеревшего аромата грязного барака и долгих трудов в земляных карьерах. И что он отнюдь не подвижник личной гигиены, во всяком случае — не тратит на нее тех усилий, каких не жалели другие заключенные, переселившиеся «с общих в тепло».

Пришлось вызвать исполнительного дневального в свою комнатушку — она звалась у лаборантов «кабинетом начальника» — и провести без посторонних агитационно-педагогическую работу.

— Сергей Александрович, к чему? — душевно сказал Азацис, выслушав мои претензии. — Ведь мы же на дне! На самом дне жизни! Ужас, только подумать, как жили раньше! Какая разница — немного чище, немного грязнее… Что вокруг нас? Барахтаемся, переворачиваемся…

— Есть разница, — сказал я твердо. — И на дне неодинаковые степени существования. Разве на земляном карьере и в лаборатории одинаково? Хотите вернуться на общие?

— Зачем вы так? — сказал он с обидой. — Неужели я не понимаю? Так вам благодарен, что вытащили из этого ужаса!

— Вот видите — сами чувствуете разницу между своим нынешним бытием и бытом тех, кто не выбрался с наружных работ. Но есть еще одно отличие, нравственно гораздо более важное, чем все бытовые неодинаковости нашего общего существования на общественном дне.

И я растолковал Азацису, что хотя мы с ним заключенные, но нас со всех сторон окружают вольные. Это наши девушки-лаборантки — они привезены из сибирских таежных сел, и им заранее обещали, что они увидят в Норильске северную столицу, не уступающую по культуре и устройству быта лучшим городам страны. И еще им пообещали, уже в Норильске, что они будут работать хотя и с заключенными, злыми врагами нашего трудового народа, но зато с настоящими специалистами, крупными знатоками своего дела. И что это счастье для них — попасть под начальство таких нехороших, но ценных людей, учиться у них, перенимать их знания и умения. И результат: явившись в лабораторию, в другие учреждения, заполненные заключенными, они готовы выполнить любое наше указание, слушают нас, раскрыв рты. Да и не только они, девчонки и парни из лесных деревень! Наши руководители из коренных вольных тоже ведь понимают, что им выпала редкая удача — общаться со специалистами из столичных городов, и надо, пока те в их подчинении, перенять все, чего они в своей специальности достигли, а также общую их культуру. Начальник нашей центральной химической лаборатории Ефим Григорьевич Мышалов как-то сказал нам — мне, химикам Алексеевскому, Винеру, Заостровской: «Друзья, мне стыдно, что я на воле, а такие, как вы, в заключении».

— Вот что за люди нас окружают, Азацис! Неприлично появляться перед ними грязным, завшивленным, скверно пахнущим. Мы обязаны держать себя в чистоте, даже если придется пожертвовать какой-то частью своей продовольственной пайки. Я заплатил за кусок туалетного мыла и флакончик одеколона премиальной банкой американской тушенки и половиной пачки махорки. Почему бы и вам не сделать этого?

И я закончил строгим наставлением:

— Завшивленных и провонявших я в лаборатории не потерплю. Учтите это в дальнейшем, Азацис. Я не должен слышать претензии к вам в этом смысле.

Азацис принял к исполнению все мои требования. Но, к сожалению, пошел дальше их — и это привело его к окончательному падению. Он отделался от паразитов, и хотя одеколона не завел, но разжился настоящим мылом — вместо той зеленой полужижи-полутеста, которую нам тогда выдавали в бане. Зато, усердно улучшая свою внешность, он стал присматриваться к внешности наших лаборантов. Мужчины, слесари и прибористы, его не интересовали — все по-мужски всклокоченные, мятые, часто рваные, далеко не всегда чистые: заключенных все же насильно водили в баню раз в неделю, а наши вольные парни ограничивались собственными гигеническими потребностями, а они не у всех были настоятельны и одинаковы. Зато Азацис положил глаз на вольных девушек и обнаружил, что нарядами ни одна не блистает, но у стенного зеркала каждая застывает по десятку раз в смену: изучает свои гримасы и мины, то приглаживает, то распатлывает волосы, высматривает непорядок на щеках, а те, что постарше, красят себе губы красными химическими карандашами — с начала войны, по слухам, даже на материке исчезла губная помада, а о заполярном Норильске и говорить не приходилось. И, естественно, он скоро сообразил, что на стремлении женщин к красоте можно неплохо разжиться, если хорошо постараться.

Он пришел в мою комнатку, когда я, оторвавшись от служебных дел, писал пятистопным ямбом злободневную современную трагедию из средневековой жизни.

— Сергей Александрович, у вас нет ланолина? Дайте немного, — попросил он.

— Ланолина? — удивился я. — Никогда не слышал о таком звере. Где он водится? И для чего он вам?

Азацис объяснил, что ланолин — это что-то вроде воска, вымываемого с шерсти овец. И что из него, добавив труда какие-то специи, готовят косметические кремы. И что его жена, ненавидевшая заводские поделки, сама делала себе превосходные мази на ланолине. И что он помогал ей и в конце концов стал мастером по изготовлению «мазильной косметики».

— Мне бы немного ланолина, — вздохнул он. — Я бы приготовил такой крем, что самая большая дурнушка из лаборанток станет красавицей. Может, у ваших знакомых есть овцы?

— Я всегда имел дело с овцами только после того, как они превращались в шашлыки, — ответил я. — И какие могут быть овцы неподалеку от полюса? Этих животных в Заполярье по этапу не посылают — не подобрали для них пока уголовной статьи.

Он все же нашел, как добыть ланолин. Он столько наговорил девушкам — во время моего отсутствия, естественно, — о чудодейственных свойствах своих кремов, что каждая быстро уверилась в возможности превращения в писаную красавицу. Овцы в Заполярье точно не водились, но в южных енисейских селах, всего в одной-двух тысячах километров от Норильска, они штатно входили в список местного животного населения. Думаю, не одна, а с десяток наших девушек сели за слезные письма родным о срочной косметической помощи. И в скором времени у Азациса появилась консервная банка, доверху полная какой-то дурно пахнущей массой. А рядом с ней он поставил и вторую банку, тоже жестяную, но с крышкой — уже готовый косметический продукт.

Девушки теперь стайками бегали в угол большой комнаты, где Азацис устроил свою дневальную резиденцию. Они приносили ему дары из своих вольнонаемных пайков: кто фунтик сахара, кто горсть махорки, кто — немного тушенки, кто просто полбуханки хлеба, а некоторые и деньги — деньги были, конечно, хуже готовых продуктов, но их он тоже принимал. И он быстро раздобрел: щеки округлились, во впадине, куда недавно проваливалась телогрейка, вдруг появился нормальный живот. И он стал важен, говорил со всеми по-прежнему вежливо, но с какой-то новой значительностью. Он отчетливо понимал свою нынешнюю роль в нашей лаборатории — и не только в ней: к нему уже прибегали вольнонаемные девчата из воздуходувки, с аккумуляторной подстанции, из заводоуправления.

Я, разумеется, не мешал его промыслу. Все мы, заключенные, что-нибудь изобретали, чтобы хоть что-нибудь добавить к пайку. Я с лабораторным мастером Мишей Вексманом изготавливал электроплитки — и хорошей глины для ложа, и нихромовой проволоки для спирали у нас хватало. Два слесаря делали самодельные запоры и замки. Все это сбывалось бывшим заключенным, оттрубившим свой срок: выходили на волю без всякого имущества, в магазинах хозяйственного добра всегда была нехватка, селились в «балках» — самодельных домиках из дерева и жести. И на самое необходимое обзаведение тратили не меньше половины своей зарплаты и примерно столько же нового вольнонаемного пайка.

Один из моих освобожденных рабочих-бытовиков обрисовал свой вольный быт с мрачной откровенностью: «Живу хуже, чем в зоне, потому что хочу жить по-человечески. За балок — плати деньгами, за чашку, ложку, лампочку — махрой и жратвой, а насчет матраца и подушки — радуйся, что достал за половину месячного пайка». Это, конечно, относилось только к тем, кого не забирали в армию и кто не сматывался на «материк». Но Норильск имел бронь и не любил терять своих рабочих — это ценилось у молодых освобожденцев даже больше, чем повышенные полярные зарплата и паек. Так что косметическому предприятию Азациса я препятствий не чинил, с коммерческой стороны он вел себя нормально.

Зато в технологии его производства быстро вскрылись крупные недостатки. Поначалу его молодые клиентки только радовались — то ли уже только оттого, что густо перемазывались белыми смесями, то ли от счастья приобщения к настоящей городской культуре все они поголовно похорошели. Но вскоре то одна, то другая стали обнаруживать прыщи на щеках и шее. Испуганные, они бросились к нашим заводским лепкомам, а у тех первые слова были: «Какой дрянью мазались? Еще хорошо, дурехи, что до открытых ран не дошло». Азацис не сразу свернул производство, но потерпевших накопилось так много, что пришлось объявить банкротство еще до того, как наполовину опустела банка со злополучной косметикой.

Ко мне явился нарядчик — поговорить наедине.

— Одна скотина, к тому же мужик, а не девка, накатал заявление оперкуму, — информировал он меня. — Испугался за красоту своей уродливой девахи, понял? Опер шьет дело о вредительстве твоему любимцу. Диверсия против внешности наших красючек для подрыва обороноспособности промышленного тыла — вот такие пироги. Что будем делать?

— Ты с Азацисом говорил?

— С ним поговоришь! Трясется как овечий студень. Молит спасти. За хорошую благодарность, натурально.

— Твое мнение?

— Надо перевести его в другую зону, лучше в строительную — от нашего промопера подальше. Вредней его нет во всем лагере, сто раз проверено. Там как-нибудь устроим, знакомых у меня везде полно. Ты с Беловым поговори, он опера уже не раз укорачивал, дело все же плевое.

— К Белову пойду немедленно. Может, все же оставим Азациса?

— Раз у кума на него вырос зуб, здесь ему больше не светит. Надо же оперу показать бдительность. На днях укроем подальше твоего химика. Беру спасение на себя. С тебя двести неразбавленного.

— Ты же у Азациса взял.

— И с тебя возьму. И в другой зоне он еще двум-трем нужным людям добавит. Как можно иначе?

На другой день в лабораторию Азацис уже не явился. От хищных лап оперуполномоченного Зеленского, недавно произведенного из старлея в капитаны и оттого совсем озверевшего по части истерической бдительности, Азацису удалось спастись. И, по словам нарядчика, он неплохо «устроился в тепло» на новом месте обитания и о косметических достижениях уже не мечтал. Больше я его не видел.

Проблема хорошего дневального снова обострилась. И нарядчик, и друзья в заводских цехах, и соседи по бараку усердно выискивали кандидатов нужных мне высоких кондиций: средних лет, не совсем калеку, непременно мужчину, к тому же «пятьдесят восьмую»… А когда я уверовал, что чаяния не оправдываются, нарядчик явился с новым предложением:

— Насчет «пятьдесят восьмой» отпадает, все разобраны по специальностям. Зато остальные — первого сорта! Тридцать лет, здоровяк, трудяга, каких не бывало… Как раз для тебя.

— Статья? — напрямик спросил я.

Он не сразу решился выложить все начистоту.

— Что до статьи, то конечно… Но парень честный, где живет, там не гадит. Понимает — где можно, а где нельзя.

— Статья? — повторил я непреклонно.

— Пятьдесят девятая, — признался он. — Попал по зверской запарке. Ведет себя теперь порчаком, с чесноками завязал, к сукам не притырился. Висит как это самое в проруби. Когда-то, на пересылке, были с ним корешами, надо человеку подсобить, слово дал, и тебе голову на отруб — не подведет!

Я задумался. В уголовном кодексе РСФСР были две особенные статьи с многочисленными пунктами: пятьдесят восьмая, политическая, говорившая о преступлениях против государства — начиная от измены родине, шпионажа, диверсий, вредительства, террора и заканчивая рискованными остротами и анекдотами в узком кругу; и пятьдесят девятая, куда собрали бандитизм, грабежи, убийства, разбои и прочее того же рода. Почти все настоящие уголовники, особенно те, что числили себя в «законе», хоть сами всемерно уклонялись от грозной пятьдесят девятой статьи и охотно брали на себя преступления послабее, рано или поздно попадали в нее. В отличие от остальных статей кодекса она, как и наша, пятьдесят восьмая, содержала в себе вышку — ultima ratio, последний аргумент государства. Правда, как и нам, «политикам», пятьдесятдевятникам часто шили ее без достаточных оснований, лишь бы ликвидировать опасного бандита либо запереть его в лагерь практически на всю жизнь — от пятнадцати до двадцати пяти лет заключения, если пощастило и избежал вышки, таковы были наказания по этой статье.

Поэтому я уточнил:

— Срок?

Ответ нарядчика был малоутешителен:

— Двадцать лет. И начался в прошлом году — сидеть и сидеть ему… Вообще-то срок второй, по первому ему светила всего десятка. Но сдурел, попал в непонятное — навалили по новой вдвое.

— За что получил второй срок?

— Дурость, говорю тебе, ничего больше. Ушел в побег с двумя из шайки-лейки Икрама. У того все отпетые, сам знаешь. Перед уходом немного пошуровали в зоне, взломали замок в каптерке, набрали запасы на дорогу. Больше месяца канали по тундре. Те двое так и ушли, а он повернул обратно. Встретил вольняшек и сам сдался.

— И такого отъявленного бандита ты мне суешь в лабораторию? — спросил я с негодованием. — Разбой в зоне, групповой побег! Хороша зверюга! Ты лучше скажи — как он от вышака отделался?

Нарядчик опустил голову. Он и сам не очень надеялся, что я соглашусь на его упрашивания. И понимал, что насильно послать бандита в лабораторию никакие лагерные придурки и кореша не смогут — заключенных по пятьдесят девятой даже в цеховые рабочие не брали. Но, помолчав, снова стал уговаривать. Очень уж крепкой дружбой они, видимо, были связаны — он и его кореш.

— Все верно — статья, разбой, побег тоже… Человек хороший — вот основа. Два месяца провел с ним на пересылке и этапе, так сошлись! Не пощастило ему в жизни, всю дорогу волочит по кочкам. Он ведь какой — рубаху с себя не пожалеет. И доверчивый, уши распахивает на каждое слово. Ты любишь расспрашивать, как кто живет, вот у меня выведывал, почему еще пацаном в воры пошел. А ты у него поинтересуйся, такая была житуха, что ужас один. Он ведь неграмотный, знаешь?

— Иди ты! У нас давно нет неграмотных.

— Даже не расписывается. Ни одной буквы не осилил.

— Так занят был, что не захотел школу посещать?

Нарядчик сказал очень серьезно:

— Точно, не было времени. Всю жизнь тратил на одно — выжить. Ни на что другое ни единой минутки не было — за все его тридцать лет. Потолкуй с ним. Такое узнаешь, что и поверить нельзя. — И заметив, что я вдруг заколебался, jy поспешно добавил: — Возьми на испытание. На месяц, на две недели…

Я стал размышлять вслух:

— В лаборатории вольнонаемные девчата, у меня казенное имущество… Статья бандитская все же. Вдруг кинется насильничать, взломает шкаф с дорогими приборами…

Нарядчик даже рассмеялся, насколько невероятной показалась ему нарисованная мной картина.

— Я тебя когда обманывал? Говорю как на духу: статья жуткая, а человек хороший. Не темню.

Я подвел итоги нашему спору:

— Беру на испытание. До первого самого незначительного нарушения. И никаких потом поблажек и скидок.

— Поблажек не надо, нарушений не будет, — снова заверил обрадованный нарядчик.

На другой день он сам привел в лабораторию нового дневального. Этот поступок развеял мои последние сомнения. Я втайне опасался, что нарядчик старается потому, что получил от бандита очень уж большую «лапу». Но личное сопровождение выходило за границы выгодного предприятия — так ведут себя только с настоящими друзьями.

— Фомка Исайченко, — представил мне нарядчик своего друга. — В смысле, конечно, Трофим Пантелеевич, только это для анкеты, а так он человек как человек — Фомка. Для твоих девчат можно и Трофим.

Трофим Исайченко с виду и впрямь был был человек как человек: чуть ниже меня, человека невысокого, но гораздо шире в плечах, с крепкими руками, лопатообразными ладонями — серьезные хироманты ужаснулись бы, кинув взгляд на такую ладонь. На ней, я потом из любопытства поинтересовался, была всего одна линия и призрачный намек на вторую. И у него было хорошее лицо, отнюдь не бандитское, и самое для меня главное — открытая улыбка, а я всегда был уверен, что она — визитная карточка души. Зато глаза были неопределенные — от погоды, а не от природы: утром светлые до водянистости, днем желтоватые, а к вечеру какие-то серо-коричневые. Цвет глаз, правда, не входил в объявленную мною нарядчику опись обязательных для дневального качеств, — и поэтому я ни тогда, ни потом не возразил против удивительного их непостоянства.

— Будешь орудовать этой метлой, правда — поношенной, — показал я на главное орудие его ремесла, возвышавшееся в бывшем азацисовском углу.

— Сегодня же сделаю новую, — пообещал он. — Знаю местечко, где заначен привезенный с материка запас ивы. Выберу самые тонкие веточки. Разрешите отлучиться на часок?

— Не больше, чем на часок, — строго сказал я.

И часа не прошло, как в лаборатории появился великолепный веник, много послуживший нам и после того, как Трофима в лаборатории уже не стало. Старую метлу он тоже не выбросил — она осталась для грубого наружного подметания.

В тот же день обнаружилось у Трофима еще одно свойство, совершенно немыслимое у Азациса. Три девушки понесли в цех отремонтированный самописец — расходомер воздуха. Прибор был тяжелый, на пару десятков килограммов, а до цеха метров двести. Девочки только приноравливались ухватить его понадежней, чтобы не повредить по дороге, как Трофим растолкал их, принял самописец на грудь и скомандовал:

— Одна впереди, показывай дорогу. Да шагай осторожно, в цеху на полу всякого навалено.

Вскоре ни одна девушка не бралась за тяжелые аппараты, а только кричала в угол:

— Трофим, бери сразу три термопары с гальванометром и неси за мной.

И не было случая, чтобы Трофим отказался.

Вначале я думал, что в новом дневальном говорит угодничанье, стремление подладиться к каждому, стать нужным всем — очень ценное качество для человека, незаконно попавшего на легкую работенку и опасавшегося, что любая лагерная проверка может выбросить его вон. Но вскоре я убедился, что он любит саму работу. Он наслаждался любым трудом, ему нравилось напрягать свои мускулы. Он просто изнемогал, если не мог чего-то переносить, передвигать, чистить, чинить, прилаживать. И, наверное, он обижался бы и страдал, если бы кто-то надрывался на непосильной работе, а ему не позволили оттолкнуть неумеху и радостно взвалить на плечи ношу, которую тот и сдвинуть с места не мог.

Я понимал его. Я сам был таким: страдал, если не мог поработать — особенно во внеслужебные часы. Правда, между нами было важное различие: он действовал руками, а я, до боли утомляя их писанием и многократной переделкой стихов, все же присовокуплял к ручному труду и мыслительный — рифмы рождались в голове, а не только на кончиках пальцев.

Все же в лагере, где увиливание от труда числилось доблестью, а не грехом, его искреннее трудолюбие казалось удивительным. Кантовка, замастыривание, туфта, показуха, чернуха — сколько разных названий придумано для главного лагерного занятия: где бы ни работать — лишь бы поменьше работать. Работа должна прежде всего иметь вид работы — такой была бодрая заповедь каждого настоящего лагерного трудяги.

Не прошло и двух недель пребывания Трофима в лаборатории, как он продемонстрировал еще одну удивительность своей натуры.

Именно продемонстрировал. Однажды он явился в лабораторию с утреннего развода свирепо избитый. Один глаз заплыл, под другим переливался всеми цветами радуги огромный синяк, нос и губы распухли, уши, багровые и вздувшиеся, свисали до подбородка. Одного взгляда на лицо было достаточно, чтобы понять, что его мордовали долго, усердно и не только кулаками.

— Напился и подрался, Трофим, — констатировал я сурово.

Он опустил голову.

— Не… Не пил… И не дерусь, вы это напрасно. Просто побили.

— Вот так — просто побили. А за что, скажи на милость, просто бьют? Без всякой вины, я так понял?

Он по-прежнему старался не глядеть на меня.

Почему без вины? Без вины не бывает. Играли в колотье, ну, в стыри, понял? В карты по-вашему. Плохо передернул…

— А зачем играешь в карты, если не умеешь?

Он вдруг обиделся.

— Не умею! Еще мальцом играл, на любой заклад соглашался. Не то что старье — дай новую колоду, через час любую карту назову, только раньше погляжу на них.

— Знаю. Будешь накалывать сзади иголкой и ощупью определять, сколько наколок.

Он все больше обижался.

— Зачем накалывать? В колотый бой мы не играем. Тем более у нас старье, все стыри — рвань. Глазами надо работать — это главное.

— И берешься любую новую карту узнать, только поглядев на ее рубашку?

Он ощутил мою заинтересованность и оживился.

— Само собой, каждую надо посмотреть, подержать в руках. Без этого как же? И если за выгоду…

Мне нестерпимо захотелось наказать его за хвастовство — очень уж оно не вязалось с изуродованной физиономией. В шкафу у меня хранилось небольшое сокровище, добытое еще перед войной, — колода нераспакованных атласных карт, пятьдесят две штуки плюс два джокера для игры в покер. Я достал пакетик и положил на стол.

— Сколько тебе нужно времени для предварительного изучения?

— Часа хватит.

— Действуй. Угадаешь из двадцати карт половину, поставлю пятьдесят граммов неразбавленного. — Я швырнул карты на стол. — Засекаю время. Час пошел.

Для осторожности я не вышел из комнаты, чтобы не дать ему махлевать, и попросил лаборантов некоторое время меня не беспокоить. Трофим деловито изучал карты: брал каждую в руки, бросал взгляд на картинку и внимательно разглядывал рубашку, поворачивая ее под разными углами. Для меня рубашки всех карт были одинаковы — повторяющаяся на каждой невыразительная сетка еще не испытала на себе прикосновения грязных и сальных пальцев, отличий не было, поворачивай — не поворачивай. Но Трофим, видимо, что-то находил — он вдруг клал несколько карт рядышком и молча сравнивал их, потом, покончив с изучением одной, рассматривал десяток других, снова возвращался к оставленной — и долго что-то высматривал на точно такой же сетке линий, какие были на всех других рубашках. Несколько раз он озадаченно качал головой, словно ему открывалось что-то совсем уж чрезвычайное, и откладывал заинтересовавшую его карту в сторону, чтобы минут через пять снова к ней вернуться.

Прошел заданный час, а он и не думал отрываться от рассыпанной на столе колоды. Мне надоело следить за ним, я стал читать какую-то книгу, лишь изредка поглядывая: точно ли он только изучает рисунок на рубашках — или старается оставить на нем свои следы.

— Готово, спрашивайте, — сказал он наконец.

Я сложил колоду, тщательно перетасовал ее, затем аккуратно разложил на столе параллелограмм из двадцати карт рубашками вверх. И постарался, чтобы Трофим, стоявший поодаль от стола, не смог увидеть даже краешка их лицевой стороны.

— Вот эта, — сказал я, ткнув пальцем в одну из карт.

Он подошел, вгляделся в рубашку и уверенно объявил:

— Туз червей.

Это, точно, был туз червей. Я ткнул в другую карту, лежащую посередине:

— А вот эта?

— Десятка бубей, — сказал он после такого же осмотра — и снова угадал.

Мы перебрали с ним все двадцать заготовленных карт, и он лишь раз ошибся — назвал какого-то валета шестеркой. Пораженный, я восхищенно покачивал головой. Довольный своей удачей, Трофим заулыбался избитым лицом.

— Да ты великий мастер! — воскликнул я. — Вполне можешь стать гением карточной игры. Специалисты шулерского дела побоятся сесть с тобой, ты же все их карты заранее определишь!

— Кое-что могу! — согласился он скромно. — С мальцов воложусь со стырями… Играю, короче.

— Как же случилось, что ты так оплошал? Новые угадываешь с первого взгляда, а на старье, где и я по разной потертости и трухлявости разгляжу, что за карта, так погорел! Или глаза отказали? Где-нибудь в темноте сражались? В лагере ведь за карточную игру наказывают — и вы прячетесь, так?

— Дак видишь ли, Сергей Александрович, не одно дело — глаза. Ребята тоже видят не хуже моего, а которые и получше. К глазам и руки нужны. Что на что поменять — видел. А руки ловко не сработали. Ну, и били меня все трое. Особенно Лешка Гад старался, этот всегда готов калечить. Думал, не отойду, — нет, под утро даже заснул.

— Значит, так, Трофим. Пятьдесят граммов твои. Еще немного своих добавлю. Вечером, когда дневные уйдут и останется только смена, мы с тобой посидим. Хочу поговорить о жизни.

— Говори, — предложил Трофим, когда спирт был выпит и закуска — хлеб с сухим луком — съедена. Мы с ним сидели в моей комнатушке. За дверью, в пирометрической, две девушки переносили в журнал записанные на листике показания спиртовых тягомеров на обжиговых печах — обход и снятие показаний приборов совершались раз в час, на это тратилось минут десять, остальное время дежурные проводили в лаборатории — кто вязал, кто читал, а чаще всего тихо болтали. Они мне не мешали, и я к ним не выходил.

— Первый вопрос, Трофим — почему получил новый срок? Да еще такой большой — двадцать лет, а до побега было десять. Пойманным возвращают старый срок с его начала, теряется только то, что они уже отсидели.

— Пашка-нарядчик тебе же говорил: пошуровали в каптерке. По новой — разбой пришили. Штука серьезная.

— Не спорю — серьезная. Да ведь Паша говорил еще, что ты рванул обратно и сам сдался вохровцам. За добровольную сдачу — скидка, а не добавка срока.

— Смотря почему рванул. У нас ведь побег был особенный.

— В чем особенность?

— Бежали мы трое: Васька Карзубый, Сенька Хитрован и я.

— Групповой побег. Отягчает дело, что трое, а не один. Но ничего особенного пока не вижу.

— Да ведь бежали не просто, а с коровой.

Я уже кое-что слышал о таких побегах, но сразу даже как-то не сообразил, о чем речь, и глупо спросил:

— А где достали корову? Из нашего совхоза увели?

Трофим даже засмеялся, настолько диким показалось ему мое непонимание.

— В совхоз не пробирались. Одного из троих положили в коровы. Чтоб съесть, когда голодуха одолеет невтерпеж. В тундре, сам знаешь, продовольственных складов не оборудовано.

Я долго смотрел на Трофима. Он выглядел совершенно спокойным.

— Кого же определили в корову?

— Задумка на уход была Васькина. Сговорились с ним, что в корову возьмем Сеньку Хитрована.

Я помолчал, переваривая сообщение.

— Сговорились заранее съесть человека… И ты мог бы съесть своего товарища?

Он выразительно пожал плечами.

— Так ведь не сразу, а когда голодуха прижмет. Или всем подыхать, или ему одному, а двоим спастись. Простой расклад — один выручает двоих.

— Очень простой, правда. Голодуха в жизни бывает у каждого… А ты все-таки когда-нибудь ел людей?

Он ответил не сразу:

— Чтобы сам убивал на еду — нет. А по всему — ел. Да и не я один. Было такое — всякую дрянь ели. И кошек, и крыс… Человечиной даже торговали на базарах.

— Расскажи о себе подробней.

Дальше я поведу рассказ своими словами. Так мне удобней: Трофим отвлекался, путался в своей блатной фене. Он начал с голода 1921–1922 годов — страшного соединения засухи с последствиями свирепой гражданской войны.

Я тоже пережил на юге ту ужасную зиму и еще более жестокую весну. И хоть отчим и мать получали скудные продуктовые пайки и мы кое-как перебедовали до нового урожая, в мою детскую память навеки впечатались падающие и умирающие на улице прохожие, а детские уши сохранили разговоры взрослых о том, что по соседству, то там, то здесь, появлялись людоеды — пожирали недавно умерших, убивали на еду вконец обессилевших.

И второй, не менее страшный, искусственно порожденный преступной правительственной политикой голод 1932–1933 годов я видел на Украине — уже взрослыми глазами. Миллионы людей тогда погибли, я был бессильным очевидцем картин, которые нельзя забыть, нельзя простить: в моем родном городе десятки иностранных судов загружали пшеницей на экспорт, а рядом, на железнодорожных станциях, я сам видел это, грудные детишки ползали по телу умершей от голода матери и тихо скулили перед тем, как самим умереть на ней. И еще я видел летом того же 1933 года, как сельские чекисты гнали на работу отощавших «принудчиков», — и те падали на землю и без посторонней помощи не могли подняться, а некоторым и помощь не помогала.

И в те же страшные годы, жадный книголюб, я прочел у Фридриха Шиллера в его историческом трактате «Тридцатилетняя война», как погибала от голода обширная, по тем временам культурнейшая Германия, вконец разоренная противоборством католиков и лютеран. А из «Новой истории» Александра Трачевского с ужасом узнал, что поедание трупов было в те годы привычным делом в опустевших и озверевших немецких деревнях. Скорбные слова старого петербургского профессора: «Не только питались трупами, но матери жарили и ели собственных детей», — в тяжкой своей нетленности навечно сохранились в моей памяти. И Трачевский добавлял, что за годы великой религиозной войны, которую обе стороны вели во имя провозглашенных ими высоких идеалов, население в Германии сократилось с 17 до 4 миллионов, а сельское хозяйство лишь через двести лет, в 1818 году, достигло того уровня, который был в 1618-м. И в дни разговора с Трофимом совсем уже немного времени оставалось до освобождения Ленинграда — когда устрашенный мир узнал, что и там, и ныне, в двадцатом веке, во время блокады совершались и охота на людей, и человекоедение.

Всю жизнь я мыслил не так красиво выстроенными силлогизмами, как яркими стихами. И я хорошо помнил гениальное стихотворение Максимилиана Волошина о голоде двадцатых годов в Крыму и часто твердил про себя его неистовые, мучительные строки:

Хлеб от земли, а голод от людей:

Засеяли расстрелянными — всходы

Могильными крестами проросли:

Земля иных побегов не взрастила.

Землю тошнило трупами — лежали

На улицах, смердели у мертвецких,

В разверстых ямах гнили на кладбищах,

В оврагах и по свалкам костяки

С обрезанною мякотью валялись.

Глодали псы отгрызенные руки

И головы. На рынке торговали

Дешевым студнем, тошной колбасой,

Баранина была в продаже триста,

А человечина по сорока.

Душа была давно дешевле мяса,

И матери, зарезавши детей,

Засаливали впрок: «Сама родила —

Сама и съем. Еще других рожу…»

Не знаю, читал ли Волошин Трачевского, но нарисованные ими картины совпадают даже в своих чудовищных деталях: матери поедали собственных детей. Давно известно: голод не тетка. Но он, когда становился массовым, не раз приводил к утрате того главного, что отличает человека от животных: потере им своей человечности.

Так что признания Трофима не были для меня столь уж невероятными. Я и не собирался морализировать по поводу его нравственного падения. Но было все же важное различие между каннибализмом обезумевших от голода людей и холодным расчетом сытых, здоровых парней, заранее деловито наметивших сожрать своего товарища, когда закончатся запасы захваченной пищи. Здесь было нечто, недоступное моему пониманию. И я потребовал:

— Рассказывай с самого начала, Трофим.

Начало, оказывается, было в побеге нескольких десятков заключенных из котлована, вырытого на окраине нашего никелевого завода. Бригада землекопов из бывших военных напала вдруг на попок — четырех стражей на вышках, обезоружила их и с захваченными автоматами ушла в тундру. Цель побега, по рассказам, была простая — прорваться к Енисею, по дороге разжиться в поселках продовольствием и новым оружием, захватить какое-нибудь суденышко и уплыть на нем за рубеж. И хоть добытыми автоматами бывшие солдаты и офицеры, посаженные в лагерь, владели несравненно лучше, чем так и не понюхавшие за всю войну пороха вохровцы, всех беглецов после нескольких настоящих сражений переловили — кого сразу убили, кому навесили новые сроки, кого после возвращения расстреляли по приговору суда.

Побег заключенных военных вызвал в Норильске большое смятение. И первоначальные шансы, и трагический исход горячо обсуждались во всех бараках, особенно среди уголовников, всегда мечтающих о «заявлении зеленому прокурору», — так они между собой называли побеги.

— Фофаны эти офицеры! — доказывал Трофиму его сосед по нарам Васька Карзубый, вор из авторитетных, одно время примыкавший к стае Икрама, потом рассорившийся со своим паханом. — Диспозицию по-военному выработали — накоротке переть отрядом на воду. А до воды — одни голые льды. Первый же самолет всех застукал, а куда на равнине деться? На автоматы понадеялись, дурье! И вышло — их четыре автомата против сорока у вохряков. Нет, не на бой им надо было дуть всей командой, а прятаться от боя. Уходить только через тайгу и только на юг. Не так, Фомка?

Трофим согласился с товарищем, что через тайгу бежать безопасней и на юг, в населенный мир, разумней, чем на Енисей, открытый обзору с воздуха. О реальном побеге он тогда и не задумывался — просто не спорил с тем, кто был умней и решительней.

Поначалу все ограничивалось только разговорами. А потом играли в карты, Трофим попал в крутую «замазку» — Васька Карзубый перешулерил товарища. Захотелось отмазать проигрыш, Васька потребовал играть на побег — либо квиты, если выиграешь, либо уходим вдвоем, если проиграешь во второй раз. Трофим сгоряча рискнул — и проиграл.

Вот тогда и началась подготовка побега. Васька уже давно разрабатывал план ухода: выспрашивал у знающих людей о реках, озерах, горных барьерах и городах между Норильском и Красноярском. Даже школьную карту края достал для уверенности. Расстояние было немалое — полторы тысячи километров до железной дороги по прямой, больше двух тысяч — по таежному бездорожью. Именно такой маршрут через тайгу, реки и горы, оставив в стороне все крупные поселения, лепившиеся к Енисею, и выбрал Васька как единственно надежный.

Трофим поначалу ужаснулся. Никто в лагере, свято хранившем предания об удачных уходах, еще не слышал, чтобы беглецы рвались в глухую тайгу, вместо того чтобы пробираться к единственной надежной дороге на волю — всегда оживленному, полному судов и поселков Енисею.

— Топать ногами — это три месяца до железки, — спорил Трофим. — Загнемся, не дойдя до Ангары.

— Правильно, надо прихлятъ до Ангары, там полегчает, — соглашался Васька. — Без запасов жратвы не доберемся. Подзапасемся из лагерных паек, пошуруем перед уходом в каптерке — нагрузимся, сколько выдюжим нести. Я так прикинул — до Нижней Тунгуски полняком хватит, а пощастит, так и до Подкаменной добредем, пока не выпотрошим сидора.

— До одной Нижней Тунгуски — месяц топать. А как дойдем до Подкаменной, до Ангары, а от Ангары до железки? В сидорах тю-тю! А ведь еще два месяца ходу.

Тогда Васька Карзубый выложил свой основной козырь.

— Без нового запаса жратвы от Подкаменной до Ангары не дотопаем, верно. Надо прихватить кусок мяса на своих ногах, чтоб самим не таскать на спине. И пусть оно топает с нами до крайнего края, понял?

— С коровой идти? — снова ужаснулся Трофим. В отличие от меня он хорошо знал, что в побеге именуется коровой.

— С коровой, — хладнокровно подтвердил Васька. — Подберем солидного фофана, чтобы в тягость не стал, пока с полными сидорами канаем по тайге. А потом, уже на Подкаменной, заделаем, засолим и располовиним — чтобы каждому хватило уже до Ангары и дальше.

— И выбрал кого в корову? — поинтересовался Трофим.

— Мозгую помаленьку, — уклонился от прямого ответа Васька. — Двух-трех наметил, да ведь надо уговорить, чтобы пошел на свободу по своей охотке, а не дожидался звонка. И поверил, что потом с ним не разделаемся.

Картина побега стала вырисовываться. Разговоры шли в середине зимы, но «заявление зеленому прокурору» Васька решил подавать в марте, когда солнце уже понемногу греет, а в воздухе — морозно и реки и озера еще прочно скованы: по льду любую реку перейдем легко, а по шалой весенней воде и ручеек не осилить. В конце апреля — добраться бы до Подкаменной Тунгуски, там наполним опустевшие сидора мясом, что сопровождает на своих ногах, и айда напролом до Ангары, пока ее не расковал май. А после Ангары уже как придется. Ну да там весна прибыльная, и рыбой, и зверьем богатая, да втихаря кое-чего и у местных можно прихватить. А доберемся до железки — все, полная воля, от края на восток до края на запад — свобода!

Такая перспектива мутила Трофима: когда вдруг замаячила свобода, в зоне стало невтерпеж — до звонка оставалось еще целых семь лет, срок вдруг показался непролазным. А когда Васька определил в коровы Сеньку Хитрована, Трофим сам заторопил уход.

Сеньке, высокому жилистому парню, раза три или четыре судимому за дела по пятьдесят девятой, в сроке за последнее мокрое предприятие (очистили втроем, завалив сторожа, районное сельпо, двоих убийц расстреляли, ему по молодости выдали пятнадцать лет) звонок на окончание в этой жизни практически уже не светил. Он чуть не с радостью вызвался в спутники к Ваське и Трофиму и активней всех принялся готовить еду на дорогу. Из лагерного пайка и барахольных обменов в бараке наготовили только сахар и сухари, удалось раздобыть и несколько банок тушенки. Все нажитое брал на хранение Сенька, у него в аккумуляторной подстанции — он «пахал» электромонтером — была в подполе глухая заначка, туда и сваливали раздобытое.

В день ухода все трое вышли в ночную смену, но на рабочие места и не подумали являться. В полночь выпилили лаз в продовольственной каптерке, добавили в мешки съестного и тихонько выбрались из зоны в заранее назначенном месте. На вышке, правда, торчал попка, но он обычно дремал — не изменил своему обыкновению и в эту ночь.

К утреннему разводу все трое дошли до нетронутой тайги на востоке от Норильска. По прикидке, их отсутствия раньше вечера не обнаружат, а на ночь глядя погоню не пустят. На второе же утро она, естественно, помчится на запад, к Енисею, так все бегали до них, — даже мысль об уходе на восток, в нетронутую глухомань, не могла прийти в голову лагерному начальству, хорошо понимавшему, что такое предприятие в принципе безумно.

Два выигранных дня давали хорошую фору. Но впереди подстерегала самая грозная опасность — три больших озера: Лама, Кета и Хантайское. Ламу еще можно было обойти, хотя и в опасной близости от Норильска, но выходить на открытые просторы двух других озер было рискованно: если пустят и самолеты, летчики быстро обнаружат на пустом льду человеческие фигурки. Такую же опасность сулили и широкие реки, преодолевать их ледяной покров Васька Карзубый решил только в сумерки или перед рассветом. Но судьба сыграла за беглецов — и с озерами справились, и реки не подвели.

Вскоре выбрались за Курейку и зашагали к первой значительной границе безопасности — крупнейшему на севере восточному притоку Енисея, таежной Нижней Тунгуске.

Но к этому времени ноша с провизией основательно съежилась. Дорога, вспоминал Трофим, была отличной: все те первые недели морозец днем не опускался ниже пятнадцати-двадцати градусов, ветер свирепел — но ни одной пурги не сотворилось, а наст под ногами был тверд, как настоящий лед, и для ходьбы подходил даже лучше: нога не проваливалась в поднастовый снег и не скользила на голых местах. И хоть до полярного дня было около еще двух месяцев, солнце трудилось на небе уже половину суток — хорошо открывало окрестности и в полдень согревало тело. Снег, конечно, и не думал таять, но над сугробами уже вздымался парок — первый предвестник полярной весны. В Заполярье (это я уже сам потом объяснил Трофиму) чуть больше трети снега уходит на таяние, остальное еще до этого испаряется на открытом солнце. В общем, природа благоприятствовала, рассказывал Трофим: и лучшего времени для побега нельзя было выбрать, и весна, как по молитве, показала себя другом, а не врагом.

Но все же все предварительные расчеты ухода, так убедительно сработанные Васькой и без споров одобренные двумя остальными, оказались нереальными для двухтысячекилометрового перехода от Норильска к «железке», несмотря на благоприятные внешние обстоятельства.

— На льду и в тайге жралось вдвое против зоны, — сокрушенно вспоминал Трофим. — Васька экономил, я тоже воли себе не давал — брюхо брало. На втором месяце дотыркали, что до Нижней Тунгуски еще доберемся на лагерных харчах, а дальше — ни-ни! А прошли пока меньше половины. Впереди — Подкаменная, за ней Ангара, жуть, сколько переть!

— Тогда и решили воспользоваться коровой, идущей рядом на своих двоих, да еще с грузом на спине? — уточнил я.

Трофим покачал головой.

— Не. По-другому вышло, ничего не решили. Просто я дал деру от тех двоих.

Однажды после полудня Трофим высмотрел на горной речке, через которую они перебирались по ослабевшему льду, какую-то естественную лунку, где можно было поживиться рыбой. Хариус, оголодав за зиму, весной стремится в верхние слои на свой промысел. Трофим, умелый рыболов, не только брал рыбу на крючок, но и приманивал наживкой, водя ее над водой, — хариус вылетал в воздух, норовя схватить добычу.

Удочек с собой не взяли, но веревка с куском сухаря вполне годилась для приманки ошалевшего после зимнего сна главного обитателя горных речек. Трофим попросился на первую рыбалку, Васька обещал подождать, пока он промышляет. Они вдвоем с Сенькой разлеглись на южном скате холмика — там дерн местами уже очистился от снега.

Трофим быстро понял, что ни удить, ни выманивать наружу хариуса еще не время: вода была мертва, рыба в ней еще не проснулась. Он вернулся, а когда подходил с обратной стороны к холмику, услышал свое имя, громко выкрикнутое Сенькой.

Дальше расскажу словами самого Трофима.

— Сенька — он на всю зону псих, каждый знает. То день молчит, то с ничего разорется. Не духарик, нет, на рожон не прет, но брать на оттяжку, хватать на хапок — его всегдашнее дело. И тут слышу ор: «Пора заделать Фомку!» — и снова тихо. Ну, я притулился у кусточка, оба уха вострю. Васька тихонько спорит, Сенька тоже тихонько, только через десяток словечек по новой ор в пару слов. В общем, дотыркал: сговариваются меня кончать. Сенька доказывает: «Кто тебя на уход уломал? Я! Кто корову в дорогу надумал? Обратно я! Кто этого шустрика Фомку в корову определил? Или не я? Как ты еще тогда шатался — и уходить страшно, и Фомку жалко! Столько потов на тебя израсходовал, пока согласился. Нечтяк, вышло по-моему. Пошел ты тогда по-хорошему с Фомкой темнить, два раза в стыри обвантажил лопуха, он и сдался. Слово ты давал слушаться меня? Давал, а сейчас чего? Говорю, мочи нет больше! Не подкрепимся — копыта отвалятся!» А Васька ему в ответ: «Надо, конечно, разве я спорю? Да пока силенка есть, лучше подождать. Больше запасов у нас с тобой нету, кроме Фомки, надо до крайности его поберечь». И постановили: еще три дня протопать, а там, перейдя Подкаменную, пока не вскрылась, на том берегу и заделать меня. И Сенька слово дал, что честно дотерпит до Подкаменной. Он, между прочим, на слово тверд, это в зоне знают. Так что три дня у меня были, только я не стал тех дней дожидаться.

— Ты сказал им, что слышал разговор?

— Еще чего! Они бы сразу схватились за «пики» — и тут же хана мне. И вида не показал, отошел назад, переждал часок и нарисовался: «Так и так, ребята, не идет еще хариус». Натурально, обматерили меня и пошли обратно.

— Обратно? — Я не всегда быстро соображал, а по фене особенно. — Почему назад?

— Не назад, а вперед. По новой пошли, короче — опять. И в ту же ночь я подорвал от них, целые сутки, еще до восхода и потом до захода солнца, без остановки канал. Конечно, прихватил, что было в их сидорах, ни крошки им не оставил, пусть лапу сосут, раз такие.

— Не боялся, что они ринутся в погоню?

— Нечтяк! Куда им? Я же канал на запад, на Енисей, к людям — сдаться, потому что другого хода не стало. А им зачем снова в зону? Наверное, потопали дальше на юг, через Подкаменную, она уже была неподалеку.

— Значит, благополучно встретился с людьми, раз снова очутился в зоне?

— Благополучно, скажешь тоже! Вот уж когда и не думал, что еще поживу на свете.

— Провизия у тебя кое-какая все же была — все у дружков забрал.

— Да не голодал я! Хуже было. Уже на третий день повстречался с двумя охотниками на лыжах — один постарше, другой пацан, сынишка старшего. Тащат сани, полные зверья, — шкур, натурально, а не туши. И сами по шею нагруженные оружием и добычей. Я к ним с душой: «Ребята, примите к себе. Я беглый, сдайте меня в лагерь. Вам за меня пятьсот рублей премии дадут». Это такса была такая — кто приволок беглого, вохровец или чистый вольняшка, тому денежная награда.

— Они согласились на премию?

— Переглянулись, молчат. Потом сели обедать, меня угостили жареной олениной. Вкуснятина, сроду такой не едал. У костра старшой говорит: «А зачем нам тебя двести километров переть с собой? Мы и без хлопот получим за тебя законную премию». Я помертвел, чую — полная хана! Уже не раз бывало — вохра или вольняшки догоняют беглого, убивают, чтобы не возиться с ним в дороге, отрезают палец и предъявляют в зоне: мол, застрелили при попытке к бегству, проверяйте линии». И если линии на пальце сходятся с личной карточкой беглого — норма. Им и благодарность, и премия, а тот догнивает, где убит, либо растаскивают на куски зверье и птицы.

— Как же ты выкрутился?

— Пришлось крепенько пошуровать в мозгах. Говорю старшему: «Правильно раскинули — кончать меня проще. Да вам невыгодно. Вот вы — из последней силы прете поклажу. А вы впрягите меня в санки, навалите на меня свои сидора. Я вместо вас тащу, вы налегке с ружьями. Куда я денусь — шаг в сторонку, вы мне пулю в спину!» Старшой посмотрел на второго: «Соображает бегляк! Используем, что ли?» И нагрузили меня так, что еле переставлял копыта. Но шел, смертушка моя вела меня за руки. Неделю так топали по тундре и лескам. Зато кормили охотники от пуза — пока сам не отвалюсь. Даже сдружились в дороге. Старшой пригласил в гости, когда освобожусь, адресок дал, он и сейчас у меня в заначке. А в милицию сдал честно, премии не захотел упускать. Меня в поселке сразу в карцер, потом в навигацию сюда — шел этап на север, к нему приткнули. Я старшому, между прочим, письмишко наворотил уже из зоны, не знаю, ответит ли, пока молчит. Думаю, ответит, очень душевный был человек.

— Не знаешь, что сталось с твоими товарищами — Васькой Карзубым и Сенькой Хитрованом?

— Слухов не доходило. Верней верного — погибли оба от голодухи. Или один заделал другого, засолил и попер дальше. Их оперы в зоне давно списали, уже не ищут.

Я долил еще немного Трофиму — за рассказ о странствиях в тундре и тайге и себе столько же — за то, что спокойно выслушал, и отпустил его на ночной развод в лагерь. Сам я имел бесконвойный пропуск и мог оставаться на заводе сколько хотел.

Трофим недолго прожил в лаборатории. В управлении заводов обокрали какой-то кабинет. Трудяги из НКВД, естественно, воров не нашли, но основательно почистили список заключенных, причисленных к производству. И обнаружив, что в лаборатории пристроился «пятидесятидевятник», немедленно отправили его куда-то на тяжелые работы.

Их было семеро — семь отказчиков, семь доходяг, еле передвигавшихся по земле, тот народ, о котором шутят презрительно и жалостливо: «Фитили: дунешь — погаснут!» Еще их почему-то называют «дикой Индией», насмехаясь над любым их сборищем: «там вечно пляшут и поют».

Все семеро дремали вокруг крохотного костра, разложенного у железнодорожной выемки. В стороне теплился другой костер, побольше — для стрелка. Сам стрелок, запахнув шубу и обхватив руками винтовку, сонно мотал головой от дыма, евшего глаза. На «фитилей» своих он не смотрел. Каждый еще с лета сидел в карцере штрафного лаготделения за отказ от работы. И хоть для формы их ежедневно выгоняли на очистку полотна от снега, лопаты они держали в руках лишь во время ходьбы, а на месте втыкали их в сугробы. Принуждать их к труду было бесполезно, следить за ними — бесцельно: зима — не время для побегов.

Декабрьское утро тащилось над белой и во тьме тундрой, в ложбинках шипел переметаемый злой поземкой снег, мороз каменел почти полусотней градусов. Подслеповатые звезды хмуро мигали, поглядывая на окостеневшую землю, на западе приплясывало неяркое сияние. «Фитили» кутались в рвань телогреек, совали руки в костер. Сияющий дым штопором ввинчивался в небо, от него падал неверный свет — фигуры сидящих колебались, расплывчатые, как тени.

Один — высокий, страшно худой, с носом, похожим на клюв, — встрепенулся и поднял голову. На все стороны простиралась полярная пустыня — безмерный снег, один снег, без деревца, без огонька, без птицы, без зверя. Отказчик долго глядел в небо. Низкие звезды при каждом мигании словно обрывались и, не упав, цеплялись за темный купол и снова, вспыхнув, рушились. Небо наваливалось и грозило сотнями враждебных глаз, кричало безмолвными вспышками, пронзало иглами сияния. Отказчик закашлялся и отвел глаза — звезда ударила его лучом, как кинжалом. Внизу было не лучше: земля притаилась, как зверь перед прыжком, угрюмо следила каждым бугорком, готовясь прыгнуть на плечи.

— Доходим! — пробормотал отказчик.

Другой отозвался, не открывая лица:

— Доплываем, Митька! Скоро всем хана.

Третий, тяжело шевельнувшись, прохрипел:

— Не канючь, Лысый!

Остальные молчали, окуриваемые холодным дымом костра, сложенного из мха.

В одиннадцать по выемке простучал поезд из четырех вагонов. Красноватый свет сумрачно озарил семерых отказчиков и стрелка. Стрелок, обнимая покрытую инеем винтовку, тихонько посапывал. Отказчики заворочались: мороз, оледенив кожу, добирался до внутренностей.

— Митька, сволочь, чего кимаешь! — застонал один. — Огня, сука!

Он толкнул дремавшего рядом носатого отказчика. Тот, пошатываясь, побрел за мхом. Он ползал по снегу, пробивая рукавицей одеревеневший наст, с усилием выдирал из него ягель. За бугорком он споткнулся о столетнюю березу, карликовое существо — змеившийся по земле ствол, судорожно, как руки, выброшенные в стороны ветви. Березка отчаянно дралась за жизнь — царапалась и выгибалась, цеплялась за грунт узловатыми корнями, опутавшими камни и лед, и — уже вырванная — шевелилась и вздрагивала. Митька швырнул ее в снег, бешено ткнул ногой.

— Падла! — хрипел он, тяжело дыша. — Завалю, как пса! Будешь знать, проститутка!

Он приволок березку к костру и бросил, как мертвое тело, в ноги товарищам. На юге, над гребнем невысоких гор, засветилось багровое зарево, от него потянулись дымные языки, слизывавшие звезды, как льдинки. Ночь вяло превращалась в полдень, серый, как вечер, — люди из теней стали телами.

— Порядок! — объявил Лысый, с трудом поднимаясь на ноги. — Ребята, живем! А ну, навались!

Семеро отказчиков один за другим вставали и открывали лица. Семеро «своих в доску», когда-то известные и авторитетные духарики и паханы, ныне собрание «огней» или «фитилей», «дикая Индия, где вечно пляшут и поют». Каждый был особ не похожим на других уродством: у Васьки — сворочена скула и рассечен лоб, у Пашки Гада не хватало верхних зубов, Монька Прокурор сверлил одним глазом, у Лысого на щеке светилась голая вытатуированная баба. Только самый страшный из них, Лешка Гвоздь, не имел никаких особых воровских примет, да еще седьмой, совсем молоденький, с женским именем Варвара, был человек как человек.

Варвара, потопав ногами, с тоской оглядел враждебный мир.

— Господи, жить же! — сказал он. — Родился на свет!

Монька Прокурор прикрикнул на него:

— Тоже следователь нашелся — чего родился, от кого родился, по собственному желанию или по вражескому заданию! Живем, слышал!

Страшноносый Митька расшевелил мох, бросил в жар ветки, сверху навалил ствол с синими, как жилы, корнями. В дыму прорезался огонек, от костра потянуло теплом. Один за другим отказчики уходили в тундру раздобыть мха. Очнувшийся стрелок поглядел на них и вновь апатично свесил голову. Пашка Гад натрамбовал в чайник снегу почище и поставил его на ветки костра. Чайник был покрыт густым слоем окаменевшей в глубине, липкой снаружи копоти, — он уже не раз торчал так в невысоком огне, охваченный скудным жаром.

— Чифиря бы! — пожаловался Монька Прокурор. — С сахарком… Век свободы не видать, палец бы дал — режь!..

Тогда Лешка Гвоздь полез за пазуху и начал таскать оттуда пачки грузинского чая «экстра». Под хриплые крики товарищей он извлекал их одну за другой, поворачивал в воздухе, чтобы видели все — пять свеженьких пачек по пятьдесят граммов в каждой, подлинный клад для любителя.

— Утречком на разводе начальнику заказ везли из магазина, — объяснил Гвоздь. — Ну, кое-чего начальничек недосчитается…

— Сыпь! — скомандовал Лысый, снимая крышку с чайника.

Одна за другой пачки раздирались, и мелкий, пахучий чай исчезал в нагретой воде. Лысый помешивал ложкой густое, как каша, варево. Чаинки разбухали, запах становился резче и горячей. Семеро отказчиков, сгрудившиеся вокруг костра, с жадностью вслушивались в глухое ворчание набиравшего силу чифиря. Варвара, не выдержав, заматерился и с мольбой протянул свою кружку. Лысый ударил его ложкой по руке.

— Лапы! Поперед батька в пекло лезешь!

Запах чифиря донесся до стрелка. Он с трудом поднялся, потопал закостеневшими ногами и подошел к костру отказчиков. Монька скосил на него пылающий глаз и заворчал. Пашка Гад выбросил из пустоты верхней челюсти пронзительный плевок. Лысый презрительно отвернулся. Гвоздь оказался самым миролюбивым.

— На чифирек потянуло! — сказал он. — Тебе первому нальем, стрелочек, мы не жадные.

— Кружки! — скомандовал Лысый, осторожно извлекая чайник из костра.

Густой, как смола, навар полился тонкой струйкой в ряд сомкнутых кружек. Лысый наливал чифирь артистически: ни одна из драгоценных чаинок не выпала из чайника в кружки. А когда жидкости осталось немного, Лысый прижал к его носику ложку и нацедил остатки себе. Потом, поставив свою кружку, опять набрал в чайник снега, плотно умял его и водрузил посудину на старое место в жар. Лишь после этого он уселся ближе к теплу и хлебнул из кружки.

Стрелок, стоя над отказчиками, ругался:

— Скоты, не народ! Деготь же, как вы пьете!

— Не хочешь — отдавай! — сказал Гад. — И вообще — проваливай, попка!

Чтобы усилить впечатление, он плюнул стрелку под ноги.

— Навали в кружку снега, — посоветовал Гвоздь. — Будет пожиже.

Разбавлять навар снегом стрелок не захотел. Он отошел к своему костру и, морщась, отхлебывал из кружки маленькими глотками. Потом, вспомнив, достал из кармана кисет с сахаром и густо сдобрил им чифирь. Напиток потерял большую часть горечи, пить стало легче. Стрелок повеселел. Он мурлыкал себе под нос однообразную и длинную, как железнодорожная колея, песню и раскачивался. Его винтовка была воткнута прикладом в снег, штык поочередно заслонял то правый, то левый глаз. Стрелочек смежал веки незаслоненного глаза и глядел сквозь штык. Было забавно: узенькая полоска стали вырастала в целый мир, перекрывая горы и зарю, земля вдруг становилась железной и ледяной до крика. Стрелок захохотал и любовно погладил штык. Никто из отказчиков не обернулся на его смех. Стрелок был шебутной и неумный, его не уважали, только терпели.

Первым одолел свою порцию нетерпеливый Варвара. Он обжигался, хрипел, жадно посапывал, потом уперся мутными глазами в костер и уронил кружку в снег. Остальные не торопились. Лешка Гвоздь и Лысый раза по три гоняли во рту навар, наслаждаясь его теплотой и терпкостью, и лишь после проглатывали. Монька и Митька цедили чифирь сквозь зубы, как сквозь соломинку, Васька и Лешка Гад старались, чтобы глотки были маленькими.

Варвара откинулся в снег на спину и испуганно сказал:

— Братцы, земля вертится, как карусель! И небо проваленное… Яма, а не небо!

Митька мотнул на Варвару клювообразным носом и прохрипел:

— Варвара — все! Больше ни крошки.

Один за другим они закончивали с чифирем и прятали кружки в карманы, чтоб железо не оледеневало. Вслед за Варварой одурел Васька. Он закачался, сидя, зажмурился и что-то замурлыкал. Монька Прокурор жадно воткнул в чайник побагровевший глаз.

— Лысый! Еще стаканчик… Завалю, если не хватит!

Лысый, помешивая второе варево, успокоил его:

— Почифиряем на славу! Не торопись, братцы, день долгий.

Митька мечтательно сказал, стараясь не глядеть, как Лысый погружает ложку в чайник:

— На воле были, не понимали. Водку жрали, с бабами спали. Чтоб правильно чифирнуть — куда там!.. Выйду — вот заживу!

Гвоздь засмеялся, с насмешкой взглянув на хищный нос Митьки:

— Выйдешь! Раньше свои двадцать лет отмотай. И что от тебя толку бабе? Сам же болтал: не успеваешь за сиську схватить — все, спекся! Из-за этого и Людку завалил, что она тебя на все кодло обсмеяла! А еще к такой девке лез!

— Я же думал: справлюсь… — пробормотал Митька.

— Думал! Ты с одним ножом справляешься, это да!

— А я на волю не хочу, — сказал Пашка Гад, шепелявя. — Мне на воле не светит. Опять кого проиграю. Не могу без картишек… Вспомню ту старушку — страх!

Лысый оторвался от чайника и гневно сплюнул в снег.

— Кто тебе поверит? Витька Хлюст мотался у прилавка, все видел. Ты ее с одного маха завалил на чистяк, не рюхнулась. В охотку ударил! С бабой справиться легче, не подождал мужика.

Гад разволновался до того, что слюна брызнула желтыми комками сквозь выбитые зубы, и слова стали неясными. Он вскочил и снова сел.

— Врет он, Хлюст! Не было так, вот же падло! Я к ней вежливо, кто, значит, последний в очереди? А она улыбается добренько, сука: «Я крайняя!» — и еще «пожалуйста» сказала. Я отошел, руки затряслись — не могу такую! Хожу, жду, чтобы мужик или фраерок подошел. Второй раз к очереди: «Кто последний?» Обратно она, удивленная: «Я же вам объяснила — я!» По новой отошел — голову режь, если вру! Даже так думаю: уйду, пусть она свою очередь выстоит спокойно, а там разберемся. А тут Хлюст нарисовался, улыбается, тля, подмаргивает — поглядим, мол, как платишь. Тут я в остатний: «Кто последний?». Она аж рассердилась: «Я же, я, сколько вам говорить?» Раз ты, говорю, получай, что тебе приходится! А выскочить не успел, в дверях мужик здоровенный как гакнет по черепу, земля перевернулась! Хлюст же в сторонке, проститутка, скалился, что меня бьют… Выйду когда, первое дело — с ним… Мне — хана, а его не пожалею!

— Ты же на волю не хочешь, — заметил Гвоздь. — Тебе же не светит на воле…

— Не светит, — сказал Гад, опустив голову. — Не светит… — Он обвел дикими глазами товарищей и крикнул, снова вскакивая: — А Хлюста порешу! Все одно — в лагере он появится!.. Первый нож — ему! Зубами в хайло вопьюсь!..

— До чего же хочется на волю! — с тоской проговорил Васька. У него дернулись изуродованные скулы, слезящиеся глаза были скорбны. Он всхлипнул и утер нос рукавицей. — К печке, братцы, в тепло! И чтоб водочка на столе… И куренка за ноги — хрясь! Как же я курей люблю, не поверишь. Еще у матери, огольцом, в рот меня… кажный праздник, не поверишь, не то чтобы пасха, нет, все воскресенья — курица… Неслыханно жили!

— Это правда, что тебя замели, когда ты жрал индюшек? — полюбопытствовал Лысый. — Сторожа прикончили и тут же расселись, как в ресторане? Воры!..

Васька насупился и недобро посмотрел на Лысого. Как и другие воры, он ненавидел этого насмешливого, острого на язык, известного на весь Союз грабителя. Но связываться с Лысым было рискованно, ножом тот владел как мало кто из них. Без ножа Лысый тоже легко справлялся с двоими, один Гвоздь ему не уступал. Но Гвоздь не уступал никому.

— Вранье! Накрыли нас в ховире у Катьки Крысы, а жрали — точно. Индюшек мороженых — пять штук. Я тащил, Сенька Лошадь подсоблял. До чего же Катька на жарку способная — ну, баба! Жир тек по губам… А гады с собаками в тот час весь балок окружили, мышь не проскочит.

Гвоздь сказал, посмеиваясь:

— Два лба на старика! Ну, к чему вы сторожа ухайдакали?

Васька криво усмехнулся.

— Нельзя было, Гвоздь. Знаешь, как он смотрел? Сперва мы по-хорошему — связали его, мордой в землю: лежи, пес! А он вывернулся и глядит. Я в карманы — консервы, масло, мороженых индеек цепляю к поясу — глядит. Уходим — опять выворачивает на нас харю. Ну, я ткнул легонько под дых — успокоился…

— Кружки! — сказал Лысый. — Всем, кроме Варвары, по чарочке!

Варвара крикнул, просовывая вперед свою кружку:

— Шути у меня! Первому наливай, понял!

Гвоздь примирительно сказал:

— Будет, Варя. Итак на ногах нетверд, куда еще?

— Лей, пока жив! — бушевал Варвара. — Ухи оборву, глаза выгрызу! Лей, Трухач!

Гвоздь усмехнулся и пожал плечами. Лысый, покорорившись, налил Варваре полную кружку. Стрелок, услышав спор, что-то крикнул — никто к нему не обернулся. На этот раз Варвара пил не с такой жадностью. Он делал два-три быстрых глотка и замирал над кружкой, уставя в нее остекленевшие глаза. Монька пальцами доставал разбухший чай из кружки и жевал его, глотая. Лицо его становилось черным, глаз все больше багровел. Бросив опустевшую кружку в огонь, Монька затянул невнятную песню. Лысый ловко извлек посудину из жара и швырнул ею в Моньку.

— Не вой! — сказал Лысый. — Не волк.

— Ты! — бешено крикнул Монька, пытаясь встать и не держась на расползающихся ногах. — Сунь грабки в карманы, пока не выдрал с костью. С кем сидишь, оторва? Меня уважать надо, понял!

Лысый тоже встал, неторопливо сбросил рукавицы и спокойно засунул руки в карманы. Он был готов к драке. Ему хотелось с кем-нибудь сойтись в смертное бое — рвать тело зубами, выламывать кости руками. Как Монька ни разбесился, он понял, что борьба пойдет на жизнь и стрелок не сумеет их разнять. Он на секунду заколебался: кидаться ли?

Гвоздь, поднявшись, властно положил руку на плечо разъяренного Моньки.

— Спокойно, Монька! Все мы здесь авторитетные, ни сявок, ни шестерок. А толку что? И ты подохнешь, и я, и Лысый… Может, один Варвара выдюжит — молоденький, крепче нас…

— Крепче, конечно, — зло бросил Митька, наклоняясь через костер ближе к Лешке Гвоздю. — Думаешь, не видим — отчего? Четырехсотку каждому дают, а ты от своей пайки завсегда кусок ему отколупнешь. Спите вместе — платить приходится…

— Вот и хорошо, что увидел. А сейчас проглоти ботало, а то вырву из глотки с корнем. Ты меня вроде знаешь — два раза не повторяю.

Митька замолчал и отодвинулся. Разговоры на минуту оборвались. Даже стычка между Лысым и Монькой не подействовала так, как короткая перебранка Митьки и Лешки. Митька уже жалел, что слишком свободно коснулся того, о чем надо было держать язык за зубами. У Лешки Гвоздя от слов до дела дорога была в один прыжок, и живым из его рук в драке еще никто не выбирался. Кротость в его голосе считалась особо плохим знаком. Один Варвара мало считался с настроениями Лешки, ему одному Лешка спускал то, что другим не проходило.

Обиженный грубостью Лысого, Монька на время притих, как и все. Потом он снова забормотал, злобно посверкивая глазом на Лысого:

— Я тебе не Андрюшка с бабой и выблядками своими. Духарик — годовалую пацанку топором рубить! Я прямо иду. С Васькой Фокиным — нож на нож, ни он, ни я в сторону, не тебе чета — Васька… Другого такого не бывало, богатырь, сволота! Где Васька, спрашиваю? Нет, ты скажи, где Васька? А я — вот он я! Ваську сгноил, еще не одного сгною!

Гвоздь, усмехаясь, поинтересовался:

— Глаз ему, однако, выплатил. Не жаль?

— Или! У меня глаза были те! Пики! Нечтяк, и одним вижу. Он меня пером по щеке, настоящая боевая финка, не что-нибудь, а я коротенькой самоделкой в орла — ноги кверху! Сколько крови вылилось! Тринадцать штук резал, другого такого не попадалось кровянистого.

— А вот Касьян вовсе был без кровей, — задумчиво проговорил Гвоздь. — Жижа черная полилась — со стакан, не больше. Я так думаю, кровь у него вся перегорела, пока я с ним баловался.

Пашка Гад поднял опухшее от чифиря лицо и попросил:

— Расскажи, как вы Касьяна кончали. Тот пахан был! Начальник лагеря без охраны в его барак не ходил, правда? И чтоб его на работу — ни-ни! Ни один нарядчик не смел.

Лешка Гвоздь закрыл глаза, вспоминая приятную историю расправы с Касьяном. На лице его блуждала темная улыбка. Митька взглянул на это зловещее лицо и поспешно опустил глаза. Гад повторил свою просьбу. Лысый молча подбросил в костер веток и пошуровал в нем. Он сам не раз убивал, когда другого выхода не было, но не стремился к убийству. Смерть была накладным расходом воровского дела, но не предметом наслаждения. Касьяна он знал хорошо, даже дружил с ним. И он видел собственными глазами, что с ним сотворили — мороз на секунду пронзил его всего.

— Было, было, — негромко сказал Гвоздь. — Он ведь как хотел? В шестерку меня обернуть, только врешь, Лешка Гвоздь никому не шестерил. Ну, пошло… Или он, или я — так стало. Кому-то одному надо воров в руке держать, чтоб суки не осилили… только умные доперли: ему хана, а не мне, перышко у меня играет куда почище его. Кто только полезет к себе в заначку, а я — четыре сбоку, и ваших нет — полняком меж ребер… Тут лорд один из инженеров врезал дуба у самой вахты, ну, обобрали, конечно, а мне в головах барахлишко подкинули. Касьяновой шестерни работа, сразу дотыркал. Туда, сюда, выхода нет — попал в непонятное! Чистяком протащили за сухаря и на всю катушку — налево. Нет, смиловался Калинин, двадцать пять отвалил взамен вышака — и из них год строгача. Я и передал Касьяну: встретимся — пощады не будет! И на простую смерть чтоб не надеялся. А через три месяца его к нам в камеру — раз! Тоже за что-то полгода ШИЗО схватил.

— Нарочно подвели, чтоб вместе, — сказал Монька. — Все знали, как ты забожился насчет Касьяна.

— Нарочно, конечно, — согласился Гвоздь. — Понимали, что кому-то из нас не жить. Одним будет меньше, вот их план. Ну, я вежливо ему: «Здорово, Касьян, гора с горою, а человек с человеком, очень, очень приятно и вообще — как здоровье?» Бледный он был — хуже снега. Но нечтяк, крепился. И я не торопился, ждал ночи. А ночью схватились.

Он на меня с кулаками, только куда, минуты две продержался, не больше. Я для начала рукавицу в рот, чтобы без крику, потом руки вывернул, одну за другой, и за ноги принялся. Ну и крепкая кость в ногах, повозился, пока выломал. Так он и лежит, лицом вниз, ни руками, ни ногами, одной спиной трясется — мелко-мелко… А я содрал брюки и на глазах у всех оформил. Откуда силы взялись — шесть раз в ту ночь позорил… И все хохочу, до того приятно было. Ребята взмолились: «Кончай ты его, больше глядеть не можем». Вон Лысый чуть не расплакался, что муторно… На коровьем реву я Касьяна и прирезал куском стекла. Крови же не было… нет. Думал, теперь уж от вышака не отвертеться. А тут как раз смертную казнь отменили — живу… И сколько еще жить надо — невпроворот!

— Как же он трепыхался, Касьян-то! — с содроганием проговорил Лысый. Его совсем замутило от страшных воспоминаний и чифиря. — Руки, ноги — мертвечина, а животом елозит. И плечи, плечи — не кости, студень трясучий!..

— Распсиховался, оторва! — с насмешкой прохрипел Монька. — Сосунка резал — не покривился, а здесь — ах, я нервная!..

Лысый прикрыл мутные, печальные глаза. У него были тяжелые, нависающие почти на зрачок веки. Когда Лысый смотрел прямо, виднелась лишь половина глаз, верхняя часть была словно завешена шторкой. Во время разговора он совсем опускал веки, лицо от этого делалось слепым и жестоким. От его недавнего боевого настроения ничего не осталось. Он раскачивался у костра. Ему было до слез обидно, что думали, будто он мог кого-то резать без крайней необходимости. Он любил свою доброту и страдал, когда его упрекали в жестокости.

— Сосунка! — сказал он заплетающимся языком. — Ну, и что — сосунка? Она же спала в колыбельке, а уговор был такой — всю Андрюшкину породу под комель. Жил он в тундре, в балочке, все равно ей хана без мамки, пока кто забежит. Может, я еще пожалел девчонку, а ты мне суешь, падло!.. Ну, и рубанул, секунд — и все, а здесь же цельную ночь, и кто — Касьян, понял?

Задремавший было Варвара вдруг вскочил и в бешенстве ударил валенком в костер. Искры и зола взметнулись темным облаком. Варвара дергался, размахивал руками, дико матерился.

— Гады! Сволота несчастная! Проститутки! — орал он. — Ножа — всех бы пересчитал! Только одно: убивать, убивать!.. Видеть вас не могу!

Гвоздь смеялся неподвижным, полубезумным смехом, а Монька прикрикнул на Варвару:

— Ша! Имей уважение, сопляк! С кем ботаешь, спрашиваю? Задница с мозгами!

Варвара запустил чайником в Моньку, тот увернулся и бросился на Варвару. Варвара кинулся наутек в тундру. Стрелок в два прыжка пересек ему путь. Стрелок был много сильнее любого из своих «фитилей». Он поймал Варвару за воротник и потащил, как куль, по снегу — в огромной тундровой тишине отчетливо разносился треск расползавшегося по швам ватника и тихий плач сразу раскисшего Варвары.

— Гады! — сказал стрелок, бросая Варвару в снег. — Шизоики доходные! — Он клокотал от гнева. Если бы кто сказал хоть слово, он пустил бы в ход приклад. Он славился своей жестокостью — добрым стрелкам не поручали конвоирование штрафников.

Шестеро отказчиков в оцепенении сидели у потухающего костра. Всхлипы уткнувшегося лицом в снег Варвары становились глухими, потом оборвались. Короткий день снова превратился в ночь. На черном небе замигали враждебные звезды. Они были похожи на когти, готовые вцепиться в землю, отказчики страшились смотреть на них. Еще больше боялись они всматриваться в землю: земля стерегла их со всех сторон, немая и настороженная — сделай шаг в ее ледяную темень, зверем бросится на спину. Мир пах кровью и смертью.

— Замерзнет же, фофан! — бесстрастно сказал Васька, кивая на Варвару. — Мурло попортит.

— Все дойдем! — мрачно отозвался Гад. — Всем могила.

Гвоздь неторопливо поднялся и валенком толкнул Варвару. Тот поднял голову, отупело оглянулся.

— На, возьми! — сказал Гвоздь, стаскивая с себя полушубок и бросая в снег рукавицы. — Наверни сверх своего, и будет теплее. Мне уже не надо. — Он повернулся к товарищам. — Я пошел.

— Один далеко не ускачешь, — проговорил Митька и тоже встал. — Поймает, как Варвару, и назад притащит. Двоим надо.

Стрелок, заметив среди отказчиков движение, угрожающе заворчал. А когда Гвоздь и Митька неторопливо двинулись в разные стороны, он свирепо заорал и защелкал затвором. Беглецы не остановились и после предупредительного выстрела в воздух. Митька еще был виден, а Гвоздь расплывался в морозной мгле — что-то темное расплывчато качалось на снегу. Секунду стрелок набирался духу, потом припал на колено и прицелился. В казармах он часто брал призы за меткую стрельбу. Первым рухнул Гвоздь, за ним свалился Митька. Они недвижимо лежали метрах в пятидесяти от костра, ногами к товарищам, головами в ночь.

Только тогда стрелок дал волю своему бешенству. Он проклинал мать и Бога, землю и воду, кожу и потроха. В ярости бросившись к костру, он ударил Моньку прикладом — тот свалился в еще горячую золу.

— Стройсь! — ревел стрелок. — Выдумали, гады — легкой смерти захотелось! — Он отбежал в сторону и снова защелкал затвором. — Шаг вправо, шаг влево — не пощажу!

Отказчики один за другим поднимались на ноги. Только Варвара все так же лежал на снегу, уткнув лицо в полушубок Гвоздя.

— Теперь пошел я, — сказал Лысый, качаясь на нетвердых ногах. — Братцы, все! Некуда больше, братцы!

— И я с тобой, — сказал Монька Прокурор. — Ну, алле!

Они не шли, а бежали, и стрелок не решился тратить время на предупредительный выстрел. Лысый свалился около Гвоздя, а Монька чуть впереди Митьки. А когда с ними было покончено, с места сорвались Васька и Пашка. Морозную тьму снова озарили две вспышки, и два выстрела далеко разнеслись в угрюмом молчании тундры. Стрелок, не помня себя, подскочил к Варваре, бил его ногами и прикладом, то рывком поднимал на ноги, то в неистовстве снова валил в снег. Отупевший Варвара мотался под его ударами, как ватный.

— Что же вы со мной сделали! — кричал с рыданием стрелок. — Мне же отчитываться за вас! Убить за это мало!

Немного успокоившись, он приказал Варваре идти вперед. Варвара с трудом передвигал ноги. Земля наклонялась и опрокидывалась, звезды разъяренно сверкали то сверху, то с боков, то под ногами. У трех тел — Лешки Гвоздя, Лысого, Пашки Гада — Варвара замер. Тела лежали лицами вниз, головами вперед. Стрелок бешено матерился.

— Шире шаг! Не смей останавливаться!

Варвара прибавил шагу. Он шел все быстрее, потом побежал. Вначале стрелок нагонял его, затем стал отставать. Варвара мчался исступленно и безрассудно, с каждым шагом увеличивая разрыв между собой и стрелком. На вершине какого-то пригорочка Варвару настигла пуля. Стрелок рухнул в снег недалеко от Варвары. Он задохнулся, выронил винтовку, в ярости сорвал с себя шапку. А когда воздуха в его легких набралось на голос, он зарыдал тонко и пронзительно. Он запрокинул вверх голову, как худой пес, и выл на зловеще сверкавшие звезды.

Все люди ходят рядом со своей смертью, но не все ее замечают — до поры до времени она то скрывается в отдалении, то экранируется окружающими людьми и событиями. Наверное, на фронте она всегда рядом, всегда открыто вперяет в тебя свои пустые глазницы. Но война бывает не каждый год, а люди умирают каждый день, каждую минуту. К сожалению, ни одному человеку пока не удалось обрести бессмертие, хоть многие и пытались. Выше головы не прыгнешь — такова печальная истина, выстраданная всем прошлым человечества и передаваемая нами грядущим поколениям в скорбный наследственный дар.

В лагерях — исправительно-трудовых, каторжных, горных — и тому подобных «спецзаведениях» смерть шагает неподалеку от зека, лишь слегка закамуфлировав свое обличье. Исправляемо-наказуемые легко дают дуба, отдают концы, отбрасывают копыта, играют в ящик, натягивают на плечи деревянный бушлат и вообще всячески загибаются — но, естественно, не почиют в бозе, не преставляются, не возносятся. Забавно, что для рождения не придумали многообразия терминов; в общем-то, все люди, и монархи, и плебеи, появляются на свет одинаково — в муках, в крови и грязи. Но умирают по ранжиру, по присвоенному заранее чину и благолепию. Рождение — всенародная повинность. Смерть — кастовый, классовый, клановый, чиновный, имущественный, религиозный, семейный обряд. По древнему, как мир, анекдоту: «Живут же люди!» — завистливо сказал нищий, глядя на богатые похороны.

Смерть отвечает не на рождение — как естественное завершение когда-то начатого, а на прожитую жизнь — как высшее выражение, украшение, равнодушие к ней или порицание ее. Смерть нарочито разнообразна. Она становится то радостным в своей скорби спектаклем, то мстительным позорищем. Смерти посвящается несравненно больше внимания, творческих и физических сил, вдохновения и усердия, чем рождению. Она, иной раз кажется, много нужней человеку, чем его собственное появление на свет. Что мы знаем о рождении иных Хеопсов и Хефренов? А о их смерти, по собственному их велению, вещают тысячелетние пирамиды. Только некий Козьма Прутков осмелился однажды горько вопросить: «Где начало того конца, которым кончается начало?» — но ответа, хоть он предельно элементарен, так и не нашел.

Эта философская преамбула понадобилась мне, чтобы обосновать те методы, при помощи которых я уходил от смерти в ИТ и потом на воле.

В лагере самая простая форма смерти состояла в том, что зек просто умирал — по старой безотказной формуле: «Взял и умер!» Смерть в данном случае принималась как вещь, которую можно достать чуть ли не на стороне и спокойно присвоить (либо, верней, усвоить). И от действия вещей-смертей зек застрахован гораздо хуже смертного вольного. Ибо ему все грозит: недоедание, недосыпание, истощение от перетруда, замерзание зимой, перегрев летом, тысячи болезней, произвол начальства, жестокость окружающего мира, особенно же соседа, позарившегося на твою шапку, на твою миску, на твой заветный трояк в кармане. Лагерная жизнь — непрерывное преодоление не так угрозы, как простой обыденной возможности взять и превратиться из существующего в нечто несуществующее. Соответственно в хорошо устроенном лагере смертность на порядок выше смертности тут же, неподалеку, — за проволокой.

В военные годы мы ходили в нашем — очень благополучном сравнительно с другими — норильском лагере вооруженные ножами. Холодное оружие, конечно, строго запрещалось, но мы почему-то верили, что только ножи длиннее 11,5 см считаются боевыми, а те, которые покороче, — чуть ли не производственный инструмент. Вероятно, это было неверно, но все мы, успокоенные, что не нарушаем лагерных запретов, брали с собой на всякий случай ножи — смерть, шаставшая в сторонке, побаивалась вооруженных. В принципе, оружие было скорей декоративное, чем реальное, но все же в двух драках я вытаскивал его, чтобы попугать противника, а во второй из них даже замахивался им, но, к счастью, мой противник сбежал, и я не сумел проверить, могу ли я стать в минуту ярости реальным убийцей, а не только воображать себя таким. В подобном случае каждый склонен считать, что его должны бояться не меньше, чем он боится других.

Впрочем, такое представление о себе было реальной силой, своеобразным щитом, невидимо таскаемым с собой. Вспоминаю забавный вечер в январе или феврале какого-то из последних военных лет. Я возвращался домой в родное шестое лаготделение, раскинувшееся своими бараками на склоне горы Барьерной чуть подальше Медвежьего ручья, чуть повыше корпусов Коксохима и чуть поближе кобальтового завода. Дорогу освещали фонари на нечастых столбах. На все стороны простиралась полярная ночь — небо, забитое тучами, не играло в световые электронные игры, далеко слева на северо-западе озарялся Горстрой, справа, с юго-востока, муторно хиусило — горный ветер злой поземкой, хиусом, по-змеиному шипя на неровностях наста, сбегал и сбегал через промплощадку в долину. И вообще был некоторый перебор мороза, градусов не меньше сорока пяти — вместо привычной погодки на тридцать-тридцать пять.

Ни время суток, ни мороз, ни вредный змей хиус не располагали к неторопливым прогулкам. Я задержался в лаборатории и теперь торопился не прозевать ужин — уткнув две трети лица в какую-то тряпку, заменявшую шарф и выспренне именуемую кашне, бежал той самой бодренькой не то рысцой, не то трусцой, которая сейчас называется оздоровительным бегом. По сторонам я, естественно, не смотрел, пейзаж развороченной промплощадки и в полярный день не чарует, а уж в ночь тем более не тянет к лицезрению. К тому же надо было разворачивать шарф, чтобы смотреть, а на освобожденных бровях и ресницах быстро нарастали барьеры льда. Дорогу я знал хорошо — тысячекратно исхожена, световую линию пути ощущал сквозь шарф — для этого ее не надо было видеть.

Но на перекрестке (дорога прямо шла на кобальтовый завод, направо — в лаготделение) я сменил трусцу на шаг и снял с глаз шарф. У фонаря стояли двое и издали высматривали меня. Это был непорядок. Даже тепло одетому не полагалось неподвижно стоять на морозе под пятьдесят, к тому же ужесточенном убийственным хиусом. Всякий непорядок означал происшествие. Всякое происшествие на пустынной дороге грозило недобрым. Двое, я понял это сразу, поджидали меня. Уйти от них было некуда. Я свернул в сторону фонаря и остановился перед ними. Они молча рассматривали меня, я молча рассматривал их. Они, как и соответствовало погоде, были безлики — темные тряпки закутывали лица, для глаз оставалась щелка.

— Чего вылупил глазенапы? — неприязненно прохрипел один. — Хочешь по шее получить?

— Не хочу, — честно признался я.

— Тогда вали! — приказал второй. — Смотреть на тебя — глаза холонут. И не оборачивайся, а то рассержусь и догоню.

Я зашагал дальше и минуты три не оборачивался — ужасно не хотелось, чтобы меня догоняли. Но потом все же обернулся. Двое по-прежнему подпирали спинами фонарный столб. Нет, это было нехорошо — жуткий непорядок.

В четырнадцатом бараке, где я жил, стояли гам и клекот. У длинного, на полбарака, стола сидел расстроенный бухгалтер Василий Лопатинский, ему в несколько рук массировали лысую голову. Ко мне кинулось человек пять.

— Ты живой? Целый? Все на месте?

— Живой и целый, — похвастался я. — Вот все тут: руки, ноги, голова. Души только нет. Душу оставил на воле, пусть пока полежит в ломбарде, там порядок: вещи в нафталине и пыль стирают.

— Остряк! Душу сохраняет! Кому она нужна? Шапку сохранил — это важней. Двоих на повороте видел?

— Видел. Стояли у фонаря.

— Вот-вот, у фонаря! А с Василия Ивановича содрали его Мономаха, облегчили от рукавиц, пошарили в карманах — банку американской тушенки увели, сволочи! И наддали в зад, чтобы бежал пошустрей, а то замерзнешь, сказали.

Лопатинский подтверждал информацию горестными кивками. Мы все завидовали доброй завистью великолепной пыжиковой шапке нашего пожилого бухгалтера. Вместительная как бочонок, она прикрывала и уши полностью, и шею до плеч. Это была царская шапка, недаром ее прозвали «Мономахом». А рукавицы были как рукавицы, не то из драного меха, не то с ватной прокладкой.

— Как же вы шли без шапки, Василий Иванович? — посочувствовал я. — Ведь могли поморозить голову!

— И поморозил, вот теперь оттирают. И главное — не знаю, как и добежал, ноги подкашивались, в глазах — мокро, лед нарастает. Накрылся с головой бушлатом, руки в рукава и бежал. Падал — бессчетно, думал: уже не доберусь. А вас, значит, не тронули? Повезло!

— Повезло. Не тронули, — подтвердил я, огорченный несчастьем с Василием Ивановичем. Он был с хитрецой, себе на уме, но зла другим не делал — в лагере это главная добродетель хорошего человека. Вообще среди лагерников людей оценивают не столько по делам, сколько по тому, что они могли бы сделать, но не делают. Это равно относится к добрым и вредным поступкам.

Некоторое время всем бараком обсуждали, почему меня на перекрестке отпустили с миром. Общее мнение выразил наш дневальный Николай Ракин:

— Шапка твоя, Серега, не Мономах, но взять надо было, раз они на дорогу вышли. И кашне я бы прихватил, все-таки бывшая вещь. А рукавицы оставил бы, они второго срока, сразу видно. Нет, попал ты в непонятное, одно скажу, раз пропустили, не облегчив. И даже для утешения совести не дали тебе по морде, вот что удивительно!

Николай был из авторитетных воров, сидел по «пятьдесят девятой», то есть бандитской статье. Человек он был хороший, добрый, веселый, неплохо играл в шахматы, барак держал в чистоте, но профессию свою — ту самую, за которую «отматывал срок» — знал досконально. И в оценках того, что надо «уводить», а чем пренебрегать, обычно не ошибался.

Правда, однажды и он сам попал в непонятное, что, вообще говоря, авторитетному не личит. Черт его знает с чего, ему вздурилось завести бороду. Он холил ее с полгода, и она уродилась роскошной — пышной, окладистой, русой, волосок к волоску. А борода в лагере, надо сказать, равнозначна высокому званию. Лагерники, как и правоверные мусульмане, ее чтут, бородатым в зоне — почет и уважение. Чтобы незнакомого бородача обидеть, обобрать, избить — на моей памяти такого не бывало. «Авторитетные» и паханы строго следили за почтением к бороде, а сявки и шестерки и в мыслях не осмеливались посягнуть на благополучие увенчанного волосатым отличием. Соответственно же и не от всякого терпели бороду. У Николая ее не стерпели. Ему разъяснили, что на бороду не вытянул и посоветовали избавиться от нее. Он пренебрег советом и «попал в непонятное». Днем — в эти часы я был на работе — в барак явилась группка «своих в доску». Николая схватили, положили головой на стол и рубанули топором по бороде. «Я и не рыпался, — объяснил мне тогда Николай (мы с ним дружили), — поудобней прижался щекой к доске, чтобы ненароком и полподбородка не отхватили. Нет, ребята дело знают туго, полбороды с одного удара снесли, а ни единой царапины. Ну, поблагодарил, могли ведь и хуже, а пахан сказал: “Мы тебе, Коля, на щеках лохмы оставили, к завтраму сам убери!” Я и вечера не стал дожидаться, сразу в парикмахерскую — видишь, морда теперь голая, как задница. Ничего, привыкаю. Только щеки на морозе холодит».

— И по загривку не навесили! — продолжал удивляться Николай. — А ведь душевно пойми их, ты человек культурный: стоят, окоченели, зло берет — темь, никто не идет. В такой ситуации рука сама поднимается, кто бы ни показался. Повезло тебе, Серега, здорово повезло!

— Это как сказать — навесили по загривку! — начал я злиться. — Я и сдачу мог выдать, пока не доходной ведь.

Николай насмешливо на меня покосился.

— Не доходной, точно. Но, наверно, из вятских? Вятские — народ хватский: семеро одного не боятся. Ах, из одесситов! Знал двух таких. Оба — врали и хвастуны. Одно удивляет: недавно твои одесситы так геройски против немцев держались. С чего, спрашиваю? Может, всех, как немцев с Поволжья, тю-тю подальше, а на замену — с севера, с Урала? Ладно, кончится война, узнаем, откуда у одесситов взялась храбрость. А пока радуйся удаче. Это я тебе от души, Серега, я тебя ценю, хоть в шахматы ты против меня — сопля! Слабак, одним словом.

В шахматы я не только против Николая выглядел слабаком. Временами мне казалось, что невозможно найти шахматиста, который бы мне проигрывал.

Пока мы разговаривали с Николаем, в бараке снова разразились гомон и хохот. В дверь протиснулась невероятная фигура — приземистая, при руках и ногах, но без головы. В следующую минуту обнаружилось, что и голова имеется, но без шапки, с бледным лицом, с трясущимися губами, с обмороженными ушами. Вошедший стащил с головы бушлат, окутывавший ее как мешок, и мы узнали Павла Кирсанова, мастера с электропечей.

— И тебя, мой друг единственный? — прокомментировал я его появление.

— Не только его, — напомнил Лопатинский. — И меня тоже. Мономаха взяли, рукавицы, банку тушенки. У тебя только шапку?

— Шапку, да, — прошепелявил обмороженным ртом Павел. — Ребята, пустите к печке, окоченел, думал: не дойду. Ой, уши ноют, теперь язвами пойдут. Еще деньги отобрали, две десятки, — сказали «мало» и смазали по зубам. Спасибо — бушлат оставили, а то бы — форменная хана!

— Вот видишь — смазали, — удовлетворенно заметил Николай. — Я говорил тебе, Серега, без этого на холоде нельзя, сердце просит разрядки. Теперь веришь, что тебе повезло?

— Их было двое, Павел, — сказал я. — Двое — и не великаны, скорее мозгляки! А ты хоть и невысок, пудовой гирей способен перекреститься. Мы со Славой видели, как ты орудуешь на своих печах! А в кармане у тебя нож. Почему ты дал ограбить себя, Павел?

Он, взбешенный, заорал на меня:

— Вам здесь хорошо — тепло, мухи не кусают, можно поговорить. А меня схватили за грудки — пикни, душу вынем! Нож в кармане! Один не нож — пику показал. А мой нашли, засмеялись, сунули обратно — пригодится пацанов пугать. Вот так это было!

— Нехорошо получилось, — подтвердил веселый Николай. — Не горюй, Паша, шапки тебе и Василию Ивановичу я подберу к утречку, чтобы не босоголовые на работу шли. Побегу к ребятам, пошукаем. На Мономахов не надейтесь, первого срока тоже не обещаю, но о здоровье позабочусь. Я такой, вы меня знаете. И вы, само собой…

— Заплатим, — сказал успокоившийся Павел. — Главное, чтобы к утреннему разводу.

Дверь снова отворилась, вошел Слава Никитин. К нему кинулись, схватили за плечи, поворачивали на свет. От удивления он даже не отбивался.

— Полняком целый, — констатировал дневальный. — С головы до ног не тронутый. Теперь так — двоих видел?

— Каких двоих?

— Обыкновенных — незнакомых. У поворота. У фонаря.

— Видел, а что?

— Разговаривали?

— Самую малость, Холодно же, не для бесед.

— О чем говорили?

— О чем, о чем! Спросили: чего остановился? Я сказал: хочу вглядеться в ваши рожи, может, знакомые — для следующей встречи пригодится. Они заругались — проваливай! Я сказал: поговорите еще у меня, посмотрим, кто провалится. Тогда они — на кобальтовый. Я постоял, посмотрел им вслед и потопал домой. Холодно же, чуть не обморозился, пока с теми двумя разговаривал.

Я радостно хохотал. Я знал, что Слава не врет. Вообще-то он заливал легко и вдохновенно, но только женщинам, а во всех остальных случаях — лишь по житейской мелочи. В серьезных делах он был серьезен. Встреча в полярной ночи на пустынной дороге с двумя незнакомцами не могла не быть серьезной. И он это понимал. На всякий случай я уточнил.

— Ты нож вынимал, Слава?

— Ну, зачем же? Сдернул рукавицу, когда подходил, сунул руку во внутренний карман, где нож — и все. Без этого нельзя, сам понимаешь.

— И они поняли, что готов к встрече, так?

— А с чего бы смылись от меня на кобальтовый? Какого им шута на кобальтовом? Вижу, вижу, наделали ребята шухеру. Кого обчистили? Тебя?

— Павла и Василия Ивановича. Меня отпустили — правда, не с миром, а с руганью.

— Правильно сделали. Что им с тебя брать? Ты ведь из-за пустяка на стену полезешь. Зачем тем двум такая романтика?

Слава все же ошибался. По пустякам я на стену не лез. Просто мы по-разному толковали словцо «пустяки». Слава присел к столу и стал с аппетитом уминать свою вечернюю кашу. Я любовался им. Я любил его. Какое-то время, особенно после моего освобождения, он был мне ближе всех. В нем так гармонично совмещались противоположности, что они казались не противоположностями, а сходствами и идентичностями, лишь выраженными по-разному. Он был некрасив, длиннонос, картав, невысок, коротконог и длиннорук — вот такими несообразностями наделила его природа, но в целом они складывались во что-то очень милое. В него влюблялись женщины, его ценили друзья.

Забавно было глядеть, как он шагает по зоне. Коротконогий — он делал очень широкие шаги, невысокий и неторопливый — он как-то нечувствительно обгонял любого; мне, порывистому и быстрому, всегда приходилось делать усилие, чтобы держаться с ним вровень. Не было случая, чтобы он лез в драку с блатными, но и они никогда не перли на него: само собой подразумевалось, что он спуску не даст и даже при необходимости пардону не попросит. Как и я, он хорошо с ними уживался, но по другим причинам. Я показывал, что спокойней меня не трогать, — он был равнодушен ко всему, что они делали. Вероятно, он просто лучше к ним относился, чем я. Во всяком случае, признавал блатных за людей, что я не всегда мог себе разрешить.

И вот что удивительно — у нас с ним непереходно разнились духовные потребности. Его не интересовала поэзия и литература, он не знал ни истории, ни философии, не увлекался серьезной музыкой, оставался — в меру возможного отстранения от пекучих проблем современности — совершенно равнодушным к мировой политике. Иным (особенно из гуманитариев) он казался малокультурным, но это была просто иная форма культуры. И института он не осилил (еще в студентах определили на «стройки коммунизма»), и специальные книги иногда лишь перелистывал, но не читал… Но был толковым, творчески одаренным механиком. В своем производственном кругу он имел больше технических усовершенствований, остроумно переконструированных механизмов, реально работавших аппаратов, чем другие инженеры. Предложений, заполнявших радужные сводки БРИЗа[2], но не осуществленных, он не терпел, награды признавал, когда они вписывались в бухгалтерские ведомости, пышные дипломы со шнурами пренебрежительно забрасывал в пыльные углы.

Оглядываясь на прошлую жизнь, я с удивлением вижу, как мало общих духовных интересов нас объединяло. И тем не менее — мы с ним дружили. И мне никогда не было с ним скучно. О чем мы с ним разговаривали, сходясь? Не знаю. Не помню. Но с увлечением, часами, ночами, разговаривали — так, ни о чем. Говорил в основном он — и все больше глупости, а я слушал и смеялся, мне были по душе его несуразности. И еще мы (у нас одновременно появились «ноги») часами бродили вдвоем по тундре, взбирались на Шмидтиху, на Рудную, на Барьерную, на другие горы, названий которых я уже не помню, истаптывали долину Ергалака, углублялись в редкие лесочки Караелака, глухие места, где теперь раскинулись рудники Талнаха. Я был настойчив и неистов на дальние выходы, он — покладист и безотказен. Потом, вернувшись, пили, если было что, ели, что приберегали, и часами болтали о завершившейся прогулке, о тундре, о бабах, о будущем освобождении о делах на промплощадке, о Сталине и его присных — в общем, обо всем и ни о чем.

Судьбы после войны у нас сложились по-разному. Он в Норильске отматывал второй срок — попал по доносу твари по фамилии Руда в коллектив Кордубайлы и, хоть вышки не сподобился, как сам Кордубайло, спихнувший перед своей смертью в могилу несколько десятков, но вместе с тем же Рудой обрел свою «законную десятку».

После победы над Германией в Норильске учредили нововведение — каторжный лагерь. В КТЛ переводили и многих из ИТЛ, в их числе и Никитина. В каторжной зоне, обслуживавшей кирпичный завод, Слава промаялся до 1951 года. Я раза два или три поникал туда, придумывая себе производственные командировки, чтобы передать другу еду и спирт, и видел, насколько каторжанам хуже, чем было нам, лагерным зекам. А после своего освобождения Слава, как заранее было условлено, явился с деревянным чемоданом ко мне на временную, до своей комнаты, общую житуху.

Он сел на мой единственный стул, осмотрелся, скорчил недовольную рожу — типичный богатый турист, попавший в гостиницу, уступавшую привычным для него апартаментам в «Уолдорф-Астории»[3].

— Стыдно, Сергей, — категорически изрек он. — Смотрю — и ужасаюсь. Как живешь? Как можешь?

Я ответил в нашем привычном стиле:

— Один грузин на такой вопрос ответил: можем каждый день, живем раз в неделю.

— Остришь! — осудил он. — Ничего, выведу. Клопы есть? Клопов оставлю, выводить клопов не моя жизненная стихия. Клопня в быту, клопня в мозгах — важная примета эпохи. Эпоху я не переделываю. Вижу электронный музыкальный сундук. Исполнение топорное. Музыка будет такая — танцующие и поющие девки. Танцевать разрешаю на французском и японском языках, а поют пусть по-русски. Теперь проблема дивана. Твой диван проспиртован и проспермован. Не спорь, знаю. Оставлю его тебе, сам лягу вот здесь на раскладушке.

— Раскладушки у меня нет, Слава.

— Будет, завтра принесу. В мастерских для меня приготовили разборную железную кровать. Роскошь, даже Рокфеллер позавидует. Рама из нержавеющих труб, сетка — нихромовая проволока, балясины из шведского никеля с вольфрамом, жуткий ферросплав, ты из такого металла когда-то делал бритвы для нас и для вольняшек.

— Ты, надеюсь, балясины не затачивал? Учти, раз заточенные, они долго не тупеют. Испытано на моих бритвах.

— Уже предупредил — остроты выведу. Какие могут быть остроты в наше героическое время? Нет, до чего дошел — все стены репродукциями увешал! И ведь многие знаю. Это — Стенька Разин на плоту, та баба голая на диване, под дождем из золотых монет, как ее? Да, Дуняша, была такая, помню. А вон та карга зачем, ну, худющая, в ссылку, что ли, везут? Боярыня Морозова, говоришь? Будет нарядчицей в зоне на женском разводе. Ага, и медведи на лесозаготовках, это Шишкин, объяснять не нужно. Милашка с младенцем на руках невредная. И смотри — одежда вроде богатая, а в дырах, поистрепалась. В каптерке выше второго срока не запишут. Мадонна в б/у, так зовут? Мадонна Литта? Ладно, переживу, пусть Литта. А Усатый где? Почему нет Усатого? Самый бы раз ему — иконой между Литтой и Сенькой. И чтобы, уходя на работу, креститься на него и благодарить за счастливую жизнь.

— Кто из нас острит, Слава? Его портретов у меня никогда не будет.

— Тогда подвинем стул к дивану и перепишем стул в столы. Накрывай газетой и ставь, что наготовил. Жутко хочу есть и пить! Последний раз вкусил мясца, когда ты пробрался ко мне на кирпзавод. Кстати, за тот твой приход я заплатил пятидневкой карцера. Правда, с выводом на работу по специальности. Карцер в каторжной зоне— никакого сравнения с нашим родным итээловским. В уличной сральне чище и пол, и воздух. Жили же мы, Сергей, в шестом — роскошь, почти свобода, часто, часто вспоминал.

— Неужели поймали с моей передачей?

— У меня поймаешь! Еще до барака колбасу схромчил, а в живот на вахте не заглядывают. Помнишь, ты ведь мне еще десятку дал. А зачем катээловцу деньги? И откуда они у него? Один шмон прошел благополучно, на втором погорел. Разливай полней. За встречу на воле, Сережа! Наконец состоялась.

Так началась наша совместная жизнь со Славой. Она продолжалась около полугода. Но вспоминали мы ее добрыми словами до последних дней Славиной жизни.

Но я отвлекся от темы. А темой назначил рассуждение, как убегать от крадущейся рядом смерти. Так вот, в лагере смерть была всего ближе, но защищаться от нее было всего проще. Решение этого мнимого парадокса в том, что за жизнь особенно не цеплялись. Формула: «Чем так жить, лучше подохнуть» повторялась часто — вслух и про себя — и не была только словесным утешением. Злость сидела в костях, грызла душу. Не один я ходил до предела взвинченный, готовый по любому пустяку на драку.

Потом я часто с недоумением читал и слушал ужасные истории, как блатные издеваются в лагерях над честными интеллигентами, как те, бедные, теряют свое человеческое достоинство. Не знаю. Наверное, и это бывало. Но я не видел. У нас блатные не измывались над нами, хотя их было немало. Просто им не дали бы такой воли. Преступления у блатных были ремеслом, а не баловством, они работали вдумчиво и квалифицированно. И соображали, что чего стоит. Мелкая добыча могла породить большие потери. Нож, конечно, при любой неполадке служил убедительным аргументом, но ведь он тут же встречал контраргумент — такой же самодельный, хотя бы всего в 11-сантиметровом исполнении. Нет, блатные в нашем норильском лагере особенно не распоясывались. И начальство (ему была нужна работа, а мы были работниками) — следило, чтобы «чесноки» не взяли верх над «суками» и, стало быть, чтобы трудяги могли трудиться. И мы, обозленные, всегда на пределе, были не из тех, кому безопасно класть в рот грязные пальцы. Мы ценили свои крошечные блага, что еще оставались, и готовы были большой ценой отстаивать любое мелкое преимущество.

Чувство собственного достоинства было одним из неутраченных благ, его защищали зубами и кровью. Мы были на дне, но следили, чтобы и дно подметалось. И никогда не падали так низко, чтобы дальше уже нельзя было падать. А если кто терял себя, его одергивали.

Я уже рассказывал о полковнике Азацисе, устроившемся дневальным в лабораторию теплоконтроля, начало которой положил Н.А. Козырев[4], а после него принял я. Он, попав из благоустроенных рижских казарм в лагерь, быстро опустился. Девочки-лаборантки пожаловались мне, что по голове Азациса ползают вши и от него дурно пахнет.

— Ах, Сергей Александрович, чего вы от меня хотите? — проникновенно оправдывался бывший полковник. — Мы все в таком дерьме живем. Какая разница — мыться или не мыться. У меня было шелковое белье под мундиром, я каждый день чистил зубы, брился и душился… Мне теперь все равно!

— Вам все равно, нам — нет! — сказал я. — Для нас большая разница — только ли ходить по дерьму — или лежать в дерьме. Прошу вас сдать одежду на ночь в вошебойку, выстирать свое белье. Купите мыло и зубной порошок. Еще раз на вас пожалуются, отчислю на общие работы.

К чести Азациса надо сказать, что он вскоре стал похож на человека — даже зубы чистил. Правда, только в лаборатории и на людях — здесь было вдоволь теплой воды и девочки могли сами видеть, какой он стал хороший.

Однако я снова отвлекся.

На воле совсем иное отношение к подстерегающим всюду опасностям. Там их меньше, но от них трудней отбиться. И не только потому, что раз концентрация их пожиже, а встречи с ними пореже, то бдительность притуплена. Тут действуют обстоятельства подспудней и тоньше. Теряет силу основной принцип лагерной безопасности: «Чем так жить…» Притупляется не бдительность, а взвинченность, постоянная готовность мгновенно — и по любому поводу — вызвать в себе ярость. Жизнь в лагере мало притягательна, поэтому — как ни странно — ее легче защищать, ибо меньше теряешь при ее потере. А вот жизнь на воле куда притягательней… Тут потеря горше, тут стараешься всеми средствами ее избежать. И от этого страха потери становишься беззащитней — ибо любая защита неотделима от риска.

Была черная пора в нашей жизни, когда правительство по доброй воле — в смысле: по собственной дурости — выпустило на страну армию подонков и зверей. Издавна заведено кончину любимого монарха отмечать радостными амнистиями. Уход из жизни Сталина отпраздновали широким помилованием бытовиков и уголовников. Формально это было разумно: «врагов народа», то есть сидевших по политической статье, оставляли за проволокой, тех, кто попался на бандитизме, тоже не выпускали, а остальную массу — всех, кто имел сроки до пяти лет (либо отсидел половину, если сроки были побольше), торжественно вывели в вольную жизнь. Одного — и очень важного — не учли. Лагерь был для блатных не только формой наказания, но и своеобразным избавлением от тягот и неудобств вольного необеспеченного существования. «Кому лагерь, а кому дом родной!» — сколько раз мы слышали от наших милых солагерников эту хвастливую формулу бытия. В лагере тепло, белье меняют, баня топится, жратва — сколько вытянешь из повара, в кино силком загоняют, нет страха, что чуть высунешься из ховиры, тебя тут же хвать за холку. Чем не житуха?

А для некоторых особо опасных лагерь был и убежищем, куда надежней их вольных малин и ховир — на воле их искали за неотплаченные преступления, а в зоне никакого поиска не было. Не так уж редко случалось, что, совершив крупное дельце, виновник его «для чернухи» тут же намеренно попадался на мелочи и под новой фамилией отправлялся в «дом родной» не столько расплачиваться за мелочь, сколько прятаться от крупняка. Эти, естественно, тоже подлежали амнистии, срок ведь был из пустяшных, а дела поважней скрывала очередная новая фамилия. Как-то один из соседей по бараку скорбно признался мне: «За что сижу, не поверишь! Память, сволочь, подвела. Проверяли в поезде документы, взяли паспорт, а я забыл, какая там у меня фамилия. Не называть же родную, ляпнул, что вздурилось, вот и сижу по статье тридцать пятой как антисоциальный элемент. Ничего, ребята догадываются, почет есть». Я тоже догадывался, почему он не назвал родной фамилии.

В Норильском лагере амнистия 14 марта 1953 года вызвала взрыв энтузиазма. Случилось еще не слыханное в истории советских лагерей — по зоне, между бараков, прошла демонстрация зеков с плакатами и песнями. А на плакатах, намалеванных наспех клубными художниками из КВЧ — культурно-воспитательной части, можно было прочесть и идейно добропорядочные лозунги: «Спасибо отцу родному Климу Ворошилову за амнистию!», и сомнительные по своей идеологической направленности призывы: «Всем лагерем в отпуск на волю!» Я было не поверил, услышав впервые, но сообщения о демонстрациях и плакатах все умножались. Блатные и бытовики бурно ликовали.

То же, что в Норильске, совершалось, очевидно, и во всех лагерях страны. Десяти с лишком миллионная Энкаведевия взбурлила, вспенилась, поднялась выше своих проволочных заборов. И черная волна залила всю страну. Города, станции, поселки захлестнули ночные грабежи и убийства. Не знаю, верно ли, но у нас говорили, что даже в Московском метро случались вооруженные нападения. Один из наших ссыльных получил горестное письмо из Риги: «По городу ходят амнистеры и порют животы». Блатное товарищество воистину гужевалось от пуза. Наступила та самая анархия, которая, как известно, мать порядка.

Порядок установился разбойничий: по улицам ночами не шастай — нападут, сдачи не давай, снимай сразу, что прикажут снять, — и не забудь поблагодарить, что отпустили, не покалечив. Точно такие же порядки бытовали в наших лагерях, но с существенным изменением: там мы носили с собой ножи, готовы были клыками и кровью оборонять любое крохотное свое достояние, жизнь все равно не имела большой цены. Горожане, захлестнутые черной волной, ножей не таскали. Жизнь была в цене — не стоило рисковать ею ради защиты кошелька либо пальто.

Существовала, правда, милиция, которая, всем ведомо, нас бережет. Но она хоть как-то оберегала лишь в центрах больших городов. В других же местах сама становилась жертвой: оружия после войны хватало, но и лишний пистолет, отнятый у неосторожного милиционера, всегда был желанной добычей. Приходилось не столько оберегать, сколько оберегаться.

Правительство быстро спохватилось и поняло, что великодушная амнистия ликования в народе не вызвала. Надо было срочно исправлять трагическую ошибку. Преступность из частного промысла профессионалов-одиночек давно превратилась в массовое социальное явление. Она стала важной новостью мировой истории. Корни ее питались огромными социальными переменами в нашем обществе. Сперва революция и гражданская война создала массу социально отверженных: остатков разбитых классов, беспризорников, репрессированных. Затем ликвидация кулачества, охватившая миллионы семей, безгранично расширила массу тех, кому государство закрыло дороги к благополучию: клеймо «сын кулака» было из несмываемых. Наконец, и война, и послевоенная скудость, и непрерывно повторяемые репрессии подпитывали естественно вымываемый смертями и старостью класс преступников. Я с полной ответственностью за страшную формулу утверждаю: в советском обществе постепенно народился особый социальный класс — класс преступников.

Границы его были размыты, как и у всякого общественного образования, но количеством он превосходил многие из старых, уже ликвидированных классов. Помещиков в России было вряд ли больше одной-двух сотен тысяч, нэпманов — наверное, поменьше миллиона, а в сталинских лагерях, где постоянно обитало, по разным подсчетам, от десяти до пятнадцати миллионов человек, профессиональных преступников было не меньше двух-трех миллионов. Страшно и подумать, что произошло бы в стране, если бы по амнистии «в отпуск на волю» не просто вышла их малая часть, а ринулась вся черная масса новосотворенного класса общественных изгоев и отходов. Великим счастьем стало для государства, что класс этот по самой своей природе хаотичен и анархичен, что единая организация ему не только чужда, но и убийственна, что выше группок конкурирующих кодл, объединенных личностью одного пахана, он органически не поднимается.

Как ни странно это звучит, но организованность в преступный мир вносили сами «органы», собирая блатных в лагерях и насильно принуждая их к более или менее мирному сожительству. «Суки» и «чесноки» за проволокой сбивались в какие-то непрочные объединения, но вне лагеря мгновенно распадались на все те же кодлы, по живой массе далеко уступавшие стародавним атаманским шайкам и — тем более — правильно сконструированным партизанским отрядам, и свирепо сводившие между собой свои мелкие смертельные счеты. Думаю, статистика убийств, если бы она велась, показала бы, что на каждого убитого гражданина приходится не меньше одной расправы со своими. Но своих, даже при миллионном классе, было все же в сто раз меньше, чем вольняшек. Стало быть, насильственная смерть каждому блатному грозила в сто раз чаще, была в сто раз вероятней, чем такая же смерть для обычного жителя. Этот класс пожирал самого себя.

Создался новый тип общественного движения: класс преступников непрерывно умножался, из пор общества в эту помойку непрерывно выливались все новые и новые отходы; и непрерывно же разрежался — благодаря самоистреблению и карательной заботе «органов». Это означало, что он пребывает в неизменно живом, бурлящем равновесии. Его деятелей нельзя было записать во враги народа, ибо это все же был сам народ, новый класс народа. Но врагом организованного общества этот новый класс стал безусловно. Если бы он полняком вырвался за проволоку, под угрозой оказалось бы само существование государства.

Просто отгораживаться от него колючими заборами становилось все более небезопасным — это убедительно показала частичная амнистия. Его надо было не изолировать снова, а уничтожить. Правительство, еще в том, послесталинском составе, имело добрый опыт ликвидации больших общественных классов — помещиков, капиталистов, нэпманов, кулаков. Оно приступило к уничтожению им же созданного класса преступников. Но, в отличие от прежних широкошумных ликвидаций, эта совершалась в тишине и тайне.

При полном отсутствии какой-либо официальной информации сейчас очень трудно воссоздать картину той обширной акции, которую «органы» провели зимой и весной 1954 года. Могу лишь описать собственные впечатления и вытекающие из них соображения. Разгул преступности достиг апогея к зиме 1953-го. В Норильске в это время чуть не ежедневно совершались уличные и квартирные убийства, а грабежи, малые и большие, происходили по нескольку раз в сутки. Город, затравленный террором разбоя, вечерами и на ночь, кроме часов производственных пересменок, глухо запирал свои квартиры. Ни один суровый комендантский час не мог бы так совершенно обезлюдить улицы, как это сделал страх перед распоясавшейся блатней. Любой прохожий в ночные часы казался страшен, любая встреча с незнакомыми угрожала.

Обозначились и предпочтительные местечки разбоя. Ими были прежде всего «шанхаи», беспорядочные скопления балков, самодельных деревянных домишек на окраинах города и позади каменных улиц. Ночью посторонние не осмеливались туда проникать, а кто проникал, тот нередко и пропадал — заметенные пургой трупы потом вымывало весеннее половодье. Да и днем это были местечки не для прогулок. Как-то, пробираясь через один из таких шанхаев вместе с нашим кочегаром Володей, милым работящим парнем, сидящим по 59-й статье (участие в бандитской шайке), я показал на прилепившиеся один к другому, а местами и один на другой балкӣ.

— Удивляюсь, Володя, как людям не страшно жить в такой жути.

Он с угрюмой насмешкой покосился на меня.

— Им-то не страшно, а вот как вам не страшно ходить сюда? А ведь ходите, Сергей Александрович, вас здесь видели.

Ходил я сюда редко — когда одиночество становилось уж очень нестерпимым, навещал одну веселую знакомую, кондукторшу автобуса,

В самом городе признанным центром разбоя стал перекресток на Октябрьской улице, где от нее, через шанхаи по обеим сторонам дороги, отходило шоссе на ТЭЦ. Вскоре после войны на нем оборудовали деревянный сарай, заполненный мощными бочками с узбекским вином — чем-то вроде сладковатого виноградного пойла, крепленого «сучком», гидролизным красноярским спиртом, и названного по этому случаю «натуральным узбекским портвейном». Было еще такое же пойло, но подешевле и помутней, которое почему-то именовалось сухим вином. А сарай украшала вывеска «Узбеквино» — местные остряки немедленно переименовали его в «Узбеккино».

Днем здесь толпился народ, как перед настоящим кино, когда в нем давали трофейный боевичок вроде знаменитой тогда «Девушки моей мечты». Отличие, правда, было в том, что взамен «Лишнего билетика нет?» — здесь спрашивали (и не обязательно знакомые) «На кружку дашь?», «Угостишь на пол-литра?». А чуть в стороне от беспорядочной толпы попрошаек и честной очереди состоятельных выпивох полумертвыми бревнами валялись на земле «дошедшие» и «доходящие».

Обращаю внимание на особенность употребления слова «доходящий»: в этом местечке это значило вовсе не то, что «доходяга», то есть вконец истощавший, в лагере.

Милиция в «Узбеккино» наведывалась, но, мне думается, больше чтобы самой угоститься, чем навести порядок. Драк, впрочем, здесь почти не бывало, зато обмороженные среди «доходящих» встречались. А по утрам иногда обнаруживали и трупы раздетых и порезанных ножами. Когда темнело и винный сарай закрывался, мирные жители обходили этот перекресток по другой стороне улицы. Уж больно удобно было это местечко для нападений: пьяниц сюда тянуло, многие, запасаясь полными бидончиками, долго не уходили от закрытого магазина. А улизнуть «после дела» было легче легкого: позади «Узбеккино» на километры — кромешные шанхаи, ищи-свищи там по сотням балков неведомо кого.

До осени всем в Норильске казалось, что правительство хранит полную безучастность к развязанной им оргии разбоя. Правда, у руководства, мы понимали, после смерти Сталина хватало своих неотложных дел: сбросили со ступенек трона карабкавшегося на него Берию с его прихвостнями, кое-как разделались с волнениями в Берлине — в газетах прокатившиеся там забастовки именовали старинным уклончивым выражением «устроили волынку». Хрущев в сентябрьском докладе впервые приподнял завесу над бедственным положением села. А затем стали поступать и отрадные сообщения — «органы» чистят город, норильская тюрьма № 2 наполняется. И передавали подробности: хватают убийц и грабителей, допросы короткие и либеральные, без «третьих степеней»[5] — подпиши, что сделал, назови соучастников, перечисли верных своих корешей, хранителей и перекупщиков ночной добычи — и жди спокойного возвращения в свой «дом родной», оставленный на время недолгого отпуска на волю.

Была одна странность в начавшемся очищении города — и на нее сразу обратили внимание все мы, но особенно — блатные. Следствие совершалось быстро, с максимальными упрощениями, а оформленные дела в суд не поступали. Было впечатление, что судьи словно бы сами уехали в отпуск, а замены себе не оставили. И пополз умело сработанный слушок, что суда вовсе не будет. Готовится-де новая амнистия и всех, кто сейчас наполняет тюрьму, к весне выпустят обратно на волю — зачем же хороших людей судить, зачем попусту терять время?

Оглядываясь на то, что вскоре совершилось, можно только запоздало удивляться дикой несуразности слухов о новой, беспричинной и бессмысленной, амнистии. Но в нее поверили все, кто ее жаждал. В мире, наверное, не существует более невежественных политически, более легковерных, по-детски легкомысленных остолопов, чем эти самые «свои в доску», «авторитетные» и «паханы». Те, кому это надлежало делать, усердно муссировали радостные ожидания. Из тюрьмы посаженные передавали своим на воле бодрые заверения: «Скоро выйду, это верняк. Готовьте угощение». А еще не попавшие туда веселились: «Ну, не выгорит дело, поведут в тюрягу, нечтяк, скоро всех оттуда по новой выгонят». И с прежним азартом, с великой верой, что впереди одни удачи и прощения, выбирались с ножами на улицы — раздевать, грабить, а при необходимости — и валить. Тюрьмы быстро забивались до невозможной тесноты, блатня гужевалась до сумасбродной дурости.

А в феврале или в марте 1954 года грянул грозный указ о чрезвычайных мерах по наказанию рецидивистов, выпущенных по амнистии и попавшихся на новом преступлении. Он не был опубликован, но слух о нем немедленно «прошел по всей Руси великой». Амнистия совершилась по-иному, чем ожидалась: не на волю, а на тот свет. Чрезвычайное положение требовало чрезвычайных мер. Правительство точно и беспощадно нанесло удар не за отдельные преступления, не по отдельным преступникам — по всему их классу, не взвешивая особенно, какую отмерить кару за то или иное конкретное злодеяние.

Я потом прикидывал, сколько было расстреляно в Норильске. За неделю вся тюрьма № 2 опустела, впоследствии в ней за ненужностью массовых кар устроили школу. Это означало, что по крайней мере пятьсот человек получили полную амнистию от жизни — один на двести тогдашних вольных жителей города. В Барнауле, мне потом говорили знакомые, ликвидировали около 600 человек — примерно одного на триста-четыреста жителей. В Новосибирске, по таким же сведениям, до 1500 — одного на пятьсот жителей. В общем, сохраняя эти пропорции, можно с вероятностью подсчитать, что в те грозные мартовские иды 1954 года около 300–400 тысяч блатных навсегда расстались со своей профессией. Оставшиеся, потрясенные, безмерно запуганные, мигом затихли. По улицам снова стало возможно ходить не только в часы заводских пересменок.

Это был удар по всему новосотворенному классу преступников — и он полностью удался. Преступления остались, в цивилизованном обществе без преступлений не бывает. И преступники есть — естественные отходы общественной жизни. И тюрьмы и колонии не безлюдны — «свято место» никогда не пустует. Но нового социального класса, профессионально специализированного на преступлениях против государства и его жителей, больше нет.

Каждый класс имеет свою фразеологию, свой сленг, порой вырастающий до ранга общенародного языка. Было страшное время в истории русской культуры, когда блатной сленг, лагерный жаргон, как раковая опухоль, распространяющая метастазы по всему телу, стал проникать в народную речь. Сперва как забавный язык молодежи, потом как нормальное словоупотребление. Мы с Львом Гумилевым невесело называли этот завоевывающий города и деревни язык новорусским. Уничтожение социального класса преступников уничтожило и социальную роль их классового языка. Русской речи больше не грозит внутреннее заражение лагерным сленгом. Блатной жаргон все более суживается и тускнеет, становится из социального профессиональным — узкая специализация для все больше хиреющего ремесла[6].

Я, как и многие другие в кратковременный период разгула «амнистеров», всеми доступными мне способами старался избежать ночных встреч с ними. Но, как и многим другим, мне это не всегда удавалось. В лагере мы не особенно побаивались блатных и всегда были готовы силой защищать свое достоинство и свое имущество, призывая в крайнем случае на подмогу и лагерную администрацию — она располагала реальной властью и стремилась сохранить порядок, обеспечивавший производство и строительство. Но выйдя на волю, мы меняли не только правовое положение, но и психологию. Жизнь приобретала бoльшую цену, не стоило ею безрассудно рисковать. Несколько денежек, несколько тряпок не были равноценны риску их защиты. Не лезть на рожон, перебивая силу силой, а избегать опасных ситуаций — таков был неписаный, но действенный закон вольного бытия недавних зеков.

Как и все мои товарищи, я стал рьяным ревнителем этого закона. Но не гулять в опасное время уличного безлюдства я не мог: без предварительной часовой прогулки ночная писательская работа не спорилась. Выходя наружу, я каждый раз успокаивал Галю[7]:

— Ничего страшного, поверь. Буду ходить по Октябрьской, улица самая освещенная. А если вдруг нападут, в драку не вступлю, сам сниму пальто, встряхну и скажу: «Теперь оно ваше, ребята, носите на здоровье». Зачем им убивать такого покладистого? За убийство, если попадаются, вышка, а уведут пальто — пустяк. Они понимают разницу и с ней сообразуются. Вот такой план.

Планы были здравы и разумны. С одним, правда, недостатком — их было трудно выполнить. И они легко рушились при ударе о реальность, открывая путь поступкам куда менее разумным.

3 января 1954 года я вернулся домой часов в семь, поужинал, поспал и в половине девятого собрался на часовую прогулку. Выдав Гале все нужные заверения в благоразумии, я напялил пальто. Я гордился им: шерстяного верха, на добротной вате, с хорошо перекрашенной воротниковой кошкой — это было первое пальто за много лет, которое я не купил готовым в магазине, не получил бесплатно в каптерке, а сшил по заказу в настоящем ателье для настоящих вольных. Я, конечно, твердо знал, что и это драгоценное пальто, случись такая горестная ситуация, без промедления сброшу с плеч — даже оно не стоило риска потерять жизнь.

Погода была обычная январская: мороз опускался к сорока, улицу заволок густеющий ледяной туман, фонари светили тускло. Время шло опасное, середина между вечерней и ночными сменами, — сколько хватал глаз, в тумане не было видно ни души. Я шел по правой стороне Октябрьской — мимо ДИТРа[8], потом больницы и магазина, затем двух начальственных особняков, пересек Медвежий ручей, прошел гостиницу и двинулся дальше. Я задумался. Ветра не было, ходилось легко — я рисовал в уме картины второго своего романа, он писался в эти дни, я должен был, вернувшись, набросать эти воображенные картины словами на бумаге.

Когда я прошел первый дом на новом квартале, из свободного пространства между ним и вторым (там чернел пустырь, превращавшийся дальше в один из десятков норильских шанхайных городков) быстро вышел высокий парень и пересек мне дорогу. Он был в кожанке, а не в пальто или шубе — одежда не по погоде — и в сапогах, а не в валенках, как все мы. Он выхватил нож, замахнулся на меня и закричал — странным голосом, хриплым, яростным, но не очень громким, наверное, чтобы не услышали издалека, если вдруг появятся прохожие.

— Скидывай пальто, гад! — орал он. — Кому говорю, сука позорная, жид пархатый, ну! Скидывай, пока не запорол начистяк!

Я, как зачарованный, глядел на сверкавший под фонарем нож. Это была настоящая боевая финка с желобком для стока крови, не дешевая поделка, какими мы защищались в лагере. Я видел, как страшно кромсает тело такая финка, если ее вонзить и повернуть. Меня мгновенно охватил страх, от страха пережало горло, я не мог не только закричать, но и вздохнуть свободно. Вместе со страхом возникли обида и ярость.

Это, конечно, было, сейчас понимаю, и глупо, и даже смешно, но почему-то больше всего меня разъярило то, что он назвал меня жидом пархатым. Меня всегда считали евреем, даже знакомые, фамилия Штейн, доставшаяся от отчима, говорила ясней, кто я, чем официальная паспортная запись в пятом пункте. Но в лагере быстро убеждались, что злоупотреблять национальными издевками не стоит, я с ненавистью отвечал: «Да, еврей, ну и что? А ты иди!..» и посылал максимально далеко. Я был готов без промедления ответить на оскорбление руганью и «физикой», а мускулов на мне было все же не меньше, чем у любого обидчика, а язык свободно оперировал всеми — самыми, естественно, обидными — жаргонными неорусскими словосочетаниями. Интересно, что даже тех немногих людей, которые знали непростую смесь моих национальных кровей, иногда приводила в сомнение не столько даже фамилия, сколько картавость, наследство, как говорила мать, моей бабки Каролины из баварских переселенцев. Старик Вайсфельд, мудрец и умница, бывший коминтерновец, в Норильске ставший снабженцем, однажды молча обошел меня и с убеждением произнес: «А все-таки, Сережа, вы с какой-то прожидью!» — и радостно захохотал вместе со мной от своего остроумного открытия.

Все эти бурно хлынувшие чувства: страх перед ножом, обида, что попался таким дуриком, ярость от оскорбления — мигом вытеснили из памяти все загодя состряпанные благоразумные планы. Я бросился бежать на другую сторону улицы. Парень ринулся за мной, продолжая выкрикивать тем же бешеным негромким голосом угрозы и оскорбления.

Попытка бежать была, конечно, самым глупым, что я мог сделать. Парень с ножом был выше меня, длинноног, одет легче — он мог в минуту не только догнать, но и обогнать меня. И, перебегая улицу, я уже почти физически чувствовал, как мне в спину вонзается нож. Этого, конечно, не могло быть — грабителю нужно было целое, а не искромсанное и залитое кровью пальто. А что я кинулся наутек, скорей могло лишь успокоить парня: фрайер сдрейфил, теперь фрайер в его руках.

По обе обочины мостовой высились снеговые валы — грейдер очищал проезжую часть от заносов. Обычная их высота зимой — от полуметра до метра. Первый барьер я преодолел легко, но второй зацепил ногой. По инерции пробежав еще два-три шага, я рухнул в снег, но сейчас же вскочил. Парень стоял надо мной с высоко занесенным ножом и злобно щерился. Я прыгнул на него, чтобы схватить руку с ножом. Он оттолкнул меня.

Два следующих движения совершились одновременно. Он ударил меня ножом в грудь, я резко вывернулся всем туловищем, нанося удар правой в его лицо. Левая сторона груди при ударе подалась назад, нож только резанул по пальто. А семьдесят с лишком килограммов моего тела, вынесенные в кулак и умноженные на ярость и негодование, обрушились на его челюсть. Он рухнул как подкошенный, лицо его залила кровь. Он лежал, откинув руку в снег, но ножа не выпускал.

Потом мне говорили: надо было вырвать нож. Алеша Казанский, хорошо знавший блатных, считал, что и этого не следовало делать, — достаточно было закричать, кто-нибудь появился бы из домов. А еще лучше бы ударить его, пока он лежал, ошеломленный, — ногой по лицу, такой удар ослепляет и, стало быть, обезоруживает. Я охотно соглашался, что действовал не лучшим образом. Вся трудность была в том, что кричать я не мог, горло, плотно сведенное спазмом страха, не выпускало наружу и писка. И вместо того чтобы броситься на лежачего, я оглянулся и осмотрелся.

Весь мой старый лагерный опыт твердил, что нападение в одиночку не совершается. Тут шансы у нападающего даже меньше, чем у жертвы. Нападающий урывает лишь небольшую выгоду, он делает только свое маленькое дельце, а жертва защищает, ей кажется, саму жизнь свою, она охвачена не только страхом, но и бешенством. Если она не из трусов, то психологический перевес на ее стороне — и реальным жертвой может стать сам нападающий.

Оглядываясь, я тревожно пытался охватить весь туманный простор позади: новое нападение могло произойти только оттуда — впереди улица была пуста. Сзади никого не было. Я снова кинулся на парня. Он успел вскочить и побежал на другую сторону улицы. Но, видимо, неожиданный удар порядком ошеломил его, он стал нетверд на ногах, у снегового барьера я его нагнал. Перескочив через вал, он остановился и обернулся, снова высоко занеся нож. Я тоже встал. Я, видимо, интуитивно страшился прыгать через снежный барьер, на котором запнулся несколько минут назад: новое падение было бы непоправимым.

Зато ко мне вернулся голос, и я заорал на парня: «Чего стоишь, иди, бери пальто! Бери, говорят тебе!» А он, страшно кривясь окровавленным ртом, так же дико завопил: «Не подходи, завалю! Не подходи, завалю!» Он, однако, не убегал — очевидно, боялся бежать, в нем сидел страх нового удара, если я его догоню, такой же инстинктивный, как во мне страх перед ледяным валом.

Так мы с минуту стояли, страшась один другого и готовясь к новой драке, и обменивались угрозами. В это время показался освещенный автобус, он мчался от заводов в город вдоль того снегового вала, что нас разделял. Парень отскочил от катившего на него автобуса, под его прикрытием перебежал на другую сторону улицы и скрылся между зданиями. А я поплелся домой. Я облегченно смеялся и радовался. Неожиданная встреча на воле с блатным кончилась вполне благополучно. Да и не было в ней большой опасности, размышлял я. Парень пошел на недопустимый у профессионала риск и снова доказал ту истину, что нападение один на одного редко приносит удачу. Наверное, проиграл в карты чужое пальто и пошел сдирать с первого встречного, думал я. При проигрыше профессионализм грабежа отсутствует, тут в силе блатная честь: сам показывай, что способен выполнить данное в заклад обещание.

Дома обнаружилось, что нож не разрезал, а только порезал пальто. Галя кое-как заштопала порез и взяла с меня слово, что гулять по Октябрьской я отныне буду только в районе ДИТРа и больницы: тут люди встречались до полуночи — еще ни на кого в этом районе не нападали.

Предположение о карточном проигрыше вскоре подтвердилось. На другой день мы узнали, что на жену редактора норильской газеты Истомина напали спустя ровно час после происшествия со мной. И закончилось все для нее далеко не так благополучно.

Истомина жила в том доме, из-за которого на меня выскочил парень с ножом. Она одна, в беличьей шубке, около десяти часов подошла к своей квартире, и тут на нее набросился кто-то в кожанке и стал сдирать манто. Она закричала, он ударил ее ножом в грудь и убежал. На крик выскочили соседи, отвезли ее в больницу. Рана, хоть и не задела сердца, оказалась серьезной — Истомина провела на больничной койке больше месяца. Кто-то в кожанке (она не могла вспомнить его лица, только кожаное пальто запомнилось своей несоответствием времени года) был, несомненно, мой «приятель». Знатоки блатного мира — тот же Казанский и мой приятель, сам бандит, кочегар Володя Трофимов, — примерно так объяснили произошедшее:

— Парень поставил на карты, что в эту ночь и на этом месте снимет пальто с первого встречного, а если не снимет, то зарежет, на кого нападет. Натурально, пошел один — кому охота из-за чужого проигрыша навешивать на себя возможного мокряка? С вами произошла осечка, а с Истоминой он, хоть и не взял пальто, кровью расплатился за проигрыш. Так что не тревожьтесь, у него все в порядке.

Я не тревожился, а радовался, что не ударил в грязь лицом и уцелел.

С прогулками стало хуже. Впрочем, январь в Норильске не стимулирует выходы наружу без крайней нужды: температура падает ниже сорока, часто налетает черная пурга. Я усердно гнал второй роман — он так и не увидел света, лишь, рассыпанный на главки и события, стал основой других повестей. Изредка — раза два в неделю — я все же выбирался из дому и шел на ту же Октябрьскую, в тот же район, к Виктору Красовскому — послушать нехорошие голоса из-за бугра. Но, разумеется, и шел к нему, и возвращался в людное время, чтобы избежать опасных встреч.

Виктор вскоре после смерти Сталина или даже незадолго до нее зарегистрировался с некоей Валей, рентгенотехником, красивой, веселой женщиной — я с Лешей Мариновым был «расписантом» загсовского обряда. Женитьбе предшествовали душевные терзания. В Москве у Виктора оставалась прежняя, доарестная жена Берта, умница, душевный человек, но не устоявшая в годы репрессий. Она официально отреклась от мужа, чтобы сохраниться в Москве и на воле. Однако формальное отречение не означало сердечного разрыва, Виктора и Берту тянуло друг к другу, они оставались влюбленными и продолжали встречаться, когда он приезжал в Москву. Однако ни встречи, ни сохранившаяся любовь не порождали примирения. Красовский все же не прощал Берте годов отречения.

Валя, наоборот, сошлась с Виктором еще при жизни Сталина, была много моложе, много красивей Берты и, как и Галя, очевидным образом жертвовала своим благополучием ради неверной связи со ссыльным. Виктор с Цомуком когда-то вмешались в мою жизнь, потребовав, чтобы я расстался с Клавой. Я потом вмешался в его жизнь, посоветовав ему окончательно рвать с Бертой.

Виктор, правда, был из людей, которые сами способны давать хорошие советы, но редко выносят, когда к ним лезут с наставлениями. Но к этой моей рекомендации он прислушался — я советовал то, чего он сам хотел. Свадьбу свою он отпраздновал не в пример моей с Галей очень пышно — и мы стали частыми гостями в его квартире, куда благоустроенней нашей комнатухи.

Жил он на Октябрьской, за железной дорогой, во втором доме от шоссе на ТЭЦ, то есть всего в сотне метров от «Узбеккино» — район был по тем временам из самых небезопасных. Но Виктор, в быту достаточно благоразумный, в безлюдье на улицу не выходил, а покой в самой квартире охраняла красавица овчарка Альфа, темнорыжая, рослая, не очень задиристая, но, во всяком случае, громкоголосая.

Главной достопримечательностью квартиры Виктора был военный радиоприемник «Хаммерлунд» — внушительное железное чудовище, до такой степени поизносившееся в походах и боях, что, когда его стальные лампы багрово калились, а динамики начинали надрываться, все сооружение эпилептически тряслось на подставке и голоса «из-за бугра» мешались со звонами его собственных сочленений. Уж не знаю, как Виктор раздобыл эту припадочную штуковину, но эфир она брала хорошо.

В основном в Норильске слушали Би-би-си — «все взбибисились», так сформулировал это увлечение один местный остряк. Время было такое, что без дополнительной информации трудно было разобраться в запутанности мира. Сталин умер, в руководстве мертво схватывались за власть: одного претендента в монархи — Лаврентия Берию — аккуратно пустили в расход, другого — Георгия Маленкова — умерили, отстранив от партийного руководства, на авансцену усердно выбирался Хрущев… Еще 14 марта 1953 года мы с Виктором обсуждали, почему в постановлении Пленума ЦК, заседавшего накануне, появилась совершенно неожиданная формулировка: «Н.С. Хрущеву — сосредоточиться в ЦК».

— Опасное это местечко — кресло первого секретаря, — сказал Виктор. — Посади туда знаменитостей — Молотова, Кагановича, Берию, Маленкова — сразу готов полноценный вождь, недаром Сталин так поработал для этого «сразу». Нет, искали самого неприметного, самого непритязательного, задницу, а не голову. Вот и появился Хрущев.

— Задница в секретарском кресле выше любой головы на другом посту, — поддержал я. — Как бы фигуральная задница не села своим реальным задом на более умные головы.

До сих пор горжусь, что провидел будущую расправу Хрущева с ближайшими соратниками Сталина. Кстати, мы с Виктором разработали особую шкалу близости к вождю его присных. Каждый из членов Политбюро после войны выступал с торжественным докладом 7 ноября. Все докладчики поминали Сталина благоговейно и низкопоклонно. Мы предположили, что самый близкий к Сталину поминает его меньше, а кто подальше от него, тот крестится на его имя чаще. Так вот, Маленков называл священное имя четырежды, Молотов — 11 раз, Булганин и Берия — около тридцати, а Хрущев — ровно 72 раза. Отсюда следовало, что всех ближе к Сталину Маленков, а всех дальше — Хрущев. В общем это соответствовало реальности.

Попутно с самовосхвалением своей проницательности скорбно признаюсь и в тогдашней недооценке Хрущева. Он оказался обладателем не только увесистого зада, но и одаренной головы. Во всяком случае — он был куда восприимчивей к новым идеям, куда способней к крутым политическим поворотам, чем все, кого он (к счастью для страны) вскоре выметнул из политической коляски в болото безвестности. Драма его была в некультурности, в том, что он даже гордился своим невежеством. Впрочем, таков был стиль эпохи, созданный революцией. Интеллигентность тогда казалась равноценной буржуазности, некультурность и невежество — признаками благородных народных кровей. Государство было настолько гомеостатично, что им можно было управлять и без особой интеллигентности. Впрочем, и в старые времена дураки-монархи являлись не такой уж редкостью.

Спустя несколько дней после встречи с парнем в кожанке, а именно 8 января 1954 года, я пошел к Виктору слушать по «Хаммерлунду» передачи Би-би-си. Пришел, как и надо было, в вечернюю пересменку, собирался уйти в ночную, то есть сразу после одиннадцати часов. Не помню уж почему, но я задержался. Теперь надо было сидеть до полуночи, когда люди станут возвращаться с промплощадки. И я этого не сделал — кажется, Вале захотелось спать. И ушел, не дождавшись двенадцати, а Виктор почему-то меня не провожал.

Улица Октябрьская в этой стороне состояла из двух рядов зданий. В первом дома были разделены просветами и проходами, а позади фасады второго ряда выходили на просветы первого — а за ними теснились склады и шанхаи. Виктор жил во второй линии. Я прошел между двумя домами первого ряда. Метрах в двадцати прохаживались двое парней. Они сразу двинулись ко мне.

— Постой, дай прикурить! — закричал один.

Позади этих двух, около винного магазина, стоял и третий. Задумано было, конечно, вполне профессионально — выходили на промысел, а не на картежный проигрыш: двое останавливают прохожего, третий страхует, если тому удастся вырваться. Какую-то секунду я стоял, мучительно размышляя, что делать. Бежать назад, стучать к Виктору рискованно. Догонят еще до дома, а если и ворвусь в парадное, то прихватят на лестнице — там даже спокойней разделываться со мной.

Я отчетливо видел обоих парней — они как раз подходили к фонарю. Одного я не знал и сейчас не помню, но второй мне иногда встречался на промплощадке, я и сейчас отчетливо его вижу: низенький, коренастый, с круглой хитроглазой харей — типичной мордой испытанного блатного. Уже тридцать лет прошло с той ночи, но, встреться он мне сегодня таким же, каким был тогда, мигом бы узнал. Зато после той встречи я ни разу его уже не видел, хоть несколько лет всматривался в каждую похожую физиономию. Думаю, он вскоре попал в тюрьму № 2, где таких концентрировали, а оттуда амнистия выпала всем одна — в преисподнюю.

Я быстро пересек тротуар, вышел в проход между снеговыми валами и зашагал по середине улицы.

— Дай прикурить, говорю! — закричал и второй — уже угрожающе, а не просительно.

Оба остановились, не соображая, как поступить. Я уже опередил их на десяток шагов. Если бы они кинулись за мной, им пришлось бы либо отбегать назад к проходу между валами, либо перепрыгивать через снежную насыпь (а в этом месте она высилась, пожалуй, до метра, да и в ширину были не меньше), и на несколько спасительных для меня секунд они могли увязнуть в рыхлом снегу. И тут наперерез мне двинулся третий — страхующий.

Если бы он задержал меня хотя бы на минуту-другую, те двое подоспели бы — и около «Узбеккино» добавился бы еще один раздетый и зарезанный. Меня захлестнуло отчаяние и бешенство. Ловушка была задумана безвыходная. Я хорошо видел третьего парня: мозгляк, полузамерзший в одной телогреечке, согнувшийся от холода, из таких, что от первого же удара кулаком валятся замертво. Я сорвал правую рукавицу и сунул руку в карман — там лежал нож, тот самый, еще лагерный, чуть поменьше запретных 11,5 сантиметров. И, свернув с середины улицы, ускорил шаг в направлении приближающегося третьего.

Он остановился в нерешительности. Я знал, что втроем они меня одолеют, но что убью или навечно изуродую шибздика еще до того, как добегут его дружки, был абсолютно уверен. И он это понял. Он уже не пытался приблизиться. Я прошел мимо и оглянулся. Он стоял — и двое позади него тоже стояли. Никто и не подумал преследовать ускользающую добычу.

Я быстро прошел мост, вахту техснаба, гостиницу. А когда опасность погони окончательно миновала, у меня вдруг отказали ноги. Сперва они превратились в ватные — очень точное словцо, тысячекратно использованное в литературе. Потом перестали сгибаться. Я уже не шел, а ковылял, переваливаясь с одной непослушной ноги на другую. И руки разом ослабели и повисли. Если бы та троица настигла меня сейчас, я не смог бы ни бежать, ни защищаться. Это был настоящий страх — к счастью, заполнивший меня запоздало. Даже дыхание давалось трудно. Впрочем, на таком морозе и без чрезвычайных событий дышать надо было осмотрительно, а я все же, торопясь уйти, хватал ледяной воздух во все горло. Я часто потом думал, что именно страх, внезапно одолевший жертву разбоя, всего чаще и всего действенней превращает нормального человека в податливую добычу. Захлесни меня бессилие всего на десять минут раньше — и кончились бы мои запутанные счеты с жизнью. И, остановившись у закрытого на ночь ДИТРа, я сказал себе, что растерянность и бессилие от страха, конечно, плохи, но хорошо, что они появились не в ту минуту, когда могли помочь нападавшим.

В бывшей Тверской губернии подобные происшествия хорошо описывались умной поговоркой, вернее — скороговоркой:

— Не то хорошо, что хорошо, а то хорошо, что нехорошо, да хорошо!

Это, конечно, профессиональный жаргон, а не язык. Он предназначен обслуживать деловые потребности воров и проституток. Он использует общенародный русский и прячется от. него за системой намеков и переиначивания слов и их смысла. Он зашифровывает себя от постороннего понимания.

Это лишь практическая сторона. Есть и другая — и не сторона, а суть. Воровской жаргон, ставший основой лагерного языка, есть речь ненависти, презрения, недоброжелательства. Он обслуживает вражду, а не дружбу, он выражает вечное подозрение, вечный страх предательства, вечный ужас наказания. Этот язык не знает радости. Он пессимистичен. Он не признает дружбы и товарищества. Ненависть и боязнь, недоверие, уверенность, что люди — сплошь мерзавцы, ни один не заслуживает хорошего отношения — такова его глубинная философия. Это язык — мизантроп.

Я бы указал на такие главные особенности блатного жаргона.

1. Словесный камуфляж

Блатная речь предназначена для профессиональной информации, к тому же такой, чтобы в нее не вник посторонний. Естественно, жаргон перегружен терминами ремесла. Это общая особенность всякого профессионального жаргона. Но если некоторые из них — заводские, моряцкие, горняцкие, научный и т. д. — придумывают для своих операций, инструментов и понятий новые слова, то блатной язык применяет метод наивней и примитивней — он переиначивает известные. Так появляются орел (сердце), балда (луна), бацилла (масло), волына (ружье), букет (набор статей), туз (задница), гроб (сундук), генерал (сифилис), гад (милиционер), замазка (проигрыш), свист (болтовня), копыто (нога), лапа (взятка), кукла (подделка), лоб (здоровяк), медведь (сейф), мелодия (милиция), угол (чемодан) и т. д.

Словотворчество в принципе чуждо блатному языку. Оно просто непосильно для блатных, это не для их интеллектуальных возможностей. Лагерные варианты языка в этом смысле много содержательней. Лагерники придумали такие новообразования, как вертухай, доходяга, кантовщик, филон, духарик, заначка, мастырка, дрын, кир, кимарить, зека, оторва, отрицаловка, нечтяк, чифирь и т. д. Типично воровские новообразования — шалава, биксы, фиксы, понт, локш и пр. — не составляют определяют специфики языка.

Именно бедность неологизмами делает блатной язык малоэффективным в своей информационной функции. Ремесло шире обслуживающего его жаргона. Вору сложно передать адекватно специальными терминами свое дело и цели, он должен переходить к общему языку, а это создает опасность дешифровки. Поэтому намек является важнейшим элементом речи и часто поминаемое многозначительное словечко «понял» становится чем-то вроде тире или восклицательного знака, обращающего внимание слушателя на тайный смысл речи, полностью не выраженной даже кодированными терминами. Подтекст, подспудность становятся не оригинальными приемами, а серой нормой. Любители второго смысла нашли бы много любопытного в разговорах воров и даже лагерных придурков. И, вероятно, они с удивлением бы убедились, что непомерное развитие подтекста не обогащает, а обедняет речь. Язык, где слишком много значения уделяется тайному смыслу, становится равнодушным к явному значению слов, он не стремится развить свою информативную функцию, он консервируется, теряет стимул развития — может и прямо деградировать. Он становится внешним к содержанию. Из домика, с которым слита живая улитка — смысл, он превращается в равнодушный ящик — толкай в него, что заблагорассудится.

Иные воры, свободно ориентирующиеся в интонационной многозначности своих слов, теряют дар речи, когда говорят с теми, кому до лампочки их профессиональные подтексты. Я с ворами довольно часто беседовал. И убеждался, что в обычной речи они становятся косноязычными, мучительно подыскивают недающиеся слова, пытаются многочисленными «понял, понял?» восполнить скудость, неточность и невыразительность языка. Пустая вымученная болтовня — таково впечатление от их разговора. И тем, кто восхищается красочностью и меткостью блатного жаргона, я мог бы, на основании своего многолетнего опыта общения с ворами, возразить, что не надо путать два-три десятка ярких словечек с языком, слагающимся из десятков тысяч слов. Блатной жаргон скуден. Блатная музыка давно не звучит по Бодуэну де Куртене, как она, возможно, звучала когда-то у мастеров ремесла. И чем дальше, тем сильней вырождается блатной жаргон.

Это связано не только с деградацией воровства как профессии. Деградация речи — внутренняя тенденция воровского жаргона. В нашей истории был тяжелый период, когда раковая опухоль лагерей расползлась по всему телу страны. И лагерный говор захлестывал тогда живую речь, становился общепринятым жаргоном молодежи, приобретал черты какого-то чуть ли не «неорусского» языка. Зараза лагерей преодолена. Зловещее утверждение лагерного жаргона нам не грозит. Увлеченность молодежи лагерными словечками резко ослабла и слабеет все больше. Лишь немногие слова, почерпнутые из лагерей, прочно утвердились в языке, остальные вымылись и продолжают вымываться.

2. Принцип кодирования — вещность и частность

Итак, в блатном жаргоне слова переиначиваются. Но не хаотично, а согласно определенной логике. Если имеется объект А, то для его обозначения подбирается название другой вещи Б, один из признаков которой может характеризовать также и А. Название Б становится кодом А, потому что какое-то свойство, черта, особенность Б роднит его с А или позволяет их соединять по отдаленному сходству. Примеры: дымок — табак, соединение по дыму; корова — осужденный на съедение беглец: и то, и другое — мясо; котел — голова, сходство формы; лепить — придумывать: сходство в том, что рассказчик не описывает реальный факт, а лепит фантастическую конструкцию; клюка — церковь, у церкви масса старух с клюками; огонек — обессиленный, в том и в другом случае дунь — погаснет; пришить бороду— обмануть, гримировка — форма обмана; сопатка — нос, кодировка по сопению; стукач — доносчик: доносчику надо постучаться в дверь камеры, чтобы его привели к «куму» на доклад; угол — чемодан: чемоданы, как известно, угловаты. И т. д.

Две главные особенности отличают логику словесного камуфляжа.

1). Вещность. В качестве определяющего признака слова берется какая-то зримая, обоняемая, ощущаемая черта. Абстрактное представление для кодировки не годится, за очень редкими исключениями (например, центр — хорошая вещь, заслуживающая того, чтобы ее украли). Благодаря такому отбору язык делается образным, он рельефно изображает то, о чем говорится: туз — задница, селедка — галстук, серьга — висячий замок, стукач — доносчик, фары — глаза, грабки — руки, ботало — язык, попка — охранник. Блатной жаргон придает утратившим конкретность словам их былую вещественность, они становятся яркими, в них реально совершается отстранение, о котором мечтает каждый писатель, — вероятно, в этой возобновившейся первозданной картинности слова, в его яркости, в его меткости и таится добрая доля очарования, какое он производит на молодежь. В этом языке мыслят картинами, признаками, чертами, а не абстракциями — он апеллирует к чувству, а лишь через него — к разуму: логика дикаря или ребенка. Леви Брюль нашел бы в воровском жаргоне любопытные подтверждения своих концепций.

2). Частность. Отказываясь от общего представления о вещах и действиях, воровской жаргон заменяет их частностями. В роли целого выступает деталь, службу сущности несет признак. Мир, описываемый воровским жаргоном, чудовищно искажен. Не следует, однако, делать вывод, что названия вещей и действий в жаргоне всегда конкретней реальности, кодом которой они служат. Название может быть абстрактней, более общее, чем описываемый объект, но одновременно оно есть деталь и конкретность какого-то другого объекта. Например, чемодан — угол. Угол более абстрактное понятие, чем чемодан, но вместе с тем для любой конкретной вещи, снабженной углами, он лишь деталь, не имеющая самостоятельного существования (если исключить геометрию, но воры в школьной математике не сильны и геометрией не увлекаются). И получается двойное движение понятия: угол, ставший чемоданом, теряет всю свою общность, ибо отныне он конкретная вещь; но одновременно он становится и более общим, ибо отныне угол включает в себя и углы (чемоданные), он уже не деталь, а целое.

Часть, выступающая символом целого, — такова одна из формул воровского жаргона.

3. Оскорбление как гносеология

Поскольку в качестве кода объекта выбирается какой-либо признак этого или иного объекта, часть выступает как целое. Я об этом уже говорил. Но как подбираются признаки или свойства на роль целого?

Об одном критерии подбора— вещности — я уже упоминал. Признак должен говорить что-то чувству, он должен не только характеризовать понятие, он, характеризуя, должен его живописать. Конкретность становится ликом общности. Но можно пойти и дальше абстрактного констатирования конкретности. Конкретность жаргона — оскорбительна. Его вещность — издевательская. Его меткость — ненавидящая. Его яркость — глумлива. Признак для наименования объекта подбирается так, чтобы унизить, оскорбить, осмеять его. Если некое X может быть охарактеризовано признаками А, Б, В, Г, Д, Е, причем известно, что А и Е восхваляют X, В и Г описывают его с холодным равнодушием, а Д — позорит, то вор выберет в качестве характеризующего словечка именно Д.

Так появляются словечки-оскорбления: гад — милиционер, балда — луна, битый — опытный, вшивка — бедняк, доходяга — ослабевший, зверь — кавказец, клюка — церковь, кобылка — веселая компания, лепило — врач, олень — северный человек, придурок — лагерный служащий, упасть — влюбиться. Достаточно перелистать словарик, чтобы убедиться, как много не названо слов-оскорблений. А если к тому добавить слова-насмешки (фанера, темнило, простячка, припухать и т. д.) и слова-презрения (тряпки — одежда, псы — охрана, вертухай, сявка и т. д.), то станет ясно, как далеко идет стремление самим строем, самим смыслом слов охаять, оскорбить, обидеть, поиздеваться. Жаргон видит в мире почти исключительно сквернятину и злорадно ее живописует.

К этому обязательно следует добавить, что блатной жаргон не признает высоких понятий. В мировой литературе обильно расписан аристократизм воров, их товарищество, взаимная выручка, верность воровскому долгу и т. п. Но писали о ворах отнюдь не воры. Ручаюсь, что авторы Вотренов, Рокамболей, Костей-капитанов ни разу не залезали своей рукой в карман ближнего своего. И сомневаюсь, что Эжен Сю распутывал парижские тайны в реальных малинах и ховирах (хотя его описание, вероятно, ближе других к истине). Видок — то исключение, которое подтверждает правило.

Я прожил с блатными десяток лет, видел их в быту и на работе, слушал их рассказы и жалобы, наблюдал их взаимные ссоры и примирения и могу засвидетельствовать: воровское кодло — сообщество, скрепленное взаимным страхом возмездия и безвыходностью. Это царство рока. Пауки в банке ведут себя гораздо миролюбивей. Вечные взаимные подозрения, вечный ужас предательства, страх возмездия, жажда мщения его планы — вот норма их взаимоотношений. Достаточно поглядеть на подозрительные, настороженные глаза любого блатного, чтобы уразуметь природу их речи.

Непрерывное ожидание опасности — не только извне, но и от своих, порождает такое же непрерывное недоброжелательство. Жизнь суживается до сегодняшнего дня, который так непросто прожить. От каждого ожидают только плохого. Люди, в принципе, — подлецы. Хорошими они могут стать лишь по принуждению, лишь под угрозой и, естественно, неискренне. Гегель как-то заметил, что люди по природе злы. Вор добавил бы — не только злы, но и скверны. Тут еще есть и мотив самооправдания: если все люди подлые, то и с ними правомочно поступать подло. При такой системе взглядов любая собственная подлость приобретает розоватый оттенок доблести. Это, если хотите, моральная самозащита, и она очень важна. В печальном и поэтическом романе Олдингтона «Все люди — враги» два героя тоскуют о недостижимой высоте. Воры согласились бы с формулой: все люди — враги, но с добавкой, что высота — не выше горла, куда надо в час удачи пихать жратву и водку. Высшие человеческие радости им не только неизвестны, они недоступны, они в ином, непознаваемом мире, они — ноумены.

Широкого мира для вора вообще нет, существует только окружение. Вселенная для него — набор окружений и ситуаций, в каких самому довелось побывать. Любопытно поглядеть, как воры знакомятся (по их термину — обнюхиваются). Они окидывают один другого подозрительным взглядом, долго допытываются: «А Ваську Карзубого знаешь? А Сашку Семафора? С Фатимкой Владивостокским бегал? С дядей Костей дохнули (спали) рядом, — кореши?» Это не только вручение визитных карточек, но и выяснение многообразия связей с кодлом, и установление масштабов мщения, которое обрушится на нового знакомого в случае предательства — чем выше ранг вора, тем злей покарают его измену.

Обреченность определяет психологию, рок очерчивает пределы миропонимания. Все против меня, а что именно — сам не знаю, кругом вражьи морды, неверный шаг — и попал в непонятное. Непонятное — любимый термин воров. Он выдает агностицизм их видения или, вернее, невидения мира. А что вор и видит, то видит, ненавидя и презирая, страшась и издеваясь. Удивительны ликования воров при малейшей удаче. Я вначале поражался тому, какой взрыв восторга порождает у них любой успех. И лишь впоследствии понял, что ликуют не по поводу крохотного везения, а оттого, что не осуществились опасности, зловещей тенью нависавшие над «делом», радуются, собственно, не тому, чего сами достигли, а тому, что не удалось достичь противникам.

При таком мироощущении в блатном жаргоне должны отсутствовать слова, информирующие о высоких моральных категориях. Вор не говорит о том, чего нет в его окружении, а если и случается ему порой проникнуть в мир моральных ноуменов, то, косноязыча и матерясь от затруднения, он прибегнет к общенародному языку, обслуживающему эти диковатые, далекие от него категории мира, где царит безраздельно «непонятное». Вместо «я тебя люблю» появляется цинично-издевательское «я на тебя упал», вместо друга — кореш, вместо мудреца и руководителя — пахан, вместо содружества — кодло, вместо «работать» — вкалывать, вместо ружья — дура, вместо уважительного «смельчак» — недоброжелательное духарик. А такие категории, как нежность, ласка, привязанность, честность, верность, открытость, стойкость, доброта, самопожертвование, и сотни им содружественных, — вообще изгнаны из лексики, ибо нет их в жизни блатного. Высшая степень оценки человека — цедимые сквозь зубы «правильный мужик», «правильная баба».

Блатной язык не признает восхвалений человека, он обслуживает лишь его унижения. Такова гносеология блатного — все сволочи, от любого жди подлости, а что сверх того — то «непонятное». И моральный императив, вытекающий из такой гносеологии, по-своему логичен: с каждым поступай подло, делать другому подлость — хорошо, и предел твоего подлого отношения к подлецам определен лишь неизбежностью кары.

Языки мира изучены подробнейшим образом с точки зрения лексики, семантики, грамматики, синтаксиса. Но, сколько я знаю, их не изучали как моральную систему, как этическую философию. А жаль. Открылось бы много любопытного. Я пробовал это сделать. Думаю, что язык — имею в виду реально существующий наш родной русский — в котором имеется 50 синонимов слова «украсть» и только 5 — «зарабатывать», 100 оскорбительных названий человека, вроде: дурак, мерзавец, негодяй, лентяй и т. д., и только 10, восхваляющих его, вроде мудрец, добряк, смельчак, молодец — такой язык зарождался во времена социального антагонизма, а не социальной гармонии. Уверен, что язык будущего гармонического общества и по лексике своей будет отличаться от сегодняшнего, еще выражающего давно преодоленные стадии взаимного недоброжелательства и взаимного соперничества. И уверен также, что в любом языке и жаргоне жаргон блатных будет резко выделяться своей антигуманностью — презрением к человеку, издевательству над ним, отрицанием нравственно честного и высокого. По философской сути своей блатной жаргон — антиморален.

4. Информативность взамен мышления

Главная функция блатного жаргона — информативность. Это связано с высокой степенью профессионализма. Вместе с тем он недостаточен для обслуживания ремесла во всей его полноте, благодаря чему так развита в нем система намеков и подтекста. Практически он не справляется со своей прямой функцией, и очень многие «качания прав» исчерпываются взаимными уточнениями недосказанного и невыясненного. Очень забавно следить, как воры путаются, когда приходится объяснять друг другу что-нибудь хоть сколько-нибудь выходящее за пределы обыденного. Краткая, резкая, точная речь вдруг превращается в тягучую болтовню, рассказчик тонет в болоте тусклых слов.

И, соответственно, блатной жаргон не годится для логического мышления. Мышление невозможно без абстракций, без обобщений конкретности, без подъема над конкретностью. Именно это отсутствует в блатном жаргоне. Он даже общие понятия характеризует конкретными признаками. Благодаря такой особенности он кажется парадоксальным, поражает яркостью и меткостью. Если мы когда-нибудь откроем язык неандертальца, он, вероятно, тоже покажется нам ярким и метким. Но Гегель или Достоевский не найдут в неандертальце собеседника.

Узкий прагматизм блатного жаргона делает его непригодным для мышления. Речь в данном случае идет не об абстрактном процессе, а о мышлении логическом, замкнутом конкретной сферой. Даже если в своей профессии надо выйти за пределы деловой информации, воры обращаются к общенародному языку. Декарт не мог бы вырасти среди воров. Блатной существует не потому, что мыслит, а потому, что с недоступной нам остротой ощущает бренность существования. Бытие — всегда на пределе: и он может ежесекундно оборвать любое бытие, и его бытие могут оборвать или круто переменить. Рок ощущается всегда и всюду, это, правда, не создает фатализма, но и не стимулирует абстрактного мышления. Бытие вора слишком активно, чтобы породить фатализм, он сам выступает в роли Атропо, перерезающей нить бытия, — но лишь чужого, собственное его бытие в руках зловещей Лахезис, которая тянет нить его существования, независимо от его стараний, по унылой формуле «поволокло по кочкам». Бытие трагично и неожиданно, практически вся жизненная энергия тратится на то, чтобы уцелеть. Абстрактного мышления такая обстановка не стимулирует.

Оно невозможно и по иной причине. Я знал лишь одного блатного — Сашку Семафора — имевшего за собой несколько лет студенчества. Даже человека со средним образованием среди них встретишь редко. Обычно блатные — недоучки. И они остро ощущают, что невежды и неудачники. Когда я был начальником лаборатории на лагерном производстве, многие мои работники-блатные поступали на курсы и в школу — мы подталкивали их к образованию. Получение свидетельства или диплома было равнозначно уходу из кодла. И, наоборот, те, что оставались ворами, бросали ученье. Это не значит, что они были лишены способностей. Среди воров типичны сообразительность, быстрота реакции, энергия, решительность — все это необходимые в их ремесле качества. Просто духовная культура и воровская профессия — понятия несовместимые.

В качестве примера употребления блатного жаргона прилагаю ироничную «Историю отпадения Нидерландов от Испании», созданную Львом Гумилевым. Я значительно дополнил его легкий, яркий, остроумный рассказ, он стал тяжелее и педантичней, но полнее. В нем представлены самые общеупотребительные словечки лагерно-воровского жаргона. Текст Гумилева дан курсивом, мой — в скобках — прямым шрифтом.

Во втором приложении постараюсь выяснить моральный облик и обстоятельства житейского существования народа по анализу преобладания в его языке слов бранных и критических над словами хвалебными.

В 1565 году по всей Голландии пошла параша, что папа — антихрист. Голландцы начали шипеть на папу и раскурочивать монастыри. Римская курия, обиженная за пахана, подначила испанское правительство. Испанцы стали качать права — нахально тащили голландцев на исповедь (совали за святых чурки с глазами). Отказчиков сажали в кандей на трехсотку, отрицаловку пускали налево. По всей стране пошли шмоны и стук. Спешно стряпали липу. (Гадильники ломились от случайной хевры. В проповедях свистели об аде и рае, в домах стоял жуткий звон). Граф Эгмонт на пару с графом Горном попали в непонятное. Их по запарке замели, пришили дело и дали вышку.

Тогда работяга Вильгельм Оранский поднял в стране шухер. Его поддержали гезы (урки, одетые в третий срок). Мадридская малина послала своим наместником герцога Альбу. Альба был тот герцог! Когда он прихлял в Нидерланды, голландцам пришла хана. Альба распатронил Лейден, главный голландский шалман. Остатки гезов кантовались в море, а Вильгельм Оранский припух в своей зоне. Альба был правильный полководец. Солдаты его гужевались от пуза, в обозе шло тридцать тысяч шалашовок. (На этапах он не тянул резины, наступал без показухи и туфты, а если приходилось канать, так все от лордов до попок вкалывали до опупения. На Альбу пахали епископы и князья, в ставке шестерили графья и генералы, а кто махлевал, тот загинался. Он самых высоких в кодле брал на оттяжку, принцев имел за штопорил, графинь держал за простячек. В подвалах, где враги на пытках давали дуба, всю дорогу давил ливер и щерился во все хавало. На лярв он не падал, с послами чернуху не раскидывал, пленных заваливал на чистяк, чтоб был полный порядок.)

Но Альба вскоре даже своим переел плешь. Все знали, что герцог в законе и лапу не берет. Но кто-то стукнул в Мадрид, что он скурвился и закосил казенную монету. Альбу замели в кортесы на общие работы, а вместо него нарисовались Александр Фарнезе и Маргарита Пармская — (два раззолоченных штымпа), рядовые придурки испанской короны.

В это время в Англии погорела Мария Стюарт. Машке сунули липовый букет и пустили на луну. Доходяга Филипп II послал на Англию непобедимую армаду (но здорово фраернулся. Гранды-нарядчики филонили, поздно вывели Армаду на развод, на Армаде не хватило пороху и баланды. Капитаны заначили пайку на берегу, спустили барыгам военное барахлишко, одели матросов в локш, а ксивы выправили на первый срок, чтоб не записали промота. Княжеские сынки заряжали туфту, срабатывали мастырку, чтоб не переть наружу). В Бискайском море армаду драла пурга. Матросы по трое суток не кимарили, перед боем не покиряли. Английский адмирал из сук Стефенс и знаменитый порчак Френсис Дрей разложили армаду как бог черепаху. Половина испанцев натянула на плечи деревянный бушлат, оставшиеся подорвали в ховиру.

Голландцы (обратно зашуровались и) вусмерть покатились, когда дотыркали про армаду. Испанцы лепили от фонаря про победу, но им не посветило — ссученных становилось меньше, чесноки шерудили рогами. Голландцы восстали по новой, а Маргарита Пармская и Александр Фарнезе смылись во Фландрию, где народ клал на Лютера.

Так владычество испанцев в голландии накрылось мокрой…

В химических науках есть термин «тонкое строение». Когда-то господствовала теория, что каждое вещество состоит из одинаковых молекул, как здание из равноценных кирпичей. Например, вода — конгломерат двух атомов водорода и одного атома кислорода — Н2О — и этим о ней все сказано, ибо все молекулы между собой равны. Потом химики установили, что некоторые молекулы несут электрические заряды, что вокруг этих молекул, ионов, сгущается много других.

Прежнее представление о веществе, состоящем из множества одинаковых молекул, равномерно натыканных в пространстве, отвергнуто. Вещество образовано облаками молекул и пустотами между ними. Такое строение названо тонким, хотя верней его назвать строением сложным. Простое вещество — вода, оказалось, имеет очень тонкую, то есть очень сложную структуру. В ней трехатомные молекулы слипаются вместе, в ней — обыкновенной воде — имеются такие сочетания, что больше характерны для льда, а не для жидкости, — молекулярные разновидности льда содержатся даже в паре. Таким представляется ныне сложнейшее строение воды.

Человеческий язык относится к структурам, имеющим гораздо более «тонкое» строение, чем материальные вещества. Он не только состоит из неоднородных словесных образований, но и демонстрирует определенное иерархическое строение. В нем отчетливы слова главные и второстепенные, слова командующие и подчиненные, слова определяющие и дополняющие, слова сильные и слова слабые, слова абсолютно необходимые и необязательные, слова второ- и третьестепенные, привешиваемые к основным, как мелкие украшения и детали. В языке слова сгущаются вокруг основных, вершинных, определяющих своей первенствующей выразительностью свое окружение — примыкающие к ним составляют нечто вроде свиты.

Когда тридцать с лишком лет назад в «Новом мире» печаталась моя повесть «Взрыв», Александр Трифонович Твардовский говорил мне, что как имени Господа нельзя произносить всуе, так нельзя частить и словами сильными, они должны произноситься редко, ибо впечатление от каждого из них много больше, чем от десятка обычных, менее выразительных слов. «Мне как-то Фадеев сказал, — говорил Твардовский, указывая, что я напрасно дважды повторил очень сильное слово, — что если ты, Саша, в первой главе трехтомного романа напишешь, что кто-то перднул, то снова этого слова повторять нельзя, ибо и без него вонь пойдет по всем трем томам».

Неравноценность слов, их иерархическая взаимоподчиненность не только является анатомической картиной современного языка, но и отражает его историческое движение: все зарождение и развитие речи выражено в нынешнем взаимодействии отдельных ее слов и разделов. Уверен, что язык возник как указания на вещи, как обозначение вещей. Его началом являются не столько крик и междометие — импульсивные выражения эмоций, сколько именно потребность в различении окружающих объектов. Речь возникла как фиксация многообразия внешнего мира, как выражение его материальной вещности.

Все древние слова и словосочетания выражают эту вещную природу языка, составляющую его изначальную сущность и естественное назначение. Слово «речь» в русском языке означает разговор, взаимный обмен словами, а в украинском, сохранившем больше древностей, рич — просто предмет, вещь. И в русском раньше для обозначения торжественной речи, что-то показывающей, в чем-то убеждающей, применялось слово «вещать», то есть демонстрировать вещи, изначально лежащие в сути слова. Мы и сейчас говорим об ораторе — он держит речь — и это напоминает об исконном манипулировании вещами. А вождь племени или шаман выходил к народу увешанный разными предметами — и тем самым держал перед народом очень содержательную речь, хотя не произносил ни звука. Сановник с лентами или орденами или современный генерал, забронированный наградными колодками, тоже молча держат перед зрителями речи в их первоначальном смысле. Слово — обозначение вещи, таково его изначальное историческое значение.

Имя существительное в силу этого является не только формально первой составной частью современной структуры языка, но и генетически первой. Именно с имени существительного исторически начинался сам язык. И второй стадией в развитии языка, столь же очевидно, должен был стать глагол, то есть обозначение действия, которое можно совершить с предметом либо которое само совершается в предметном мире.

Современному человеку обсервирование окружения куда свойственней, чем активное барахтанье среди предметов. Мы в нашей интеллектуальной взрослости не столько деятели мира, сколько созерцатели его. Созерцание природы и людей — важнейшая особенность мышления, оно не так сталкивается с вещами, как пристально вглядывается в них, наблюдает их, отыскивает порядок в их хаотическом мельтешении. Но первобытное мышление, творившее язык, не углублялось во второстепенности, а ухватывалось за самое яркое, самое выразительное, самое важное для понимания мира и искусства обращения с ним. Так совершенствуется язык: фиксация окружающего превращается в речь об окружающем — с именем существительным сращивается глагол.

Интересно, что когда евангелист, философствуя, довольно туманно определил создание мира: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», — то Фауст у Гете очень тонко подметил слабость такого словосочетания. Слово «было» явно указывает на присутствие какого-то объекта, и этот объект — Слово — имелся у такого же наличного объекта Бога, а при дальнейшем рассмотрении эти два объекта оказывались одним нерасчлененным, лишь бытийно существующим и по одному этому непонятным единством. И Фауст смело — в точном соответствии с наставлениями своего духовного отца Иоганна Фихте — приписывает лишь статично существующему единству действенность, оглаголивает его: «И вижу я деяние вначале бытия». Философский огромный шаг вперед Фауста был, в сущности, упрощенным повторением реального шага, которое совершало историческое развитие любого человеческого языка.

Дальнейшее совершенствование языка характеризуется появлением новых частей речи — прилагательных, наречий и пр., дополнительно, с разных сторон рисующих то основное, что дано существительными и глаголами. И чем язык многозначней и богаче оттенками, тем многочисленней в нем черты обсерватизма, наблюдения за миром, а не активного действия в мире. Язык перегружается прилагательными, числительными, наречиями, зоркость наблюдения в нем преодолевает энергию действия. Сколько помню, Паустовский заметил, что одно прилагательное к существительному может позволить себе каждый, два допустимы у таланта, а три разрешит себе только гений. У многих отнюдь не гениев речь перегружается прилагательными до того, что превращается в нечто тягучее и трудно воспринимаемое. Еще в «Литературных мечтаниях» В. Белинский иронизировал над мастерами необъятных предложений и аршинных периодов.

Вероятно, поэтому в литературе ныне типична тяга к краткой и энергичной речи, то есть оперированию, как в старых формах языка, в основном существительными и глаголами. Еще Пушкин отдавал им предпочтение перед прилагательными, как, например, в стихах:

либо:

Я как-то подсчитывал, что у Пушкина преобладание глаголов над прилагательными при совершенствовании его мастерства росло год от года. А у такого современного мастера речи, как Хэмингуэй, на одно прилагательное — это легко проверить — приходится 10–12 глаголов. Еще меньше прилагательных у нашего Симонова — подобный языковый пуризм создает явную сухость речи.

Возвращаясь к блатному жаргону, добавлю, что почти телеграфный по «служебной» сжатости и выпуклости, он структурно имеет истоки в нашем собственном изначально-примитивном языке, старательно выделявшем в речи только предметы и действия с ними. Он в этом отношении просто гиперболизирует энергичный примитивизм древних форм. Интеллектуальная бедность роднит его с давно преодоленными способами речи. И, соответственно, обилием существительных и глаголов сближает с наиболее модными примитизированными словарями современных писателей. Разница — в интеллектуальной высоте лишь структурно, а не семантически схожих способов изъяснения фактов и мыслей.

Что же до того, что он весь пропитан недоброжелательством, недоверием к людям и издевательством над ними, то это, как я уже указал, прямая функция ремесла, основанного на вражде, злобе и наглом использовании чужих просчетов. Добавлю, что и в любом примитивном человеческом обществе, отнюдь даже не в воровском, но просто атомизированном на самостоятельно живущие группки, на соседствующих, но отнюдь не дружественных хозяйчиков, язык, при помощи которого общались, показывал не взаимную любовь, а взаимное недоверие, подозрительность, прямую вражду. Латинское «Человек человеку — волк» в сущности не острота, не парадокс, а трезвое констатирование общественной реальности. Наше изречение: «У соседа пала лвшадь. Ну, что мне в этом? А все же приятно!» — из того же порядка моральных характеристик самого общества.

Много лет назад я заинтересовался: как словарное богатство языка рисует нравственный уровень общества, создававшего этот язык? Чего в языке больше — хвалы или ругани? На чем акцентировали свое внимание «звонкие забулдыги-подмастерья народа-языкотворца», выражаясь прекрасной формулой Маяковского: на открывавшихся повсюду совершенствах соседей или на их отдельных недостатках? Я тогда наскоро набросал список ругательных характеристик и характеристик хвалебных — и был поражен открывшейся мне картиной нравственного облика «народа-языкотворца». Ни в коем случае не претендуя на полноту и не выстраивая слова строго по алфавиту и семантическому ранжиру, привожу эти два наскоро составленных списка.

Авантюрист, алкаш, аллилуйщик, арап, архаровец, аферист, байбак, балбес, бандит, бездарь, бездельник, бздюк, бесноватый, бирюк, болван, болтун, бормотун, босяк, брехун, бука, бурдюк, вонючка, ворюга, ворчун, мерзавец, мразь, мурло, наглец, нахал, невежа, негодяй, недоделыш, недоносок, недоросль, недотепа, несмысленыш, неумека, неумеха, ничтожество, обжора, облиза, обманщик, оболтус, обормот, озорник, олух, остолоп, падаль, паразит, параноик, паршивец, паскуда, пентюх, пердун, плакса, плут, поганец, подлец, подлиза, подлипала, подлюга, подонок, подхалим, пошляк, пройдоха, пролаза, проныра, прорва, прохиндей, проъвост, пустобрех, пустолай, пустомеля, разбойник, разгильдяй, растяпа, ревун, рожа, самозванец, сволочь, серун, скотина, слюнтяй, смерд, сорванец, стервец, сумасброд, сумасшедший, тать, тварь, тихарь, трус, тупица, тюфяк, черномазый, чокнутый, чувырло, чудак, чудило, чумовой, чурбан, чучело, чушка, урод, фармазонщик, хам, ханыга, хапуга, харя, хвастун, хитрован, хитрюга, хлюст, хлюпик, хмурчик, холоп, холуй, христопродавец, хулиган, шарыга, шваль, шельма, шептун, шибзик, шпендрик, шерамыжник, шлюха, шустрик.

Уверен, что этот перечень можно значительно пополнить. Конечно, многие слова представляют обыкновенное название вещей (чучело, скот), но они уже давно наряду с обычным своим значением приобрели второй смысл, стали ругательными и обидными выражениями.

Совсем другую картину показывает — тоже крайне неполный — словарь добрых слов и прекрасных характеристик. Их, прежде всего, несравненно меньше.

Добряк, дорогуша, душка, желанный, здоровяк, красавец, ласковый, любимый, любомудрый, милок, милый, миляга, мудрец, нежный, работяга, родной, святой, смельчак, солнышко, трудяга, труженик, умелец, умница, хороший.

Естественный вывод из написанного: ругани в словаре больше, чем похвалы, и она разнообразней и ярче хвалебных слов. Еще важное отличие: ругали человека в целом, то есть охаивали существительным, — всего сразу опорочивали. А хвалили чаще прилагательными (умный, хороший, милый, добрый, ласковый), то есть хорошее в человеке признавали только частью его, свойством, а не целостностью. А если и хвала давалась как целостность личности, то невольно в имя существительное вкрадывалась ирония, какой-то оттенок сомнения: умник — от умного, милок и миляга — от милого, добряк — от доброго, дорогуша — от дорогого и т. д. Как если бы хвалящий предостерегал себя от твердого утверждения того, что в принципе достойно хвалы.

Совсем иное отношение к тому, что подвергается ругани: словарь для осуждения применяет только утвердительный, только категоричный, только существительными (дающими общую характеристику личности), а не отдельные свойства и частные черты. Человечество развивало свой язык, гораздо чаще охаивая своих членов, чем восхищаясь ими. Возможны два объяснения такого явления:

1. Недостатков у людей много больше, чем достоинств, потому и слов, характеризующих недостатки, тоже больше.

2. Отрицательного у людей не больше, чем положительного, но недостатки воспринимаются очень болезненно, а достоинства считаются нормой — почему язык и концентрирует свое внимание на выпадении из нормы, то есть на недостатках, а не на нормальных достоинствах. В этих двух толкованиях могут найти для себя питательную основу морализующие пессимисты и оптимисты. Иначе говоря, при одном толковании народ по анализу своего языка низвергается до подончества, а при другом — возвышается до святости. Разумеется, это крайности теоретического толкования, а не разумная констатация реальности.

Зато блатной жаргон со своей исконной недоброжелательностью к людям продолжает именно в пессимистическую сторону древнюю ругательность языка. Острую критику человеческих недостатков, типичных для первых языковых стадий, блатная музыка доводит до ненависти к людям, до презрения и отвержения, до отрицания у них всего доброго.

И еще важное отличие: в историческом развитии языка недоброжелательство постепенно смягчается, общая ругань вырождается в частную критику, и сами ругательные словечки из высокоактивных и бытовых становятся реликтовыми, употребляются все реже. Ничего подобного не наблюдается в блатном жаргоне. Ненависть и недоброжелательство в нем не смягчаются. И не могут смягчаться: это противоречило бы природе ремесла, которое должен обслуживать порожденный этим ремеслом жаргон.

Для примера можно привести и такую важную особенность блатного языка. В тюрьмах и трудовых лагерях заключенные должны трудиться. Труд, хотя и полезный для них самих (все же дает некоторый денежный заработок и сокращает срок отсидки), по природе своей — насилие со всеми свойствами принудительности. И блатной язык точно реагирует на характер этого нежеланного труда: для обязательной работы имеется всего несколько общих словцов — трудяга, труженик, работяга. Но для отлынивания от нее созданы десятки разнообразных слов — и каждое точно выражает особый способ этого отлынивания.

С Львом Николаевичем Гумилевым я познакомился осенью 1939 года в первом лаготделении Норильского ИТЛ.

Удивительный человек, Евгений Сигизмундович Рейхман, инженер по металлоконструкциям и знаток Ренессанса, любомудр и поклонник поэзии, доверительно сообщил мне, что в лагере появился сын Николая Степановича Гумилева и Анны Андреевны Ахматовой. И тот сын — по имени Лев — не только совместное произведение знаменитых поэтов, но и сам поэт и, по всему, не уступит прославленным родителям. Многие стихи Ахматовой я знал наизусть, но относился к ней сравнительно спокойно, а вот Николая Гумилева был поклонником. Естественно, я запросил знакомства. Уж не помню, кто его организовал, кажется, не Рейхман, но и Льва заинтересовали рассказы обо мне, и он согласился на встречу.

Знакомство состоялось между бараком геологов, где обитал Гумилев, и бараком металлургов, куда поселили меня. Из геологического вертепа вышел молодой парень, худощавый, невысокий, с выразительно очерченным лицом, крепко сбитым телом, широкими плечами. Я пошел навстречу.

— Как вы похожи на отца! — сказал я.

— Вы находите? — Он сразу расцвел. Мои слова были ему приятны: в те времена мало кто помнил портреты Николая Гумилева и уже по этому одному не мог определить степень сходства. Впоследствии я убедился, что он гораздо больше похож на мать, но не молодую, с портрета Альтмана, а пожилую. Но в тот момент, в первую нашу встречу я искал в его лице отцовские черты — и, разумеется, нашел их.

— Како веруете в лагере? — поинтересовался он.

— Исповедую Филона и Канта, — ответил я, не задумываясь. — В смысле: филоню и кантуюсь.

И мы долго хохотали. Ни он, ни я не филонили и не кантовались, мы работали на совесть, осмысленный труд был, возможно, тем главным, что поддерживало в нас ощущение своего человеческого достоинства. Но, любители хлесткого слова, мы подтрунивали и над собой — и это было важной радостью нерадостного, в общем, бытия.

Мы ходили по лагерю дотемна. Мы открывали друг другу души. Он читал мне свои стихи, я знакомил его со своими философскими концепциями — мне тогда казалось, что я создаю оригинальную философскую систему, и — что, пожалуй, всего удивительней — я порой убеждал в этом и тех, кому позволял быть слушателями. В тот первый день знакомства он продекламировал мне наизусть «Историю отпадения Нидерландов от испанского владычества», написанную на лагерном сленге — новорусском языке, как мы вскорости окрестили этот полублатной жаргон. Мой восторг вызвали тонкое чувство слова, остроумие и сила речи. Тогда же он прочел и программное, как нынче говорят, поэтическое свое представление о себе. До сих пор восхищаюсь этим мастерским произведением.

— Вы — трагический агностик, Лев, — восхищенно высказался я. — И вы настоящий поэт! Уверен, вы станете знаменитым.

Сам я всегда считал себя провидцем, и меня часто им признавали, особенно когда я говорил собеседнику то, что он хотел услышать. Так, Федя Витенз много лет потом вспоминал — и я вместе с ним и без него, — что утром 22 июня 1941 года мы сидели в лагерной зоне у ручейка и я доказывал ему, что в ближайшие дни начнется война с Германией, он сомневался и возражал, а когда мы возвращались в барак, нам побежал навстречу Александр Игнатьевич Рыбак и закричал: «Война! Гитлер напал на нас!» Вероятно, я больше их был подавлен так трагически сверкнувшим во мне даром Кассандры.

Льва мои восхищения и провидения устраивали. В барак геологов я не ходил, там было интеллигентно и чопорно. Лев прибегал ко мне — наш барак был демократичен, в нем под мат соседей велись философские дискуссии, в темноте меж нар пили спирт и «сношались» блатные с «блядней» — в таком окружении было вполне удобно вести беседы обо всем на свете и о многом прочем.

Еще чаще, если позволяла погода, мы шлялись по зоне, по бережку Угольного ручья, прорезавшего по всей длине наше лаготделение. Лев тогда писал поэму о Джамуге и Борте, его любовнице и жене Темучина, ставшего после победы над Джамугой девятибунчужным Чингисханом. Он — Лев, а не Темучин — ежедневно знакомил меня с новыми строфами, я с радостью слушал. Он здорово это умел, Левушка Гумилев, — писать хорошие стихи.

Я стал осторожно посвящать его в свои поэтические излияния. К моим стихам он относился вежливо, но равнодушно, я не был ему соперником в поэзии, иные строфы он даже снисходительно похваливал. Я прочел как-то:

— Вот и написал хорошую строчку, — сказал он. — Очень неплохой строчкой начал стихотворение. Чего тебе еще надо?

Иногда он запоминал кое-что из моих стихов. Так, из первой части трагедии «Никандр Двенадцатый» он затвердил несколько строк из монолога Шарлюса: «Не верь здоровью. Здоровье выдумали доктора…» — и спустя сорок с лишним лет цитировал их. Между прочим, трагедию он, прослушав первый акт, похвалил, но объявил, что дальше писать не о чем, все завершено. И очень удивился, когда я написал еще четыре акта и сюжетных катаклизмов хватило и на них. Он почему-то считал трагедию выдержанной в марксистском духе. Уже будучи профессором истории в ЛГУ, он говорил мне: «Помнишь, в той твоей марксистской драме… Никандре, так?..»

Как и требовалось по ситуации, мы больше всего обсуждали три темы: личность Сталина, положение в мире и поэзию с философией. Что до Сталина, то быстро установили, что он по политической своей сути эсер, ибо для него личность — решающая сила истории и потому каждое так называемое «объективное обстоятельство» имеет у него фамилию, имя и отчество. И мы, уже не поминая его имени, — все же вслух и всуе произносить его было небезопасно — просто говорили: «Как утверждал один известный эсер», — и было ясно, о ком речь. Прогнозы действий Сталина вытекали из этой дефиниции: «марксиствующий эсер-ленинец». Звучало хлестко, к тому же справедливо.

Что до сталинской экономической и социальной политики, то мы тоже сразу решили, что она имеет мало общего с ортодоксальным марксизмом, поскольку основана на примате политики над экономикой. В самом марксистском учреждении — трудовом лагере — действуют законы австрийской экономической школы, восторженно доказвал Лев, радуясь очередному парадоксу. И я соглашался, что Марксова экономика — философская фантастика, а концепция Бем-Баверка и Менгера — реальность лагерного бытия.

С началом войны наши встречи стали реже, но не прекратились. В Норильске появился Николай Александрович Козырев — его перевели из Дудинки и поселили в бараке металлургов, дали койку рядом с моей. Сколько помню, со Львом его познакомил я — они быстро сошлись. Нас стало трое. Но Лев все больше сближался с Козыревым, тройственное общение превращалось в двойственное. Мои отношениях с Козыревым — отдельная тема, он из тех, кто заслуживает не отдельной главы, а полного романа.

Иногда в наш дружеский коллектив подмешивались и другие люди. О двух расскажу. Первый — Никанор Палицын, отчаянный химик-органик, смело бравшийся синтезировать любое лекарство, препарат и вообще все, что поддается химическому расчету. Высокий, худой, с усиками, с тонким голосом и быстрыми движениями, он был очень обаятелен, Никанор Палицын. Он трудился вместе со мной в ОМЦ — опытном металлургическом цехе, его комната, где вместе с ним работали мрачный Ян Эрнестович Бауман, старик Всеволод Михайлович Алексеевский и Надежда Георгиевна Заостровская, — примыкала к моей потенциометрической. Никанор увлекательно врал, что в линии примерно десяти-двенадцати поколений он родня знаменитому троицко-сергиевскому келарю Авраамию Палицыну. После освобождения и реабилитации Никанор трудился у самого Несмеянова — и готовил академику искусственную рыбную икру для ошеломления журналистов. Никанор и не на такие химические штучки был способен.

Но в наши беседы со Львом он не всегда вникал, и они редко его по-настоящему захватывали. Деизм и пантеизм, силлабика и тоника, Шопенгауэр и Декарт его не увлекали, а это были типичные у нас со Львом темы. Помню, как-то втроем мы расположились на пригорочке Угольного ручья. Шло редкое на севере лето — томное, теплое, тихое, сатанели комары. Мы с Львом натянули на лбы козырьки шапок, укрыли лица полотенцами, блаженно попирали спинами и задами ягельник и спорыш (вот уж дивная трава, и на крайнем юге ее хватает, и до северных мхов дотягивается) и вели спор на какую-то животрепещущую тему — наверное, выше ли Каспар Шмидт, он же Макс Штирнер, Фридриха Ницше и есть ли рациональный смысл р прагматизме Джеймса и Дьюи. И рассуждали о том, что люди семнадцатого и восемнадцатого веков на порядок выше нас, особенно в литературе и музыке — об архитектуре и говорить не стоит, архитектура тех веков несравнима!

Никанор долго не встревал в разговор, потом взмолился:

— Ребята, это же бог знает что — безжалостно отдавать себя на съедение гнусу. Давайте походим по зоне, ветер будет отдувать комаров.

— Изыди, Никанор, — сказал я без злобы. — Ты не приспособлен выдержанно сопротивляться натиску враждебных полчищ. Ты только в химии силен, а против комара — трухляв.

Никанор обиделся, что с ним бывало нечасто, и негодующе воскликнул самым тонким из своих голосов:

— Еще вас научу, как защищаться от гнуса! Если хотите, я выживу в любой обстановке, где вы сдадитесь, я куда больше вас приспособлен терпеть. Но зачем чрезмерно страдать, вот что объясните?

Объяснить, где мера терпежа и страданий, мы со Львом не могли и продолжали наш спор. Никанор еще помаялся и вскочил.

— Ну вас к черту! Мочи нет отдавать себя на жратву злым тварям!

И убежал. Один из нас злорадно заметил:

— Выживание наиболее приспособленных.

— Выжили наиболее приспособленного, — поддержал другой.

Недавно, во время нашей встречи в Ленинграде, Лев вспомнил тот эпизод, и мы весело хохотали, как и тогда, в комариный денек на берегу Угольного ручья, глухо заэкранированные тряпьем от гнуса и оживленно спорящие о Ницше и Джеймсе и остроте разума Монтеня и Свифта.

На некоторое время к нашей компании пристал молодой парень, которого я назову Гришей. Собственно, приятельствовал с ним я, а Лев лишь терпел мое с ним приятельство. Гриша был поэт, автор каких-то книжек и уже кандидат в члены Союза писателей, то есть завершенный поэтический мэтр — если не в наших со Львом глазах, то в своих собственных.

Кроме того, он был добрый, покладистый юноша, с ним было легко, ему верили — а это в лагере высшая степень похвалы. Вкалывал он дежурным в трансформаторной будке на промплощадке. Я временами пугал его, что трансформатор — наилучший объект для эффективного вредительства: перекинет кто-нибудь из настоящих диверсантов кабель с высоковольтной стороны на низковольтную — и вышка дежурному обеспечена. Гриша так искренне пугался грозной возможности, что приходилось его утешать: не все, мол, диверсанты допетривают, какие в простом высоковольтном трансформаторе таятся технические ужасы, а я, если и встречу настоящего вредителя, то обещаю не посвящать его в преступные тайны.

Во время одной прогулки втроем произошла забавная история. Я уже имел «ноги», то есть пропуск для бесконвойного хождения, Лев, кажется, был уже «вольняшкой», а Гриша ходил по пропуску. Мы сидели на склоне Шмидтихи, внизу лежал Норильск, вдали виднелась — или мне теперь кажется, что виднелась, — река Норилка, сыгравшая в этом событии сюжетную роль. Мы поочередно читали свои стихи. Льва, естественно, дружно хвалили; что говорили о творениях Гриши, не помню, а мои стихи удостоились строгого Гришиного осуждения. Среди прочих я прочел и такое:

— Отвратительно! — с воодушевлением доказывал Гриша. — Не понимаю, как тебя сморозило на эдакую чушь. Солнце на блюде, распнуть на имени и вообще какой-то дар прощения. Изыски, пижонство, эстетство, а где поэзия, Сергей, нет поэзии!

— Прочту последнее стихотворение и закончим диспут, — сказал я. И, обведя рукой возвышавшуюся над нами Шмидтиху и дальние окрестности, задекламировал:

— Ужасно! — изрек Гриша непререкаемый вердикт. — Какое отсутствие вкуса! Тобою, тобой, одной тобой — что за сентиментальное слюнтяйство и какой беспомощный повтор! Нет, Сергей, инженер ты неплохой, а стихи не даются, брось это дело, оно не про тебя.

Лев в восторге катался по траве и, восхищенно хохоча, бил руками по склону сумрачной и громоздкой Шмидтихи. А вдалеке что-то посверкивало — возможно, та самая Норилка, которая шумит, — Арагва ведь была далеко и ее не было слышно не только милому и доброму моему приятелю Грише, но и нам.

Стихи стали причиной первой ссоры Льва со мной.

Деятельный Евгений Сигизмундович Рейхман загорелся идеей провести конкурс норильских поэтов. Это было не так-то просто: их разбросали по разным лаготделениям, «ног» почти никто не имел, стихи пришлось передавать по лагерной оказии, а это операция ненадежная и нескорая. Однако трудности преодолели, и все, считавшие себя причастными к поэзии, представили свои творения на строгий суд.

Конкурс организовали по высшей категории. Формально он считался анонимным. Соискатели высоких оценок подавали — под девизом — по пять стихотворений, они оценивались жюри двенадцатибалльно: двенадцать — «шедевр», одиннадцать — «гениально», а просто «хорошо» где-то ниже семи или восьми. Сколько помню, даже «бездарно» обозначалось не единицей, а двойкой. Что скрывало под позорным клеймм единицы, могу только гадать.

Анонимность авторов была скорей кажущейся, чем реальной. Я знал, что в конкурсе приняли участие и Лев, и мои друзья Игорь Штишевский и Ян Ходзинский — хорошие ребята, неплохие специалисты в своем ремесле, но поэты вполне посредственные. Фаворитом, естественно, числился Лев — я сам был уверен, что первое место ему «завещано от природы». Тем более что его стихи, присланные на конкурс, были известны всем членам жюри, а его председатель, нежно любящий его Рейхман, верил, как и я, что Лев впоследствии превзойдет своих родителей.

Среди членов жюри был критик Зелик Яковлевич Штейман, в вольном своем «предбытии» прославившийся тем, что он — напрасно, конечно, — помог прекратить издание словаря Брокгауза и Эфрона и печатно уничтожил знаменитого тогда и неплохого по гамбургскому счету писателя Пантелеймона Романова. А еще больше тем, что в статье «Литературные забавы» М.Горький изничтожил самого Штеймана.

Вторым членом жюри был Иван Сергеевич Макарьев, на воле — третий секретарь Союза писателей СССР (после Владимира Ставского и Александра Фадеева). С этими двумя — Штейма- ном и Макарьевым — я, тогда знакомый шапочно, впоследствии подружился. Других членов жюри не помню, но, наверное, они были близки к литературе. Самым же замечательным в этой компании был председатель — Евгений Сигизмундович Рейхман.

Если не ошибаюсь, сын миллионера, строителя железных дорог, Рейхман с детства тянулся к искусству, а не к технике. Деньги отца, разрешавшего сыну любительски изучать искусство при условии честного инженерного образования, позволили Евгению Сигизмундовичу поездить по Европе, познакомиться с музеями Италии, Испании, Франции, Англии. Среди инженеров Норильска Рейхман считался металлоконструктором высокого класса, а мне он показывал свою напечатанную еще до первой мировой войны книжку под названием вроде «Влияние итальянского чинквеченто на роспись дворцовых залов Версаля».

Еще он давал мне рукопись своей автобиографической повести, где живописался его, зеленого юноши, роман с некоей прекрасной дамой Анной, благородно решившей, что близость с ней убережет юнца от неизбежных нехороших встреч с нехорошими женщинами, — что она прямо ему и объяснила. До сих пор помню рефрен, сопровождавший каждую любовную сцену: «Ах, как она улыбалась, королева Анна!» В романе, если не ошибаюсь, встречались наивности и вторичности, но поражал общий высокий уровень культуры — совсем иной духовной жизнью жили «королева Анна» и ее юный поклонник, у них были совсем иные интересы, чем у нас, плебеев, интеллигентов лишь в первом поколении.

В ответ я дал Рейхману свою философскую рукопись «Логика. Критика человеческого опыта». Рейхман высказал немало похвал и критических замечаний — и то, и другое было ценно, он понимал философию и умел философски мыслить.

Итак, состоялся конкурс, расшифровали девизы, объявили оценки. Самая высокая досталась мне, насколько помню — 8,7. Лев получил 8,2, остальные баллы оказались ниже. Я был обескуражен: я ставил себя высоко, но Льва — выше. Вечером он, разъяренный, ворвался ко мне в барак. Я еще не знал тогда, что он органически не выносит, когда кто-то опережает его в чем-либо для него важном, Он смертно обиделся на меня, он твердил, что я поступил непорядочно. Он, это всем известно, поэт, его будущая жизнь вне литературы немыслима — он намерен стать на воле писателем и станет им наперекор всему. А я — и это тоже всем известно — физик и философ, моя будущая жизнь — наука, он нисколько не удивится, если увидит меня в академической ермолке, но писателем мне не быть, дальше дилетантства в литературе я не пойду. И вот, чтобы намеренно подставить ему ножку, я старательно отобрал лучшие мои стишата, в то время как он, уверенный в себе, особо не затруднялся выбором. Для меня первое место в поэтическом конкурсе — пустяк, оно не выражает моих жизненных стремлений и в силу этого глубоко незаслуженно. А для него второе — оскорбление и позор, я коварно замахнулся на самое святое в его душе, простить этого нельзя. В общем, от друга он не ожидал таких злонамеренных действий.

В свою очередь обиделся и я. Еще никто не обвинял меня в коварстве, в тайном желании сделать другу подножку. И пусть Лев не городит, что послал на конкурс случайные стихи, первые попавшиеся произведения, — нет, он отправил лучшие свои вещи. Да и лучшие они или худшие, значения не имеет, они принадлежат ему, их все знают, их переписывают для себя, вот какие стихи он отослал на конкурс. И если я обогнал его, общего любимца, — что ж, может, в этом есть своя правда, ведь бывает, что и темная лошадка обходит на скачках признанного фаворита.

В общем, мы расстались недовольные друг другом. Разлад еще был непрочен, спустя несколько дней мы снова встретились, снова беседовали, спорили, хохотали, острили. Но что-то сломалось в нашей дружбе, порвалась одна из связующих нитей. Лев теперь с Козыревым встречался чаще, чем со мной. Мы еще гуляли по зоне втроем, но дуэты складывались чаще, чем трио. А потом случилась глупая история — и Лев придал ей значение, какого она не заслуживала.

Он пришел ко мне вечером. Мы часто уединялись с ним в чащобе двухэтажных нар, тайно выпивали в полутьме — у меня на работе попадался спирт, я приносил его на распив. В тот вечер, хорошо знаю, спирта не было и лагерное застолье (в смысле «занарье», «принарье», «нанарье») не состоялось. Зато состоялась обычная беседа, завершившаяся, к сожалению, необычно.

Мы обсудили весьма актуальную — особенно в лагерных условиях — тему: как влияла религия на души людей во все периоды ее многотысячелетнего торжества. Я сказал, что отрешенность Господа от людей ослабляла ее мощь. И наоборот, очеловечение Бога возвышало человека до божественной высоты. Если бы Христос не испытал мук, не было бы и самого христианства, хотя в области морали оно возвысилось до наивысших высот, какие знает человечество. Только политые кровью страдальца истины вторглись в души, без евангелических страстей догмы христианства остались бы малоэффективной дидактикой. А у женского божества есть другой выход в человеческие души: личная — абстрактная, конечно, — близость к верующему. Священная проституция жриц была важным фактором слияния с самим божеством уже у примитивных религий. А разве в самом названии Мадонна не выражена абстрактная возможность телесного слияния с богородицей? «Рыцарь бедный» Пушкина не исключение, а лишь самое яркое выражение все того же ощущения вседоступности божества. Католик, твердя: «Мадонна!», — то есть моя дама, утверждал свою собственную, интимную связь с Богородицей.

Лев вышел из себя.

— Да как ты смеешь? — закричал он. У него было своеобразное произношение, он чуть-чуть пришепелявливал и присюсюкивал, в минуты гнева шепелявость и сюсюканье становились сильней. — Это мерзость, что ты говоришь! Я не позволю тебе оскорблять Богородицу!

Он был верующим, я это знал. Я же допускал справедливость деизма, но в остальном был правоверным атеистом. Я не хотел оскорблять Льва, я был уже в том возрасте, когда с уважением относятся к любой вере, если только она не античеловечна. Мне надо было объяснить ему, что он меня неправильно понял и не было в моих рассуждениях оскорбления Богородицы, наоборот — таким своеобразным способом я восхвалял ее обаяние, ее способность захватывать души. В крайнем случае — извиниться, если объяснение не удовлетворит Льва. Так бы я и поступил, остыв, уже на следующий день. Но я действовал глупо. Я тоже вспыхнул. Мы наговорили друг другу много скверного.

— Такие оскорбления смывают кровью! — сказал он, сильно побледнев. — Вызываю тебя!

— Принимаю вызов, — сказал я. — Как насчет секундантов?

— У меня будет Рейхман. Называй своего.

— Попрошу Игоря Штишевского или Федю Витенза.

— Витенз не пойдет, он еврей. Я тебя вызвал, ты называешь оружие.

— Дуэльные пистолеты. В крайнем случае — револьверы.

— Где я тебе достану пистолеты или револьверы?

— Твое собачье дело — доставать оружие. А мое требование — раз дуэль, то по всей строгости святых дуэльных правил.

— Достану, — хмуро пообещал он и убежал.

Штишевский высмеял меня. Дуэль в лагере? Большего вздора он не слышал! Да и где мы будем драться? В зоне? В бараке? Он уже не говорит об оружии — оружия не достать, не украсть, не изготовить. Нет, я хорошо это придумал — чтобы на пистолетах. И благородно принял вызов, и обеспечил его полное невыполнение. Напрасно я уверял Игоря, что реально дрался бы, появись такая возможность. Он был человек ироничный и любил смеяться.

Лев несколько дней метался в поисках оружия и секундантов. Рейхман отпал сразу, он жил в другой зоне и «ног» не имел. Мог секундировать Козырев, но он был в это время в геологической партии, что-то обследовавшей на Таймыре, к тому же я не уверен, что Лев поделился бы с ним затруднениями: отношения их складывались неровно. В общем, Лев явился ко мне и известил, что от секундантов отказывается, а огнестрельного оружия достать не может.

— Обойдемся без пистолетов, — с воодушевлением развивал он новый вариант дуэли. — В наших мастерских изготовим длинные ножи, знаешь, вроде коротких шпаг. Отлично сразимся на кинжалах!

От ножей, похожих на кинжалы или короткие шпаги, я категорически отказался. Я не мясник, живность не режу, тем более — одухотворенную, хотя и глупую. Лев вдохновенно создал новый вариант.

— Ты, конечно, знаешь американскую дуэль — противники прячутся, выслеживают исподтишка один другого, а выследив, кидаются, как лис на куропатку. Оружие — разнообразное, на все вкусы: кулаки, камни, кистени, железные палки, в общем — ручное и подручное. За таким дело не станет.

— Жюль Верна я читал, — сказал я с достоинством. — Американка Барбикена и Николя описана впечатляюще. Отвратительная штука, достойная американцев. Нет, я согласен только на европейскую дуэль.

Лев еще недельку пропадал, а потом появился с новым предложением. Огнестрельное оружие в лагере достать невозможно, американку я презрительно отвергаю. Короче, дуэль реально не осуществить. Но, хоть она невыполнима сейчас, вызвавшие ее причины сохраняются. Он предлагает отложить дуэль до лучших времен. Выйдя на волю, мы сможем отлично расправиться друг с другом. Как я смотрю на такую перспективу?

На перспективу взаимного истребления в будущем я смотрел вполне положительно. Мы обменялись дружеским рукопожатием. Не только дуэль, но и наша ссора была отложена до лучших времен. Хоть и не так часто, как прежде, мы продолжали встречаться — и отношения наши ощутимо потеплели.

А затем Льва освободили — кажется, в 1943 году. Он еще помаялся какое-то время в Норильске, потом «выехал на материк», успел повоевать, получить орден, ушел в науку, — так у нас говорили в Норильске, защитил диссертацию, снова попал в лагерь — в третий раз, — освободился, реабилитировался, осилил, преодолев специфические препоны, докторскую, даже две — по истории и географии, — определился в ЛГУ и начал накапливать лавры. Он стал оригинальным социальным мыслителем, от старого остались любовь к литературе да неистребимая потребность дуэлировать со своими научными противниками — правда, только на печатных страницах и на ученых сборищах, именуемых симпозиумами и конференциями. Известность его как ученого и мыслителя постепенно расползается по зарубежью. Настоящая слава пришла к нему оттуда, из-за рубежа, — в своем отечестве пророков не признают, да еще таких своеобразных, как он. Сейчас он знаменит и у нас.

В середине шестидесятых годов мы с женой приехали в Ленинград. Галя, много слышавшая от меня о Льве, захотела с ним познакомиться. От Козырева мы узнали адрес. Козырев осторожно предупредил, что характер у Льва в лучшую сторону не переменился — вспыльчив, категоричен, нетерпим. Я бодро заверил Николая Александровича, что нового он мне не открыл: старея, люди в принципе не исправляются. У них в это время (у Льва и Козырева) была очередная «расплюйка», вскоре превратившаяся в полный разлад. Лев, мне кажется, ни с кем не способен долго сохранять добрые отношения. Я всю жизнь гордился, что не теряю друзей — книги терял, любовниц терял, с женами расходился, а друзей-мужчин сохранял навечно. Наша дружба со Львом, смею надеяться, уцелела, но трясло и разламывало ее, как прогулочную шлюпку в приличный шторм.

Жил Лев тогда на Московском проспекте, в небольшой комнатушке — книги на столе и на стульях, неубранная постель, сравнительно чисто, но впечатление какой-то застарелой запущенности. И сам он, одетый в чистое, но помятое белье, небритый, потолстевший, посеревший, казался запущенным и неустроенным. Лишь женитьба на Наталье Викторовне внесла какой-то уют в его новое, у Кузнечного рынка, жилье — довольно просторную комнату в большой коммунальной квартире. Он узнал меня быстро — в следующую встречу, лет через десять, он припомнил меня не сразу, за те новые десять лет мы переменились радикальней, чем за предшествующие двадцать.

Разговор был оживленный — под водку или коньяк, не помню что, но что-то, естественно, было. Вспоминали «тихим, незлым словом» лагерное бытие, а потом я напомнил Льву о несостоявшейся дуэли. Не пора ли разделаться со старыми долгами? Лично я не возражаю.

— Да, дуэль должна была произойти, — согласился он. — И поводы для нее, конечно, были серьезные. Но, видишь ли, я не помню причин нашей ссоры. Так что в дуэли теперь нет резона. Или ты считаешь по-другому?

Я считал, что резона не было и двадцать с лишком лет назад, а сейчас тем более. Я мстительно наполнил Льву, как развивалась наша ссора. Сперва жюри конкурса поэтов выше всех оценило мои стихи, а произведениям Льва отвело второе место, и он счел, что я коварно подвел его, ибо он поэт и должен впоследствии стать писателем, а я ученый и должен в дальнейшем быть только ученым — негоже поэту в родной стихии пропускать вперед какого-то ученого. И еще я напомнил, что неудачно высказался о Богородице, отнюдь не желая оскорблять ее, а он принял мои слова за поношение религии — и не стерпел этого. И злорадно закончил:

— Скажи мне теперь, профессор, кто из нac стал писателем, а кто — ученым? Не кажется ли тебе, что в той оценке моих стихов была какая-то внутренняя справедливость?

Он появился в нашем опытном цехе необычно. Во-первых, не в бригаде, а индивидуально — правда, под охраной стрелка, доставившего его сразу к начальнику и передавшего там под расписку. Такой небригадный способ хождения еще не был необычным, многих заключенных перемещали из одной зоны в другую поодиночке. Но он был одет в вольную одежду — и много лучше, чем наши местные «вольняшки». Это нас всех, не исключая и вольнонаемных, поразило.

Я постараюсь описать его удивительный наряд — он надолго сохранился в моей памяти. Прежде всего — у новичка была роскошная шапка темного меха. «Соболь!» — убежденно доказывал нам Исаак Копп из репрессированных перед войной прибалтов, он считал себя крупным знатоком мехов. А на ногах нового заключенного были не ботинки, не сапоги, тем более не выданные нам по случаю осени валенки второго срока (очень «бэу»), а настоящие северные унты с собачьим мехом внутри и снаружи. Но самой замечательной частью наряда было, конечно, пальто — кожаное, кофейного цвета, на меху, с внушительным шалевым воротником. Самые высокие норильские начальники и мечтать о таком не могли.

Его появление вызвало толки во всех многочисленных уголках нашего опытного цеха, который, по общему заключению, «размножался почкованием», — это означало, что к основному помещению каждый год пристраивались новые крохотные комнатки для умножающихся служб и отделов.

— Большой начальник был недавно, — оценил нового заключенного Федор Витенз. — Такую одежду не покупают и не дают по блату. Она выдается только в порядке элитного снабжения. Взяли на работе, не успел переодеться.

— Ну и дурак! — оценил незнакомца наш цеховой кочегар Володя Трофимов, хороший парень и работяга, за недолгую жизнь успевший навесить на себя несколько судимостей — и последнюю по грозной 59-й статье, карающей за организованный бандитизм.

— Почему дурак? — поинтересовался я. У меня с Трофимовым были добрые отношения, я часто с ним разговаривал, расспрашивал, как он попал в разбойное кодло и как намерен жить после освобождения, если когда-нибудь выйдет на волю, — для таких, как он, будущая свобода всегда была проблематичной, на завершенный «по звонку» срок тут же навешивали новый.

— Вот еще — почему! Натуральный псих! В таких шмотках появиться в зоне! Да его в первый же вечер измантузят и вычистят.

— Он может и не дать себя раздеть. С таким надо будет побороться. — Я заметил, что новый заключенный, коренастый и крепкокостный, принадлежит если и не к богатырям — по росту не тянул, — то к борцам-средневесам.

Трофимов презрительно покривился.

— Как это — побороться? Засопротивляется — дадут пером в орла. За такое роскошное шмотье наши не побоятся нового срока.

— Ты-то хоть не свяжись по этому делу с твоими «нашими».

— Мне-то зачем? Недавно присмотрел в зоне одну деваху. И ей, и мне через три года на волю. Слово ей дал, что додержусь до звонка без добавок.

В этот же день наш начальник после долгого разговора с незнакомцем повел его по всем помещениям цеха — знакомить с нашей работой. В мою комнатку оба зашли, когда я прокаливал в муфельной настольной печи осадки растворов, доставленные от химиков. Рядом с печью на столе стояла коническая колба Эрленмейера со свежезаваренным чаем. Незнакомец сначала с наслаждением втянул в ноздри чайный аромат, потом подал руку.

— Андрей Виссарионович Кожевников, металлург-цветник.

— Андрея Виссарионовича привезли сегодня в Норильск и сразу доставили к Звереву, — сообщил начальник. Он, хоть и чистопородный вольный, даже член партии — впоследствии возвысился в Москве до заместителя наркома электроэнергетики, — не разрешал себе обращаться к заключенным инженерам иначе как по имени-отчеству. — Будет и у нас работать по специальности.

— Буду, — подтвердил Кожевников. — Правда, я в последние годы — вольфрамщик, но раньше и медью занимался. Металлургию никеля придется осваивать заново. — Он показал на колбу и спросил: — А как у вас с чаем? Без чая не существую.

— С чаем у нас хорошо, — успокоил я его. — В лавочке для заключенных продается, а если не хватит нашей нормы, у вольных всегда можно купить.

— Чаем я вас обеспечу, — сказал начальник. — Я не любитель чая, у меня всегда остается от пайка.

Я не удержался и спросил Кожевникова:

— Вы пойдете в лагерь в своей одежде, Андрей Виссарионович? Это небезопасно. Воров и бандитов у нас хватает.

— Знаю, — сказал он. — Владимир Степанович Зверев обещал, что выдадут незамедлительно лагерное обмундирование первого срока. Мы ведь с ним в прошлом заканчивали один институт, оба ученики профессора Мостовича. Свое имущество я все же постараюсь сохранить.

После ухода начальника с Кожевниковым я оповестил соседей, что Кожевников металлург, в прошлом — хороший знакомый грозного Зверева, в те дни главного инженера Норильского комбината, и что, видимо, наш новый сотрудник будет под начальственной опекой старого приятеля — и, следовательно, удостоится блата, нам неведомого. Такому человеку можно не опасаться нападений в зоне.

Все оказалось иным, чем я думал.

Кожевникова поселили в том же бараке, где жил я. В первую же ночь его обворовали. Операция совершилась без рукоприкладства, без угроз ножами, без кровопусканий. Кожевников, ложась, тщательно выполнил необходимые охранные меры: не снял с себя шапки, положил унты «в голова», они были гораздо удобней наших соломенных подушек, а сам растянулся на роскошной дохе, она была тоже мягче барачных подстилок. Ночь он проспал спокойно, а утром обнаружил, что покоится на голых досках — ни шапки, ни унтов, ни дохи и в помине не было.

Что-то лагерное из одежды нашлось к утреннему разводу. Кожевников прибыл в опытный цех уже бригадно, а не единичнолично, еще больше поразив нас своим новым видом: самые отъявленные из наших штрафников-промотчиков не напяливали на себя подобное грязное рванье.

— Что я тебе говорил? — победно сказал мне Трофимов. — Плевать нашим на прежние знакомства. В зоне старый блат в козырях не ходит.

Он не радовался несчастью новенького, но был удовлетворен, что его предсказания оправдались и прежние кореша не оплошали. Он не сомневался, что Кожевникову уже вовек не увидеть исчезнувшего имущества. Меньше всего он — да и все мы — мог предвидеть бурю, разразившуюся в лагере спустя несколько часов.

Кожевников, доставленный в ОМЦ, кинулся к цеховому телефону. Нам строго запрещалось пользоваться аппаратом, но Кожевникову начальник разрешил без упрашиваний. Мы не слышали, с кем был разговор, но не сомневались, что со Зверевым. Вечером, уже в зоне, придурки из конторы с наслаждением распространялись по всем баракам о делах, совершившихся в конторе Лесина, начальника нашего шестого лаготделения.

Капитан Лесин был не из тех, на кого можно цыкнуть без отпора, но в этот раз он сидел за столом бледный, рука, державшая телефонную трубку, дрожала, а всех ответов и оправданий набралось только на «Слушаюсь… Не допущу… Сам пойду искать… Гарантирую… Сгною в карцере… Слово даю…» И то, чем он немедленно занялся после беседы со Зверевым, лучше любых слов объясняло, каким тоном с ним разговаривал главный инженер и какие кары пообещал полковник НКВД подчиненному капитану — Зверев и с равными по званию не ограничивал себя ни в лексике, ни в специальных энкаведистских угрозах.

Не прошло и четверти часа, как все коменданты и нарядчики зоны собрались в конторе и им было возвещено, что все они завтра же отправятся на самые тяжкие общие работы, если к вечеру пропажа не обнаружится. И что вообще настала пора подумать, точно ли они оправдывают его, Лесина, доверие. Он им поручил стать своим помощниками, обеспечил легкой работой, теплом и хорошей одеждой, но ситуация складывается так, что некоторым за нерадивость, равнозначную прямому вредительству и грабежу, придется навешивать дополнительный срок. Он только что дружески поговорил с главным инженером комбината, товарищ полковник соглашается, что без крупного ужесточения режима не обойтись.

Лесинские помощники отлично разобрались в обстановке. Когда Кожевников вечером вернулся в зону, в бараке его ждал сам старший комендант с нарядчиком бригады металлургов. И, вручая пропавшую одежду, по форме доложил:

— Все в полном порядке, товарищ инженер, сами проверьте. Кто совершил кражу, не установлено. Пропажа обнаружена в глухой заначке в баке с мусором, подготовленном к вывозу. Тщательно вычищено и отмыто. — И закончил вполне по-лагерному: — С вас пол-литра, товарищ инженер.

Кожевников показал, что лагерные порядки ему не внове.

— За усердие считайте с меня бутылку. Расплачусь, когда заимею деньжат. Подскажите, к кому обращаться за снабжением, я здесь новый, ходов не знаю.

На другой день состоялся мой первый длинный разговор с Кожевниковым. Он приступил к исполнению своей работы инженера-металлурга. Точно очерченных обязанностей ему не установили. В плавильном цехе мощно трудился пирометаллург Иван Боряев с помощником Исааком Коппом — и там не требовалось других специалистов: Иван просто не потерпел бы, чтобы в его дела кто-нибудь вмешивался. Два других металлурга — Ильин и Алифбаев, оба казахи, оба в недавнем прошлом директора металлургических предприятий в горном Казахстане — осели в электролизном отделении. Старый неказистый Ильин притыкался с утра в дальний утолок и что-то писал — не то очередную жалобу в Верховную прокуратуру, не то рацпредложение по усовершенствованию его старого заводика. А крупный Аббас Аббасович Алифбаев, по природе «начальник замедленного действия», как хлестко окрестил его Боряев, медленно и важно расхаживал между ваннами, стараясь не прикоснуться к змеящимся повсюду проводам. В такой компании Кожевникову нечего было делать.

Он выбрал для «убийства времени» мою потенциометрическую. Здесь всегда можно было вскипятить чай, имелся и лишний стул, и даже отличный стол — свободный уголок стенда, на котором я разместил свои приборы: муфельную печь Марса, реостаты и главное сокровище — великолепный американский потенциометр для измерения «пе-аш», кислотности металлургических растворов. Для Кожевникова в моей комнате было еще одно достоинство. Приборами и измерениями он не интересовался, но к его услугам имелся хороший собеседник — я принадлежал к тем, кто не только умеет, но и любит слушать интересные повествования. Кожевников охотно этим пользовался.

Помню, что первая наша продолжительная беседа была посвящена происшествию с его роскошным одеянием.

— Собираетесь и дальше щеголять в дохе и драгоценной шапке? — поинтересовался я.

— Что вы, что вы! — воскликнул он. — И в мыслях не держу такого безумства. Сегодня ночью меня обокрали. И возвратили только с испугу — ваш начальник Лесин кипел и колотил ногами, так мне рассказывали. В другой раз постараются, чтобы не было кому возвращать. Прирежут в темноте — ножом в сердце, или, по-ихнему, пером в орла. Не сомневаюсь ни минуты.

— Что же вы собираетесь предпринять, Андрей Виссарионович?

— Как что? Все загнать! Свободные деньги в лагере нужней, чем дорогие шапки и доха. Сегодня же вечером начну переговоры с комендантом и нарядчиком, чтобы подобрали хорошего покупателя. В вашем Норильске немало вольных, которые не пожалеют денег за мое обмундирование.

— А вы не боитесь, что, пока заключенные комендант и нарядчик будут искать щедрого покупателя, их кореша осуществят указанный вами вариант с пером в орла?

— Вот уж чего решительно не опасаюсь. Зачем им понапрасну рисковать новым сроком? Ведь я согласился продать свою одежду, зачем же ее отнимать с убийством? Они разумные люди, хотя и бандиты. Я все рассчитал, будут действовать по моей росписи. При честной продаже они как посредники заломят максимальную цену — и им самим отвалится солидный куш. А вещи убитого загнать можно только за мизер, да еще надо найти покупателя-смельчака: моя одежда ведь сразу бросится в глаза, в ней не покрасоваться. Нет-нет, немыслимо сделать торговую операцию на крови. Сварганят дело по справедливости и с хорошим покупателем, щедрым и щеголем. Больше того. Пока его не разыщут, я буду пребывать в полнейшей безопасности, даже свою охрану мне обеспечат, чтобы какой-нибудь шакал не стибрил. Другое дело, когда получу мою долю коммерческой сделки. Тут придется самому позаботиться о личной безопасности в смысле охраны выторгованных денег.

Меня, признаюсь, впечатлило, с какой спокойной рассудительностью Кожевников анализирует варианты своей возможной гибели от ножа бандита и выгод, если того же бандита он превратит в торгового агента и личного охранника. Все это решительно не вязалось с моим отношением к лагерным героям — придуркам и лбам, сукам и чеснокам, в общем, ко всем, кто числил себя в кодле «своих в доску». И я выразил свое отношение к проблемам Кожевниковой одежды по-своему:

— У вас, конечно, есть еще одна могучая защита от бандитов — поддержка Зверева, перед которым трепещет даже лагерное начальство. Вы всегда можете обратиться к нему за помощью.

— А вот это — нет, — возразил Кожевников и улыбнулся, словно говорил о чем-то радостном. У него была своеобразная улыбка, умная и добрая, но очень редко соответствующая содержанию разговора. — Что Зверев мне благоволит, в лагере стало известно всем, и это благоприятно отразится на моем будущем. Но звонить ему по поводу новой услуги я не буду. Зверев не из тех, кого можно непрерывно просить о благодеяниях.

— Он, конечно, суров и жесток, но вы же его старый товарищ…

— Повторяю: нет! Прежде всего он перешел со мной на «вы» и подчеркнул, что так будет и впредь. И, во-вторых, сказал: «Я сделал все что мог, теперь в лагере будут бояться обижать вас. Надеюсь, вам не придется обращаться за содействием еще раз!» Это не намек, а ясное указание на обстановку. Я понял его точно, как он хотел. И никогда больше не буду ему звонить. — Кожевников помолчал и добавил: — В наших отношениях было еще одно важное обстоятельство, но о нем как- нибудь в другой раз.

Когда он вошел, моя маленькая потенциометрическая лаборатория стала вовсе крошечной.

Он обладал удивительной особенностью: все вокруг сразу уменьшалось, когда он появлялся, он не вписывался в масштабы окружающего, а менял их. Древние философы доказывали, что человек — мера всех вещей. Они подразумевали философское и психологическое его господство над окружением Но мой новый знакомый, Владимир Глазанов, диктовал всему, с чем соприкасался, свою физическую меру — вещи непроизвольно соизмерялись с ним и от этого как бы ощутимо сжимались.

Он не был массивен, во всяком случае мой добрый сосед по зоне, геолог Петр Фомин был и выше, и шире в плечах. Но крупный Фомин был сконструирован из нормальных человеческих деталей, он лишь возвышался среди вещей и людей, а не подавлял их. Глазанова, отнюдь не великана, природа собрала из крупных частей: большая голова, мощный лоб, внушительный нос, широкогубый рот, руки, вместительные как лопаты, плечи до того прямые, что казались много шире, чем были реально. И глаза — такие ясные и полные света, что от одного этого выглядели огромными, хотя, геометрически вымеренные, вряд ли превосходили средний размер. Их видимая величина проистекала из светящегося в них ума.

Я встал навстречу и сжал его руку.

— Рад видеть вас, Владимир Николаевич. Садитесь,

— Вам уже говорили, с чем я? — спросил он

— В самых общих чертах Вы хотите, чтобы я сразу провел вас к начальнику? Лишь он может приказать стеклодуву сделать то, что вам требуется.

— Раньше покажите ваше заведение Я вижу приборы, которых нет в моей лаборатории. Где вы все это раздобыли?

— Достали, — сказал я неопределенно и стал демонстрировать лабораторные богатства.

Стоявшие в углу на специальном фундаменте аналитические весы высокой точности и полуавтоматического действия, гордость наших химиков, его не заинтересовали, набор платиновых термопар и регистрирующий потенциометр оставили равнодушным. Зато перед эталонными катушками электрического сопротивления и емкости и реостатами и мостиком Рапса он сделал стойку.

— Зачем вам все это? — спросил он чуть ли не с возмущением

— Нужно, — сказал я с максимальной категоричностью в голосе.

— Мне нужно, — отпарировал он. — Уже несколько лет мечтаю о таких приборах. Знал, что они прибыли, но что вы их забрали, мне не сказали.

— Не я, а мы, — уточнил я, начиная чувствовать себя виноватым.

— Отдайте, — честно попросил он. — Мне ведь нужней, чем вам.

Моя категоричность таяла, как снег в оттепель.

— В общем, конечно… уговорите начальника, а я возражать не буду. Согласен, вам эти эталоны нужней, чем мне.

Он, очевидно, слышал о характере нашего начальника. Тот с охотой помогал всем, кто нуждался в помощи, но с добром своим не расставался и под нажимом сверху. Даже если бы я сказал, что мне эти приборы абсолютно ни к чему, он бы их не отдал — вдруг когда-нибудь понадобятся.

— Давно хотел с вами познакомиться, Владимир Николаевич, — сказал я. — Вы ведь стали местной легендой.

Он и вправду был легендарен. Знакомству с ним предшествовали слухи о нем. Мы знали, что он физик, что работал у академика Иоффе и был его любимцем. Что перед арестом успел защититься, а появившись в Норильске, стал незамедлительно творить чудеса.

Донорильское бытие Глазанова занимало нас не очень, среди заключенных, прибывающих этапами с «материка», были не только кандидаты наук, но и доктора, и профессора, и членкоры академии, а также поэты и писатели, имена которых были известны всей стране. Наличествовал даже один из секретарей Союза писателей и второй общесоюзный секретарь Центрального комитета комсомола. Доарестные заслуги и звания никого особенно не занимали: все мы были уравнены общим званием «зека», все носили одну лагерную одежду и все делали не то, что хотели и к чему были способны, а то, чего от нас требовали, — лишь иногда работа соответствовала специальности. И вот тут начиналось то, что сделало Глазанова всенорильски известным.

Я сказал, что Глазанов творил чудеса. Природа чудес была инженерная: организация работ, технические изобретения, их внедрение. И это опять-таки не казалось исключительным: в тогдашнем Норильске собрали много выдающихся изобретателей. Главным чудом было другое — он делал только то, что сам считал нужным, а начальство сразу соглашалось: да, именно это и нужно, оно, начальство, только об этом и мечтало. Вместо того чтобы покорно вкалывать на земляных работах, как делали все мы в первые месяцы норильского бытия, он, прибыв в одном из этапов 1939 года, шумно возмутился: что же это за безобразие — и электростанция пущена, и машин полно, настоящее энергохозяйство, а где ремонтная и проверочная база энергетики, где контроль правильной эксплуатации агрегатов и сетей? Срочно организовывать энерголабораторию, без нее нельзя! И, не прикасаясь к лому и кайлу, создал ее, первую настоящую лабораторию в городе. И энергично сколотил дельный штат — сам подбирал среди заключенных мастеров и инженеров, лаборантов и рабочих.

Второе дело было еще значительней. Он обнаружил, что в Норильске не существует защитного электрозаземления машин и сооружений. Собственно, формально оно было, но лишь как техническая показуха, как грандиозная инженерная туфта. Без заземления энергомашины не должны работать, без громоотводов высокие здания нельзя строить — это знают все строители и все электрики. И еще они знают, что нет ничего проще, чем его устроить: вбей в землю металлическую трубу или рельс — и готово, закорачивай них трубы, механизмы и здания. Так и поступали в Норильске: вбивали в вечную мерзлоту трубы, прокладывали в ледяной почве металлические шины и рельсы, присоединяли к ним агрегаты — и рапортовали, что электрическая безопасность везде обеспечена.

Но вечная мерзлота — изолятор, а не проводник электричества, ни один из таких ледяных заземлителей практически не заземляет. Глазанов доказал это точными промерами электрического сопротивления псевдозаземлителей — и стало ясно, что все энергохозяйство нового промышленного района страны создается с чудовищными нарушениями техники безопасности.

Но он не ограничился тем, что поднял шум, простая критика недочетов его не устраивала, он всюду искал положительных решений. И, установив, что заземления нет, он стал искать его — и нашел. Идея была до изумления проста. На всем гигантском пространстве нашей планеты, где царствует вечная мерзлота, почва — изолятор, заземлять на нее машины и здания бессмысленно. Но есть в этом мире почв-непроводников и глубокодонные озера. Они не промерзают насквозь даже в свирепые морозы, а это значит, что их дно — нормальная почва. И, стало быть, заземлители надо устраивать на дне таких озер.

Глазанов не принадлежал к тому распространенному типу изобретателей, которые, найдя решение и сделав модель, ограничиваются подачей заявки в БРИЗ, получением авторского свидетельства и — соответственно — премиальным вознаграждением. Для него была верна только та идея, которая становилась делом. Философский догмат — критерием истины является практика — был внедрен в него не институтскими лекциями, он был чертой характера. Глазанов превратился из ученого в прораба. В дно озера Долгого, самого глубоководного в окрестностях Норильска, уложили массивную свинцовую — для предохранения от коррозии — сетку и завели на нее все энергоустановки комбината. Так в мире электротехники появился новый тип заземления — Глазанов назвал его озерным.

— Был бы Владимир Николаевич вольным, не миновать бы ему Сталинской премии, — так высказался об изобретении Глазанова мой приятель, электрик Александр Прохоров. А Саша, я хорошо знал, жаловал только тех, кто реально того заслуживал.

Конечно, Глазанова наградили — выдали денежную премию в пару десятирублевок и несколько банок консервов дополнительно к пайку. А после нового изобретения, не менее значительного, чем заземлитель, расщедрились на величайшее благо заключенного — пропуск бесконвойного хождения. И, когда подошло время ходатайствовать перед Москвой о досрочном освобождении наиболее отличившихся, он был из самых отмеченных — «первые люди на первом плоту», процитировал применительно к этому случаю обожавший Николая Гумилева мой друг Игорь Штишевский, сам он в тот список, к сожалению, не попал.

Приход Глазанова в наш опытный цех совершился в порядке испытания доброкачественности «бесконвойных ног», так мы называли эти заветные пропуска. И меня живо интересовало, какое новое изобретение Глазанова дало ему такие великолепные льготы.

— Начальник ушел на обед, хоть время уже необеденное, — продолжал я. — Но он скоро будет, он дома не засиживается. Как вы отнесетесь к хорошему чаю?

— Только если по-настоящему хороший, — предупредил Глазанов.

— Если не попросите второго стакана, буду считать, что чай не удался.

Я поставил на плитку литровую колбу Эрленмейера, достал из глухой заначки последнюю — еще довоенную — пачку китайского чая. В дверь заглянули Тимофей Кольцов и Ян Дацис. Я пригласил обоих к столу.

— Пахнет настоящим чаем, — одобрил разнесшийся по всему опытному цеху аромат химик Дацис, но от чаевничанья отказался. Мы с ним не ладили — и хоть он явно был тронут неожиданным приглашением, но понимал, что его согласие радости мне не доставит. А Тимофей подставил жестяную кружку и унес варево в свою электролизную — заправить погуще сахаром и «гужеваться от пуза». На случай хорошего чая у него, наверное, было заначено что-то из пайка.

— Сколько говорят о ваших изобретениях, Владимир Николаевич, — начал я разговор за чаем. — Строители считают, что вы совершаете революцию в земляных работах.

— Ну, революцию! — сказал он. — Зимние земляные работы в Заполярье — варварство, если не техническое преступление, что даже ближе к истине. И любое разумное усовершенствование неразумного дела может показаться революционным.

— Все-таки расскажите, в чем суть предложенного вами электрического прогрева грунта.

Он говорил, я увлеченно слушал и периодически добавлял в стаканы свежего настоя. Собственно, техника электропрогрева грунта меня не захватывала. Я был технарем, числился в хороших инженерах, но внутренне к технике был равнодушен, чтобы не выразиться резче.

Я и до первой встречи с Глазановым знал, что он придумал втыкать в мерзлые грунты стальные прутья, подавать на них промышленное напряжение в триста восемьдесят вольт — чтобы протекающий между электродами ток постепенно разогревал извечно мерзлую почву. На многочисленных промплощадках Норильска все котлованы выкапывали в земле, на которой разжигали костры из угля, они больше нагревали воздух, чем ледяную почву. Строители планировали, что жар пойдет сверху вниз, а еще Аристотель считал, что естественное. место пламени — на высотах и потому огонь стремится вверх, а не вниз. Строители — и не одного Норильска — Аристотеля не читали и пытались силой преодолеть отмеченное древним мыслителем природное свойство огня. Лишь потом они печально обнаруживали, что КПД их усилий возмутительно мал.

Владимир Глазанов построил свой электропрогрев, не нарушая, а по-своему подтверждая метафизические законы Аристотеля. Тепло возникало внутри почвы, между электродами, и потому все тратилось на разогрев вечной мерзлоты, а не на смягчение климата. И лишь когда внутреннее электротепло выбивалось наружу и земля начинала парить с поверхности, обогрев отключали. Коэффициент полезного действия — тот самый убийственный для обычного прогрева КПД — рос внушительно.

— Вероятно, ваш электропрогрев почвы станет основным для земляных работ, Владимир Николаевич? — предположил я.

Он скептически махнул рукой:

— Откуда же? Электроэнергии временами не хватает на освещение помещений, а прогрев столько требует… Наши энергодиспетчера ругаются со строителями и часто самовольно снимают электропрогрев с питания.

Я понимал энергодиспетчеров, втайне даже сочувствовал им. Наш маленький опытный цех так часто отключали и мы так часто портили уже начатые исследования, немыслимые без электричества, что дружно кляли и ВЭС-2, и всех ее привилегированных потребителей.

Но электропрогрев мерзлых почв являлся таким техническим рывком вперед, что я не мог не высказать восхищения. Глазанов опять махнул рукой:

— Какой уж там рывок вперед! Вечную мерзлоту отогреваем методами двадцатого века. А после? А после снова век пятнадцатый, если не десятый и не пятый. Повторяю: варварство! Ни единого экскаватора на строительстве. Отключаем электричество и снова переходим на ПП, то есть потный пар. Кирка, лопата и ручные носилки. Нет, я не горжусь своим изобретением, оно не для лагерных строительств.

— Все-таки здесь оно помогает, — пробормотал я, растерявшись от его неприятия собственных инженерных успехов.

И, чтобы сменить тему, заговорил о том, о чем всегда при встречах говорят заключенные: что с его семьей? Где она? Но, хоть это разговорт был обязателен, от этого он не становился радостней. Семья Глазанова — жена и двое детей — после его ареста осталась в Ленинграде. Великим утешением было, что жена не разорвала с ним, не отказалась от «врага народа» — а ведь так поступали многие жены, стараясь защититься от грозящих репрессий. И великим счастьем для его жены, не потерявшей ни веры в невиновность мужа, ни любви к нему, было то, что ее не репрессировали, а оставили в покое на старой квартире.

Но в Ленинграде сейчас голод, блокада прервала их письменное общение. До него — от вывезенного из Ленинграда товарища — дошел слух, что его маленький сын Сережа умер от голода. Что с Еленой и старшей дочерью, он не знает, возможно, тоже погибли. Он мог бы послать им посылку съестного, премия за изобретения дается и дополнительным пайком. Но ведь блокада! Он старается об этом не думать, мысли о семье мучительны. Одно он знает твердо: им, оставшимся на воле, всем ленинградцам, тысячекратно хуже, чем ему в его унылом бытии за колючей проволокой.

— Посмотрите, вот они, — Глазанов положил передо мной несколько фотографий: молодая женщина с красивым лицом, полный малыш, девочка немного старше брата.

— Идет наш начальник. — Я посмотрел в окно, пока Глазанов прятал свои фотографии. — Я провожу вас, Владимир Николаевич.

Глазанов разговаривал с начальником опытного цеха, я слушал. Я наслаждался тем, как кратко и ясно Глазанов излагает техническую суть. На руднике открытых работ надо произвести выброс наружной породы, чтобы раскрыть глубинную рудоносную массу. Взрывники хотят заложить несколько мощных зарядов и последовательно подорвать их. Максимальная эффективность будет, если взрывы последуют один за другим через сотые и десятые доли секунды. Приборов, которые бы гарантировали такое точное время включения запалов — таймеров, — в Норильске нет. Взрывники обратились за помощью к нему. Глазанов решил использовать свободное падение тел. Каждое тело падает в пустоте с ускорением «же», равным примерно десяти метрам в секунду. Это значит, что одна десятая секунды равна времени свободного падения тела на один метр. Этот закон он положил в основание своей конструкции таймера. Ему нужна просторная стеклянная труба высотой в два метра. В стенки трубы на определенных расстояниях нужно впаять лепестки электродов. Падающая внутри трубы стальная гирька будет их замыкать. Падение в воздухе мало отличается от падения в безвоздушном пространстве, стало быть, последовательность замыкания электродов точно составит те десятые доли секунды, каких требуют взрывники. Для впаивания электродов нужны хорошие стеклодувы. Они имеются только в опытном цехе — вот почему он и пришел сюда.

— Пойдемте в стеклодувную, — сказал начальник.

В стеклодувной Глазанов повторил свою просьбу. Наш стеклодув, тоже заключенный, знающий русский язык китаец, пообещал сделать стеклянный таймер по чертежу. Глазанов тут же передал ему приготовленную заранее бумагу.

Спустя несколько дней мы услышали запланированные взрывы. Мы дружно выскочили наружу за полчаса до них — цеховые ходики, по которым мы устанавливали время, были механизмом с весьма своеобразным характером, каждый боялся опоздать. Взрывы многих разочаровали. Человеческое ухо не способно различить разницу в одну десятую, тем более — сотую дол. секунды. Серия последовательных взрывов прозвучала нам единым грохотом. Зато поднявшееся над Рудной и Шмидтихой пылевое облако выглядело внушительно.

В этом сборнике рассказов о встречах с реальными людьми я старался рассказать, что происходило с ними и после того, как наше общение прекращалось. Скажу, что знаю, и о Глазанове. Мы еще не раз встречались — и пока были в заключении, и после освобождения. Встречи были в Норильске: на совещаниях, при выполнении соприкасающихся работ, на лекциях — и в тундре в короткие летние недели. Глазанов был великим любителем цветов и рано уходил за пышно расцветающими жарками; я тоже любил цветы, но рано не поднимался. Мы встречались на встречном ходу — он возвращался с огромным букетом, я только шел на добычу. Мы стояли, обмениваясь новостями и мыслями.

В конце 1945 года, когда взрывы ядерных бомб над Хиросимой и Чагасаки и подувший в международных отношениях ледяной ветер заставили форсировать в стране атомные работы, начался усиленный поиск талантливых физиков. Глазанов не мог не попасть в поле зрения руководителей нашей ядерной программы. Его вызвали в Москву, предложили исследовательские темы, дали квартиру. Он встретился наконец с женой и дочерью.

Но работа поначалу не удовлетворяла. Привыкший в Норильске к полной самостоятельности, он сетовал в письмах, что делает «неизвестно что неизвестно для чего и неизвестно для кого». Что он не просто ворчал, я убедился спустя несколько лет, когда стал печатать повести и роман о советских и зарубежных ядерщиках. Я тогда встречался с крупными деятелями нашей атомной эпопеи и с удивлением узнавал, что они, конечно, хорошо знали, чем занимаются сами, но часто имели очень туманное представление о том, чем был занят сосед, такой же крупный физик — так велика была степень засекречивания.

Глазанов, как и следовало ожидать, быстро доказал, что ученого его масштаба не стоит ограничивать мелкими работами, подходящими для других тружеников науки, — ему надо поручать самостоятельные темы, достойные его дарования. Он стал подниматься вверх по научной лестнице.

В последние годы жизни он работал заместителем директора по научной части знаменитого обнинского физико-энергетического института. А умер в шестидесятых годах. Вряд ли ему самому исполнилось шестьдесят. Ленинградская тюрьма тридцать восьмого года и ледяные зимы в Норильске никому не укрепляли здоровья.

— Самый раз, — одобрил принесенный мною разбавленный спирт Аркадий Николаевич Казаков. — Градусов пятьдесят пять, верно?

— Старался под шестьдесят, — скромно ответил я. — Но, конечно, градус туда, градус сюда — спиртометра в моей лаборатории нет.

— Знаю, знаю. И про вашу старую лабораторию, которую покинули, и про новую, которой пока нет, и про ваши дела… Слышал, что ударились в атомные прожекты. Были инженером, даже неплохим, вдруг сдурели — полезли в атом! И ко мне по этой части?

— К вам. Речь об одиннадцатой турбине Мицубиси. Вы пообещали начальнику комбината Александру Алексеевичу Панюкову…

— Подождите с генералом Панюковым. Сперва — кто вы? Налейте еще по полстаканчика. Соленые огурцы с материка?

— Откуда же еще? В Заполярье их не производят.

— Выжатые, как сиськи у старухи. Но за неимением гербовых марок применяются простые — слышали? Так вот, ваш друг Александр Игнатьевич Рыбак клянется, что вы удивительный человек. Когда ни придешь к вам, есть что выпить. И пьете помногу только в компании, а один — ни-ни! Верно?

— Приблизительно так.

— Почему такая диета?

— Когда один, нет времени пить. И не хочется. Работа увлекает больше, чем пьянка в одиночку. Другое дело — в компании. Все равно творческое время потеряно, а беседа под стаканчик увлекательна.

— И всякие смеси, говорил Рыбак, изобретаете?

— Преувеличивал. Люблю чистые напитки: вино, коньяк, разбавленный под водку спирт. Конечно, смешиваю не только спирт с водой, как сейчас, а, скажем, спирт с шампанским — коктейль «Северное сияние», шампанское с коньяком — «Дружба», раза два составлял «Белый медведь» — чистый спирт пополам с коньяком. Только забористо. Лучше всего натуральный «Двин», если о любимом сорте…

— Почему не принесли своих адских медведей и сияний?

— Предупреждали, что вы пьете только водку. Считайте, что стараюсь полебезить перед вами…

— Принимаю лесть — и бутылками, и стаканами. Теперь о деле. Для начала — что знаете обо мне? Без твердого знания, кто есть кто, толкового разговора не получится. Наливайте остаток — мне побольше, себе поменьше.

Я налил ему полный стакан, а себе — что осталось, половину.

После войны я читал в Норильске лекции об атомной энергии. На невежественное начальство они производили ошеломляющее впечатление, хотя были вполне компилятивны. Меня назначили начальником лаборатории по разделению изотопов водорода и планировали в главные инженеры дейтериевого завода — ни лаборатории, ни завода, естественно, еще не существовало. В 1946 году я разработал теорию разделения — мне и сейчас кажется, что правильную. Я серьезно воображал, что схватил бога за бороду, и если не на Нобелевскую, то на Сталинскую премию тяну. Фрумкин[9], до которого моя теория добралась, написал мне, что она представляет «значительный интерес для науки», но никого она не заинтересовала больше — и пылится где-то в шкафу.

Но это рассказ вовсе не о моих научных потугах.

Я захотел в Москву. Мне предложили командировку по этим самым «атомным» делам. Но я уже не занимался ими, а заведовал учебной частью учебно-консультационного пункта ВЗПИ[10]. Однако я подготовил какие-то бумаги, в которых было ровно столько же секретного, сколько в школьной стенной газете. Но на конверте, схваченном пятью сургучными печатями, стояло страшное обозначение: «Сов. секретно. Особая папка» — и еще какая-то чушь собачья. Я должен был передать пакет полковнику Виноградову в тот самый ГУЛАГ[11], а внизу стоял обычный штамп: «Норильский комбинат НКВД. Московское представительство. Гоголевский бульвар, 14».

Приехав в Москву, я узнал, что начальник планового отдела комбината Пивень забыл у какой-то б*** портфель с документами (но на них, в отличие от моих бумаг, стоял скромный гриф «Секретно»), два дня ждал, что она смилостивится и разыщет его в гостинице «Москва», но не дождался и скатапультировался с 12-го этажа на асфальт внутреннего дворика. Мы пожалели Пивня и помянули его коньяком. С нами такого произойти не могло.

В начале сентября 1948 года я пошел на Пушкинскую площадь, где устроили книжный базар. Под мышкой я держал сверхсекретный пакет, заботливейше укутанный в газеты, чтобы посторонних не ошеломляли его сургучи. На базаре я повстречал Георгия Николаевича Лисягина, одного из комбинатских электриков. Я купил, помню, теологические изыскания Шлейермахера[12] и другую книжку примерно такой же актуальности. Затем мы с Лисягиным пошли в «Арагви».

А в ресторане, выпив «Киндзмараули», я стал смотреть на стопочку книг на столе. Что-то в ней было странное. Я смотрел, но все не мог сообразить, что же меня беспокоит. И вдруг понял: среди книг не было моего сверхсекретного пакета.

— Брось суфражировать[13], Георгий! — сказал я недовольно. — Ты, как и я недочеловек, право голоса я тебе не дам. Так что клади его взад.

— На ём надкус, — процитировал он Зощенко[14], но, посмотрев на меня, торопливо добавил: — О чем ты, Сергей? Я ничего не брал.

Не одеваясь, я кинулся из ресторана на книжный базар. А там уже все лавочки были закрыты — и дворники выметали мусор. Никто о моем пакете и слыхом не слыхал. Я размахивал сотенной перед носом каждого — а сотенные тогда были широкие и длинные, как простыни. Одна дворничиха с сожалением сказала:

— Хоть бы видела одним глазком, какой пакет, придумала бы для тебя что-нибудь ради такой бумажки.

Я вернулся в ресторан. Ни мне, ни Лисягину в горло уже ничего не лезло. Он только спросил:

— Те дела — страшные?

— Дел нет, одно безделье, — ответил я мрачно. — А печати страшные. Вид — не дай бог!

— Наказывают за вид, — подтвердил он, страдая за меня. — Для них внешность — это суть.

Как я спал эту ночь, уже не помню. Но спал и, вероятно, что-то видел во сне. Утром явился в Московское представительство комбината. Представителем тогда был полковник Орлов — толстый, говорливый, вспыльчивый и, несмотря на свои энкаведистские регалии, человечный не только в газетно-проституированном значении этого слова.

— Я потерял секретные документы, полковник, — сказал я.

Он поспешно закрыл дверь на ключ и понизил голос.

— Значит, так: ты не говорил, я не слышал. А теперь уходи и ищи пропажу. Ясно?

— Нет, — стоял я на своем. — Найти не могу. Искал, искал уже — безнадежно. Арестовывайте меня сразу.

— Арест от тебя не уйдет, — утешил он меня. — Даю тебе день сроку. Ищи. А не найдешь, принеси завтра заявление, и я тебя посажу. Больше пятнадцати лет не дадут, но и меньше не жди. А сегодня проваливай!

Он открыл дверь и чуть ли не выпихнул меня наружу. Я слонялся по представительству и пил чешское пиво. Потом взял бумагу и стал писать заявление, но дальше адреса и обращения дело не пошло — как-то не набрался решимости просто так взять и вторично запихнуть себя за решетку.

Спустя какое-то время меня вызвала секретарша:

— Там какой-то посетитель спрашивает Штейна. Не вас? Выписать ему пропуск наверх?

— Не надо, сам спущусь, — ответил я, сообразив, что те, которые придут меня арестовывать, вряд ли будут затруднять себя выписыванием пропусков.

Внизу ходил маленький — много ниже, чем я, — бедно одетый, сморщенный, заморенный человечек. Он испуганно посмотрел на меня.

— Вы спрашивали Штейна? — Мой голос задрожал, я почувствовал, что бледнею.

— Я. А вы Штейн?

— Я. — У меня начали дрожать и колени.

— Простите, а могу я посмотреть ваш паспорт?

— Да, конечно.

Он долго вглядывался в паспорт, потом сказал:

— Выйдем на бульвар, здесь неудобно говорить.

Я еле шел, всех моих сил хватило только на то, чтобы спросить:

— Ради бога, вы, значит, нашли?

Он молча кивнул. А на скамейке вернул мне потерянный пакет. Он тоже вчера был на книжном базаре, нашел пропажу, принес домой — там, мол, разгляжу, чем разжился. А дома чуть не потерял сознание, когда на него зловеще засияли все пять сургучных печатей. И жена его чуть не заплакала.

— Человека же этого, Штейна, теперь расстреляют. Надо спасать его. Обязательно завтра разыщи и возврати.

— Я мастер на ЗИСе, — сказал он. — И знаете, с утра много работы было, никак до обеда не смог освободиться. Вы уж не сердитесь, что так поздно пришел.

Я вынул из кармана пачку в 1000 рублей и стал совать ему. Он отмахивался: нет-нет, ни за что, такие деньги, что вы, я же не из корысти. Я чуть не плакал, говорил, что он мне спас жизнь, что он меня обижает, что нехорошо так поступать со мной. Но единственное, чего я добился, — это того, что он осторожненько взял одну сотенную.

— Мы с женой любим так, — сказал он, виновато усмехаясь, — в воскресенье — одну бутылочку на двоих. А сейчас и в субботу, и в воскресенье выпьем за ваше здоровье. Желаю вам всего, всего!

— Как вас зовут? — спросил я. — За кого мне молиться, хоть я и неверующий?

— Ну, нет, — ответил он. — И жена сказала: фамилию свою — ни за что!.. Я ведь не вам должен был возвратить, а передать по инстанциям. Нет, и не просите, за такие признания меня, если кому скажете, так еще упрячут!..

Вскоре я вернулся в представительство. На лестнице встретил Орлова. Он пристально посмотрел на мен. Я глупо и счастливо ухмылялся.

— Выпей бутылку коньяку, — сказал он негромко. — Но раньше сдай… Иди и сдай! Потом напейся. Действуй.

Но и сдача пакета не обошлась без приключений.

Как-то в осенний вечер 1951 года я пришел в ДИТР — дом инженерно-технических работников. Я часто там бывал. Танцы в зале меня не интересовали, но в вечерний ресторан, если заводились деньги, хаживал, а главным, что притягивало, была отличная библиотека — добрых полмиллиона томов. Все 500 тысяч меня не влекли, но с тысячонку я охотно бы присвоил. И еще в библиотеке были Аркашка Вермонт, остроумный неудачник, и Алексей Николаевич Гарри, бывший ординарец Котовского, бывший журналист, бывший сорвиголова, ныне поутихший (в поступках, но не в острословии).

Выйдя из библиотеки, я увидел на площадке свою лаборантку Марию Скобликову с какой-то молодой женщиной. Я и отдаленно не подозревал, что наступил поворотный пункт моей жизни, но не постеснялся бесцеремонно разглядывать Машину знакомую.

Мне показалось, что создатель этой женщины не то просто торопился, не то драматически опаздывал с созданием: все нужные детали уже использованы, и надо конструировать из того, что попадается под руку. Она являла собой телесный образ схлеста противоположностей и собрания несовместимостей. Крупное тело одновременно поражало красиво прорисованной фигурой. Лицо — полное, даже не миловидное, скорей некрасивое, было озарено какой-то высшей женственностью. И очень приятен был голос — звучный и умный, я подчеркиваю это определение — умный, быстро и тактично разнообразивший интонации. Этот голос хотелось слушать.

У незнакомки были дела в библиотеке, она прошла туда. Маша объяснила мне, что разговаривала с женщиной, недавно приехавшей в Норильск.

— Зовут ее Галя Ленская. Двадцать три года. Устроилась не то библиотекаршей, не то бухгалтером. Играет в нашем народном театре, и все говорят — хорошо. Еще поет, и тоже хорошо. Жизнь сложилась неважная — муж, майор-финансист, пьет зверски. Она на материке терпела, а здесь не захотела. Не думаете ли поухаживать за ней, пока кто другой не прибрал к рукам?

— Не хочу, — сказал я. — Моя первая жена была из актрис, самая дорогая мне возлюбленная тоже. Теперь я и в театр не хожу. Хватило на всю остальную жизнь.

Ленская вскоре вышла из библиотеки. Она кивнула Маше и стала спускаться. Ходила она странно, слегка косолапя и покачиваясь. «Походка у тебя не богини», — вспомнил я строчку из сонета Шекспира. Но и в этой походке, далекой от величавого шествования и от резвого шага, было столько женственности, что я залюбовался. Она обернулась и нахмурилась — ей не понравилось мое вызывающее разглядывание.

— Меняю мнение, — сказал я. — Знакомьте меня с ней, Маша.

— Она близорукая, — честно предупредила Мария. — Сегодня я в первый раз увидела ее без очков.

— Самый хороший вариант. В меня влюбляются только близорукие женщины. Вероятно, по неспособности разглядеть мои недостатки. Достоинства выпячиваются, а на недостатки нужно острое зрение.

Мария пообещала на другой день познакомить меня с Галиной Ленской. И, естественно, обещания своего не выполнила. Впрочем, иного я от нее и не ждал. Она была из дальнозорких.

Настоящее знакомство совершилось в новогодний вечер. Мой друг Слава Никитин, выбравшись на волю, свято соблюдал ритуалы всех праздников. К тому же он недавно переселился из моей комнаты, где жил полгода после освобождения, в собственную квартиру. И хоть он с десяток раз отмечал радостное переселение возлияниями, упустить приход нового года, ничем не смочив горло, естественно, не мог. Для меня была припасена, тоже по обычаю, бутылка коньяка. Кроме того, стол уставили спиртом и шампанским, количества определялись по старому нашему с ним принципу: сколько каждый сможет одолеть и — на всякий случай — еще столько же. В отличие от меня, способного единоразово пить помногу и месяцы равнодушно проходить мимо тумбочки, где «скисал» спирт или «бродило» шампанское, Слава тогда пил и часто, и помногу и не терпел у себя дома праздного «брожения» и «скисания». Правда, у него было и важное ограничение страсти к возлияниям — говорливая и придирчивая жена Клара и трое детишек. Слава был не только хорошим инженером на заводе, отличным — то есть умело нарушающим все запреты — зеком в лагере, но и недурным отцом, алкоголиком он так и не стал.

Гостей он пригласил точно по количеству стульев, какие имелись в квартирах, его и соседской по лестничной площадке. Среди гостей я увидел и Галю Ленскую, которая пришла с моим хорошим знакомым Осей Ковнацким — он в те дни подбирал к ней ключи. Конечно, Ося и не подумал меня с ней знакомить, но Клара, любившая сводить людей, подвела меня к ней.

За столом Галя сидела между мной и Осей. Застолье шло нормально — много пили, много ели, много смеялись, пели и танцевали. И еще ублажали себя тостами за освобождение в наступающем году. Ибо все мы были свободными невольниками.

Этот печальный парадокс требует объяснения. В стране все больше набирали бег две кампании. В городах среди тех, кого мы называли «потомственными вольняшками», шалела борьба с космополитизмом — то есть в первую очередь с евреями, а также и с прочей интеллигенцией, подозреваемой в несочувствии сталинскому режиму. А лиц, осужденных в свое время по политическим статьям и освободившихся с паспортными ограничениями, снова забирали: на материке сажали повторно в тюрьмы, выискивали, нельзя ли прихлопнуть новым лагерным сроком, это легко удавалось — «материал» всегда имелся. А если срок не выплясывался, великодушно уводили в ссылку — как правило, бессрочную. Бессрочность мы понимали так: до смерти — либо твоей, что всего вероятней, либо Сталина. А он стал до того легендарен, что воображался уже бессмертным. На XVIII съезде партии Лев Мехлис провозгласил: «Да живет вечно наш Сталин!» В трепе с Гумилевым, Штишевским и Витензом — с ними я был всего откровенней — я говорил, что титул «Ваше величество» отцу народов не личит, он явно выше всякого величия, а вот «Ваше бессмертие» отлично выразило бы его сокровенные пожелания самому себе.

В Норильске повторные кары совершались по особому сценарию. Город с его многочисленными заводами держался на специалистах. Я как-то слышал в 1945 году в магазинной очереди разговор двух женщин из породы вохровских жен. Одна, с негодованием поглядев на меня — явный бывший зек, — громко сказала подруге:

— Война закончилась. Скоро приедут офицеры и заменят всех инженеров.

Офицеры приехали, но инженеров не заменили — не те были офицеры. Пересажать всех бывших зеков в тюрьму означало нанести тяжелый удар по заводам и рудникам Норильска. Нашли другой выход. Часть «бывших» вывезли из города в разные районы Красноярского края, но и там не бросали в тюрьмы на предмет пришивки нового срока, а просто «усаживали» в ссылку — на полуголодное либо голодное прозябание. Для сельских и лесных работ пожилые инженеры не очень-то и годились.

Но большинство бывших остались в Норильске, в том числе и я. Нас вызывали в комендатуру, забирали паспорта и выдавали свидельства о ссылке. Объяснение утешало простотой и милосердием: остаетесь в своих квартирах, с работы не увольняетесь, зарплату сохраняете, но если кто отдалится от места поселения на двенадцать километров — каторга сроком на двадцать лет по решению комендатуры, без нудной бюрократии вроде суда. Так что наслаждайтесь прежними благами, только далеко не прогуливайтесь.

Нам, устрашенным слухами о тюрьмах, куда снова бросали наших товарищей, и горькой участью сосланных в приенисейскую глушь, либеральное превращение вольного в ссыльного казалось редкой удачей. Мы весело называли проделанную с нами операцию «ссылкой без отрыва от производства». Но это, конечно, не мешало нам грустить о недавнем вольном бытии с паспортными запретами — как о счастье, которое было всего несколько лет и вот — испарилось. Мы были в положении бедняка, у которого в комнате жили коза, свинья и овца, и который нудил, что такое сообщество нетерпимо. А ему в жилище втолкнули еще и корову, и теперь он вспоминает о прежнем бескоровьем существовании как о райском блаженстве.

Ленская была из «потомственных вольняшек»: не сидели ни она, ни ее родители. Такую биографическую редкость оценили: ей, после того как она ушла от мужа, предоставили местечко в гостинице. И, особо выделяя идеологическую беспорочность, выбрали секретарем комсомольской организации. По всему, она должна была чураться ссыльных как черт ладана. Но она стремилась к общению с интеллигентными людьми. Офицеры, нахлынувшие в Норильск, имели мало общего с воевавшими на фронте. Это все были кадровики охраны, служители СМЕРШа, мастера тыловых обысков и арестов — не та компания, какой взыскала душа двадцатитрехлетней студентки. Так она совершила первое грехопадение — стала сближаться со ссыльными. Пьянки в компании ее мужа были ей нежеланны не только потому, что она вообще не любила пить, хоть и нелюбовь такая была. Дело дошло до полного разрыва с майором. Компания офицеров не стала ее компанией.

Итак, мы пили, ели и болтали. Чего-либо необычного пока не происходило. Потом Галю попросили спеть. Клара с восторгом шепнула мне: «Она поет — заслушаешься». Петь без аккомпанемента нелегко, Галя отказывалась — и, пожалуй, дольше, чем надо было. Слава настаивал: «Хватит ломаться!» Кто-то бодро провозгласил: «На поломку — пять минут».

Галя начала петь. Голос был чистый, звучный. Она пела «Зюлейку-ханум», песенку из популярного тогда фильма «Аршин мал алан». Я не люблю легких песенок, в их легкости мне слышится что- то оскорбительное. Нас со всех сторон окружало искусство до того облегченное, что хотелось просто выть. Пастернак писал, что людям важней всего простота, но сложное им понятней. Я был из тех, кто жаждал сложности.

В общем, мне понравился голос певицы, но не ее репертуар. Я похвалил, но остался равнодушен. Галя, ободренная хвалой слушателей — все, кроме меня, порадовались любовным успехам Зюлейки, — запела «Над широкой рекой опустился сиреневый вечер». Я часто слышал эту песенку, простенькую хорошей, не оскорбительной простотой, но никогда она не захватывала меня. Я, конечно, сочувствовал страданиям девушки, глядящей из окна, как ее любимый, веселый и нарядный, идет на свидание к другой. И, естественно, понимал, что этой, обойденной, поющей о своем горе, страстно хочется отбить своего парня, вызволить его из чужих тенет, заставить ходить только к ней, думать только о ней, ни на кого больше не смотреть. Стандартная ситуация, стандартные желания — и стандартная безысходность. Тысячи раз видено, тысячи раз слышано — ничего нового.

Но, когда Галя запела, я понял, что еще по-настоящему не слышал этой песни. Она пела удивительно. Она пела так, что доходила не только мелодия, не только слова — но и чувство. Я хотел написать: она пела душевно, но словечко «душевно» не отразит впечатления. Она пела не душевно, а душой, она сама печалилась о любимом, упивалась мечтой о грядущем торжестве. Я видел эту девушку, пригорюнившуюся у окна, в глазах ее стояли слезы, душа разрывалась на части — и она выдавала себя великолепным, звучным голосом.

Потом я часто думал, что в Галином пении сказывается способность вчувствоваться в чужое чувство — артистическое сопереживание. Но такое объяснение было правильно лишь частично. Много песен и романсов пела потом Галя — и Нину из «Маскарада», и Ларису из мелодрамы Островского, и «Аве Мария», и колыбельную Сольвейг, все было хорошо, но не поражало столь сильно, как то простенькое излияние любящей души в домике у широкой реки. Галя сама была той девушкой — она пела о себе.

Тут надо сделать важное отступление. Галя скоро сорок лет моя жена. И я на склоне нашей долгой совместной жизни понимаю, что происходило в тот первый вечер нашего знакомства. Галя из тех странных людей, которые всегда чувствуют себя неудовлетворенными. Она не радуется, когда исполняется ее желание. Ей не то чтобы мало, а всегда нужно «не то». И если представится случай погоревать о том, чего нет, она горюет искренне и долго. Я часто радовался просто тому, что живу, с печальной радостью говорил себе: «Мне бывало хорошо, даже когда было плохо». Гале бывает плохо, даже когда хорошо. Она не жадна, не корыстолюбива, не жаждет нарядов и дорогих удобств. Но вся направлена куда-то вдаль и в сторону — в недостигнутое, неисполненное, неисполнимое.

Короче, я был восхищен и очарован. И не преминул высказать свои чувства. В ответ она, когда подошел вокальный перерыв, предложила мне потанцевать. Я отговаривался, что танцую только танец медведя — с партнершей на руках, чтобы она не мешала мне топтаться. Галя согласилась и на медвежью пляску. Я схватил ее и закружился по комнате. Спустя два года она — мы взвешивались — весила 72 килограмма, в тот момент весу было около семидесяти — вполне доступная тяжесть для трехминутного таскания на руках. Все, разумеется, ликовали и прихлопывали в ладоши, подгоняя танцора, вряд ли уступающего в грации настоящему медведю. А Гале подошла очередь самой восхищаться и очаровываться.

В Норильске наступление нового года отмечалось дважды — по местному времени и в четыре часа ночи по московскому. Я пригласил Галю и всех, кто пожелает, пойти ко мне на концерт. У меня был отличный проигрыватель, изготовленный знакомым инженером, — чистотой звука это электронное страшилище, занимавшее в моей комнатушке целый угол, превосходило все тогда нам известные заводские модели. Пошли двое — Галя и миловидная, ничем, кроме этого, не примечательная девчушка Тамара. И была настоящая музыка: Гендель, Бах, Франк и Шуберт, Равель и Чайковский. И пели Шаляпин и Галли-Курчи, Собинов и Магда Оливеро, Джильи и Обухова — и с ними соперничала Галя, уже без Зюлейки-ханум, а совсем в другом репертуаре: я слушал многие свои любимые арии в живом, а не электронном исполнении. Тамара ушла, а Галя осталась — на первую ночь года, на единственную ночь, как я тогда думал, но оказалось — на всю нашу дальнейшую жизнь.

Меньше всего я мог тогда предположить, что меняется моя судьба, — очередное короткое знакомство, сколько их уже бывало! Алексей Борисович Логинов, в те дни главный инженер Норильского комбината, а впоследствии его директор, в своем служебном кабинете, закрыв предварительно двери, незадолго до того обрисовал возможности моей ссыльной жизни до жесткости прямоугольно: спирта пей — сколько влезет, женщин имей — сколько сможешь, а что до всего остального — то ни-ни!.. Ибо ты на крючке — десятки глаз направлены на тебя, сотни ушей!

Вся трудность была в том, что, сын алкоголика, я пил не ради водки, а для веселья в хорошей компании, градусы сами по себе меня не влекли, и ясная голова была мне дороже мутной. А женщины «не заполняли все провалы жизни», именно так в одном стихе я очертил их значение. Я знал, что рожден для чего-то более важного, чем просто сближаться с ними, это многие умели не хуже меня. А было нечто, что мог только я. Правда, я не знал доподлинно, в чем оно, это «нечто».

Были еще два обстоятельства, мешавшие мне понять перемену. Среди кратковременных и непрочных связей имелись и такие, что еще держали меня как на цепи. С первой женой сохранилась только дружба, в этом смысле она в козырях не шла. Но была Клава и ребенок от нее. Клаву предупредили, что связь со ссыльным и ее учительство в школе несовместимы, и она разорвала со мной видные всем отношения. Но невидные остались, она не собиралась от них отказываться. «Ты не можешь быть мне мужем, но почему тебе не быть моим тайным любовником?» — убеждала она меня. Я хотел видеть ее женой, хотел быть законным отцом своему ребенку — любовниц в послевоенные годы каждому мало-мальски стоящему мужчине хватало даже в Норильске. И я знал, что в любой день, истосковавшись по девочке, могу вечерком прийти к Клаве на квартиру, и радость будет в игре с Ниной, и совсем другая, но тоже радость, когда она уснет, — и это сознание еще привязывало к той квартире.

А в Москве ждала Оля — юная, влюбленная, очень решительная и деловая. Она понимала, что разрыв с Клавой неизбежен. Она восстала против отца и матери, ужаснувшихся, что единственная дочь собирается связывать свою беспорочную жизнь с «бывшим». С родителями она не посчиталась и заставила бы их покориться, заставила бы принять свои условия. А условия были просты: «Я буду ждать тебя сколько понадобится, можешь мне верить. Но в Норильск не вернусь. Перебирайся в Москву, защищай диссертацию, чтобы я знала — ты здесь, ты мой, никого между нами!» Ей было семнадцать лет, когда мы познакомились, а характера и тогда хватило бы на двух тридцатилетних. Она твердо очертила себе, что можно и чего нельзя. Даже влюбившись, она не потеряла головы. Она сумела — честно ждать в Москве. Я тоже сумел бы — и вручить ее родителям загсовское благословение, и даже диссертацию защитить, все для нее было подготовлено. Но вот переехать в Москву было не в моих силах. Наши отношения с Москвой напоминали улицу с односторонним движением — из нее вышибали, в нее не пускали. Я в Москву хотел, она меня не хотела. С этим ничего нельзя было поделать.

Но — странное дело — так и не связавшая нас любовная связь, ирреальная, а не телесная, тормозила мои поступки. Я не мог отрешиться от мысли, что либо Клава пожертвует своим благополучием ради сохранения ребенку отца, либо та милая и решительная девчонка, что так выдержанно ожидает меня в Москве, — чем черт не шутит, вдруг верховный генератор зла перестанет функционировать — все же дождутся своего. И все эти мысли теснились во мне в ночь нашей первой близости с Галей любимыми строчками Блока:

Но настало завтра, и обнаружилось, что и в сияющем и новом дне хочется повторения ночи. Хочется все так же тесно сомкнуться на узком диванчике телами и говорить стихами о стихах и беседовать о музыке — и нежным словом, как заветным ключом, раскрывать дверцы души. И снова была радостная, горячая ночь, и новая музыка, и новые стихи, и новые беседы обо всем на свете и о многом прочем. Мы сомкнулись и душами — единственная связь, которая, как хорошее вино, не ослабевает, а крепнет с каждым прожитым днем, с каждым ушедшим годом. Вполне по тому же Блоку в том же великолепном стихотворении:

Реальная ночь тоже всесторонне обложила нас. В том, что ныне прозаически называется «окружающей средой», а раньше именовалось таинственно — «природой», ширилась полярная темь. До первого проблеска солнца оставалось еще более месяца. А в стране усиливалась ночь политическая, выискивались и искусственно создавались космополиты — благородному слову придавался оскорбительный смысл. Страну леденила холодная война. Багровой раковой язвой рдела Корея. Мы ждали больших перемен — и, естественно, к худшему.

А затем показалось солнце — астрономическое, а не в политике. Полярная ночь переходила в полярный рассвет. Рассвет ознаменовался скандалами. У Клавы отказали нервы. Я и раньше неделями не являлся к ней, она воспринимала это спокойно. Она знала, что я не вытерплю долгой разлуки с дочкой и, во всяком случае — когда придет срок приносить то, что она деликатно называла алиментами (мы с ней не регистрировались в загсе), непременно явлюсь с приношениями, а значит, хоть на ночь да останусь — большего ей и не требовалось. «Новую хахалю завел? — почти беззлобно интересовалась она при встрече. — Заводи, заводи, ты без этого не можешь, а мне все равно — давно тебя не ревную. И ревновать не буду, хоть десятерых навесь на шею».

Но, узнав, что появилась Галя, она каким-то сокровенным нюхом учуяла, что новая моя подруга нечто более значительное, чем все прежние. Мы встретились на улице, она выговорила мне, что совсем забыл о Нине, девочка спрашивает, где отец. В голосе Клавы путались плохо сработанная ласковость со столь же плохо прикрытым раздражением. Расчет был безошибочен: узнав, что меня хочет видеть дочь, я всегда бросал все дела и спешил к ней — забрать из детского сада и привести на квартиру к матери. На этот раз я отговорился занятостью и улизнул.

Однажды мы с Галей пошли в кино. Из осторожности мы старались пока не показываться на людях — ей было небезопасно афишировать связь со мной. Но, видимо, фильм выдался из хороших, раз захотелось на самый посещаемый вечерний сеанс. И случилось так, что точно за нами села Клава с подругой. Дома Клава способна была закатить истерику с битьем посуды, но от публичных скандалов воздерживалась — во исполнение предписанных себе правил приличного поведения. Но на том вечернем сеансе не сработала ни одна из норм приличия. Клава не кричала, но голос ее свободно доходил до всех ушей. Половина зала обернулась на шум. Мы с Галей молчали, поначалу я даже посмеивался. Клава, распаляясь и от собственных оскорблений, и еще больше — от нашего молчания, отводила душу.

— Так это твоя новая, Сергей, да? Ну и выбрал — шляпу надеть не умеет! Мог бы присоветовать, что пялить на голову, вкус ведь раньше был. А еще лучше — прикажи обратиться ко мне, я разукрашу на загляденье! — Она захохотала и повысила голос. — Почему не знакомишь? Боишься? Не бойся, драки не устрою, не стоишь ты того, чтобы из-за тебя драться. И твоя подружка не стоит, обойдусь без рукоприкладства, хоть и надо бы выдать обоим! Буду украшать, а не бить! И знаешь — как? — Она уже не сдерживалась, начиналась истерика. — Ночной горшок твоей дорогуше на голову вместо шляпы! Жаль, не захватила с собой в кино, а то бы не постеснялась. Теперь постоянно буду ходить с горшком в сумке, и где вас вместе увижу — при всех на голову!

— Пойдем! — сказал я Гале и стал пробираться к выходу. Вслед несся злорадный Клавин смех.

На улице растерянная и негодующая Галя упрекнула меня:

— Чего ты испугался? Бежали с позором! На нее уже стали шикать соседи, поругалась бы еще и замолчала. Не полезла бы она в драку.

— Могла и полезть. Не с позором убежали, а от позора.

И я рассказал Гале, как произошел наш разрыв с Клавой. Во время кратковременного служения атомному божку мне пожаловали двухкомнатную квартиру — к маленькой, восьмиметровой комнатке Клавы присоединилась соседняя комната метров на восемнадцать, да еще с телефоном, — по норильским меркам престижное обиталище для ответственного работника, лишенного реальной ответственности. Потом с атомными делами мне пришлось разделаться, но вторую комнату не отобрали, и мы с Клавой и дочкой жили как фонбароны, в настоящей квартире.

Нелады с Клавой начались еще до того, как мы сошлись, а любовная связь усилила не так любовь, как ссоры. Ни Клава, ни я ангельских крылышек не носили — и скоро стало ясно, что плотская близость совмещается с взаимооталкиванием душ. Я поворачивался от техники к искусству, Клава этого принять не смогла. Она сама рассказывала, что однажды показала моему другу и начальнику Георгу Кенигу рукопись моей трагедии «Никандр XII» и поинтересовалась: «Эта пачка бумаг чего-нибудь стоит, по-вашему?», а Георгий, обожавший убивающие словечки, важно ответствовал: «Если когда-нибудь мы с вами, Клавочка, будем известны, то лишь потому, что стояли рядом с этой пачкой бумаг».

— Вот как ты умеешь обдурить друзей! — смеялась Клава. — Так засорил мозги, что они и вправду считают тебя будущим писателем. И ведь серьезные люди, а в такую глупость поверили.

Дело было не только в том, что Клава не верила в мою писательскую будущность. Она, считая, что делает добро, всячески мешала мне ее, эту будущность, создавать. Не могло быть и речи о том, чтобы урвать часок для писательства в ее присутствии. Мне порой казалось, что она злорадно приберегает домашние дела до той минуты, когда я садился за стол. Немедленно раздавалось: «Сергей! В ведре нет воды, принеси!» Я выходил в пургу и мороз к уличному крану и тащил воду. Это была, конечно, моя мужская обязанность — таскать воду, выносить мусор, катать, если позволяла погода, коляску с Ниной. Я не перекладывал на женские плечи специфические свои заботы. Но и мечтать, как о редкой удаче, о двух-трех часах для ненарушимого творчества, все же было несладко.

А к уверенности Клавы, что я, уходя в литературу, выбираю порочный путь, добавилось и сознание, что она и в других смыслах трагически ошиблась, связав свою жизнь с моей. Ей, учительнице истории в средней школе, деликатно разъяснили, что история — идеологическая дисциплина и что, хоть сама она снежно бела, претензий в этом отношении нет, ее связь с идейным врагом, тот удручающий факт, что она проживает с ним вместе в одной квартире, что появилась дочь… Знаем, знаем, вы не зарегистрировали брака, одобряем такую предусмотрительность, но с другой стороны… В общем, надо правильней планировать свою жизненную дорогу, милая Клавдия Захаровна.

Тяжко давались Клаве ее вынужденные решения. Она ходила мрачная, молчаливая, легко раздражалась, нелегко успокаивалась. Ссоры с каждым днем умножались. И выяснилось, что я не все могу стерпеть. В одну из таких ссор я ударил Клаву — первый раз в своей жизни поднял руку на женщину.

Клава словно заранее ожидала именно такого случая. Под ее рукой оказалась стопка тарелок, одну за другой она с дьявольской меткостью молча метала в мою голову. И только когда кровь из рассеченного лба залила лицо, а на лице появилось, как она впоследствии призналась, выражение, угрожавшее чем-то гораздо большим, чем простая затрещина, она вдруг отчаянно закричала и удрала из дома. На другой день она подала заявление об обмене большой комнаты в поселке, где мы жили, на жилье в Горстрое, как назывался тогда новый район Норильска, ставший теперь городским центром. Она переехала в просторную комнату в пятиэтажном доме, я остался в ее старой «комнатухе».

Все совершилось как нельзя удачней. Мы разделились. Никто не мог бы придраться теперь, что она сожительствует с человеком идейно порочных кровей. Некоторое время она держала меня в отдалении, принимая обещанную ей при разлуке часть моей зарплаты для девочки, потом милостиво предложила оставаться в ее новом жилище «на побывку». Дочка радовалась, у меня появилось утешение частично ублаготворенного отца.

Так началась путаная двойная жизнь. То неделя у нее, то неделя у себя. От ссоры к ссоре, от примирения к примирению, от взрывов ночных страстей до полного отвержения, от щемящей нежности до ярости. Я не узнавал себя. Я растерялся. Я метался в чащобе семи пятниц на неделе, то приказывал себе и не думать больше о Клаве, то, прождав какие-то дни в одиночестве, столь же настойчиво убеждал себя, что надо идти в Горстрой, больше невтерпеж. И Клаве было не легче, и она, всегда категоричная, терялась, не зная, как же ей быть. В одном мы были твердо убеждены: всякий раз после ссоры я опять вернусь и она примет меня, довольная, как если бы и не было раздора; и через неделю-другую совместного проживания разразится новая ссора — и я уйду, ругаясь и сердито заверяя, что ноги моей больше здесь не будет.

Мучительная неопределенность закончилась бы, если бы Клава кем-нибудь увлеклась, если бы она кого-нибудь, хоть и не любя, допустила до себя. Она была еще молода, только подходило к тридцати, красива, стройна, чистоплотна, хорошая хозяйка, с отдельной квартирой — чего еще желать многочисленным мужчинам, выходившим на волю из лагеря и жаждавшим пристанища и любви? Но она блюла свое одиночество, как священный искус. Я временами — при ссоре, конечно, — моляще взывал: «Хоть бы ты спуталась с кем-нибудь — и я имел законное право забыть о тебе!» Она не давала мне такого права. Мои увлечения и кратковременные связи в счет не шли, она пренебрегала ими — бесится мужик, ну и пусть! Но, чутьем понимая мою дикарскую ревность, она не давала мне и малейшего повода подозревать ее не то что в связи, но просто в добром знакомстве с другими мужчинами. И это тоже не позволяло оторваться от нее. Я-то ведь знал, что она не ледышка, не постница, темперамента ее и в постели хватило бы двум средним женщинам, одиночество не могло не быть для нее мучительным. Хочу я или не хочу — а я хотел, — но я просто обязан был временами прерывать его, так это мне виделось.

Летом 1951 года ко мне пришли два друга — Виктор Петрович Красовский и Мирон Исаакович Цомук. Они знали о моих отношениях с Клавой. И они любили меня, как, впрочем, и я их. Разговор начал Виктор.

— Сергей, мы никогда не вмешивались в твою личную жизнь. Но сейчас хотим это сделать. Мы долго обсуждали твое положение до того, как решились пойти к тебе. Ты должен разорвать с Клавой. Дальше будет говорить Мирон Исаакович.

А Цомук объяснил, что они, он и Виктор, верят в мое будущее, неважно какое — писательское или научное. Путь, который я изберу, принесет мне успех. Но успех невозможен без спокойного труда и творческой сосредоточенности. Ни того, ни другого не будет, если я останусь с Клавой. Отношения с ней связывают мои крылья. Нужно быть безнадежным олухом, чтобы не понимать этого. Ты увяз в трясине неудавшейся семьи, ты должен выбраться из болота на твердую почву. Мы не отстанем, пока ты не дашь обещания полностью порвать с Клавой.

И я такое обещание дал. И даже если бы Галя не появилась, полный разрыв с Клавой непременно совершился бы. Я только хотел осуществить его постепенно — побывки у нее сокращать, одиночество удлинять, путей к примирению не выискивать: духа не хватало рвать сразу. Отношения с Галей оказались действенней уговоров друзей. Теперь был не только повод, но и причина кончать с сердечной неразберихой.

Скандал в кино стал первым из серии тревожных событий. Товарищи, наблюдавшие за чистотой «потомственных вольняшек», — между собой мы их дружески именовали «бдюками», — вдруг с ужасом обнаружили, что «пробдели» совращение одной чистопородной души. Наши совместные с Галей выходы в кино, в театр, на концерты стали постепенно открытыми, их фиксировали уже не как случайность, а как зловещую закономерность. Кинулись в гостиницу — обнаружилось, что Галя только числится в ней жильцом, а кровать ее неделями пустует, и сама она появляется лишь для того, чтобы достать из чемодана смену белья и одежды, постираться, приукраситься. Было нетрудно выяснить, где секретарь комсомольской организации проводит свои ночи. Требовались срочные меры для спасения гибнущего хорошего человека.

Галю вызвали в политотдел. Замполит по комсомолу Юрий Дроздов провел с ней душеспасительную беседу. И быстро обнаружил, что Галя так погрязла в своей неразрешенной любви, что вытащить ее из трясины на твердую идейную почву уже невозможно. Ей неопровержимо доказали, что долг каждого комсомольца заключается в том, чтобы верно служить родине и, стало быть, жестоко и беспощадно ненавидеть врагов народа. А что она делает? Вступила в недопустимую связь с бывшим заключенным, ныне ссыльным, свирепым врагом нашего строя — как это оправдать? Пусть она ответит себе и ему, Юрию Дроздову, что она делает? А ведь у нее был муж, майор, отличник идейной чистоты, борец за правое дело — и она такого человека бросила! И ради кого? Пусть она честно назовет и тогда сама ужаснется — ради кого?

Галя честно призналась в своем грехопадении, но, сколько могла, защищалась. Да, она в связи с бывшим зеком. И она знает, что это нехорошо, просто ужасно, но ничего не может с собой поделать — влюбилась. И никакой он не враг народа, ее друг, а нормальный советский инженер, не уничтожает, а укрепляет своей работой наш строй. А что до бывшего мужа, то он пьяница, она не понимает, как такого человека можно назвать борцом за правое дело, он борется только за бутылку.

Комсомольский вождь понял, что идейное слово отскакивает от Гали, как сухая горошина от стены.

— Тебя не исправить, Галина. Будем принимать оргмеры.

О том, как принимались оргмеры, мне рассказала сама Галя, прибежавшая — вся в слезах — ко мне после персонального дела, а также наш общий друг Наташа Варшавская, присутствовавшая на разборе. На открытом комсомольском собрании докладчик обрисовал черными линиями моральное падение недавно столь активной комсомолки и поставил на попа жесткий вопрос: как быть? Галю вызвали на плаху, в смысле — трибуну, засыпали вопросами, требовали исправления и раскаяния. Галя сначала отбивалась, потом объявила, что даже если и раскается, то не исправится. Дороги на верный путь ей нет, она уже неспособна себя переделать.

Наташа с восторгом говорила мне, что один из присутствующих на собрании — отнюдь не комсомольского вида мужчина в штатском — мрачно пробасил при общем безыдейном смехе: «Любовь зла, полюбишь и козла». И еще она рассказывала, что в одном-единственном случае Галя не защищалась, а ответила резко, и это тоже вызвало непристойное одобрение в зале.

Начальник отдела кадров, упитанный капитан из типичных «бдюков», задал с места строгий вопрос:

— Вас видели в театре с этим вашим другом из судимых. Почему вы были с ним, а не, скажем, со мной? Почему вы не пригласили меня пойти с вами в театр?

На это Галя ответила незамедлительно:

— Хотя бы потому, что вы не знаете, что мужчина приглашает женщину, а не женщина мужчину.

На голосование были поставлены два предложения: снять Галину Ленскую с поста комсомольского секретаря как виновную в морально-идейных проступках и исключить ее из рядов ленинского комсомола — по тем же причинам. За оба предложения проголосовали единодушно.

Галя плакала, повествуя о роковом комсомольском собрании. Будущее виделось ей в мрачном свете, обвинения, выслушанные на собрании, жгли. Я доказывал ей, что лишение комсомольского звания еще не самая страшная жизненная катастрофа. Меня когда-то тоже исключили из комсомола по причине идейных шатаний — ничего, перетерпел. И вообще, до нормального выхода из рядов по возрасту ей осталось ждать только три года — что такое три потерянных комсомольских года перед всей жизнью? Успокоившись, Галя сказала:

— А вообще хорошо, что меня выгнали из комсомола. Теперь не надо скрываться. Я как освобожденная. Больше мне ничего плохого не сделают.

Короткое время поверхность затягивала ряска обманчивого спокойствия. Галя улетела в Красноярск — сдавать зачеты за какой-то курс заочного педагогического института. Справившись со студенческими заботами, она прямо с аэродрома явилась ко мне. Поздно вечером я проводил ее в гостиницу. Ночью в дверь постучали. За дверью стояла она с чемоданом в руках — растерянная и заплаканная.

— Меня выгнали из гостиницы, — порадовала она меня. — И знаешь, на каком основании? Потому что уволили с работы, — так сказала администраторша. Теперь у меня нет иного выхода, кроме…

— Совершенно верно, — прервал я ее. — Распаковывай чемодан.

По случаю ее водворения ко мне самодельный электронный проигрыватель не умолкал полночи, я только следил, чтобы музыка была негромкой — соседи иногда придирались. Галя то успокаивалась, то снова нервничала — надо было искать новую работу. Правда, норильской прописки ее не лишили, это облегчало поиск. Служба вскоре нашлась — бухгалтерия.

По моему глубочайшему убеждению, подкрепленному дальнейшим многолетним опытом жизни с ней, из всех видов деятельности, какие можно вообразить себе, меньше всего ей могло подойти счетоводство. Никогда не встречал человека, который так ошибался бы в подсчетах, как она, и часто с ужасом вспоминал, что в поисках новой работы она задумывалась, не стать ли кассиром в кинотеатре или магазине. Даже теперь, когда Галя немного примирилась с цифирью, убежден, что ее одномесячного кассирного труда вполне хватило бы для магазина, чтобы начисто прогореть, а для ревизоров — чтобы впадать в обалдение при проверке того, что у нас называлось «сальдо с бульдой».

Неутомимые товарищи, которым велено было штатно «бдеть», быстро узнали, что ни исключение из списка гостиничных жильцов, ни увольнение с работы не вернуло заблудшую душу на идейный путь. Поискали средства иного сорта — заменили кнут пряником. Сам Платон Иванович Кузнецов, начальник политотдела, вызвал Галю на собеседование. У Кузнецова сидел и его помощник по комсомолу — тот же Юрка Дроздов. Галя вечером, вытирая неудержимо набегающие слезы, так обрисовала мне свое недостойное поведение в высоком кабинете:

— Он спросил, понимаю ли, что поступила нехорошо, связавшись с тобой. Я сказала, что понимаю, но ничего поделать не могу. Он сказал, что после такого строгого предупреждения, как исключение из комсомола, от меня ждали разрыва с тобой, а вместо этого я вызывающе переехала к тебе на житье. Все их надежды обмануты, так он сказал. Я ответила — а что было делать? Я вернулась из поездки, в гостинице мне отказали, потребовали, чтобы я забрала свои вещи. Была ночь, не на улице же оставаться с чемоданом. У меня нет знакомых, у которых я бы могла поселиться. Вот я и пошла к тебе. Платон Иванович долго смотрел на меня, потом спросил: «Только ли это было причиной того, что ты поехала к нему? Не обманываешь?» Я ответила: не обманываю, эта причина. Он переглянулся с Дроздовым и сказал, что в Норильске жуткий жилищный кризис, многие офицеры с семьями давно ждут очереди на комнаты, а пока сидят на чемоданах, где удастся. Но меня надо спасать, и он пойдет на самые крайние меры, чтобы не дать мне погибнуть. После этого он подошел к сейфу и вынул две бумажки. Одну протянул мне и сказал: «Цени, Галина. На весь политотдел дали два ордера на две комнаты. Одному из наших офицеров придется еще победовать до сдачи следующего дома. Бери ордер на хорошую комнату в Горстрое и немедленно переезжай!»

Галя еще сильнее заплакала, а я засмеялся. Я догадывался, чем кончилась беседа с грозным Платоном Кузнецовым.

— Где же ордер на роскошную самостоятельную комнату, Галка?

— Я не взяла его. Я сказала, что не нужно мне самостоятельных комнат и что никуда от тебя не уйду. И еще придумала, что беременная, чтобы они отстали.

— А они что — Платон с Юркой?

— Юра смотрел на меня такими глазами — ужас! А Платон Иваныч бросил ордер в сейф и сказал: «Да, тебя уже не вызволить. Ты конченая!» И я убежала из политотдела. Ты не сердишься, Сережа?

— Сержусь! — сказал я весело. — И даже очень. Ну, что бы стоило взять тот ордер, поблагодарить за отеческую заботу и переехать в роскошную комнату в квартире со всеми удобствами. Со всеми удобствами, Галка, а у нас никаких! Голова кружится — такая перспектива! А спустя месяц я переехал бы к тебе, и ты объяснила бы Платону, что он тебе друг и даже отец родной, но любовь дороже, долго крепилась, но не выдержала — сердце не камень.

— Ты все смеешься, — сказала она с упреком.

…Прошло всего три года, и мы с Галей в какой-то праздник сидели в веселой компании за столом у Наташи Варшавской. А напротив нас уместился Юрий Дроздов — теперь уже не помполит, а первый секретарь горкома комсомола. После общеобязательных тостов он вдруг встал и предложил свой.

— Хочу выпить за тебя, Галина! — сказал он торжественно. — За твою стойкость, за твою верность. Как я давил на тебя! Как выкручивал твою душу Платон Иванович! А ты устояла. Хочу теперь поблагодарить тебя за то, что отвергла все наши уговоры и угрозы. А вас, Сергей, хочу поздравить с самой лучшей, самой преданной на свете женой!

Наверное, ни один бокал я не пил с таким удовольствием, как этот, освященный тостом секретаря Норильского горкома комсомола Юрия Дроздова.

Беседа в политотделе стала последним нажимом на Галю. На нее махнули рукой как на безнадежную. Несколько месяцев прошли сравнительно спокойно. И в эти месяцы появилось то новое, что впоследствии стало цементом нашей совместной жизни. Гале захотелось вникнуть в мою работу. Она видела мое сокровенное дело на единственном нашем столе-универсале: кухонном, письменном, платяном, слесарном, просто складе для всякого обиходного хламья — на все нужды сразу. На столе лежали рукописи, каждый вечер я склонялся над ними. Я закончил «Северные рассказы», начал роман «В полярной ночи». В отличие от Оли, требовавшей из Москвы работы над диссертацией, в отличие от Клавы, мешавшей всякому творческому занятию, Галя приняла мои попытки уйти в литературу не только как должное, но и как желанное.

Сначала ее помощь была проста той самой отрадной простотой, о какой я мечтал при жизни с Фирой, первой женой, потом в тюрьме, в лагере и совсем недавно с Клавой, — такой естественной и такой трудно добываемой: Галя старалась не мешать мне работать.

Я приходил из лаборатории усталый, мы ужинали чем Бог послал, — он посылал скудно, он был скуповат, наш северный Бог, — потом на часок вздремывал на диване, а Галя сидела на единственном нашем стуле, что-то читала или осторожно примащивалась у меня в ногах. Поспав, я присаживался к столу и писал до двух-трех часов ночи, подкрепляя себя временами глотками «получифирного» чая. Я не оборачивался, чтобы не отвлекаться, я знал, что Галя, тихая как мышь, лежит на диване с книжкой в руках — было ее время отдыхать. А когда стакан пустел, неслышно появлялся другой, полный прозрачного, красно-темного, как гранат, настоя. Я не смотрел на него, просто протягивал руку, я знал, что стакан на обычном месте. И только в середине ночи, когда замирали все звуки за окном и даже гудение уличного трансформатора приглушалось, моя рука, автоматически протянутая в сторону, доставала не чай, а пустой стакан. Тогда я оборачивался.

Галя спала. Я улыбался и заканчивал работу — без чая писалось трудней. Теперь предстояло самое хлопотное — перевернуть Галю на бок, не разбудив ее. Диван наш был экономной конструкции, мы двое, тогда еще худые, могли спать, только лежа бочком. Любая попытка завалиться на спину без замедления приводила к тому, что почивающий с краю оказывался на полу. Два-три раза в ночь один из нас просыпался и толкал другого: перевернемся на отдохнувший бок. Мы прижимались друг к другу и мирно спали еще какое-то время.

Вскоре пассивная помощь перестала устраивать Галю. Она заметила, что мой почерк не из тех, которые радуют машинисток. Я со скорбью признался, что еще не встречал ни одной, которая согласилась бы без умильных упрашиваний и дополнительной платы за вредность перепечатывать мою писанину.

— А ведь почерк у тебя внешне такой аккуратный, — вслух размышляла Галя. — Правда, буквы как-то по-готически стремятся вверх. Хочешь, я перепишу твою рукопись для машинисток?

Так появилась внушительная амбарная тетрадь, куда Галя страницу за страницей переписывала роман. Несколько месяцев усердного труда — и вся первая часть романа переселилась в «амбарное» помещение. И сейчас эта книга хранится у меня в тумбе: на полку поставить нельзя — не помещается ни на одной, даже сконструированной нашей мебельной фабрикой из расчета отнюдь не на современные небольшие книги, а разве что на инкунабулы и средневековые рукописные фолианты. Когда выпадает случай, я с нежностью беру эту состарившуюся тетрадь, перелистываю ее пожелтевшие страницы — и до меня доносится аромат нашей с Галей творческой молодости.

Самоотверженный труд Гали проблем печатания отнюдь не решил. Когда я сунулся с рукописью к машинистке, рекламировавшей свою готовность услужить любому желающему, она с сомнением посмотрела на страницу, исписанную округлым, очень ясным почерком, взвесила на руке амбарную книгу и объявила:

— Бумага ваша, моей не хватит. Девять рублей страница.

Это было ровно в девять раз выше цены, которую платили тогда в Москве. Молоденькая миловидная машинистка — ее портил только небольшой горб — вмиг показалась мне уродливой старухой. Ее услуги были мне не по карману.

— Это ведь Норильск, — сказала она с возмущением. — Здесь я печатаю заявления о пересмотре дел, каждое по две-три страницы. Никто не торгуется. А романы я вообще не печатаю.

Галя сделала следующий шаг в своей готовности помочь.

— Надо мне научиться самой печатать. Поступлю на курсы машинописи, где-нибудь достанем машинку.

С той поры прошло гораздо больше трех десятилетий. И все эти годы каждая моя страница аккуратно и грамотно перепечатывалась ее рукой. Глубоко убежден: многие мои произведения вообще не были бы созданы, если бы рядом со мной не было ее, моей Галки, моей подруги и помощницы, первого ценителя сделанного мной, критика и секретаря-машинистки одновременно.

Я отвлекся на сентиментальные воспоминания. Время тогда было не из тех, что генерирует сладенькие сантименты. Верховный вулкан организовывал новое извержение зла и насилия. Сталин готовился к большой войне. В последний приезд в Москву друзья говорили мне, что он сказал кому-то (называли Рокоссовского), что она неизбежна, и лучше, если произойдет при его жизни, — меньше сделают ошибок. Плацдарм для новой схватки расширялся со зловещей целеустремленностью. Штаты создали и лихорадочно вооружали атлантическое сообщество государств, окружали нас цепями военных баз и боевых аэродромов, накапливали ядерные запасы, душили списками запрещенных для нас товаров. Пуржила, пуржила по всей Европе и Азии жестко спланированная холодная война.

Мы в Норильске — заключенные, бывшие лагерники, нынешние ссыльные — болезненно чувствовали, что в далекой Москве готовятся какие-то грозные события.

А потом слухи о переменах наверху заглушились реальными известиями о реальных планах перебулгачивания на местах. В политотделе и органах составлялись обширные списки ссыльных, по слухам — около 13 тысяч фамилий. Одна знакомая, сотрудница политотдела, сообщила мне по секрету, что видела в них и меня. Всех, внесенных в списки, весной выселят из Норильска. «Куда?» — спросил я. «Мало ли куда, — ответила она. — таймырская тундра, шхеры Минина, строительство железной дороги Салехард — Ермаково — Норильск… Норильск надо очистить от бывших зеков — таково указание».

А затем уже упомянутый незлым тихим словом Платон Кузнецов собрал своих партработников и прочитал им доклад о политических новшествах в стране. Надо радикально решить наболевшую еврейскую проблему. Евреи незаконно пробрались в большие города, проникли на важные посты, заправляют, пользуясь нашим ротозейством, на заводах. А люди это ненадежные, многие связываются со всякими американскими джойнтами — фирмами, для камуфляжа — индустриальными, а по сути — диверсионно-шпионскими. В случае международных осложнений евреи станут опасны, как были опасны в начале войны немцы Поволжья. Поэтому с ними нужно поступить, как с теми немцами. Весной, когда откроется навигация на Енисее, в Норильск начнут прибывать на поселение евреи со своими семьями. Всего городу приказано принять десять тысяч москвичей из Арбатского района столицы. Новых поселенцев велено встретить со всей гуманностью, трудоустроить, обеспечить жильем. Жилье готовое — квартиры наших ссыльных, их самих с началом навигации разбросаем по побережью Ледовитого океана. А работу приезжающим подберем. Норильск после вывоза ссыльных будет нуждаться в рабочих руках.

Вскоре после известия о заседании в политотделе ко мне пришел мой друг Виктор Красовский.

— Не хочется жить, — сказал он. — Знать, что тобой командует чья-то злая воля, что непрерывно, безостановочно, с дьявольким тщанием тебе без всякой твоей вины стремятся причинить все новые муки и унижения!.. Какой-то политический садизм! А теперь эта высылка на океан. Сколько можно терпеть? Лично я не собираюсь!

— У тебя есть другой выход, кроме высылки на океан?

— Есть! Сейчас покажу тебе. — Он вынул из бумажника какой-то порошочек, завернутый в десяток бумажек. — Действует мгновенно. Когда за мной придут, я этот порошочек в рот — и пусть сами выносят меня ногами в дверь. Хочешь, я и тебе такой достану?

— Нет, — сказал я. — Жизнь, конечно, превратится в жалкое существование. Но, видишь ли, я поставил перед собой важную жизненную задачу. Я на тридцать один год моложе Усатого. И я не отравлен черной злобой, как он, не затравлен вечным страхом преследования. Неплохая фора, не правда ли? Так вот — я выберу эту фору до дна, до капельки, до крупинки. Я хочу поплакать на похоронах Отца и Благодетеля всех народов, сказать ему на прощание: «Спасибо за счастливую юность, за всю мою радостную жизнь!» — а потом прожить еще ровно тридцать один год, больше — не возражаю, а меньше — не приму. Вот такая у меня цель, твои порошки ей не корреспондируют, если использовать твое любимое выражение.

Я свою программу выполнил — пережил Сталина с перебором против 31 года, но не протестую. А Виктор ошибся, считая, что жизни ему уже не будет. Ему еще предстояло вернуться в Москву, стать доктором наук и профессором и около семнадцати лет пробыть референтом А.Н. Косыгина по экономическим вопросам — одним из того десятка людей, которых тогда называли мозговым трестом страны. Чем не жизнь?

На наших отношениях с Галей зловещие слухи о новых арестах, выселениях и переселениях сказались весьма своеобразно. Начавшаяся совместная жизнь безоблачностью не радовала. Как-то мы отправились в кино, шла трофейная картина «Судьба солдата в Америке» — полугангстерский фильм, полунациональная трагедия, хорошо поставленная, с отличными актерами. Одна из героинь со странным именем — кажется, Памела, — горько жаловалась, что беззаветно служила любимому, а тот и не подумал формально назвать ее женой. Галя расплакалась.

— Крепко ты переживаешь за других, — сказал я. — Не ожидал, что на тебя так подействуют чужие горести.

— Я переживаю за себя, а не за других, — отрезала она. — У меня точно такая же жизнь, как у той Памелы. Очень жаль, что ты этого не понимаешь.

— Уж не хочешь ли ты выйти за меня замуж? Вот был бы повод Кузнецову произносить новые речи, испепеляющие своим идеологическим накалом.

Я смеялся. Не было в нашем глупом житейском мирке ничего более глупого и опасного, чем выйти замуж за меня. Она начала сердиться.

— Напрасно смеешься. Я хочу именно замужества с тобой.

Я продолжал смеяться.

— Что-то не слыхал, чтобы загсы регистрировали браки людей, которые еще не развелись с прежними супругами. Мой паспорт, правда, чист, — верней, ссыльное удостоверение, а не паспорт, — но в твоем значится тот майор, с которым ты приехала. Кстати, жаль, что ты не познакомила меня с ним. Все же родственники по душе — любим одну женщину.

— Не познакомлю. Его уволили за пьянство, он уехал из Норильска. Но ты ошибаешься — мой паспорт чист. Я приехала с Константином, это верно, но регистрироваться не торопилась.

— А со мной хочешь зарегистрироваться?

— А с тобой хочу. Имеешь возражения?

— Ровно тысячу и одно.

— Короче, ты не любишь меня!

Она опять заплакала. Надо было менять тон.

— Глупая! Непоправимо глупая! — сказал я нежно. — Дело не в том, что не люблю, а в том, что люблю слишком сильно. Тебе нельзя выходить за меня, потому что это равносильно твоей гибели. Пока мы с тобой живем, не освященные формальной бумажкой, тебе грозит не так уж много неприятностей. Ну, уволили с прежней работы, выгнали из комсомола, отказали в гостинице… Все это уже было. Что еще могут на тебя обрушить? Но зарегистрованный брак — тяжелая гиря, которую ты добровольно на себя навесишь. Весной меня повезут куда-то на океан — на беспросветное прозябание, на умирание от голода, непосильной работы, новых оскорблений. Мою любовницу, мою любимую, не схватят вместе со мной, не арестуют, не лишат свободы, не увезут из Норильска. А жене предназначена именно такая судьба — стать ссыльной, как я, либо того хуже — угодить в лагерь. Есть такая грозная статья: «как члена семьи…» Ну, убедил я тебя?

— Нет. Хочу быть с тобой даже в заключении.

— Очень красиво звучит! — Я начал терять терпение. Мною овладевал гнев. Я был готов ругаться и кричать. — Ты требуешь недопустимого, невозможного, абсолютно запретного. Я никогда не соглашусь превратить твои прекрасные желания в реальное дело, ибо желание благородно, а исполнение его — безумие.

— Хочу быть с тобой, — повторила она и опять начала плакать. Слезы у нее всегда лились легко, а тут представился важный повод. Сам я принадлежал к другой породе, мои глаза и в горе оставались сухими. Но женских слез я не выносил, они слишком на меня действовали. Я стал беситься. Все же я понимал, что резкостью ее не проймешь. Я уже знал, что, мягкая и податливая на ласку, она превращается в непробиваемую стену при малейшей грубости. Я сменил злость на кротость.

— Еще и еще раз говорю тебе — глупая! Ты не будешь со мной, когда меня, твоего мужа, вышлют. Нас разлучат, это входит в священный ритуал репрессий. И если ты вздумаешь убеждать тюремщиков, что жить без меня не можешь, кто-то напишет непререкаемое указание: «Держать вдалеке от места поселения мужа, запретить переписку между ними». И получится, что ради формального, ничего не выражающего слова «жена» ты навсегда потеряешь не только того, с кем хочешь всегда быть вместе, но и единственное благо — свою свободу.

Она продолжала плакать.

— Вот ты весь в этом — для тебя ничего не значат звания «жена», «муж». А ты подумал, что если меня и арестуют и вышлют, то мысль, что я твоя жена, будет для меня спасительным утешением.

Больше я не уговаривал ее. Против такой логики у меня не было аргументов.

Шла осень — тяжелые дни, мучительные ночи. Галя молчала и плакала. Я молчал и внутренне бушевал. Она по-прежнему не понимала, что собирается прыгнуть с крутого берега в бездну, я по-прежнему не мог открыть ей на это глаза. Помню, во мне возникло желание все разорвать, прекратить нашу связь, послать себя к черту — в смысле: куда-нибудь сбежать, — написать ей потом, что между нами все кончено, считаю себя отныне свободным, будьте здоровы. Я тешил себя мечтами о таком радикальном, все узлы развязывающем письме. Задача несложная, у меня был немалый опыт таких разрывов. Но с Галей я разорвать не мог. Это было выше моих сил.

Поняв это, я сдался.

— Черт с тобой, — сказал я. — Вяжи меня загсовскими путами. Но помни, когда будет горько в предстоящем тебе лагере, — я не толкал тебя туда, сама захотела.

Мы зарегистрировали брак 9 декабря 1952 года.

И отпраздновали это событие вдвоем. Водрузили на стол две бутылки шампанского, приготовили небогатую закуску. Ни я, ни она не пригласили гостей — я не мог радоваться за нас, зная, что она пошла на бедствия, а не на благоденствие, стандартные тосты с криками «горько!» для нашего случая не подходили. Только без музыки я не мог обойтись.

Пока я, приготовив радиолу, выбирал пластинки, Галя включила радио. Радиола не понадобилась, из репродуктора зазвучало адажио Баха, потом мелодия из «Орфея» Глюка, потом ария Генделя, потом еще что-то, такое же значительное, такое же великолепное… Лучшей музыки я и сам не смог бы себе пожелать.

— Вот и прошел год нашей близости, — невесело сказал я. — Все по твоей росписи.

— И дальше так будет, — шепнула она. Даже сквозь сильные очки было видно, что ее близорукие глаза сияют.

1953 год был недалеко. Что он должен был принести?

В начале пятидесятых годов я завершил работу над первым своим романом «В полярной ночи».

Я взялся за него уже после того, как у меня отобрали паспорт и определили в бессрочную ссылку. В Норильске шла вторая волна «посадок», всех бывших заключенных («пятидесятивосьмерок», то есть осужденных по 58-й — хорошей статье из четырнадцати пунктов, их хватало на любые мыслимые и тем более немыслимые преступления) переводили из вольных в ссыльные. Нам, норильчанам, еще повезло. У нас отбирали паспорта «без отрыва от производства»: предварительно не арестовывали, не пришивали новых фантастических злодеяний, не премировали за несуществующую вину вполне реальными наказаниями в виде новых лагерных сроков — просто вызывали, просто отбирали одни документы и просто выдавали другие. И почти вежливо говорили: «Место жительства пока старое — Норильск, отдаление от него на двенадцать километров карается каторгой сроком на двадцать лет. Вам ясно? Входите, кто следующий».

Многие мои друзья, успевшие после освобождения укатить «на материк», так дешево не отделались. Льва Гумилева, например, арестовали, продержали в ленинградской тюрьме и отправили не то на 5, не то на 8 лет в какой-то сибирский лагерь. Миша Дорошин тоже похлебал тюремной баланды, а Виктор Лунев, о котором я еще расскажу, во второй тюрьме и втором ИТЛ так расстроил свое здоровье, что уже не смог его поправить и скончался в Усть-Каменогорске в возрасте, кратко именуемом «во цвете лет» (что-то около пятидесяти с небольшим).

Итак, став ссыльным, я бросился писать роман и закончил его через год или полтора. На новогоднем вечере наступающего 1952-го я пoзнакомился с Галиной Ленской, она быстро превратилась из очередной любовницы в жену, подругу и мать наших детей. Но Галя — особая тема, о ней надо рассказывать отдельно, ибо она — вся моя последующая жизнь, все мои человеческие и литературные успехи и неудачи. И уже в первые месяцы нашей близости она стала от руки переписывать мою пухлую рукопись, ибо моего почерка машинистки чурались как черт ладана. И все равно их приходилось упрашивать. В дальнейшем, чтобы избавиться от рабства, она сама научилась печатать — и с той поры не было ни одной моей литературной строчки, которая не была бы трижды перестукана ее пальцами, очень часто опухающими от перенапряжения.

А роман был отчаянной попыткой вырваться на волю — через литературу. В нем смешивалась правда и вымысел — но пропорции, свято чтимые Гете, не соблюдались. Правдой была природа Заполярья, характеры основных героев, дело, каким они занимались. Все остальное было камуфляжем, не просто искажением, а преображением действительности в стиле устоявшихся художественных канонов «письма как надо». Эти каноны, кроме, пожалуй, рассказов о давней крестьянской жизни, владычествуют в литературе и сейчас, и потому сегодня нет великих писателей — только хорошие и интересные. В неприкрытой фантастике порой больше реальности и правды, чем в парадном реализме иных литературных фаворитов.

Рукопись, тайно отправленную в Москву, моя первая жена Эсфирь Яковлевна Малых (такой она выбрала псевдоним) передала в «Новый мир». Я назвал себя Снеговым — вероятно, в наивной уверенности, что всегда буду писать о снеге, пурге и полярных ночах.

Александру Твардовскому и его заместителю Сергею Сергеевичу Смирнову роман понравился. Они сделали тщетную попытку напечатать его, а на мое честное покаяние в беспаспортности Смирнов ответил: «Ваше правовое положение не имеет отношения к литературе» (он впоследствии очень гордился этим своим высказыванием, да и мной гордился — как живым свидетелем его незаурядной смелости). Но их совершенно необычный для 1952 года поступок успеха не имел: секретарь ЦК Поспелов разъяснил Твардовскому, что до освобождения автора не должно быть и речи о том, чтобы впустить его в литературу, а снятие ссылки не входит в компетенцию даже самых знаменитых редакторов самых знаменитых толстых журналов.

В 1954 году меня освободили из ссылки, а Твардовского и Смирнова — из «Нового мира». К редакторской власти пришли Константин Симонов и Александр Кривицкий. Кривицкий вспомнил о моем романе и заинтересовал им Симонова. Мне дали знать, что будут печатать, если я соглашусь на некоторые переделки. Потом обо мне говорили, что я трудный автор: капризен, упрям, не соглашаюсь на очевидные улучшения и вообще не способен слушать квалифицированные советы. Думаю, в этом мало правды. Помню свое тогдашнее состояние: чтобы выйти в печать, я согласился бы на любую переработку, лишь бы она не слишком противоречила моему представлению о художественности — в те годы очень примитивному, как сейчас понимаю. И я поехал в Москву — чтобы ускорить реабилитацию и посетить редакцию «Нового мира».

Реабилитация совершилась 29 июля 1955 года — очень заметный день в моей сумбурной жизни. Любовь Григорьевна Караганова, заведовавшая тогда отделом прозы (или поэзии? — забывать стал) повела меня домой к Симонову. Он тогда болел (ему прооперировали большой палец ноги). Жил он на Пушкинской площади, на седьмом, кажется, этаже, в квартире из цепочки комнат. На столе в столовой стояли тарелки с объедками и недопитая бутылка венгерского токая. В дверь заглянула Серова, холодно поздоровалась с Карагановой, сердито поглядела на меня и прошла дальше, не сказав ни слова. Мне показалось, что слухи о ее красоте сильно преувеличены — возможно, впрочем, что она просто не относилась к типу женщин, которые мне нравятся. А вот Симонов понравился.

Он лежал на диване, прикрытый цветным пледом, красивый, усатый, темноглазый, приятно картавящий и съедающий каждое «л». Сначала он расспрашивал меня, потом стал задавать вопросы и я. Я сказал, что действие моего романа — второй военный год в тылу. Мне важно знать, могу ли я опираться на сведения о фронте, которых так много в симоновских произведениях (в частности — в повести о Сталинградской битве). Он ответил, что везде — правда, за единственным исключением: где-то он был вынужден написать — и не по собственному желанию, — что немцы приковывали своих солдат к пулеметам. Вот это — вранье. Впоследствии, перечитывая Симонова, я нигде не встречал прикованных пулеметчиков — вероятно, при переиздании он сам такие места выбрасывал.

Разговор шел вольный. Он сказал, что с началом войны почти у всех молодых пропало телесное влечение к женщинам: не до того было. Лишь в 42-м, раненый, в Ташкенте, он впервые за полтора года захотел близости — не то нянечка, не то медсестра раскрыла ему, что он еще не потерял своей мужской природы. Он спросил: а как было в лагере? Я честно признался, что скудный паек не стимулировал потенции, но не помню дня, чтобы не хотелось женщины. На войне было по-другому, повторил он.

Мы сразу договорились, что заключенных и лагерей в романе быть не должно. Это не пропустят, категорически заверил он. Я сказал: раз нет заключенных — значит, не может быть и рабочего класса, отдельные трудяги — да, но не масса, ибо масса ходила под конвоем. И партии — как коллективного литературного героя — не описать, ибо на севере она была привеском НКВД, рабочим органом чекистов, в Энкаведевии ее зажали в тисках политотделов, а раз я о них не говорю, то раздувание партийной роли будет слишком уж вызывающей ложью.

Он заметил, что роман о стройке, в котором нет ни рабочих, ни партии, очень уж однобок. Я предложил вернуть старое название — «Инженеры», именно они, технические специалисты и административные руководители, были центром повествования. На «Инженеров» он не согласился, заголовок «Второй фронт» объявил претенциозным. «Не будем дразнить зарубежных гусей — они читают наш журнал, — объявил он. — Лучше перенесем на весь роман название третьей части — “В полярной ночи”». Я не возражал.

Еще он сказал, что надо сделать так, чтобы читатель понимал: термином «эвакуированные» (так называли некоторых людей, перемещенных из зон военных действий) зашифрованы заключенные. Это я обещал, но не уверен, что сумел сделать.

А потом, увлекшись, он заговорил о радикальной перестройке романа. Он бы написал его по иному плану и даже с другими героями. Он импровизировал. Он создавал совсем другое повествование — и придуманное им было куда интересней, значительней, художественней и ярче моего. У Симонова разыгралась фантазия, его охватило вдохновение. Неторопливо, картавя и не выговаривая «л», он разворачивал передо мной картины крупного литературного произведения — из тех, что надолго сохраняются в памяти читателя. В этом ненаписанном романе было все, чем сияет настоящая литература: драматические схватки, большие характеры, петли сюжета… Я слушал, зачарованный и восхищенный. Симонов предлагал мне то, чего я не сумел бы выполнить, даже если бы захотел, и что разительно не походило на его собственную сухую, почти аскетичную прозу. Мне потом долго казалось, что он тайно мечтал о таком сугубо «литературном» романе, какой придумал для меня и какой, строго самоограничиваясь, не разрешал писать себе. Что-то в этом духе я ему и ответил. И еще я сказал:

— Но если я хоть часть ваших советов выполню и напишу новые сцены, рукопись разрастется листов до тридцати трех.

— Вот и отлично, — одобрил он. — А потом мы эти тридцать три листа ужмем до двадцати — и будет хорошо.

Я ужаснулся. Такая редакторская вивисекция казалась мне издевательством. Я и вообразить не мог, что спустя десять лет напишу фантастическую книгу в тридцать листов и потом сам сведу ее до пятнадцати и буду сетовать, что недовыжал, надо было еще постараться. А Иван Федорович Винниченко, мой редактор по второму реалистическому роману, с удивлением скажет мне: «Вы странный человек: против каждого нового слова, которое я предлагаю вставить в текст, яростно восстаете, а сокращать себя готовы целыми абзацами», на что я весело отвечу: «Сокращение — мать улучшения».

— Сколько вам нужно времени для переделок? — спросил Симонов. — Год или больше?

— Год? — удивился я. — Зачем мне год? Да я все сделаю за два месяца. Я пишу быстро.

Симонов засмеялся. Он тоже пишет быстро, но скрывает это, сказал он. И мне советует скрывать. Московские литераторы считают, что быстро писать — неприлично. Обычный разговор мастеров пера: «Сегодня работа удалась: написал полторы страницы. Но трудился, трудился — семь потов сошло!» Я возразил, что многократный пот укрепляет созданное вдохновением, но неспособен его заменить. Творческое настроение так убыстряет мысли, что рука начинает от них отставать. Толстой писал до двух листов в день, лист свободно одолевали Достоевский и Диккенс. А Бальзак? А наш современник Фейхтвангер? А ведь неплохие писатели, не правда ли?

— Ну, если и двух месяцев хватит, я постараюсь на это время обеспечить вам соответствующие условия. Против дома творчества не возражаете?

Против дома творчества я не возражал. Я просто не знал, что это такое.

На обратном пути в редакцию (она находилась всего в квартале от места, где мы были) Софья Григорьевна, на минутку задержавшаяся у Симонова, порадовала меня:

— Вы понравились Константину Михайловичу. И знаете, что он сказал? Он хотел бы, чтобы его произведениями занимался такой редактор, как вы.

Было приятно, что я понравился Симонову. Но я решительно не понимал, что он нашел во мне редакторского. Я всегда знал, что я плохой редактор. Мой друг Владимир Михайлович Корначев (в Норильске мы с ним организовывали зародыш вуза — учебно-консультационный пункт московского института) писал неважно, но быстро и умело правил любой мой деловой текст. Я озадаченно поинтересовался у Карагановой:

— Ума не приложу: как выполнить пожелания Симонова? Столько он наговорил важного и интересного…

— А вы и не выполняйте ничего, — хладнокровно посоветовала она.

— А если он заметит, что я проигнорировал его замечания?

— Ничего он не заметит. Он уже позабыл, что вам рекомендовал. А если встретитесь еще раз, то нафантазирует нечто совсем иное.

— И такое же умное и блестящее?

— Не хуже, чем то, что вы услышали сегодня. Константин Mиxaйлович умеет быть блестящим.

Спустя некоторое время мне пришлось убедиться в справедливости ее оценки. Меня вызвали на редколлегию, где в последней инстанции решалась судьба романа. Присутствовали, помню, сам Симонов, Кривицкий, Успенская, Голубев, Агапов, Закс, Герасимов — и еще кто-то, в памяти не сохранившийся. Симонов представил меня правящему синклиту журнала, сказал несколько поощрительных слов и попросил высказываться. Голубев не имел своего мнения: он роман не читал. Елена Борисовна Успенская сказала, что «В полярной ночи» ей нравится, есть впечатляющие сцены, особенно в описаниях зимних бурь, но административные коллизии она бы убрала — зачем они в художественном произведении?

Кривицкий согласился, что роман заслуживает печати, но на изъятие административных коллизий он бы не пошел: наша служба — это наша жизнь, разве можно это игнорировать? Зато северные народности, все эти нганасаны, саха, ненцы, — к чему они? Для экзотики, что ли? Они отягчают повествование, их нужно беспощадно вычеркнуть.

Евгений Николаевич Герасимов полностью согласился с предыдущими ораторами: роман следует печатать, но зачем сокращать сцены с северными народностями? Фольклор все-таки… И вообще: правительственная забота о приобщении отсталых племен к цивилизации, не ослабевавшая даже в войну, — это впечатляет. Но зачем так подробно расписаны производственные конфликты и всякая технология? Поменьше бы техники и побольше человеческой души, не погасавшей и на ледяном ветру Заполярья.

Борис Николаевич Агапов присоединился к мнению товарищей, но не согласился с тем, что надо убрать производственную составляющую. Кому не известно, что наш труд в тылу был фундаментом, на котором базировалась победа на фронте! К тому же производственная тема типична для нашей советской литературы, наши характеры выковываются в труде, наши души им живут. Конечно, в романе имеются излишества — например, неинтересные любовные сцены. Их, правда, немного, но они автору не удались, и он, Агапов, убрал бы эти плохо написанные страницы.

В общем, критике членов редколлегии не подверглись лишь картины полярной зимы, все остальное поочередно осуждалось и защищалось. Я растерялся: кто прав?

Симонов подвел итоги:

— Что же, товарищи, мнения высказаны искренние и убедительные. Роман будем печатать. Автору посоветуем учесть все критические замечания и выполнить все, что ему порекомендовали.

Я вышел вместе с секретарем редакции Борисом Германовичем 3аксом. Мы с ним почти подружились, пока я жил в его пустой (он переселился к дочери) квартире в одном из переулочков Тверского бульвара. Закс спросил:

— Как вам показалось на редколлегии, Сергей Александрович?

От волнения я ответил чересчур громко:

— Мне показалось, что я присутствовал на производственном активе обитателей сумасшедшего дома.

Закс сделал испуганные глаза. Я оглянулся. Позади шагал Симонов. Он, несомненно, слышал мою реплику. На его лице сияла улыбка — насмешливая и сочувствующая.

Теперь, завершив свое длинное отступление, возвращаюсь к основной теме. Симонов предписал Константину Воронкову, тогдашнему организационному секретарю Союза писателей, обеспечить меня местом в Доме творчества. Воронков вручил мне направление в «Голицино» (это примерно в сорока километрах от Москвы).

Голицинским Домом творчества заведовала Донцова (или Гонцова?), могучая дама, очень деятельная, очень хозяйственная и очень авторитетная среди писателей. Некоторое время она была «под немцами» (когда те захватили Подмосковье), но это не повлияло на ее административное положение — видимо, даже ретивые «бдюки» не обнаружили за ней заметной вины. А дом был невелик — несколько комнатушек на двух этажах, столовая с одним огромным овальным столом, за ним одновременно размещались все творящие обитатели Дома творчества — человек десять. За пищей и ритуалом размещения следила сама Донцова. Еда была сравнительно вкусна (особенно салаты из моркови и яблок, посыпанных сахаром), а обеденный церемониал строг: никому и в голову не могла прийти озорная мысль усесться не на свой, навечно установленный, стул или вольно налить себе из супницы борща, не дожидаясь, пока все придут и рассядутся.

— Вам представляется лучшая комната, так сказать — единственный наш люкс, — строгим голосом порадовала она меня. — Потому что пожелание Константина Михайловича Симонова и прямое предписание товарища Воронкова. А сидеть за столом будете впереди с краю, это место на все время ваше.

— Тоже люксовое? — попытался сострить я. Но она не приняла шутки. Она взглянула на меня так укоризненно, что мои потенциальные остроты замерзли. Место с краю стола и впрямь числилось люксовым.

В Доме творчества, как я уже писал, было восемь-десять обитателей. Отчетливо помню Артема Захаровича Анфиногенова, военного летчика, переквалифицировавшегося в писатели, заведовавшего тогда научным отделом в Литгазете — мы быстро сошлись, с тех пор он навсегда стал моим добрым другом; Виктора Алексеевича Ардова, скрывавшего уродливость подбородка французской бородкой и не таившего своего умного, острого и хлесткого языка; Наталью Ильину, высокорослую даму из харбинских реэмигрантов, на первый взгляд довольно тихую и умную и, как впоследствии выяснилось, блистательно ироничную, отнюдь не уступавшую Ардову ни в острословии, ни в беспощадном сарказме (она только входила в литературу, ее роман о харбинцах еще томился в «Новом мире», я, во всяком случае, о ней до Голицино ничего не слышал); маленькую старушку из реабилитированных, еще не оправившуюся от многолетней жизненной трепки, — кажется, критика или литературоведа; и еще старичка Николая Николаевича Гусева, бывшего секретаря Л.Н. Толстого — он трудился над воспоминаниями о своем шефе.

Как-то образовалось трио — Анфиногенов, Ардов и я. Анфиногенов развлекал нас событиями своего военного бытия и очередными литературными новостями. Ардов острил, вспоминал старых писательских друзей-недругов, живописал свое отношение к тем и другим и радовался, что временами находила коса на камень. Например, рассказывал, что, написав эпиграмму на своего друга композитора Мдивани:

немедленно получил ответ от адресата:

Мне показалось, что Ардов больше гордился эпиграммой на себя, чем своей на Мдивани. Я ублажал честную компанию байками из тюремной и лагерной жизни — их выслушивали с большой охотой. Иногда вечерком выпивали — с устатку. Артем потом вспоминал, что после каждого трепа и даже возлияния (чаще всего это происходило у меня) я закрывал «свист» словами: «А теперь будем пахать!» — я еще не отучился тогда от ночной работы.

В общем — быт сложился у нас веселый и плодотворный, споры до ссор не доходили. Лишь однажды Ардов рассердился на меня. Я как-то заметил, что Зощенко — остроумный писатель. Виктор Алексеевич мгновенно вспыхнул:

— Что за вздор вы городите! Зощенко не остроумец. Я остроумец, а не он. Зощенко — великий писатель, вот он кто. И его до сих пор травят за то, что он великий!

Однажды Ардов сказал, что вскоре из Ленинграда в Голицино приезжает Анна Ахматова. Ильина отправилась на вокзал — встретить и привезти Анну Андреевну. Потом я узнал, что, появляясь в Москве, она обычно останавливается у Ардова (уезжая из Голицино, она поехала именно к нему). Но сейчас ее встречала Ильина, а не Виктор Алексеевич — возможно, его почему-то не было в Доме творчества.

Я страшно разволновался. Мне очень хотелось познакомиться с матерью моего друга. Утром Ильина сказала, что Ахматова приехала и ее поселили в плохом номере, она недовольна своей комнатой. Я отправился к Донцовой и попросил перевести Ахматову из ее плохого номера в мой хороший — ибо я недостоин занимать такую комнату, когда прибыл такой знаменитый поэт, как Анна Андреевна.

Донцова посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Ну и что? Пусть поэт, даже знаменитый… У вас указание Симонова и предписание Воронкова! А у нее что? Никакого переселения не будет! — Не только у Донцовой — у всех директоров Домов творчества знаменитое имя котировалось много ниже, чем бумажка с предписаниями.

Я попросил Ильину:

— Наташа, я близкий друг Льва Гумилева. Уверен: он много писал обо мне Анне Андреевне. Скажите, что я здесь, и спросите, когда я смогу к ней прийти.

Ильина вернулась от Ахматовой преображенная. Я никогда не видел на лицах людей такого сочетания смущения, растерянности, даже вины, хотя в том, что она должна была мне сказать, никакой ее вины не было. А сообщила Наташа примерно следующее:

— Анна Андреевна не хочет вас видеть. Вы ей неприятны. Она огорчена, что в одном Доме творчества с вами. Она не знает, сможет ли сидеть с вами за одним столом. И рада была бы, если бы вообще не пришлось с вами видеться.

Наталья Ильина, умная, приветливая, хотя при случае и беспощадная на язык, страдала за меня, а я был ошарашен. Я попросил разъяснений: отчего такая немилость? Разъяснений не было. Ахматова не пожелала давать их Ильиной, но потребовала: передать мне ее ответ немедленно и точно, чтобы ей не пришлось при неожиданной встрече высказывать мне это публично.

Я заперся в номере. Я не пошел на обед. Я мучительно думал, чем, незнакомый с Ахматовой, мог ее оскорбить. И притом так, что она нанесла мне ответное оскорбление, да еще пригрозила, что дело на этом не кончится, если ненароком встретимся.

Ответы всплывали самые разные, и все сходились в одну точку — Лев. Только он мог восстановить мать против меня. Он написал ей обо мне что-то настолько страшное, настолько мерзкое, что она не смогла этого вынести. Но что он мог написать? И почему? Несколько лет мы были близкими друзьями, правда, поссорились, он вызвал меня на дуэль, я принял вызов. Дуэль не состоялась — отложена до лучших времен. Но ведь дружба наша не отложена! Мы тесно общались до самого отъезда Льва. Никто, кроме него, не мог так настроить Ахматову против меня, но и он не мог, немыслимо, нестерпимо было думать, что причина — в нем!

Оскорбление, нанесенное мне Ахматовой, жгло душу. Но в тысячу, в бессчетное количество раз горше было думать, что против меня ее настроил Лев. Дружить со мной, говорить мне — и часто — комплименты, а про себя и на сторону изливать яд, исподтишка порочить! Лев бывал всяким — ласковым, веселым, гневным, резким, но лицемером он не был. Его часто губила неумеренная прямота, но в иезуитстве, в двоедушии его никто не подозревал — и меньше всего я, знавший его (во всяком случае — в Норильске) лучше всех. Рушилось мое понимание Льва и самое сокровенное в нашей дружбе, это выходило за пределы мыслимого, но чего-либо иного, кроме такой немыслимой, невозможной возможности, я и отдаленно не мог представить.

Время обеда прошло, аппетита не было. Я сходил на станцию — там работала забегаловка, дымная, мрачная, но с пивом и склизкими сардельками. Наполнившись пивом и куснув сарделек, я вернулся домой, забыв взять что-либо на ужин.

В номере я спросил себя: не лучше ли мне сбежать из Дома творчества? Пока Ахматова в Голицино, я мог бы пожить в Москве у друзей — и тем избавить себя от новых оскорблений. Почти уже решив сбежать, я разозлился. Что за чертовщина! Я и блатным в лагере не уступал, а сейчас удеру от женщины, которая ни за что ни про что нахамила мне — причем хуже, чем могли бы осмелиться «свои в доску». И главное — безо всякой ведомой мне вины. Если ей невыносимо встречаться со мной, пусть не встречается. Пусть попросит еду в свой номер, а я буду ходить в столовую, как ходил до ее появления! И я пошел на ужин.

И все-таки страх перед новым — и на этот раз публичным — оскорблением был так силен, что в столовой я появился раньше всех. И пренебрег этикетом вкушания: бесцеремонно, в одиночестве, положил что-то в тарелку и стал поспешно уписывать (надеялся справиться с ужином до появления Ахматовой). Но она возникла в дверях еще до того, как я одолел половину.

Я понял это не поворачивая головы, по шуму в комнате. Все встали, приветствуя ее, — я и не подумал подняться. Боковым зрением разглядел, что Ильина провела ее по столовой и усадила на противоположном конце стола — точно против меня. Я стал есть медленнее, чтобы она не увидела моего волнения. Я притворился, что смакую пищу, отнюдь того не заслуживавшую. И только отставив опустошенную тарелку и протянув руку за компотом, я позволил себе взглянуть на нее.

Зрелище, открывшееся мне, повергло меня в новое смятение. Ахматова и не прикасалась к еде — ее обширный бюст навис над столом, она не отрывала от меня широко раскрытых глаз. Готовится новая сцена, мрачно сообразил я и, судорожно глотнув из стакана, вскочил со своего места. Но еще до того, как я вывернулся из-за стола, она вдруг перебежала всю комнату и преградила мне дорогу — не одного меня удивила подобная прыть дородной женщины.

— Где ваши усы? — спросила она гневно. — Когда вы сбрили усы?

— У меня никогда не было усов, Анна Андреевна, — ответил я почти вежливо. — И по этой уважительной причине я не мог их сбрить.

— Неправда! Я видела вас с усами!

— Я вижу вас впервые, Анна Андреевна.

— Это было в 1943 году.

— В сорок третьем я сидел в лагере в Норильске, вы не могли меня видеть. Я освободился лишь в сорок пятом.

— И это неправда! Вы тогда прилетели из Норильска в Ташкент и явились ко мне. И были с усами, не отрекайтесь!

Я захохотал. Мне стало легко и весело — и только неудержимым хохотом я мог выразить радость от того, что оскорбление возникло из-за недоразумения. Чтобы не зашататься от смеха, я сел на стул. Ахматова вздымалась надо мной, еще возмущенная, но уже растерянная и недоумевающая.

— Анна Андреевна, повторяю: вы не могли меня видеть, — сказал я. — В Ташкенте в 43-м вы общались с нашим со Львом приятелем Виктором Евгеньевичем Луневым. Он, точно, еще с пеленок носил усы. И сейчас с усами.

— Но ваше имя, ваша фамилия…

— Фамилия — моя, усы — его. Когда вы поужинаете, Анна Андреевна, я расскажу, что произошло в Ташкенте в 43-м.

— Я не буду ужинать! Бог мой, какое недоразумение! Идемте сейчас же ко мне.

Она крепко ухватила меня под руку (чтобы ненароком не сбежал) и повела к себе. В ее номере я и рассказал о Луневе.

Виктор Евгеньевич Лунев появился в шестом лаготделении, кажется, в начале войны — прибыл с очередным этапом. В каждую навигацию в Дудинку, а оттуда — в Норильск поступали партии зеков (всего тысяч до десяти голов). Умирало за год вряд ли много меньше — от тяжелого труда, холода, недоедания, так что население Норильска если и росло, то медленно. Лунева по прибытии назначили куда-то в диспетчерскую и поселили в бараке металлургов (это было сравнительно привилегированное место).

Он появился у нас вместе с дневальным — тот объявил, что новому жильцу приказано отвести хорошее местечко, так что кое-кому придется перебазироваться. Мы дружно и горячо возмутились. Лунев к металлургам не принадлежал, он был «лагерным придурком» (то есть работником административного аппарата). Какого шута его суют к нам?

Горячей всех негодовал я. Мне Лунев не понравился. Он стоял посреди барака с чемоданчиком, худой, усатый, волосатый, и как-то надменно нас разглядывал. На несимметричном его лице проступала презрительная усмешка. Он внутренне потешался над нами. Он твердо знал, что все протесты «горлопанья и блатни» (мы представлялись ему именно такими) не способны противостоять воле начальства. Естественно, для него очистили парадное местечко — на свету, недалеко от стола, и на несколько лет оно стало его «укрывищем», по архаическому выражению Солженицына, обожающего поражать читателей нерукотворными словесными окаменелостями.

Поздней мы с Луневым сдружились, и как-то он рассказал мне о своем первом впечатлении от барака № 14.

— Орали вы все нестройно и глупо. А больше всех ты, Сергей. Поверь, я еще никогда в жизни не встречал человека несолидней, чем ты. Непостижимо, каким ты умеешь быть легкомысленным — и в самом скверном значении этого слова, уверяю тебя.

Возможно, он был прав. Он способен был выглядеть солидным, даже резвясь. Кроме того, он был умен, язвителен, любил шутить и куролесить. Именно это и привлекло меня, когда я предложил ему своеобразное соавторство: я буду писать, он — редактировать. Сдавать издателям — его дело (статья у него была полегче моей — срок из детских, а я понимал, что мое прошлое будет душить меня и на воле), но под нашим общим псевдонимом: «Петр Селена». В этом сочетании отразилась и каменность моей фамилии (Штейн — камень — Петр), и его, Виктора Лунева, лунность.

Ничего толкового из литературного братства не получилось. Я сердился, что он вмешивается в мою писательскую работу, он утверждал, что автор я еще кое-как, а в соавторы не гож: выхожу из себя при самом пустяшном замечании. Но способность к мистификации, фундамент нашего неудавшегося литературного производства, в нем не выгорала еще долго.

В 43-м его, уже освобожденного, по комбинатским делам отправили в командировку в Ташкент (именно в Ташкенте жила тогда Анна Ахматова). Надо сказать, что к этому времени Лунев уже познакомился со Львом — встречал его у меня, подсаживался к нам, деятельно входил в наши беседы и оказывал сыну великих родителей соответствующее уважение. Лев принимал его почтительность как должное, был вежлив и даже добродушен, но близких отношений не налаживал.

Вернувшись из Ташкента, Виктор как-то небрежно сказал мне:

— Знаешь, в Ташкенте я побывал у Анны Андреевны Ахматовой. Надеюсь, ты не рассердишься: я назвался не своим, а твоим именем. Что она знает обо мне? А ты друг ее сына, это все-таки визитная карточка. К тому же мы с тобой соавторы, можно сказать — одна творческая душа в двух телах.

— Как же она тебя приняла?

— О, прекрасно! Расспрашивала, угощала чаем (в Ташкенте очень трудно с продуктами), читала свои стихи, старые и новые. Но характер у нее похуже твоего — не терпит критических замечаний. Все вы, поэты, на один лад.

— Ты был у нее один раз?

— Нет, несколько вечеров. Днем было не до нее: выполнял командировочное задание. Было очень трудно. В тылу совершенно невероятная обстановка! Такая энергия, такой темп — не поверишь.

И Лунев заговорил о своих командировочных приключениях. Потом он еще часто выезжал «на материк» — и с тем же азартом рассказывал, что видел, что сделал и что вообще делается. Я, изголодавшийся по живым вестям, развешивал уши. Впоследствии из повествований Виктора я слепил рассказ о хлопотах энергичного командировочного (самому мне он искренне нравился — а сейчас таится где-то в шкафу, придавленный другими порыжевшими, так и не увидевшими свет рукописями).

— Теперь послушайте, что у меня произошло с человеком, назвавшимся вашим именем, — сказала Ахматова.

Она, конечно, приняла Лунева душевно и хлебосольно. Главной темой их первой беседы был сын — его жизнь, его настроение, его планы и мечты. Виктор врал о Льве вдохновенно и убедительно, оставаясь в рамках правдоподобия. Он мог зачаровать любого слушателя — и, естественно, заворожил Ахматову. В благодарность она стала рассказывать о своей жизни, начала читать стихи. В последнюю встречу заговорили о ее переводах из Корана. Виктор, умница и остряк, большого искусства не понимал. К тому же иногда ему отказывала элементарная тактичность — и тогда он приобретал прямолинейность стенобойного тарана. Для убеждения любого начальника в своей правоте такая напористость еще подходила, но в споре с большим поэтом решительно мешала.

Хорошо поставленным баритоном, переходящим на иных словах в патетический бас, Лунев убеждал Ахматову, что она поступает непатриотично, посвящая свое драгоценное время и отдавая свой редкий поэтический дар пропаганде религиозного мракобесия, да еще какого — пережившего свой век ислама! Пусть она вдумается в современность, пусть вглядится в великие события, совершающиеся вокруг нее, даже в том же Ташкенте! Неужели ей самой не стыдно игнорировать великую борьбу своей родины против жестокого врага и отдаваться бредовым высказываниям выжившего из ума древнего пророка? Он скажет больше: с детства душевнобольного Магомета!

Она пыталась возражать, старалась объясниться. Но Виктор был из людей, до конца настаивавших на своей правоте, как бы она ни была узка. Он мне часто говорил: «Я не остановлюсь, пока не докажу любому оппоненту, что прав я, а не он». И не останавливался, пока Ахматова не выгнала его из квартиры и не запретила когда-либо впредь показываться ей на глаза.

Думаю, он, и выгнанный, искренне считал, что прав, а она недостойна звания патриотки, но из осторожности все же не рассказал мне о финале их знакомства. Я любил хорошую шутку, не возражал, когда посмеивались надо мной, сам над собой подшучивал. Но такого разговора с Ахматовой от моего имени я бы не потерпел.

Лунев удивлялся, что я выхожу из себя, когда он, формальный соавтор, пытался вставить свои словечки в мой текст. Здесь было тысячекратно хуже: он пытался перечеркнуть и переписать мою душу. Он правильно сделал, что не признался в своем поступке. Мы встречались еще семь лет, но, словоохотливый и общительный, при упоминании встречи в Ташкенте он напрочь закрывал рот.

— Как я виновата перед вами, — сказала, волнуясь, Анна Андреевна. — Я сейчас думаю, что было бы, если бы вы, так мной оскорбленный, и вправду уехали из Голицино, а я узнала потом, что вы и тот, кто назвался вами в Ташкенте, совершенно разные люди. Да ведь вы с ним и внешне непохожи! Как я теперь смогу оправдаться перед вами?

— Предложу радикальный способ, — сказал я весело. — Давайте забудем то печальное событие в Ташкенте. Будем считать его небывшим.

Около десяти дней пробыла Анна Андреевна в Голицино, и не было дня, чтобы я не проводил у нее часа два-три. Я слушал ее, говорил с ней, любовался ею. Она была величественна. Рослая, полная, неторопливая, она не ходила, а шествовала. Походка людей очень редко соответствует одновременно фигуре и характеру. Смешно глядеть, как колченогий коротыш тщится придать своим движениям величавость, а массивный мужлан — юркость. Ахматовой, в старости если и не массивной, то внушительной, подходила только неспешность — она так и двигалась. Гарнитур — колье, серьги, браслеты — из крупных темных гранатов идеально гамонировал с фигурой, движеньями и речью. И даже голос ее, чуть-чуть хрипловатый, чуть-чуть шепелявый, очень схожий с голосом сына, отвечал всему ее облику. Эта необыкновенная женщина просто не могла, не имела права говорить как все мы, она должна была выделяться и поражать даже голосом.

И она очень напоминала сына. При первой встрече со Львом я воскликнул: «Как вы похожи на отца!» — тогда я знал Ахматову лишь по ранним фотографиям и альтмановскому портрету. Но этой пожилой, располневшей женщине он был подобен всем — и лицом, и голосом, и разговором, только, мне кажется, рост у него был пониже, да и величественности он не перенял.

Наши беседы сосредоточивались вокруг нескольких тем. Главной из них был, конечно, Лев. Тут рассказчиком был я, она неутомимо слушала. Споров у нас не было, только, выражаясь по-современному, обмен информацией. Единственное исключение — случай, когда я помянул, что у него отличные стихи, прочел наизусть одно или два и высказал убеждение: Лев еще прославится как поэт. Анна Андреевна вдруг рассердилась.

— Он не поэт. Мало ли кто в молодости пишет стихи! Он рожден ученым, история, а не поэзия — вот его дорога.

Я попробовал возразить. Образ поэта, сына двух крупных поэтов, застрял в моем мозгу, как топор в коряге. Она рассердилась еще больше.

— Хватит, что его родители были поэтами. Он уже начал совершенствоваться в науке. И можете мне поверить — успехи у него незаурядные.

Не убежденный, я замолчал. Она заметила, что я остался при старом мнении, и заговорила мягче:

— И очень, очень вас прошу при встрече или в письмах не уговаривайте Льва отдавать свои силы поэзии. Вы умеете убеждать, ваши слова ему приятны, а это совершенно ни к чему. Для него и для науки станет несчастьем, если он пойдет по литературной стежке. Все будут сравнивать его с родителями. Зачем это ему?

Я не стал ее переубеждать: в таких спорах нет убедительных доказательств, ответ могло дать лишь время. И время ответило: Анна Андреевна видела будущее Льва зорче, чем я. Я не отрекся от веры, что он — серьезный поэт. У меня на полке лежит его драма о Джамуге и Темучине, она написана звучными, сильными стихами. Три-четыре таких произведения могли прославить Льва как серьезного мастера русской поэзии.

Но рядом со стихотворной драмой поместилось и трехтомное исследование «Этногенез и биосфера Земли» — философия истории, изложенная не в спекулятивной манере мыслителей прошлых веков, но опирающаяся на реальные факты, открытые и обоснованные в нашем веке, — грандиозная концепция закономерных рождений, расцветов и гибели государств и обществ, опровергающая стандартное воззрение о непрерывном, почти автоматическом прогрессе человечества, лишь периодически меняющем свои социальные одежды при безостановочном беге вперед. А рядом с «Этногенезом» теснятся другие книги и статьи Льва — анализ жизни второстепенных и крупных народностей, труды мыслителя, раскрывающие внутренние пружины хода истории. Анна Андреевна взяла верх в нашем споре. Известный всем поэт Лев Гумилев не вышел на литературную арену. Зато состоялся ученый, доктор наук, оригинальный философ.

Лев в это время сидел в лагере. Кто-то мне говорил, что его отсидка в Норильске была второй. Значит, в пятидесятых он тянул свой третий лагерный срок. На год, когда я попал в Голицино, пришелся пик того процесса, который хлестко назвали «эпохой позднего реабилитанса». Ахматова приехала в Москву хлопотать об ocвобождении сына. Она просила помощи у Шолохова, он обещал написать письмо председателю Верховного суда Волину (или Волгину?). Однажды утром Ахматова уехала из Голицино на свидание с Михаилом Андреевичем. Вернулась она поздно вечером и позвала меня к себе. Взбудораженная и взволнованная, она рассказала, что произошло.

Когда она пришла, ей сказали, что Шолохова нет в Москве. Она возразила: он сам назначил ей встречу на этот день и час — наверное, уезжая, он ей что-то оставил. Тогда ей объяснили, что Михаил Андреевич вообще-то дома, но нездоров и принять ее не может. Она поняла, что он запил и лежит в бесчувствии. Надо было уходить. Вдруг появился Шолохов — в одном исподнем. Он был пьян, язык еле вывязывал слова:

— Аннушка, заходи. Я это… написал. Возьмешь.

Он провел ее в свой кабинет и, не одевшись, даже халата не накинув, стал рыться в ящиках стола, вышвыривая на пол одну бумагу за другой. Обещанное письмо все не попадалось. Очевидно, Шолохов не написал его, но забыл об этом. Она сказала: не надо рыться в столе, она зайдет в следующий раз, пусть он только скажет — когда. Он не пустил ее.

— Было же, Аннушка. Где-то лежит…

И продолжал ожесточенно расшвыривать бумаги.

Обещанное письмо отыскалось на дне одного из ящиков. Шолохов вручил его Ахматовой и широко зевнул:

— Отправляй. А я — извини — посплю.

И, как был, не собирая разбросанных по полу бумаг, повалился на диван.

Уже не скажу, показала ли мне Ахматова то письмо, но как расстроганно блестели ее глаза, как взволнованно подрагивал голос, когда она говорила о пьяном Шолохове, — помню.

Второй темой бесед была поэзия. Ахматова привезла с собой французскую книжку — переводила чью-то повесть для советского издательства. Не знаю, почему она не дала мне своего цикла стихотворений о сыне, возможно, не захватила их с собой в Москву: по тем временам они были небезопасны. Но она дала мне — и не на один вечер — «Поэму без героя».

Название не корреспондировало сути: герой в поэме был — сама Анна Андреевна. Помню такие строки:

Я читал и перечитывал поэму (к сожалению, ничего не переписывал) — упивался лучшими строчками, твердил, запоминал, но так и не запомнил самые выразительные главы. Меня восхищали нежные мелодии, тревожило колокольное вступление и блестящие картины бала-маскарада с его веселыми и трагическими масками и огромной силы сцены самоубийства юного поклонника, застрелившегося у ее квартиры в момент прощания.

Превосходно была передана тревога, охватившая окружение Ахматовой перед войной, — ожидание крушения и непроизвольное стремление ускорить бурю, которая, возможно, несет тебе гибель. Вполне по старой формуле: «Лучше страшный конец, чем страх без конца». Не уверен, что Ахматова точно передала реальные настроения того времени, но если это была подправленная последующими событиями реминисценция, то, во всяком случае, стихи звучали великолепно, а для меня это было главным.

Полный вечер мы говорили с ней о «Поэме без героя». Она охотно выслушивала мои восторги, расшифровывала автонимы (помню, что и Николай Степанович упоминался, и юноша Князев, и многие другие). Как все настоящие поэты, она объективировала себя, становилась для самой себя персонифицированным литературным явлением — и поэтому с Ахматовой можно было говорить о ней как о некоем объекте, отличном от нее, сидящей на диванчике. Но в понимание себя, кроме литературоведческой оценки, подправленной самолюбием, она вносила и типично женский взгляд — как бы со стороны.

— Почему, однако, наши директивные товарищи так взъелись на вас, Анна Андреевна? — спросил я. — После травли двадцатых и тридцатых годов вы были вроде бы уже начисто реабилитированы. Ваши военные стихи печатались и звучали с эстрады, их хвалили дежурные критики. И вдруг оскорбительная речь Жданова, новый необъяснимый цикл гонений… Критика того, что вы печатали до революции! Должны же быть причины основательней, чем ворошение старых грехов. Откуда столь поздно пробудившееся злопамятство?

— Все вполне объяснимо, Сережа, — в последние дни своего короткого пребывания в Голицино она называла меня уже по имени. — Знаете, случилась одна сцена, которую наши руководители мне не простили. Это было на писательском собрании. Я вошла в зал из задней двери и направилась к первым рядам. И весь зал встал, и, пока я шла, мне так аплодировали! Это была овация, Сережа, первый торжественный прием за столько лет… Я была счастлива, но уже тогда — сразу — поняла, что такого счастья мне не простят.

Она, темная лицом, раскраснелась, вспоминая ту радостную писательскую овацию. Я и сейчас вижу крупные гранаты на ее шее и щеки, вряд ли уступавшие им цветом. Она озарялась изнутри, заново переживая заслуженное, но опасное свое торжество. Думаю, какая-то правда в ее словах была — но не вся, а лишь часть. Главное божество страны не любило вербовать в сонм своих серафимов святых другой веры. Для верховного самодержца Анна Андреевна была и, конечно, осталась «чертом не нашего бога».

И еще одно воспоминание. Кто-то из обитательниц Дома творчества — не помню ни имени, ни облика — за вечерним столом нехорошо отозвался о Марре. XX съезд КПСС планировался лишь на следующий год, ругать Сталина пока было немодно — люди, шумней всех возносившие осанку грозному монарху, еще не стали упоенно, с радостным облегчением его поносить. И языковедческие откровения вождя продолжали числиться в шедеврах филологии. Та дама, ни облика, ни фамилии которой я не помню, заученно повторила сталинскую статью, видимо считая, что говорит умно и оригинально. Я не стерпел.

Я около часа убеждал ее, что Николай Яковлевич Марр был великим ученым, что он, наряду с западными мыслителями, Дюркгеймом например, по-новому сформулировал великую загадку происхождения языка. Ему не удалось ее решить, согласен, но его противники не осмеливались даже подступиться к решению. Вероятно, я что-то говорил и о своей «вещной» языковой гипотезе. Я доказывал, что у каждого прокладывающего, как Марр, путь по целине имеются огрехи. А те, кто их замечает, делают на этом имя и составляют капитал, а сами неспособны и шага сделать в неизвестное. Иные критики научных титанов лишь паразитируют на науке, а не развивают ее. А если и способствуют движению, то лишь пинками в зад.

Не уверен, что я не перешел на обычную лекцию, но споров не было — все слушали молча. Артем сказал, что речь была блестящей, Анна Андреевна выругала меня.

— Как можно быть таким неосторожным, — выговаривала она мне тем же вечером. — Ведь вы никого здесь по-настоящему не знаете. Только меня, но я не в счет, я слушала с интересом: у вас неожиданный взгляд на Марра. А если кто-нибудь напишет донос, что выступаете против утвержденных воззрений? Вы недопустимо откровенны — это может помешать вашему выходу в литературу!

Она уезжала из Голицино в сумрачный предзимний день. Тучи тащились над самой землей, дорога раскисла. Провожали ее Ильина и я. Ахматова шла посередине, опираясь на наши руки. Наташа уехала с нею — я остался. По дороге Ахматова сказала мне:

— Я прошу вас: не будьте болтливым. Я очень хочу, Сережа, чтобы ваш роман вышел в свет. А будете держаться столь открыто, перед ним воздвигнут барьеры. Поверьте моему опыту: я столько испытала от слухов и сплетен обо мне! Многие наживаются на доносах и клевете. А на вас и клеветать не нужно — только перескажи, что иной раз вы болтаете. Помните об этом, Сережа.

Это было ее последнее наставление. Больше я с ней не встречался. И, часто вспоминая ее советы, я редко находил в себе умение им следовать. Видеть свой роман напечатанным я хотел. Но он не доставил мне ни чести, ни славы, ни душевного удовлетворения. Потери в нем были крупней приобретений.

Я не послал его Ахматовой на память о нашем знакомстве — он того не стоил.

Кажется, это было в том же пятьдесят пятом году, когда я работал сначала в Голицино, а потом в Переделкино. Артем Афиногенов, с которым я был знаком, сменил дом творчества в Голицино (он закрылся по случаю ремонта) на дом отдыха театральных работников в Истре. Однажды я поехал к нему.

Прибыл под вечер. Артем пригласил меня на ужин. За его столом сидели Михаил Светлов и красивая дама из министерства культуры. Четвертое место, свободное, отдали мне. Даму звали Изольда. Знакомясь, она небрежно сказала:

— Не удивляйтесь моему имени, родители были из романтиков. И не спрашивайте, кто мой Тристан. Такие вопросы мне надоели с шести лет.

Просьба была впечатляющая и произвела нужное действие: я немедленно пустился ухаживать за красивой Изольдой, не допытываясь, какие у нее были Тристаны с шестилетнего возраста.

За ужином я спросил Светлова:

— Михаил Аркадьевич, почему вас считают самым остроумным человеком в стране?

Он только махнул рукой:

— Ай, острят!

Мы с Артемом посмеялись его очередной остроте, Изольда милостиво улыбнулась. Я принес из буфета вино. Светлов выпил стакан и вдруг охмелел — возможно, этот стакан был той самой баранкой, какая создает сытость после съеденной, но не насытившей буханки, Глаза его посоловели, он вяло водил вилкой по тарелке. Я ожесточенно боролся с цыпленком в сметане — так называлось блюдо, составленное, уверен, из скелета и кожи умершего от истощения петуха-долгожителя. И, естественно, продолжал оживленный треп с Изольдой: что-то рассказывал, она чему-то смеялась.

И вдруг мой передний зуб с силой уткнулся в мощную ногу петуха, ласково поименованного цыпленком. Петушиная нога оказалась крепче. Зуб треснул, осколок его вылетел наружу. Я вскрикнул и прикрыл ладонью рот.

Светлов мгновенно встрепенулся, глаза его радостно засветились. Он направил на меня обвиняющий перст и произнес трагическим голосом:

— Изольда, какая вы женщина! И этот на вас сломал зубы!

Это было, конечно, великолепно. Я хохотал, не отнимая ладони ото рта.

Вторая встреча (точнее — встречи) случилась через несколько дней или недель в Переделкино, куда меня перевели из голицынского дома творчества. Моя комната находилась в правой половине первого этажа. Однажды кто-то не то постучался, не то поцарапался в дверь. Я не успел крикнуть: «Входите!», как в комнату просунулось полтуловища Светлова — одни голова и плечи, а руки и ноги оставались за порогом.

— Скажите, гениальные здесь живут? — спросил он очень вежливо.

Я вскочил.

— Входите, Михаил Аркадьевич, — и будут гениальные.

Он присел около письменного стола и без интереса посмотрел на меня. Он, естественно, меня не узнал, а я не стал напоминать, что мы недавно знакомились. После нескольких слов о том, давно ли я здесь и что делаю, он деловито поинтересовался:

— Что пьем?

Я раскрыл дверцу шкафчика. Там стояли коньяк, «Киндзмараули», еще какое-то вино. Светлов выбрал «Киндзмараули» и стал рассказывать, что любит вина Грузии, а это вино, номер двадцать второй (почему-то вина тогда различались по номерам, а не только по названиям) особенно ему нравится. И что Грузия прекрасная страна, он ее очень любит, да и жена его грузинка — это тоже располагает к грузинским винам.

Быстро охмелев, он принялся вспоминать, как праздновали его свадьбу в Грузии — блестящее повествование о пирах и тостах, о переездах из города в город, о танцах, о всеобщем веселье. Он стал тогда не просто знатным женихом, а истинным героем страны. Во всех тостах восхваляли его поэзию, и только высокими словами: он великолепный поэт, ибо выбрал в жены грузинку, его поэзия будет жить в веках, потому что вся Грузия стала ему родственной, не одна женщина, его жена. Пусть будет славна и вечна его любовь к Грузии, лучшей в мире стране, в ней самое поэтичное из всего, что он написал.

— Я так ошалел от восхвалений, что окончательно поверил, что без любви к Грузии вообще не стал бы поэтом, — говорил Светлов, посмеиваясь.

— По-моему, вы о Грузии мало писали, — осторожно заметил я.

— Нет, что-то было. Ну, я пойду. Не возражаете, если еще приду?

— Не возражаю, конечно.

Пил он мало, даже двух стаканов не одолел. Вино лишь вдохновило его на великолепное повествование о свадьбе с красавицей грузинкой.

Спустя несколько дней, примерно в тоже время, перед обедом, в дверь опять постучались и вошел Светлов. Показался он не половиной туловища, как в первый раз, а спиной — вошел задом и тянул за собой кого-то упирающегося.

— Входи, входи! — говорил он, — Здесь можно пить.

В комнату нерешительно проник его спутник, Светлов кивнул ему на меня — знакомьтесь. Я убрал со стола рукописи, поставил коньяк и вино, какую-то закуску. В комнате было всего два стула, я взял свой стакан и пересел на диван. Они пили и разговаривали, спутник Светлова стеснительно поглядывал на меня: ему, похоже, было не слишком уютно, а Светлов даже не поворачивал в мою сторону головы.

Сперва они беседовали о литературных делах, о каких-то сплетнях, каких-то происках, каких-то подсиживаниях. Все это меня не занимало, я старался не прислушиваться. Потом Светлов заговорил о жене — и это был не оживленный, остроумный треп, как в первый раз, а невеселая история о невеселых событиях. Мне надо было тихонько удалиться, но моя воспитанность, видимо, не простиралась так далеко, чтобы улепетывать из собственной комнаты.

Внезапно Светлов остановился и в полном недоумении уставился на меня.

— Слушай, — сказал он, показав на меня рукой, — а этот что здесь делает?

Его спутник смущенно развел руками и принужденно засмеялся. Я захохотал. Они ушли, и больше Светлов ко мне не являлся.

В начале пятидесятых годов (или в конце сороковых — точно уже не помню) в Норильске, на шахте «Надежда», выдававшей коксующийся уголь, произошел сильный взрыв, а затем еще два поменьше: рванул внезапно хлынувший из недр метан. Погибли семьдесят с лишним человек — шахтеров и бросившихся им на выручку горноспасателей. Шахтеры в большинстве своем были заключенные-большесрочники, горноспасатели — вольнонаемные и в основном — молодые парни. Как утверждают специалисты и литературные справочники, норильский взрыв стал одной из самых крупных — если не самой крупной — подземной катастрофой в истории советской угольной промышленности. На ликвидацию его последствий были мобилизованы все силы комбината, из Донбасса и Кемерово прилетели партии горноспасателей со своим оборудованием.

Лаборатория теплоконтроля, которую я возглавлял, должна была помочь выяснить причины взрыва и предложить какие-либо новые меры безопасности. Я выделил несколько электриков и прибористов в помощь группе газового контроля Натальи Варшавской и Минны Погребецкой-Блох. На какое-то время обследование шахты стало моей основной обязанностью.

Изучать причины взрыва мне было не просто трудно, а трудно вдвойне. Прежде всего — я ничего не знал о технологии горных разработок — приходилось вникать в азы, сложное (а его в горном деле немало) субъективно путалось с раздражающими или ошибочно раздуваемыми мелочами, и некомпетентному человеку не сразу удавалось понять, что важно, а что пустяк — а я был именно таким некомпетентным человеком. Мешало пониманию и то, что шахта в принципе относилась к взрывобезопасным, до катастрофы в ней ни разу не было метана, проектировщики и специалисты вообще считали горные разработки в Норильске свободными от этого газа. И уголь, и руду добывали с помощью обычных, невзрывоустойчивых механизмов. Но метан внезапно хлынул из угольных пластов — и шахта «Надежда» за несколько дней пробежала все категории опасности от нулевых до самых высоких.

Анализ катастрофы показывал, что причиной взрыва был огонь: то ли спичка, зажженная в районе катастрофы, то ли случайная искра. Спички исключались, надо было высматривать искру. В мою задачу не входили поиски искрящих материалов (это было нам не по квалификации) — лаборатория изучала места выброса метана. Но я искал искру. И обратил внимание на то, что вся токопроводящая аппаратура лишена защитного заземления. Его отсутствие предусматривалось проектом: шахта сложена из пород, которые ток не проводили, — и местные диабазы, и вечномерзлые грунты, и сам уголь считаются изоляторами, а ничего другого здесь не было. В этих условиях заземление и впрямь ни к чему. Но при виде безобразной защитной изоляции механизмов и электропроводок, ненадежной изначально, к тому же истрепанной и истерзанной в эксплуатации, можно было прийти в ужас. Появись где-то хоть кусочек проводящей породы — и катастрофа становилась неминуемой.

Впрочем, это было типичным для всех предприятий, организованных НКВД. В них действовал один закон: давать продукт, а какой ценой — плевать. На нормальных гражданских производствах не происходило и десятой части тех аварий, что случались на энкавэдистских «промобъектах». Работники этого министерства усердно выискивали всюду вредителей, но если кого и надо было судить за вредительство, то прежде всего их самих. На шахте «Надежда» особенности хозяйственной деятельности органов проявились в своем максимальном совершенстве.

В конце концов мне удалось найти загадочную проводящую породу. В доисторические времена сквозь уже сформировавшиеся угольные пласты прорывалась наружу вулканическая лава. По краям этих прорывов — даек — под действием огромного давления и высокой температуры уголь частично графитизировался, а графит — отличный проводник электричества. Так в шахте были найдены участки, на которые можно было заземлить все механизмы и аппаратуру. К уже известным формам заземления на грунт добавился еще один — на угольные графитизированные дайки в толщах непроводящих пород. Я описал свою находку в технической статье, получил авторское свидетельство на «угольный заземлитель» и премию. На этом моя инженерная работа на шахте «Надежда» завершилась.

И почти сразу же началась другая работа — писательская.

Я не люблю подземелий, даже хорошо освещенных. Если в большом городе можно обойтись без метро, я стараюсь не спускаться вниз. Шахта «Надежда» не принадлежала к самым скверным объектам этого рода, но производила на меня тяжелое впечатление. Я достаточно порядочен, чтобы не уклоняться от выполнения заданий, — и, наверное, не было здесь местечка (штольни, квершлага, гезенка), куда бы я хоть разок не забрался, где бы не ощупывал и не освещал фонариком стены и своды, не осматривал механизмы, не разговаривал с отпальщиками и забойщиками. Но я ничего не мог с собой поделать: каждый раз во время многонедельных посещений шахты я выбирался из ее штолен как из тюрьмы на волю.

Были и другие, особые причины, только усиливавшие это тяжелое чувство.

Однажды мне с Наташей Варшавской понадобилось пройти в далекий уголок шахты — километрах в трех от устья. Двое бурильщиков готовили шпуры — отверстия для зарядов в угольных пластах. Один из них, заключенный (его срок уже подходил к концу), — красивый, молодой, с хорошо подвешенным языком, — приглянулся Наташе. Она оживленно болтала с ним. Я осматривал место, расспрашивал второго рабочего. Потом стал звать Наташу — она даже не обернулась. Я рассердился и потянул ее за руку. Она пообещала вернуться завтра и закончить этот захватывающий разговор.

Мы довольно долго шли боковыми ходами. Около аккумуляторной подстанции нас перехватил взволнованный электрик.

— Вы живы? Не ранены? — закричал он.

— Живы и не ранены. А почему вас это удивляет? Разве еще что-нибудь случилось?

Он сказал, что произошел новый взрыв — и как раз там, где мы недавно были. Пострадали рабочие, с которыми мы разговаривали. Туда, по «свежей струе» (главной штольне), уже спешат спасатели. Наташа побелела. Ошеломленные, мы выбрались наружу. Беда только дохнула на нас и промчалась стороной, но я все не мог забыть двух шахтеров: может, нашими разговорами мы задержали их и помешали уцелеть.

Второе происшествие случилось уже в конце нашей работы в шахте — новый заземлитель был найден, нужно было его испытать. Я, Минна Погребецкая и кто-то из лаборантов спустились к забоям. По стене штольни змеилась дайка диабаза, окаймленная графитизированной прослойкой. Лаборант издалека тянул к ней провод. Мы с Минной сидели на кусках диабаза и ждали его. Кругом нас расселись человек десять шахтеров — все заключенные, большесрочники, бытовики и уголовники. Я о чем-то их спрашивал, кто-то мне отвечал, большинство молчало, не отрывая глаз от Погребецкой. Мне надоело ждать. Я сказал Минне, чтобы она никуда не уходила, и пошел искать лаборанта. Вместе мы протянули провод к дайке. Погребецкая застыла на том же месте, а вокруг нее, не двигаясь, сидели рабочие. Мы наладили аппаратуру, испытали ее. Минна тряслась — у нее все валилось из рук. Я спросил, что с ней. Она испуганно прошептала:

— Уйдем — расскажу. Такой ужас! Такой ужас!

Пока мы шли к устью шахты, она все объяснила. Шахтеры вокруг нее не двигались и не сводили с нее глаз. Никто с ней не говорил, они даже между собой не общались — молча сидели и молча смотрели на нее. Ей стало страшно. Ей казалось, что они ждут команды кого-то из своих, чтобы наброситься на нее. А мы все не шли, все не шли!

— Как вы могли оставить меня с ними одну! — возмущалась она. — Ведь им ничего не стоило убить человека, они же преступники. Они так смотрели на меня! Я уже чувствовала себя погибшей. А вы все не шли! Неужели вы не понимали, в каком я ужасном окружении? Я еще никогда в жизни так не боялась!

Я старался успокоить ее. Заключенный, даже большесрочник, даже уголовник, вовсе не обязательно убийца и насильник. Все, кто там был, поименно известны мастерам и бригадирам, никто не избежал бы наказания, решись он на новое преступление. Зачем им навешивать на себя добавочные сроки? А то, что я на время оставил ее, не увеличило, а уменьшило опасность. Они могли напасть на нас двоих и потом завалить наши тела породой — это было, так сказать, технически легче. Но я должен был с минуты на минуту вернуться, к тому же с другим человеком, — это меняло ситуацию. Преступление становилось менее выполнимым. Конечно, женщина для них — желанный подарок, но они не станут платить за него своей головой. Успокойтесь, милая Минна.

Она не хотела и не могла успокоиться. Больше я ее в шахту не брал. Спустя двадцать с лишним лет мы встретились ней на собрания старожилов Норильска — и она напомнила мне о пережитом ей (по моей вине) ужасе.

И когда я разделался с первым романом и задумался, стоит ли продолжать писательство, или нужно попытаться вернуться в науку, я понял, что окончательного решения не будет, пока я не освобожусь от двух тем, заполнивших меня до краев. Сначала я расскажу о Наде, девчонке с юга, заброшенной судьбой в самое северное поселение земного шара, веселой и энергичной, не потерявшейся в жестоком климате и среди жестоких людей, и опишу трагедию на шахте, в расследовании которой сам участвовал и после которой вместе со своими сотрудниками тоже чуть не попал в беду. Потом уж разберусь: куда идти?

Я сел писать две повести — «Учительница» и «На шахте».

Еще печатались мои повести «Взрыв» и «Учительница», а я уже закончил роман «Река прокладывает русло». Я торопился. Я боялся, что не успею высказаться, а в душе накопилось так много требующего опубликования. Это был роман о моих собственных инженерных работах, но меньше всего я собирался хвалиться своими успехами в технике — их просто не было. Моя мысль хватала шире. Мир вступал в новую технологическую эру, я хотел стать первым ее провозвестником в художественной литературе. Начиналась автоматизация, она еще и отдаленно не раскрыла своих грандиозных возможностей — пока она только освобождала отдельные группы людей от тяжелого и оскорбительного своим нелюдским однообразием физического труда. Она еще была благом, рывком вперед.

Но уже и тогда она отбрасывала загадочную тень, восхищавшую и пугавшую. Захлестни автоматизация всю промышленность — и людей заменят регуляторы и роботы. Человек станет ненужным. Он освободится от проклятья непосильного труда — это прекрасно. Но будет ли у него работа? Не станет ли максимальное освобождение от всех производственных обязанностей падением в пустоту? Человек должен быть нужен не только себе самому, но и другим, здесь — фундамент его самоудовлетворения, его гордости собой. А если, максимально освобожденный, он превратится в максимально ненужного? Кант когда-то писал о голубе-мыслителе, заметившем, что чем выше он поднимается, тем легче ему летается, ибо воздух становится более разреженным. И голубь решил, что ему нужно выбраться в безвоздушную пустоту: там его крылья не встретят никакого сопротивления — то-то можно полетать! Одного не учла проницательная птица: там не будет не только сопротивления, но и опоры. Не окажется ли сплошная автоматизация такой же безвоздушной пустотой — но уже для человека? Не задохнется ли он, когда освободится от тысяч обязанностей, мешающих и поддерживающих одновременно? Не изведет ли его внезапное наказание — собственная ненужность?

Все эти мудрые мысли во всей своей выпуклой полноте тогда, почти тридцать лет назад, мне, естественно, не являлись. Я был полон энтузиазма. И хоть предвидел, что грядущее благо породит грядущие же опасности, был убежден в преимуществах блага. Беллетризовав собственные инженерные работы последних дописательских лет, я доказывал, что автоматы не только не лишают человека работы, но предоставляют ему именно то занятие, какое взыскует его высокий интеллект, — творчество. Мои инженерные успехи были мелки, несущественны, малоэффективны, хотя я — вместе с сотрудниками — получал на них авторские свидетельства и соответствующие премии. Но если в своей повести я их слегка улучшу, придам им несколько большее значение — что ж, получится неплохая площадка для человеческих конфликтов и метаний. Ибо человек, отстраняемый автоматами, возмутится, начнет с ними бороться, подчинит их себе и обретет свою новую, пока эпизодическую, потом всеобщую роль — того верховного командующего, без которого механизмы — ничто и с которым они — верные и безотказные слуги.

Такова была основная идея нового романа. И чтобы подчеркнуть, что сегодняшняя драма, предвещающая грядущий всечеловеческий рай, пока разыгрывается лишь на производстве, я с вызовом назвал его «Производственной повестью». Я знал, что этот заголовок вызовет нападки и насмешки, и шел на них. Во мне сидела мало обоснованная уверенность, что нападки я отражу, а насмешки сумею высмеять.

Встал вопрос: куда отдавать рукопись?

Первая возможность — сборник «Литературная Москва» — представилась как-то сама собой. Одним из инициаторов его издания был мой старый, по Норильску, знакомый — Иван Сергеевич Макарьев. Мы с ним встретились, он сказал, что готовит третий номер этого популярного в столице сборника, но не хватает основной крупной вещи — нет ли у меня такой? Я предложил «Производственную повесть».

Макарьев с радостью ухватился за нее, пообещал отдать рукопись на рецензию Александру Беку и бодро заверил, что отзыв будет самым положительным (Иван Сергеевич почему-то слепо верил в меня). Забегая вперед, скажу, что Бек написал рецензию самую отрицательную: повесть показалась ему скучной, перегруженной производственными и техническими деталями. Не для широкого читателя, а для техника-специалиста — был его неколебимый вердикт. Макарьев, сам расстроенный, говорил мне, что еще не все потеряно, он найдет другого рецензента с таким же именем в литературе, как у Бека, да и повесть можно доработать — я ведь соглашусь кое-что переделать, от чего-то избавиться, не так ли? На кое-какие переделки и сокращения я согласился — рукопись осталась у Макарьева для дальнейшего путешествия по рецензентам. Но вскоре исчезла всякая возможность напечатать ее в «Литературной Москве», ибо главный организатор и вдохновитель сборника, Иван Сергеевич, умер. Он покончил с собой.

Я должен посвятить этому очень интересному человеку несколько страниц — он стоит того.

О том, что на свете существует Макарьев, я узнал в Норильске, куда и его, раба Божьего, привезли слуги Господни — под конвоем, разумеется. Он определился диспетчером какого-то строительного отдела. Критик Зелик Яковлевич Штейман, тоже строительный диспетчер на Металлургстрое, воодушевленно рассказал мне, что новоявленный в Заполярье Макарьев — в недавнем прошлом крупный литературный чин, третий секретарь Союза писателей (после Владимира Ставского и Александpa Фадеева). До образования СП был видным рапповцем, дружил с самим Леопольдом Авербахом, вождем пролетарских писателей, — и вообще боялись его страшно: зол, умен, язык — бритва, оценки стихов и прозы — топоры на повинные головы. Жутко способствует развитию литературы в нужном направлении.

Помню, я ответил Штейману своей любимой остротой, возможно — мной придуманной, но, вероятней всего, от кого-то услышанной и до того усвоенной, что она стала казаться собственной: «Двигает литературу вперед пинками в зад».

— Не шути, Сергей, шутки у тебя не получаются, не та натура. А еще скажу тебе категорически: когда Иван выйдет на волю, его немедленно призовут на литературное руководство. Без него нельзя. Все в Москве это понимают. Вот увидишь сам, когда познакомишься с ним, что за человек. С одного взгляда оценишь.

До очного знакомства с Макарьевым мне было еще далеко. А заочное состоялось скоро: он был в составе того судейского жюри, которое присудило мне первое место на анонимном конкурсе норильских поэтов. Я до сих пор удивляюсь, как он мог так оплошать. Он любил поэзию Льва Гумилева, знал наизусть гораздо больше его строк, чем я, пошел даже на то, чтобы увести у Льва рукописный сборник. И не просто для коллекции — он таскал блокнотик со стихами в кармане, часто вынимал его и читал вслух. Почему-то особенно ему нравилась «Цинга». К прекрасным стихам о Джамуте и Чингис-хане он относился гораздо сдержанней, равно как и к философской лирике Льва.

Вскоре Иван Сергеевич стал всенорильски известен.

О происшествии, превратившим его в знаменитость «крупного местного масштаба», сам он говорил неохотно и туманно. В общем — события разворачивались так. Ночью на строительную контору, где он дежурил, напала банда уголовников: что-то ломала, что-то тащила. Макарьев не побоялся вступить с ними в драку, получил несколько ножевых ранений — но добро отстоял. Ходили слухи, что бандиты надумали разрушить недостроенную плотину из поселка в Горстрой, а Макарьев не дал. Думаю, что это преувеличение. Ни один блатной (даже за деньги) не навесит на свои благородные уголовные статьи еще «пятьдесят восьмую», а любая порча государственного имущества расценивалась как вредительство и диверсия — вполне определенные пункты «пятьдесят восьмой». Увести что-нибудь из одежды или стащить деньги из кассы — совсем другое дело.

Макарьев освободился в одно время со мной — может, на несколько месяцев позже. Ему удалось получить комнату в гостинице, где я жил. Но, в отличие от моей каморки, крохотной, глухой, с одной дверью и без окон, жилище Макарьева было роскошно — настоящая «комнатуха на полное окно», даже со шкафом, диваном и столом. Я, правда, обитал в клетушке всего с год, а потом получил настоящую квартиру, Макарьев же освободил свою комнату, лишь переехав в Москву.

Здесь, в гостинице, мы и подружились. Сближение шло медленно. О том, что я собираюсь забросить технику и податься в литературу, он и не подозревал, равно как и все остальные наши знакомые. Мой — на конкурсе норильских поэтов — поэтический успех, им же официально утвержденный, представлялся ему случайной удачей: баловался хороший инженер рифмами, вдруг что-то получилось — с кем не бывает? Ничего особенного за этим не стоит и ничего серьезного не предвещает. И мы с ним никогда не говорили о моих стихах, словно их и не существовало.

Зато ему нравился мой интерес к литературе, странный у инженера, и он охотно впадал в воспоминания о литературных драках недавнего прошлого, о тех, кто остался, тех, кто ушел, кто, вопреки всем запретам, становился знаменитым и оставался таким, и о тех, кому славу предсказывали и создавали, но кто так и не сросся со своей изначально запланированной известностью и рухнул в небытие. Это воспринималось как театр теней, я, чуть он начинал, мигом превращался в увлеченного слушателя: я с детства любил фантастичность историй о привидениях. И лишь временами, одергивая себя, понимал: никакие это не привидения, а реальное движение реальной литературы и, возможно, вся судорожная, нетерпеливая, стремящаяся куда-то в иное наша действительность в значительной части своей — творение фантомов и ошалелая борьба с призраками, неэффективная, ненужная и никчемная трата непрерывно пробивающихся наружу талантов — и можно только удивляться, что в этом царстве привидений творятся великие дела.

Особое место в рассказах Макарьева занимали встречи со Сталиным и беседы с Горьким (и собственные, и вместе с Фадеевым, и одного Фадеева). Но это особая тема, здесь ей не место.

Худой до того, что казался тощим, высокий, сутулый, с резко очерченным скуластым лицом, с глубоко посаженными хмурыми глазами под широкими бровями, Иван Сергеевич поражал с первого взгляда. В его внешности было что-то от страстотерпца, от древних, неистовых иконописных ликов. Казалось, от него можно было ждать фанатичной речи, пламенных призывов, яростных осуждений. Возможно, в рапповской молодости это лицо не обманывало — и он был именно таким. Я его такого не знал. Он был молчалив, хорошо подвешенным языком не брал, в разговоре разгорался не вдруг. Но — разгорался и тогда становился почти говорливым. Думаю, на него действовало то, как я слушал: молчаливо, нетерпеливо, ожидающе, стараясь не только услышать, но и понять. Знакомые часто хвалили мои лекторские способности, но говорить умеют многие — и умно, и не очень. Сам я больше всего ценил в себе умение увлеченно слушать. Оно вдохновляла не одного — в принципе немногословного и сдержанного — Макарьева.

Вскоре после освобождения Ивана Сергеевича к нему прилетела его дочь Наталья. Макарьевская комната быстро превратилась в подобие литературного салона. Наташа, тонкая, тонная, томная, завесила окно, прикрыла какими-то тканями лампочку и, разговаривая с гостями, вполне по-римски (или римлянски?) возлежала на диване. Визитеры заваливались к ней каждый вечер, чаще других, наверное, бывали я и переводчик, недоучившийся студент, болтун и стихоплет Аркашка Вермонт, невысокий, бородатый, быстрый, веселый. Я любил его, меня очаровывала его незлобивость и остроумная поверхностность, но еще больше его способность создавать стихи не строфами, а метрами. Стихи были отражением не только его натуры, но и внешности — легкие, умные, чуть ли не с игривой красочной бородкой. Аркашка был хорошим версификатором. Он стал заваливать Наташу стихотворными объяснения в любви, она благосклонно принимала дары — правда, не саму любовь, а только признания в ней. Впрочем, к большему он, кажется, и не стремился.

Наташа и сама любила читать стихи — чужие, разумеется. В бухгалтерской книге, которая всегда лежала у нее под рукой, она хранила выписки из Ахматовой, Цветаевой, Гумилева, Кузьмина, Есенина, Ходасевича, Мандельштама, Эту великолепную компанию настоящих поэтов, в те дни опальных, она перемежала стихами мало известных авторов, почему-то захвативших ее внимание.

Помню, как она — и не раз — очень нежным, очень картавым, очень — как бы сказать? — изысканным голоском читала стихотворение Лидии Лесной:

Уверен, что нежная и старательно томная Наташа находила в стихах Лидии Лесной истинную формулу своей души.

Макарьев как-то сердито спросил меня:

— Слушайте, здесь что-нибудь серьезное?.. Имею в виду посещения моей дочери.

— Очень серьезное, — заверил я. — Читаем стихи, болтаем, пьем чай. В общем — приятно проводим время. Что может быть серьезней приятно проведенного времени? Ни на что другое не нацеливаюсь, Иван Сергеевич.

— Вот и отлично! — буркнул он. — На всякий случай — честно предупреждаю: Наташа не сахар. И тем, кому она решит достаться, не очень завидую.

Он хорошо знал свою дочь.

То ли он быстро уехал из Норильска, то ли просто как-то выпал из поля моего зрения, но мы не виделись добрых десять лет и снова встретились уже в Москве, в 1957 году, в Гнездниковском переулке (там располагалось издательство «Советский писатель»). Он уже знал, что я написал роман, который напечатан в «Новом мире», и что наш общий друг Зелик Штейман в «Литературной газете» зубодробительно на него обрушился: в статье «Самое важное без самого главного» он обвинил меня в том, что я не показал главных героев современности — рабочий класс и партию.

— Вот же подонок наш Зелик! — негодовал я. — Он-то отлично знает, что рабочий класс на севере — заключенные, а партия там ходила под энкаведе. Понимал ведь, почему я не хотел об этом писать.

— Хотел напомнить о себе после выхода на волю, — заметил Макарьев. — Ты дал повод для демагогии, а Друзин, редактор «Литгазеты», с удовольствием насолил Симонову, который тебя напечатал. Это, доложу тебе, противники. — При новой встрече мы как-то сразу перешли на «ты». — Ничего удивительного, что «Литературка» на тебя набросилась. Удивляет другое, Сергей. Ты роман написал — вот что поразительно!

— Да что здесь поразительного, нормальное дело! — обиделся я. — Сел и написал.

— Вот-вот: сел и написал. И хоть бы какой рассказ или повестушку — нет, сразу за роман на двадцать пять листов. Не побоялся! Все о тебе знал: что неглуп, что понимаешь свое дело, что в атомные проблемы углубился, а что, наоборот, выбираешься в литературу — и не догадывался. А Зелик знал?

— Откуда? Я от всех скрывал. У нас ведь только слух пройди, что романы пишу, — такое со мной устроили бы… Энкаведевия! А Зелику не прощу. Увидеть бы его да набить морду!

Зелик Штейман скоро появился в Москве. Узнав об этом, я позвонил ему в «Центральную» и сказал, что прощаю его подлость по отношению ко мне и интересуюсь: как он отнесется к тому, что мы вдвоем (я и особа женского пола — бутылка коньяка) немедленно заявимся к нему в номер?

Зелик радостно пил коньяк, а быстро охмелев, чуть не расплакался: вот же приятная неожиданность, я боялся, что при встрече ты набросишься на меня с кулаками или будешь писать нехорошие письма в разные влиятельные инстанции. А ты зла не держишь. Такое христианское всепрощение — это на тебя не похоже, Сергей, ты же не церемонился давать сдачи, если что не нравилось!

Я сказал, что в его статье мне больше всего не понравилось то, что она плохо написана. Раньше ты, Зелик, писал куда острей: те твои статьи, в которых ты литературно убивал Пантелеймона Романова, — ведь они же и ярче, и умней, и хлестче, хотя дело с Романовым ты провернул нехорошее. А со мной — не люкс: нет яркости, нет выразительности.

Штейман попытался было обидеться, но сообразил, что случай не тот, и бодро пообещал в другой раз постараться: рука отвыкла из-за долгого перерыва, надо восстанавливать былое умение. Пусть я не огорчаюсь: он еще покажет себя много сильней, чем в статье обо мне.

В общем, мы расстались добрыми друзьями. И дружили до самой его смерти спустя пятнадцать с лишним лет. Я иногда останавливался у него, приезжая в Ленинград, — из ссылки он вернулся к своим родным пенатам и ларам.

В тот год, когда, навечно покинув Заполярье, я жил под Москвой, мы часто встречались с Макарьевым. Я бывал у него на Ломоносовском, в доме № 15 — там еще жили писатели, многих я знал. Дом был из несчастливых: кто просто умирал, кто кончал с собой, кто ссорился с семьей. Наташу я у Ивана Сергеевича не видел ни разу. На вопрос, что с ней и где она, Макарьев сердито махнул рукой. Наташа стала женой Никиты Богословского, раздобрела, как старорежимная купчиха, ни поэзией, ни поэтами больше не увлекается, ненужных знакомств не заводит и не возобновляет. И, скороговоркой сказав главное, Макарьев быстро перевел разговор на другие темы: они больше годились для беседы, чем его дочь. Я понял это так, что отношения у них неблизкие.

К литературному руководству Макарьева не призвали — Штейман оказался не из пророков, но какую-то роль, особенно в парткоме московских литераторов, он все же играл. И в «Советском писателе» к нему прислушивались. В те дни он пробивал переиздание книжки Алексея Гарри о Котовском. С Алексеем Николаевич Гарри, в молодости — адъютантом Григория Ивановича, потом — журналистом-международником, а затем — заключенным в Норильске, консультантом технической библиотеки, мы оба приятельствовали. Макарьев — давно, еще с доарестной поры, а я — поменьше, со встреч в лагере и оживленного трепа в библиотеке. Я порадовался тому, что Макарьев хлопочет о Гарри, а он — моей радости: это, сказал он, моральная ему поддержка — переиздание шло с трудом.

Издать воспоминания о Котовском Макарьеву удалось, и он принялся за меня. Не нужно ли мне помочь с публикацией романа? Он может поговорить с Лесючевским, у него еще с довоенного (точней — доарестного) времени хорошие отношения с директором издательства. Нет, мне помощи Макарьева не требовалось: роман нормально проходил предпечатные инстанции, да и авторитет «Нового мира» был высок.

Тогда Макарьев предложил иную форму помощи — рассказал о положении в литературных сферах (как сам его, это положение, понимал). Этот разговор я помню до сих пор — таким он был острым и нехорошим. Он начался вдруг, но кончился не сразу: мы возвращались к нему неоднократно. Но я постараюсь связать эти разностадийные отрывки воедино, ибо в них важен общий смысл, а не конкретность разных слов и интонаций.

— Сергей, надо тебе определиться, — так начал Макарьев. — Ты, я это уже понял, не очень ясно понимаешь литературную ситуацию. У тебя наивное, допотопное представление о литературе: писатель написал хорошую книгу — издатель обрадовался и напечатал. Для капиталистического Запада это еще подошло бы. А у нас литература — политика.

— Вот ты и проводил политику в рапповские времена, Иван, — возразил я. — И чего добился? Распустили РАПП. Художественная литература — это прежде всего род искусства. И как искусство может служить или вредить политике, не возражаю. Но главное: она — искусство. Отражение реальной жизни, скажем так.

Он проницательно смотрел на меня, размышляя, стою ли я откровенности. Он умел придавать взгляду своих сумрачных, запавших глаз выражение какого-то удивительного ясновидения. Порой глазами он говорил красноречивей, чем длинными фразами.

— Ты хорошо сделал, что вспомнил РАПП, Сергей. Тогда мы проводили политику отсечения всего, что идеологически враждебно пролетариату. Знаешь, в чем была наша ошибка? Недооценили перевоспитательную мощь самой революции. В литературе давно не осталось открытых врагов советской власти, все встали на нашу платформу, а мы все выискивали их, все били по ним, как по реальным противникам, и этим только увеличивали недовольство. Нет, та идеологическая борьба завершена, к ней не вернуться. Появились новые проблемы. Их вызвала война и послевоенная обстановка. Главной опорой советского государства были русские — ты же не будешь отрицать? Но это по-новому выворачивает вопрос о чистоте русского языка, о его дальнейшем развитии. Догадываешься, к чему клоню?

— Догадываюсь, конечно. Новый вариант борьбы с космополитизмом? И это после смерти нашего обожаемого отца народов? После ХХ съезда? Снова воодушевляющий лозунг — гнать из русской литературы евреев? Вполне по поэмке Сергея Васильева «Без кого на Руси жить хорошо?»… Я тебя правильно понял?

— Неправильно, разумеется, — сказал он спокойно. — Возмутительная борьба с космополитизмом прекращена. Все так называемые «космополиты» возвращены в литературу. Их никто не изгоняет. Да и как изгнать Эренбурга, Казакевича, Каверина, Бабеля, критиков Борщаговского, Лифшица, Левина? Чепуха же! Все, кто в литературе утвердился, тот в ней остается. Вопрос в другом: нужно ли и дальше разбавлять русскую литературу нерусскими именами.

— И это я слышу от интернационалиста? От коммуниста? — зло сказал я. — От ленинца, исповедующего догмат, что человеческая культура по сути интернациональна?

— И это ты слышишь от коммуниста-интернационалиста, — подтвердил он. — От ленинца, верующего, что человеческая культура по содержанию интернациональна, а по форме — национальна. По форме национальна, Сергей! Вот о чем речь! Каждый народ должен иметь свою культуру, свое искусство, свою литературу, национальную по форме, интернациональную по сути. Не будут же русские творить искусство казахов, культуру армян, поэзию грузин, не будут же они писать татарский эпос, романы из жизни туркмен и узбеков. Но вот — евреи… Особый же народ! Всюду проникают и везде полезны, ибо — талантливейшие люди. В технике, в науке, в философии, в политике. Но ведь техника, все эти генераторы, автомашины, атомные реакторы — они же и по форме интернациональны: мотор есть мотор — независимо от того, кто его сделал. Простор каждому таланту, в том числе и еврею! А язык народа — дело особое. Заметь, евреи свой исторический язык забросили, переняли немецкий да еще попортили его, переделав в идиш. Не хотят они создавать свою, отличную от всех культуру, зато рьяно вписываются в чужую. Маркс писал на немецком, Лассаль и Фейхтвангер (чисто же еврейский писатель!) тоже… Недавно узнал, что французский философ Анри Бергсон — еврей, а ведь как офранцузился: даже немцы считали его французом и страшно удивились, когда он добровольно явился к ним регистрироваться.

— Многое о тебе знал, — сказал я, — но что ты скрытый антисемит, Иван…

— Глупости! — Он раздраженно махнул рукой. — Никакой не антисемит — ни скрытый, ни открытый. Уважаю и ценю евреев, сколько у меня друзей среди них!.. Но реально смотрю на создавшееся после войны положение.

— Ты считаешь это реальностью?

— Да. Реальность в том, что война вознесла нас среди других народов. И стали больше, чем раньше, охранять все русское. Вызывает тревогу, что очень многое в нашей культуре создано не нами. Даже грамматику языка разрабатывал кто? Немец Грот! В общем, стали беспокоиться, что ворота в русскую литературу слишком широки для нерусских, то есть для евреев, ибо туркмены и осетины развивают свою. Уже заслуживших имя не будут ни изгонять, ни ограничивать, а вот тех, кто его только зарабатывает… Короче: возобновления борьбы с космополитизмом не ожидаю, а рогатки для нерусских, вторгающихся в нашу литературу, поставят. Не я создал эту реальность — я только отчетливо ее вижу.

— Тогда повторю твой вопрос, Иван: к чему ты клонишь?

— Ты входишь в литературу, Сергей. И к тебе присматриваются: кто ты? Все считают тебя евреем — и фамилия, и внешность, и южная речь… Это не может не создавать тебе дополнительных, не имеющих отношения к искусству трудностей. А ведь ты не еврей. Много в тебе намешано кровей, но еврейской нет. Дед и бабка из орловских крепостных, так мне говорили, верно? Так вот — не стесняться, а обнародовать: таков, мол, и таков. И фамилия — отчима, а у отца — совсем другая.

— Отличный план! В печати или с трибуны?..

— Не притворяйся дурачком! И меня в дурака не превращай. Не публично, не с трибуны, а в нужных кабинетах. И только тем, кому следует. В этом я смогу тебе помочь. Ты потом только подтвердишь мои сообщения. Сразу станет легче продвигаться. Согласен?

— Нет, — сказал я. — Нет, Иван. Конечно, хотелось бы побольше печататься. Но не любыми способами…

— Какими — любыми? Что я — лгать тебя уговариваю? Наоборот, сказать чистую правду!

— Чистая правда… Иван, а ведь здесь парадокс: в данной ситуации сказать чистую правду — это значит запачкаться. Подделаться под разных подонков, угодливо подсюсюкнуть им: вы не думайте — я такой, как вам нужно. Знаю, знаю, Иван, ты не из подонков, ты только признаешь их наличие. Но видишь ли…

— Вижу! Всегда в тебе сидели этакое чистоплюйство, гордость и самолюбование, будто ты аристократ. Аристократ! Внук крепостного мужика, сын слесаря! Зелик и Гарри тысячи раз говорили о тебе: самомнение — жуть, нос, и без того утиный, задирает выше лба.

Он ругался, выплескивая раздражение, я ждал, пока он успокоится. В его обвинениях было немало правды. В лагерях людские характеры почти всегда менялись. И перемены эти у разных людей были резко противоположными. Трудная жизнь, клевета и напраслина приговоров, ложь и аморальность окружающей обстановки очень у многих вызывали отчетливую коррозию совести. Не одни блатные любили повторять: «Где была совесть, там хрен вырос».

Особенно заметно это было у тех, кто на следствии — от усталости и отчаянья, из-за потери веры в человеческую и государственную справедливость или чтобы избежать всяческих «третьих степеней» — взваливал на себя несусветные, неправдоподобные обвинения. Людям, которые признавались, что они враги народа, вредители, диверсанты, шпионы, продававшие свою родину за гроши любому польстившемуся на такую покупку, и скрепляли это позорное самооплевывание собственной подписью, было очень трудно. Потому что очень трудно было потом, когда их выпускали из тюрьмы в лагерь, сохранить к себе самоуважение и требовать от других признания своего морального достоинства. Многомиллионное общество заключенных в лагерях цементировали категории полезности, целесообразности, сиюминутной выгоды. Совесть и честь в этих условиях не котировались. Жутко несправедливым, бессовестным и бесчестным было это могучее государство в государстве — кустарное и индустриальное, очень работящее, порой и технически интеллектуальное общественное образование по имени Энкаведевия.

Но были и обратные примеры. У некоторых издевательства над честью и совестью лишь обостряли и честь, и совесть. Такие становились нетерпимыми ко всякой лжи, ко всякому поруганию своего — а стало быть, и чужого — достоинства. Привычная для них на воле порядочность в лагере удваивалась и утраивалась: порой до ареста люди и не подозревали, что способны на такую высокую честность, какую обретали в заключении. Я многих таких знал: например, слабенького телом, неукротимого духом профессора Турецкого, моего друга астронома Николая Козырева, наотрез отказавшегося стать осведомителем и получившего за это пятилетний довесок к своему пятилетнему сроку — он знал, на что идет, он мог бы воскликнуть в гневной безысходности: рази меня, Господь, ведаю, что творю!

Я не был фанатиком моральной чистоты, но все же сторонился тех, у кого проржавела совесть. Не то чтобы я с ними не общался — наоборот, с некоторыми даже приятельствовал. Но все же устанавливал некую невидимую черту, через которую ни им, ни мне было не перешагнуть. Ангельских крылышек не надевал, но моральную гигиену соблюдал. Толковать это можно было и как высокомерие, и как любовь к чистоте. Однажды старик Вайсфельд, большой умница, в прошлом — коминтерновский функционер, а в Норильске — работник Техснаба, сказал мне:

— Сережа, вы человек порядочный, это вне сомнения, но если вдуматься, ваша щепетильная порядочность проистекает из довольно непорядочных оснований. Вы так высоко цените себя, у вас столько самоуважения, что, наверное, вы сразу впадаете в ужас при мысли, что можете сделать что-то откровенно скверное. Вы боитесь запачкаться, потому что это не даст вам любоваться собой.

Возможно, доля правды в этой оценке была. У старика Вайсфельда были тонкий ум и зоркий глаз. Если он и ошибался, то делал это умно (и остроумно). Как-то он с сомнением всмотрелся в меня, потом изрек:

— Сережа, я знаю, что вы не еврей. Но все же есть в вас какая-то прожидь…

И мы с ним радостно захохотали. Он любил смеяться, я тоже. А Макарьеву я объяснил себя примерно так:

— Нет, Иван, дело не в моральном чистоплюйстве. Я не святой, знаю это о себе твердо. И лгу, если не могу сказать правду, и совершаю глупости, которых потом стыжусь. И не только бытовые, но и политические. В молодости кричал ура нашему родному и любимому — добровольно и с энтузиазмом рыл могилу и себе, и миллионам других… На таких, каким был я, землю пашут и без пропуска в рай въезжают. А совсем недавно ударился в воровство — и каким стал убежденным вором!

— Вором? — переспросил он. — Ну, знаешь!..

— Да, вором. В лагере воровал в своей лаборатории карандаши и бумагу: в каптерке их, сам знаешь, зекам не выдавали. А выйдя на волю, стал красть на работе электролампочки: моя в гостинице перегорела, другой не выдали, в магазинах их не было…

— Все мы были такими ворами.

— А если все — значит, воровство перестало быть воровством? Иван, не надо облагораживать скверные поступки. Хочешь правду? Я просто устал от притворства и сомнительных дел. Их и так слишком много выпало на нашу долю — зачем их множить, если можно обойтись без этого? Хочу жить так, чтобы, состарившись, сказать самому себе: жизнь моя шла неровно, горестей в ней было больше, чем радостей, неудачи случались чаще успехов, могла она и поотрадней выпасть, да не выпала. Зато стыдиться за нее мне нечего. Были соблазны, но не соблазнился. И за это — спасибо себе!

— Твое дело, — сказал он.

Больше мы к этой теме не возвращались.

Впрочем, порой меня возвращала к ней сама жизнь. Почти через пятнадцать лет вместе с группой московских писателей я попал в Вологду. После обеда, на выходе из столовой — я в это время разговаривал с Павлом Нилиным, — Сергей Михалков, проходивший мимо, вдруг обратился ко мне:

— Скажите, Снегов, кто вы по-настоящему — Иосифович или Александрович? Два отчества, не знаешь, как обращаться…

— Если это важно для вас, Сергей Владимирович, то у меня были два отца, — ответил я. — Поэтому можете обращаться и так и этак — откликнусь непременно.

Михалков отошел, а Нилин с восторгом сказал:

— Отбрили вы судака, ну, отбрили!

Меня мучила обида. Никого я не отбривал и не хотел отбривать. Просто меня еще раз попытались сунуть лицом в грязь, а я, как мог, засопротивлялся. Сколько раз я упрекал себя, что взял в псевдоним родное, не паспортное, отчество — было бы много проще и много легче без этой запоздалой дани умершему в ссылке отцу.

И сколько раз я думал, что моя жизнь была бы определенней и справедливей, если бы я реально был евреем, а не только казался им. Я был неприемлем для всех националистов. Разнокалиберная смесь из русских крестьян, немецких колонистов и греческих торгашей определила мою особость среди представителей чистых кровей. Немцев и греков среди моих друзей не числилось — я не мог с ними контактировать по мистическому «зову крови». Русские всегда подозревали, что я, называясь русским, ради выгоды и удобства скрываю свою истинную национальность, и потому посматривали на меня с сомнением. А евреи обижались, что я — по тем же причинам — отрекаюсь от кровного родства с ними. И обида эта выплескивалась злыми словами и не менее злыми делами. Правда, все это относилось к тем, кто имел возможность заглянуть в мой паспорт, или к приятелям, которые были в курсе, — со случайными знакомыми и сослуживцами я не откровенничал: кем видели меня, тем и был. Тем неприятней были подозрения людей, которые меня хорошо знали.

Помню и такой, вполне показательный случай. В Норильске было принято, что работавшие больше десяти лет по найму при увольнении получали двухмесячный оклад (разумеется, если об этом ходатайствовало начальство) — за безупречный труд. Все мои друзья эту прощальную премию получили. Должен был получить ее и я: после реабилитации весь лагерный срок милостиво переименовывался в работу по найму. Мой начальник Ферштенфельд поехал к юристу Норильского комбината Розену получать визу.

— Произошла неувязка, — информировал он меня потом, смущенный и расстроенный. — У вас семнадцать лет работы в Норильске, Розен сказал, что заслуживаете премии. Потом посмотрел анкету и возмутился. «Этот еврей официально пишет себя русским! Придумал такой фокус, чтоб не числиться в космополитах — он ведь что-то литературное кропает, я знаю. Человеку, который из-за карьеры плюет на свою национальность, я премии не дам. Хоть формально и заслуживает, а не дам, так ему и передайте!» Вам надо пойти к Розену, Сергей Александрович, — закончил Ферштенфельд. — Вы объясните ему, что запись в пятом пункте правильная, а не фальшивая. Меня он и слушать не захотел.

— Не пойду, — сказал я. — Объясняться с всякими националистами, кто был мой отец и кто — моя мать! Мне по горло хватает русских шовинистов, чтоб еще пререкаться с шовинистами Розенами. Премия в девять тысяч рублей не отобьет вкуса навоза, который придется жевать в этом разговоре.

И хотя при отъезде из Норильска у меня было всего около пяти тысяч рублей (пятисот по нынешнему курсу) и девятитысячная премия существенно облегчила бы мой уход в новое существование, к Розену я так и не пошел. Правда, я рассчитывал на литературный гонорар — в это время как раз заканчивали печатать мой роман.

После этого небольшого отступления закончу рассказ об Иване Макарьеве.

Он все носился с идеей, что мне нужно помогать. Изобретаемые им формы помощи меня не устраивали. Но скоро он нашел ту единственную, в которой я нуждался. Я уже говорил, что он был одним из организаторов альманаха «Литературная Москва». Альманах этот стал известен в Москве во многом благодаря короткому, горькому и справедливому рассказу Александра Яшина «Рычаги», напечатанному во втором номере. Резонанс был так велик, что и спустя тридцать лет его не внесли в собрание сочинений Александра Яковлевича. Третий номер альманаха, куда Макарьев планировал мою «Производственную повесть», не состоялся — «Литературной Москвы» вообще не стало.

Это подкосило Макарьева. Он всегда пил, но не до безобразия, этого за ним в Норильске и в Москве не знали — во всяком случае, я не знал. Но, видимо, потребность в лекарстве «от всех скорбей» в те дни настолько усилилась, что он не остановился перед заимствованием из партийной кассы. Он принимал членские взносы от московских писателей — и воспользовался очередным отчислением с крупного гонорара (по слухам — Елены Феликсовны Усиевич, что-то вроде тысячи рублей — ста по нынешнему курсу). Глубоко уверен, что Макарьев надеялся быстро вернуть деньги, пока никто не заметил их отсутствия. Но неожиданно грянула ревизия, недостача стала воровством. У Ивана Сергеевича было много способов если и не оправдаться, то замять дело. Он нашел единственный изобличающий в нем не вора, а честного человека, — вскрыл себе вены.

Когда до меня дошли слухи о попытке самоубийства, я кинулся к нему домой. Жена не сразу пустила меня к нему, мы предварительно поговорили. Я спросил, почему он не обратился за помощью к друзьям, ведь не отказали бы! И есть дочь Наташа, жена композитора Богословского, — он же не нищий, разве она не могла одолжить отцу эту проклятую тысячу? Я услышал, что Наташа отказалась выручить отца: она «не хочет оплачивать его пьянки». После такого ответа дочери Макарьев и располосовал бритвой вены.

Я вошел к нему. Он лежал, высвободив из-под одеяла забинтованные руки. Он был страшно бледен, почти неподвижен, глаза, и без того запавшие, так провалились вглубь, что со стороны на лице были видны одни пустые глазницы. Он глядел в потолок, потом чуть повернул голову в мою сторону. Я сел на стул около кровати. Он молчал, я молчал. Потом он что-то прошептал.

— Иван, ты же мог взять у меня! — сказал я. — Ты же знал, как меня найти, Иван!

Он опять что-то прошептал. Мы еще помолчали. Я с трудом сдерживал слезы — боялся говорить, чтобы слова не превратились в рыдание. Потом все же спросил о своей рукописи. Бессовестно было в такую минуту говорить с ним о деле, но у меня не было другого выхода: в рукописи этой была вся моя надежда на дальнейший заработок.

— Иван, мне нужна моя повесть, — сказал я. — Объясни, где она, я сам возьму.

Он почти отчетливо прошептал что-то вроде:

— У меня ее нет… Попрошу принести. Приходи через несколько дней.

Я шел по Ломоносовскому проспекту и молча плакал. Люди останавливались и всматривались в меня, кто-то, наверное, оборачивался. Но, к счастью, никто со мной не заговорил. Меня терзала тоска безысходности, равная отчаянию.

В следующий мой приход Макарьев выглядел лучше. Он смог прошептать, что рукопись лежит на столике. Я хотел поговорить с ним, но он знаком показал, что разговаривать не нужно. Я взял рукопись и ушел. Мне стало легче: Иван Сергеевич возвращался в жизнь.

Он не вернулся в жизнь. Он ее испугался. Он дополз до ванны, налил теплой воды и сорвал с рук повязки. Спустя несколько дней за его гробом шли с десяток человек, почти все — старые норильские знакомые. Московских писателей, сколько помню, не было: кто не дружил с ним, кто побоялся показать недавнюю дружбу.

Передо мной стояла все та же задача: куда передать «Производственную повесть»? Уже не помню, кто ее читал и какие мне давали советы, но в итоге она попала в «Октябрь» и понравилась главному редактору журнала Федору Ивановичу Панферову.

Я никогда не был поклонником литературного творчества Панферова. Помню, с каким трудом, если было нужно, читал его книги. Ни стиль, ни лексика, ни духовный уровень его романов меня не покоряли. Но сам он — как личность — покорял. Он был, как мне казалось тогда и кажется сейчас, гораздо выше своих произведений. Он удивлял той внутренней духовностью, которая далеко превосходила его образовательный уровень. В нем эти две неодинаковые по существу, но часто смешиваемые категории — духовность и образованность — глубоко и отчетливо разнились.

Мне говорили, что в молодости он, напористый и воинственный, мало напоминал того, каким я его увидел. Может быть. Но я познакомился с ним, когда он был уже немолод — до смерти ему оставался всего год или два. Возможно, я его идеализирую, но он сразу, с первых дней, показался мне собирателем писателей. Его «Октябрь», завоевавший при редакторстве Кочетова репутацию пристанища консерваторов, ставший знаменем ортодоксии и шовинизма, в те, докочетовские времена, во времена панферовские, играл совершенно иную роль — роль консолидатора всех литературных сил страны.

Панферов, мне казалось, задумал стать тем руководителем литературы, каким был — и не всегда удачно — Максим Горький. Он объединял в «Октябре» писателей разных направлений и оттенков, разных национальностей и групп, — непрерывное сведение личных счетов, которым была полна наша литература, почти не ощущалось в его редакции. И если ему удалось бы прожить еще десяток лет, возможно, его «Октябрь» приобрел бы еще большее значение, чем вскоре предстояло приобрести «Новому миру» Твардовского. Тот был уж очень жестко связан с определенным направлением — это покоряло, но свидетельствовало о диктате редактора. В поздние панферовские времена «Октябрь» был много демократичней, Панферов пытался объединить в нем авторов разных взглядов, борцов разных направлений. Возможно, задача была фантастически нереальной, но она была.

Мне кажется, что в редакции ощущали и признавали разительную его непохожесть на других «просто редакторов». Помню, как меня удивила почтительность Бабаевского в любом его разговоре с Панферовым и о Панферове. «Федор Иванович сказал, Федор Иванович советует, Федор Иванович, боюсь, не согласится» — сколько раз я слышал эти фразы от него, от Дроздова, Винниченко, Замошкина, Шейнина, от других членов редколлегии. И это была не покорность «хозяину», так свойственная нашему служебному обиходу, а уважение к личности. В те годы более новая писательская известность Семена Бабаевского превосходила уже потускневшую славу Панферова. Три золотые лауреатские медали Семена Петровича бросали яркие отблески и на его книги, и на всю его плотную, невысокую фигуру, и на лысую голову. Было бы вполне логично, если бы эти два писателя общались как минимум на равных. И тени равенства не существовало! Разговаривали старший и почитаемый с младшим и послушным — и для обоих это было естественно.

Семен Бабаевский был как раз первым из редакции «Октября», с кем мне пришлось соприкоснуться. Он приехал в столицу со своего юга и остановился в гостинице «Москва», — наверное, еще не имел постоянной московской квартиры. Панферов поручил ему познакомиться с моей рукописью. По дурости я взял не обычный экземпляр, из отдельных страниц, а другой, по какой-то прихоти сшитый мной белыми нитками во что-то вроде книги. Бабаевский взял в руки рукопись, без интереса посмотрел на нее и вернул мне.

— Что ты мне принес? Она же у тебя готовая, только переплета нет. Ни одного листочка не изъять и не переписать. Для редактирования не годится. Иди и отправляй сразу в типографию — там еще, может, такую примут. У Шолохова и Горького, наверное, приняли бы. Вот как у тебя будет, не знаю.

Я молча вынул ножик, перерезал все нитки и рассыпал страницы.

— Теперь годится, Семен Петрович?

— Читать можно. А годится ли в печать, скажу после. Приходи через недельку.

Спустя неделю я вторично появился в гостинице — тогда пускали без гостиничных пропусков. Бабаевский честно прочел всю рукопись. Восторга она у него, естественно, не вызвала.

— Главное — повесть твоя Федору Ивановичу нравится. У нас все больше о селе пишут, а у тебя современный завод. Это его привлекло, он всем нам так сказал. Будем исходить из того, что надо печатать. Но сырая, сырая!.. Ну, что за название — «Производственная повесть»? Ведь вызов же! Так на тебя и на нас набросятся, что не отбрешешься от критиков. Название измени. И насчет техники… Невпроглот много, люди от грохота машин смерть устали, а ты к машинам еще свои автоматы и регуляторы… Тоже ведь грохочут. Ослабь, ослабь! Слушай, там у тебя двое целуются. Прочел с интересом. По-доброму целуются, душевно, не без пыла. Вот такие страницы читателю всегда нравятся. Добавь еще сцен с поцелуями, любовными объяснениями и ссорами — это создаст хорошее впечатление.

— О поцелуях другие писали лучше меня.

— И ты напиши. От повторения вреда не будет. И еще, знаешь, хорошо бы что-нибудь современное добавить — например, упомяни где-нибудь о ракетах: спутники, мол, запускаем, скоро и человек в космос полетит. Современность описывать — главное задание для литературы, помни об этом.

— Помилосердствуйте, Семен Петрович, да ведь книга об автоматах, которые меняют производство и психологию рабочего. Разве есть что-либо современней автоматизации?

— Как хочешь, как хочешь… В общем, вдумчиво перемараешь чернилами каждую страничку — возможно, и получится книга, которую можно будет читать. В таком плане буду информировать Федора Ивановича, ты на меня не обижайся.

Панферову, видимо, очень хотелось напечатать мою рукопись — он не обратил внимания на эту по существу отрицательную оценку. А я часто думал, что и Семен Бабаевский, и (до него) Александр Бек одинаково отнеслись к моей повести. И в их замечаниях было очень много верного, теперь я это вижу. И еще я думаю о том, что Бабаевский, настраивая меня на современность, тоже был прав: в книге описывались реалии скорей сегодняшнего, чем того, почти тридцатилетней давности, дня. «Производственная повесть», переименованная в «Река прокладывает русло» и не принесшая мне успеха, сегодня бы, вероятно, привлекла больше внимания.

Панферовское отношение ко мне подействовало и на остальных. Оба заместителя Федора Ивановича — Лев Романович Шейнин и Николай Иванович Замошкин — поставили меня в известность, что на редколлегии проголосуют за мою рукопись. Они сообщили об этом по-разному — каждый в своей манере.

Николай Иванович извинился, что не имел времени серьезно углубиться в мой труд — так, перелистал рукопись, кое-что — с пятого на десятое — просмотрел. Работа солидная, ставятся вполне современные острые проблемы, но требуется редактура, особенно — стилистическая доработка. Вот у прежних писателей, даже таких многословных, как Достоевский или Лесков, — нет, ведь у них каждое слово в предложении, как яичко в гнезде, точно по месту. У вас до такой уместности слова, его (все другие слова исключающей) необходимости — ох как далеко.

И он почему-то с увлечением заговорил о Лескове. А я увлеченно слушал. Невысокий, худенький, темнолицый, впалощекий Замошкин словно молодел и озарялся, когда рассказывал о любимом писателе. Мы, говорил он, слишком увлекаемся сиюминутностью, а сиюминутность — это еще не современность, ибо современность — это общее в эпохе, ее суть, а не случайные детали, типичные для сиюминутности. Тот же Лесков: в рассказах — мелочи, почти анекдоты, всякие исключительности, а ведь как воссоздается сам дух времени! Я сказал, что планирую написать роман о второй четверти нашего века, индустриализации, коллективизации, раковых метастазах бесчисленных лагерей — и назвать эту еще не написанную книгу вечным, а не сиюминутным названием «Дорога сквозь чистилище» или — еще лучше — «Путь на Голгофу». Он покачал головой и деликатно возразил:

— Не советую. Сама тематика… К тому же дорога в чистилище совсем не то, что путь на Голгофу. Разные жизненные ситуации. И вообще: Голгофа уже столько раз использовалась в литературе. Зачем повторять многократно сказанное?

Со Львом Шейниным мы говорили совсем не о литературе. Он тоже, как и Замошкин, извинился, что не читал рукописи, и добавил, что прочесть не сможет: слишком много настоятельных дел. Но он уверен, что роман хорош: он понравился Федору Ивановичу — не будет же Шейнин возражать Панферову. Да и вообще вы — опытный литератор, вас же печатали в «Новом мире», а ни Симонов прежде, ни Твардовский теперь плохих авторов не держат. Так что с публикацией, он надеется, все будет в порядке. Вы, кажется, сидели, верно? Многие, многие сидели, компания репрессированных подобралась впечатляющая, ведь правда? Сейчас вы в Калининграде? Новый город, пришлое население, традиций еще нет. Как там с носатыми? Ну, с теми, у кого носы — как у нас с вами. Космополитами не ругают? Не стараются спихнуть, столкнуть, ущемить?

Он явно считал меня евреем. Я с улыбкой ответил, что в Калининграде с носатыми пока порядок. Космополитами не ругают — словечко это литературное, а не народное. А там больше народ, а не литераторы: переселенцы на селе, переселенцы на восстановленных заводах, немало молодежи — в основном океанские рыбаки. Работы много, людей ценят по делу — при нехватке кадров умелые руки и быстрый ум в цене. Евреев много даже на ответственных заводских должностях и в рыбном промысле — они берут энергией и мастерством.

И, чтобы еще больше порадовать Шейнина, я рассказал ему анекдот, который впервые услышал в нашем городе. Инженер пришел наниматься на работу. Директору он понравился. «Завтра и выходите, — говорит. — А как ваша фамилия?» Инженер смущается. «Рабинович, но, видите ли, это только фамилия еврейская, а сам я не еврей». — «Какие пустяки. Мы не националисты! — бодро отвечает директор. — Итак, жду вас завтра». На другой день он, смущенный, держится иначе. «Знаете, возражает начальник отдела кадров. Если уж брать на работу Рабиновича, — говорит он, — пусть это будет настоящий еврей: так полезней».

Шейнин довольно засмеялся: он увидел в анекдоте самую высокую оценку еврейства. Я спросил его о Нюренбергском процессе — он был там советским юридическим экспертом. К тому, что я знал, Лев Романович не добавил ничего существенного, неожиданным было, пожалуй, лишь то, что о своем товарище Рагинском, тоже эксперте, он говорил больше и интересней, чем о Геринге и Риббентропе. Возможно, они были друзьями — Шейнин и Рагинский.

Больше всего мне пришлось общаться с заведующей отделом прозы «Октября» Ольгой Михайловной Румянцевой — очаровательной пожилой дамой, интеллигентной, умной и доброй. Она была самым старым членом партии среди работников журнала и — в те дни — секретарем общего парткома издательства «Правда». Ольга Михайловна стала большевичкой еще в гимназии, летом 1917-го. Меня все подмывало спросить, как при таком дооктябрьском стаже и несомненной интеллигентности она ухитрилась выжить в годы Великого Террора, но я как-то не осмелился.

Впрочем, даже по ее внешнему виду было заметно, что доля ей выпала нелегкая: лет ей было около шестидесяти, а смотрелась она старухой. Небольшая, худенькая, морщинистая, довольно живая в движениях и речи, она двигалась с прирожденной — правда, уже стариковской — грацией. Панферов ценил ее как работника, уважал за ум и, всего вероятней, за то, что она знала Ленина и работала несколько лет в его секретариате, который возглавляла небезызвестная Лидия Фотиева. И Ольга Михайловна, это было видно, любила и выделяла Панферова среди других писателей.

— Он удивительный человек, другого такого не знаю, — горячо говорила она мне (иногда посетители в ее комнатке иссякали, и тогда мы вволю беседовали; порой она даже задерживалась после работы, чтобы закончить начатый разговор: она любила вспоминать). — Не то чтобы бессребреник, нет, но есть в нем глубинное равнодушие к деньгам. И не терпит тех, кто накопление делает целью жизни. Вот вам пример. Недавно получил гонорар за книгу и вызвал меня. «Ольга Михайловна, что мне делать с такими деньгами? Хранить для наследников? А зачем? Сбегутся на готовенькое — пусть лучше сами зарабатывают. Хочу пожертвовать сто тысяч на полезное дело, скажем — на детсады, и вызвать Анатолия Софронова. Он получил еще больше моего, но за каждый рубль хватается всей пятерней — пускай раскошелится. Ночи ведь спать не будет! И наследникам моим урок».

— И удалось ему вызвать Софронова на соревнование?

— Нет, — с сожалением сказала Ольга Михайловна. — Такие дела без согласия ЦК не делаются. А в ЦК (я туда пошла) мне сказали, что государство наше богатое, само способно содержать детские дома и в таких чрезвычайностях, как сбор пожертвований от писателей, не нуждается. Не удалось Федору Ивановичу прижать Софронова и проучить своих наследников.

Чаще всего я вызывал ее на воспоминания о Ленине и его соратниках. К Ленину Румянцева относилась как к воплощению всего лучшего в человеке, чуть ли не молилась на него, как на икону. Впрочем, это меня не поражало. Это было обычно у ленинцев.

Я знал много людей, работавших с ним, все они воспринимали его как Румянцева — только она, литературно очень образованная, ярче и точней формулировала это единое ощущение. Иногда я удивлялся противоречию его человеческой природы и его политической натуры. Ленин-политик был жесток до беспощадности, упрекал исполнителей своих распоряжений за мягкотелость, покладистость и уступчивость, за все то, что Сталин впоследствии наименовал «гнилым либерализмом». Даже самому Сталину, от природы отнюдь не мягкому, порой доставалось от Ленина за политическую терпимость — об этом свидетельствуют исторические документы, об этом Молотов говорил Феликсу Чуеву, а тот рассказывал мне. А в отношениях с сотрудниками, в общении со знакомыми и друзьями Ленин был мягок, доброжелателен, отзывчив и чуток. В нем гнездилось гигантское противоречие между политиком и человеком — и оно не выглядело антагонистичным. Оно было естественно и по-своему гармонично — две стороны единого характера. Никто из тех, кто был знаком со Сталиным, не говорил о нем и отдаленно похожего. Политик и человек в нем неразличимо сливались. Он был одинаково жесток и в служебном кабинете, и в быту. Сталина слушались, его боялись и уважали, но никто из тех, кто его знал, не был по-человечески влюблен в него. А в Ленина его сослуживцы (разумеется, не политические противники) влюблялись.

Однажды Ольга Михайловна рассказала, что как-то, когда она собиралась уйти, в секретарской появился Ленин. На дворе было холодно и ветрено, а старенькое ее пальто кое-где просвечивало. Ленин испугался: да как вы пойдете, вы же простудитесь. Она храбро ответила: не простужусь, я привыкла так ходить. Утром Ленин сам принес ей в секретарскую записку для коменданта кремлевского склада с просьбой выдать хорошее пальто. Румянцева пошла на склад реквизированных у буржуазии вещей. Глаза ее разбежались, она растерялась — так много висело на плечиках дорогих шуб, ротонд, мантилий. Она выбрала пальто поскромней, но комендант не дал его. Нельзя, сказал он, Владимир Ильич позвонил, чтобы подобрали самую теплую и красивую одежду, вот возьмите это меховое манто, оно вам к лицу. Вечером Ленин снова явился в секретариат — проверить, выполнил ли комендант его просьбу, — и очень одобрил новое пальто Румянцевой.

— Столько лет я носила это манто! — расстроганно говорила Ольга Михайловна, ее глаза влажно поблескивали. — Оно уже истрепалось, но жаль было расставаться: ведь подарок Владимира Ильича!

Много и по-разному говорила Румянцева о соратниках Ленина, тут ее личные пристрастия резко разбегались в разные стороны — от прямой неприязни через уважительное равнодушие до нежности. Меня сразу поразило, как она отзывалась о Бухарине. Хотя Сталина уже шестой год не было в живых, Бухарин еще числился во врагах народа, во всяком случае — в злостных противниках партийной линии. И было странно слышать от секретаря парткома издательства «Правда» такие добрые, такие искренние слова, какими Ольга Михайловна характеризовала этого очень незаурядного человека, Николая Ивановича Бухарина. Ленин назвал его любимцем партии. По рассказам Румянцевой, Бухарина любили все, кто с ним соприкасался.

И тогда настала моя очередь поговорить о Бухарине. Я не знал этого человека лично, но читал практически все, что он писал. Впрочем, так же внимательно я штудировал и Сталина с Троцким, стараясь разобраться в путанице расхождений, которые швырнули их обоих в смертельную для Троцкого схватку. В те годы, когда такое чтение было возможно, я был искренним сталинистом, а не троцкистом.

Что до Бухарина, то его философские концепции меня не убеждали — зато его экономические идеи казались во многом верными. Я своими глазами видел ту войну против крестьянства, которую официально называли «ликвидацией кулачества как класса». И многое, очень многое в этой антикрестьянской войне терзало меня своей ненужностью и жестокостью. Размышляя (особенно потом, когда повзрослел, в тюрьме и в ссылке) и наблюдая деградирующую деревню (лишь после доклада Хрущева в сентябре 1953 года село начало переводить дух), я все ясней понимал, что бухаринская теория крестьянского движения к социализму была верней сталинской. Недаром во всех странах народной демократии на практике применяют именно ее, а не ту, которая по воле Сталина была осуществлена у нас в 1929–1933 годах и с последствиями которой мы столько лет не можем справиться. Правда, никто — из осторожности или по незнанию — не называет эту методику построения социализма на селе бухаринской системой.

Все это я открыто выложил Румянцевой, добавив, ибо это было правдой, что я не бухаринец и никогда им не был, но стараюсь сам разобраться в том, что происходит вокруг меня, не давая оглушить себя грохотом приказов и навязанных мнений.

И еще я сказал, что один из самых близких моих друзей, Виктор Петрович Красовский, в молодости был учеником Бухарина — и не просто учеником, а, возможно, самым любимым из них.

Это чрезвычайно заинтересовало Ольгу Михайловну.

Здесь я должен сделать отступление о Викторе Красовском. Мы познакомились не то в 1943-м, не то в 1944 году. Он был экономистом на руднике открытых работ, а я налаживал лабораторию теплоконтроля на Большом металлургическом заводе. Какое-то время мне нравилась одна красивая заключенная, Тамара Литинская, вокруг нее увивалась масса сравнительно молодых зеков — я побоялся встать в их ряды и ограничился лицезрением издалека, лишь однажды написав о ней стихотворение:

Еще до знакомства с Красовским я узнал, что он оказался среди тех заключенных, которые влюбились в Тамару, — и стал единственным, кого полюбила эта избалованная всеобщим поклонением, красивая, интеллигентная женщина. Любовь их, горячая и неровная, была драматичной. Их разбросали по разным лаготделениям, долго не удавалось получить пропусков на свободное хождение, редкие встречи были горьки… Все, все их разделяло. Человек, впоследствии, после освобождения, ставший мужем Тамары, пригрозил Красовскому, что покончит с собой, если тот не отступится. И судя по его характеру, неистовому до отчаянности, по его самозабвенной страсти к Тамаре, так и произошло бы. Все же я думаю, что не он, будущий Тамарин муж, разлучил ее и Виктора, а лагерная судьба: обыкновенная — годами — невозможность встреч.

Добавлю, что, зная о долгой и нерадостной любви Тамары и Виктора и уже подружившись с ним, я никогда не заговаривал об этом. Есть раны, которых не должны касаться чужие руки. Виктор жив, я не спросил у него разрешения на то, чтобы рассказать о них с Литинской, и пишу об этом только потому, что не знаю, сколько мне еще жить, — но очень хочется, чтобы все, что меня когда-то касалось, сохранилось хотя бы на бумаге. А Тамарой — пусть отдаленно и бессловесно — был увлечен и я.

Виктор закончил Плехановку, в которой было очень велико влияние Бухарина. В какой-то момент они сблизились. Дружба опального политика и благоговевшего перед ним молодого ученого особенно укрепилась, когда Виктор стал сотрудничать в журнале «Сорена» («Социалистическая реконструкция и наука»), которым руководил Николай Иванович. Деловые отношения двадцатипятилетнего Красовского и пятидесятилетнего Бухарина превратились в личностные, правда — односторонние: пожилой исповедовался перед молодым, молодой восторженно внимал. Впрочем, вряд ли Николай Иванович был совершенно откровенен с Виктором: далеко не обо всем можно было рассказывать даже самому близкому другу, но уж если Бухарин решался о чем-то говорить, то, судя по всему, делал это достаточно искренне.

Однажды Виктор пришел к нему в «Метрополь» с какой-то сореновской статьей (Николай Иванович после выселения из Кремля некоторое время жил в этой гостинице, потом переселился на Зубовский бульвар). Бухарин казался взволнованным, даже расстроенным. Виктор осторожно поинтересовался, не случилось ли чего. Бухарин ответил: да, случилось. Этой ночью он прочел — или перечитал — пьесу Ромена Роллана «Дантон», и она потрясла его. Он предложил Виктору прогуляться, они прошли по мосту через Москву-реку и оказались на Софийской набережной.

Бухарин рассказывал о том, что его поразило. Судят Дантона и его друзей. И они, и дрожащий перед неистовым трибуном прокурор Фукье-Тенвиль ждут, что Дантон вот-вот встанет, мощно опровергнет обвинения и призовет народ освободить его и друзей. И народ поднимется и кинется к судейскому столу, как не раз поднимался и кидался в бой в ответ на его призывы. Но Дантон молчит. «Что с тобой? — в отчаянии восклицает Камилл Демулен. — Ты губишь нас всех своим молчанием!» И Дантон отвечает: «Я буду молчать. У революции должна быть одна голова, а не две. Мы обязаны погибнуть, чтобы Робеспьер, освобожденный от соперничества с нами, вел нашу революцию к победе». У меня нет пьесы Роллана, цитирую по памяти, но, думаю, смысл того, что поразило Бухарина, передаю точно.

Он говорил Виктору, что ситуация, сложившаяся в России, трагически близка к тому, что происходило во Франции. И там, и здесь вожди революции соперничали, добиваясь верховенства. А нужен один лидер, одна голова, а не разнокалиберное многоголовье. Именно поэтому он, Бухарин, так быстро склонился перед Сталиным, так искренне и честно отказался от борьбы за власть. Он не считает свою голову выше сталинской — хотя бы потому, что Сталин уже стоит над всеми, и преступлением перед революцией будет соперничать с ним. Это его давнее решение, и пьеса Роллана наполнила его ощущением сопричастности, потому что, возможно, и в прежние времена великие вожди революции испытывали то же, что и он, приходили к тем же, что и он, решениям.

Не знаю, много ли правды в этом рассказе, но что он правдоподобен — уверен. И не думаю, что тогда Николая Ивановича волновала возможность еще одной аналогии (которая вскоре была реализована): он тоже погибнет, как Дантон. Это было до XII съезда РКПб — и ничто не предвещало такого поворота. Сталин допустил Бухарина к разработке новой конституции, даже, кажется, послал в командировку в Париж. И Бухарин мечтал о новом назначении — вместо его тогдашнего редакторства в «Известиях». Во время другой прогулки по той же набережной он признался, что хотел бы стать наркомом просвещения. Этот пост, созданный Луначарским, идеально подходит для него, Бухарина. Сталин несколько лет назад снял Анатолия Васильевича с наркомов, отправил послом (полпредом) в Испанию. Луначарский недавно умер. И вот на его месте Андрей Бубнов. А кто такой Бубнов? Какое у него право быть просветителем великой державы, впервые в истории строящей социализм? Да никакого! Правда, он один из руководителей октябрьского восстания, военный и политработник, но бывший троцкист, путаник, в свое время — уклонист. По культурному кругозору — середнячок. Не по плечу ему наследство Луначарского. Просвещал бы армию, а не страну!

— Очень надеюсь, что Коба это поймет, — говорил Бухарин. — Создание культуры социализма, разработка еще не слыханных форм образования, еще неведомых форм человеческой цивилизации — нет, это именно та задача, которую только мне и поручать. При случае я прямо скажу об этом Сталину.

Виктор, однако, постепенно понимал, что Бухарину было отнюдь не просто прямо разговаривать со Сталиным. Секретарь и переводчик Молотова Валентин Бережков пишет, что при каждом телефонном разговоре с Кобой, даже об обычных своих совнаркомовских делах, Молотов так волновался, что у него менялся голос. Бухарин тоже волновался, говоря по телефону со Сталиным, — во всяком случае, и голос, и интонация, и общий стиль разговора резко менялись.

— Клим, почему задерживаешь статью, написанную для «Известий»? — возмущенно орал он по телефону на Ворошилова, рассказывал Красовский. — Скажи своим холуям, чтобы быстрей просматривали и ставили визы. Можешь быть спокоен: военных тайн не выдаем. В общем — сам проследи и позвони мне.

И совершенно другими были редкие разговоры Бухарина со Сталиным, при которых Красовскому, часто приходившему в редакцию «Известий», удавалось присутствовать.

— Коба, добрый день! — очень вежливо и только на «вы» говорил Бухарин. — Вам, наверное, уже передали статью, которую мы планируем передовой? Каково ваше решение? Очень хорошо, мы подождем.

Красовского арестовали, когда Бухарин еще был на свободе. Уже прошли первые политические процессы, уже состоялись публичные покаяния подсудимых в совершенных ими неправдоподобных злодеяниях, уже прогремели первые расстрелы. Даже глупцу становилось ясно, что наступает эпоха Великого Террора. Красовский понял, что его, ученика Бухарина, взяли, чтобы подобрать ключи к его учителю. Он решил сопротивляться до конца — и не только из честности. Отказ взвалить на себя выдуманные преступления он считал единственным своим шансом на спасение.

В одной камере с Красовским сидел его друг, некий Герценштейн (тоже из учеников Бухарина) — незаурядный молодой ученый, очень эрудированный, очень честолюбивый, быстро взбиравшийся на академические вершины. Достаточно сказать, что он написал предисловие к изданному на русском двухтомнику Вернера Зомбарта «Современный капитализм», а это значило, что у него уже было солидное имя. В тюрьме Герценштейн признавался во всем, в чем его заставляли признаваться, изобретательно добавляя к скудным и однообразным беззакониям, придуманным нехитрым умом следователя, свои красочные фантазии. Красовский ужаснулся, когда Герценштейн рассказал, какие протоколы о своих беседах с Бухариным и о задуманных ими преступлениях он подписывает.

— Ты понимаешь, что такими показаниями губишь не только Николая Ивановича, но и себя? После них тебя в живых не оставят. Ты сам выпрашиваешь себе расстрел.

Красовский вспоминал, что Герценштейн вел себя совсем иначе, чем можно было ожидать, зная его на воле. В нем не осталось ничего от успешного и талантливого ученого, выбравшего для себя академическую карьеру. Он выглядел полусумасшедшим, захлестнутым изуверской мечтой. Его исступленное лицо разгоралось до красного накала.

— Знаю, все знаю, Виктор! Готовлю себе могилу, готов в нее лечь. Пойми: революция движется к великому испытанию, скоро все страны, весь мир капитализма обрушится на нас. И мне, и тебе, и Николаю Ивановичу надо погибнуть, чтобы не стало у нас в стране противоборствующих сил, чтобы люди абсолютно, всецело, телом и душой объединились в партии и вокруг нее. Что моя маленькая жизнь? Ложью о себе творю великую правду победы нашего народа! Вот мое утешение, Виктор!

В общем — это было то самое, о чем говорил Ромен Роллан и что так потрясло впечатлительного Бухарина. Пишу это для того, чтобы показать людям нынешнего поколения, какие сложные мотивы прослеживались в чудовищном Великом Терроре тридцатых годов. Возможно, Герценштейна избивали, как и множество других арестованных. Но уверен: фанатически извращенные концепции частной лжи ради всеобщего блага на подобных ему влияли сильней, чем кулак следователя. Цель и тут оправдывала средства. Эта формула действенна во все времена — живучая, очень живучая гадина!

Красовский в фанатизм не впал, в самосожженцы не захотел. Следователь скоро понял, что на ложь о Бухарине его не раскрутить. Но, раз уж он сидел в тюрьме, его надо было осудить: «органы», это было известно всем, беспричинно не арестовывали. Виктору стали «шить террор». Не против Бухарина, естественно, а против кого-нибудь из вождей, которые, по мнению следователя, заслуживали покушения.

Красовский понял, что безо лжи на себя его не выпустят ни в какое подобие жизни. Он несколько раз встречался с Орджоникидзе. Следователь обрадовался: Орджоникидзе подходит, на Орджоникидзе покушаться законно. Теперь признавайтесь: где, когда и как вы собирались поднять свою преступную руку на испытанного помощника товарища Сталина?

На этот вопрос у Красовского имелся готовый ответ. Тогда-то и тогда-то он был допущен на заседание коллегии Наркомтяжпрома, решались плановые проблемы, интересовавшие «Сорену», а его, Красовского, интересовало, как бы поближе подобраться к наркому и выстрелить в него. Следователь впал в восторженность: отлично обкатанный заговорчик, все на месте, за такое правдивое признание, добытое без «третьих степеней», все получат сообразно заслугам: он — премию, преступник — пулю в затылок.

Но в признании Виктора была одна хитрость, не замеченная простодушным, увлекшимся чекистом: Красовский назначил заседание коллегии и покушение на наркома на тот день, когда Орджоникидзе был в отъезде — не то на Кавказе, не то в Средней Азии. Не одного Красовского спасала от расстрела такая преднамеренная путаница. Другого моего знакомого, Аркадия Николаевича Казакова, которого судил сам председатель Верховного Суда Ульрих, его хороший — до того — знакомый, избавило от пули тоже хитро придуманное несовпадение дат. Красовский на суде доказал, что покушение на Орджоникидзе было невозможно, потому что Серго в это время не было в Москве. Суд с ним согласился, но за саму идею покушения определил десять лет исправительно-трудовых лагерей. Красовский все-таки избежал расстрела.

— Я некоторое время побаивался, — рассказывал Виктор, — что мне пришьют покушение не на Орджоникидзе, а на кого-нибудь другого — и так легко, всего на десятку лет, вывернуться не удастся. Мы ведь уже в тюрьме знали, что Серго далеко не в фаворе, в камерах на него собирали показания. Правда, его не арестовали, а просто пристрелили дома, но что все закончится так тихо, никто еще не знал. Только когда я увидел, что газеты хвалят его и после смерти, у меня отлегло от души: других покушений шить не будут.

Думаю, Виктор зря тревожился. «Органам» было важно его осудить, а за что — не имело значения. Герценштейна расстреляли за связь с Бухариным, а самого Бухарина еще не трогали. Кривда становилась правдой существования. Все было ложью в годы Великого Террора — затаенной и неприкрытой, наглой и подобострастной, мелкой и громадной. Виктор рассказал мне еще об одной лжи — и сначала она показалась мне совершенно неправдоподобной. Но он повторял ее одними и теми же словами и так часто, что пришлось поверить.

Бухарину понадобилось получить визу Молотова на какую-то статью, предназначенную для «Сорены». Он послал в Совнарком Красовского — в секретариате Молотова работал один из приятелей Виктора.

— Подожди немного в приемной, — сказал тот. — Сейчас я отнесу Вячеславу Михайловичу новую статью Максима Горького, потом пойдешь туда со своей.

Приятель Красовского вошел в кабинет — и забыл плотно прикрыть дверь. Виктор услышал недовольный голос Молотова:

— От Горького? Что еще написал этот старый дурак?

Красовский говорил мне, что напрочь растерялся — так не похоже это было на те славословия, что звучали в речах и газетах. И тот же Молотов спустя короткое время сказал на похоронах Горького, что смерть великого писателя — самая большая наша потеря после смерти Ленина. Воистину ложь стала правдой, а правда — ложью.

Разумеется, все эти подробности я Ольге Михайловне не рассказывал. Но и того, что она узнала, было достаточно, чтоб она сильно заволновалась.

— Хочу попросить вас об одолжении, — сказала она. — Придите ко мне домой со своим другом. Пусть он у меня расскажет, что помнит о Николае Ивановиче.

Я удивился: зачем ей нужны эти рассказы? Ведь она была знакома с Бухариным задолго до того, как он приблизил к себе Красовского. Она сказала, что ее дочь недавно вышла замуж за Юрия, сына Бухарина от Лариной, его последней жены. Молодые живут с ней. Юре, в два года потерявшему отца, очень дороги любые сведения о Николае Ивановиче, а их так трудно получить — даже сейчас многие из тех, кто хорошо знал Бухарина, боятся о нем говорить.

Виктор, немного поколебавшись, согласился пойти к Румянцевой. В то время он работал над докторской диссертацией, завоевывал авторитет в научных кругах. В ближайшем будущем ему предстояло стать — на долгие годы, до смерти шефа — референтом Алексея Николаевича Косыгина по специальным проблемам экономики. Светила экономической науки, знавшие Красовского как ученика Бухарина, почти двадцать лет прозябавшего по тюрьмам, лагерям и ссылкам и наконец реабилитированного, видели в нем свою смену. Это означало, что он был всегда занят, да к тому же — как, впрочем, и я — не любил ходить в гости. «А Ларина будет? — спросил он с тревогой. — У меня с ней были неважные отношения. Не знаю, что Николай Иванович в ней нашел. Молодая, красивая, неглупая — больше ничего! Даже странно, что он в нее так влюбился». Я не находил ничего странного в том, что пятидесятилетние мужчины влюбляются в двадцатилетних девушек, особенно если эти девушки красивые и неглупые. Но возражать не стал: отношение Виктора к женщинам было не похоже на мое — он требовал от них большего, чем я.

Румянцева жила в девятиэтажке между Смоленской площадью и рекой. Дочь ее, миловидная дама лет двадцати пяти, встретила нас в прихожей. Туда же вышел и Юрий, сын Бухарина. Довольно высокий, худощавый, с бородкой под отца, с типичным лицом потомственного русского интеллигента, он, в отличие от спокойной, неторопливой жены, все время двигался: нервно ходил по комнате, садился, вскакивал, прятал руки в карманы, клал их на колени, где они выглядели как-то удивительно не на месте. Вероятно, он сильно волновался и просто не знал, куда себя деть. Только когда мы расселись за столом и появился чай с печеньем, Юрий забыл, что надо держаться как-то особо и стал почти незаметен — и для себя, и для нас. Он, несомненно, был похож на Николая Ивановича, но во всем его облике и поведении было что-то мягкое, женственное, отличавшееся от резкого, яркого, по-своему, по-интеллигентному очень мужественного отца. Я, разумеется, повторяю оценку Виктора, ибо знал Бухарина лишь по описаниям и рассказам.

Разговор шел довольно вяло. Виктора спрашивали, он немногословно отвечал. Я злился. Виктор никогда не принадлежал к пламенным ораторам, но мне он рассказывал о Бухарине гораздо интересней и подробней, чем сейчас за столом. Меня подмывало перехватить разговор и своими словами пересказать то, что я многократно от него слышал. Наверное, в конце концов — к великому облегчению самого Виктора — я бы так и поступил, если бы не появилась Ларина.

Здороваясь, она так посмотрела на Виктора, что сразу стало ясно: она не вспомнила его лица. И он тоже не вспомнил. Лишь обмен именами при рукопожатии заставил их признать свое старое знакомство. Если в молодости она и была красива, то это было так давно, что и следов не осталось. Я уже знал, что ее репрессировали вслед за Бухариным — как «члена семьи врага народа», она долго моталась по лагерям, в ссылке вышла замуж за какого-то местного начальника. Юрий, в двухлетнем возрасте лишенный родителей, воспитывался в детдоме, где было немало детишек с такой же судьбой. Я не заметил, чтобы сын Бухарина испытывал нежные чувства к матери — мне даже показалось, с Румянцевой он общался гораздо теплей.

Ларина вскоре перехватила нить разговора. Она знала: в гости к Румянцевой приглашен Красовский, и приготовилась рассказать, что произошло с ее мужем после ареста Виктора. Она говорила ясно, точно, сжато: картина последних метаний и страхов Николая Ивановича выглядела очень впечатляюще. Бухарина арестовали позже его друзей и сотрудников. Вокруг него постепенно образовывалась пустота. Вероятно, из «взятых» выбивали показания, и, столь же вероятно, собрать убедительный букет преступлений удалось не сразу. Сталин не мог не учитывать, что Бухарин был самым популярным из его противников, ленинскую оценку «Любимец всей нашей партии» можно было вымести из газет и разговоров, но не из душ. Чтобы обвинить и оплевать этого человека, нужно было нагромоздить побольше злодеяний, чем это потребовалось для Зиновьева, Каменева, Томского, Рыкова и прочих — «имя же им легион».

Талантливые писатели-фантасты из СПО (секретно-политического отдела) НКВД — скажем, Броверман, мастер по этой части, — создавали жуткие уголовные романы, где героями становились те, на кого им указывали. Но суду требовались не только яркие концепции, но и серые факты: за открытыми процессами следила вся мировая пресса, о них читали советские люди — и не все сразу теряли головы. Я часто думал о том же Бровермане, одном из руководителей СПО, в 1955 году осужденном (кажется, в чине генерал-полковника) на 15 лет за слишком уж неумеренные фантазии в так называемом «ленинградском деле» Кузнецова, Попкова и других. Напрасно этот человек ушел в юристы — подался бы лучше в писатели детективно-фантастического жанра. Одни бестселлеры выдавал бы!

Непрерывное вымывание людей вокруг Бухарина не могло не действовать на него убийственно. Он понимал, что заранее осужден. И знал, что у него нет и не будет никакого шанса защититься. И тогда он решил оправдаться заранее, но не перед Вышинским и Ульрихом (у тех для него не могло быть оправданий), а перед собственным народом. Верней, не перед народом — тот, ошеломленный тысячами преступлений недавно уважаемых вождей революции, все равно не поверил бы, а перед будущими поколениями, перед самой историей. Он излил душу в «Письме к будущим руководителям Коммунистической партии Советского Союза» — так он поименовал свой последний партийный документ, прозорливо предугадав грядущее изменение названия партии.

— Он настоял, чтобы я выучила это письмо наизусть, — рассказывала Ларина. — Он заставлял меня каждый день читать его вслух: хотел убедиться, что я помню все слово в слово. Он знал, что вслед за ним арестуют и меня. И взял с меня клятву, что в тюрьме или ссылке я каждый понедельник буду про себя полностью повторять этот текст. И только когда это станет для меня безопасным, я должна буду записать его на бумаге или продиктовать машинистке. Больше пятнадцати лет ночью каждого понедельника я повторяла в уме или шептала себе все письмо. Теперь оно записано. Сперва я прочту его наизусть, потом дам вам перепечатку.

Юрий Николаевич, его жена и Румянцева ее уже видели. Ларина передала запись Красовскому. Тот молча прочел ее и передал мне. Я тоже прочел, затем перечитал. Сначала меня охватило недоумение, потом стало расти какое-то тяжелое чувство. Письмо было не по означенному адресу. Оно имело значение для современников, а не для «будущих руководителей». Оно могло оправдать Бухарина перед Сталиным, а не перед историей, ибо история не оправдала самого Сталина, а предвиденья такого поворота в письме не ощущалось.

Бухарин начал с того, что на открытых процессах обвиняемые говорят о себе несусветные гадости, их признания не лезут ни в какие ворота. Его, он убежден, скоро арестуют. Возможно, и он появится перед судьями, а в зале будут сидеть свои и иностранцы. И, вероятно, взвалит на себя тяжелые и неправдоподобные обвинения, признается в грязных преступлениях, которых не совершал и не мог совершить. Он требует, чтобы этим будущим самообвинениям не верили. Он предупреждает, что, вырвав их у него, обвинители не сделают их правдивыми. Он будет лгать о себе и своих делах, так, судя по всему, сложится его скорая судьба, но сейчас, в этом последнем своем письме, он говорит только правду.

И дальше Бухарин уверял грядущих правителей партии, что никаких преступлений против своей страны не совершал. Правда, у него были расхождения со Сталиным, когда приступали к первой пятилетке. Он возражал против быстрой коллективизации села, предлагал иную структуру индустриализации. Практика социалистического строительства показала, что прав был Сталин, а не он. Он открыто признал свои ошибки. Он искренне, целиком и полностью, принял сталинское руководство. Он видит в Сталине истинного продолжателя дела Ленина, вождя и вдохновителя всех наших побед. У него нет расхождения со Сталиным ни по одному пункту.

Вот таким было это последнее письмо Бухарина. Вероятно, в нем содержалось и многое другое, на чем не сконцентрировалось мое внимание. Меня поразило искреннее преклонение перед Сталиным. От человека, долгие годы претендовавшего на идейное руководство партией, на участие в создании первой социалистической державы, можно было ждать и большего понимания истории. И друзья, и враги видели в Бухарине крупного политического мыслителя. Но в этом письме о своей невиновности, о своей приверженности сталинской линии кричал измученный, растерянный человек, не видящий в грядущем ничего принципиально нового и отчаянно отбивающийся от несправедливого нынешнего дня.

К большой чести Бухарина надо сказать, что на разразившемся весной 1938 года открытом процессе он держался гораздо спокойней и достойней, чем в своем послании. Видимо, счеты с жизнью были уже сведены — и хотелось уйти из истории своей страны без самооплевывания.

Ларина, спрятав письмо, показала нам другие документы. Старые большевики, члены партии еще с прошлого столетия Петров, Стасова и другие обращались в ЦК с просьбой восстановить доброе имя Бухарина как одного из ленинцев — или, во всяком случае, разрешить упоминать его в печати. Ибо умолчание искажает саму историю партии.

— Из ЦК сообщили, что письмо будут передано на рассмотрение предстоящего XXII съезда КПСС, — сказала Ларина. — Остается его дождаться.

XXII съезда КПСС мы все дождались. Но какой-либо реабилитации Бухарина он не принес. Добавлю, что и в огромном «Энциклопедическом словаре» 1980 года, где названы сотни малоизвестных и малозначительных людей, нет фамилии Николая Ивановича. Давно ушли со сцены люди, ненавидевшие этого человека, Николая Бухарина (и многие из них публично оплеваны), а придуманная ими ложь не отменена. Можно ли в таких условиях писать правдивую историю?

После вечера у Румянцевой мы с Виктором возвращались домой в хмуром молчании…

Ольга Михайловна очень хотела, чтобы мой роман появился в их журнале. Она говорила, что мне нужен хороший редактор — такой, чтобы ему и Панферов доверял, и я поверил. Человек, хорошо поработавший в литературе и досконально разбирающийся в проблемах промышленности. Лучшим, она думает, будет очеркист Иван Федорович Винниченко, член их редколлегии, специализирующийся на современной деревне. Я был согласен на любого редактора. И мы стали работать с Винниченко.

Он был замечательный человек, Иван Федорович Винниченко. Настоящий крестьянский сын, настоящий украинец со всеми особенностями «хохляцкого» нрава: упрямый, настойчивый, вспыльчивый, умело соединяющий дерзкую напористость и улыбчивую хитрецу. И он уже имел имя в литературе — правда, довольно своеобразное, чтобы не сказать сильней.

Дело в том, что, вернувшись из Венгрии (он пробыл там в полпредстве некоторое время — в период мятежа 1956 года), Иван Федорович напечатал очерк о МТС, где убедительно доказывал, что пора ликвидировать эти громоздкие учреждения, а технику, собранную в них, передать колхозам. За спиной Винниченко стоял благоволивший к нему Дмитрий Степанович Полянский, тогда член президиума ЦК и председатель Совмина РСФСР, но знали об этой могучей защите лишь немногие. Статья наделала шуму, ее сгоряча объявили антипартийной, первичная организация исключила Винниченко из рядов КПСС. Но райком исключения не утвердил.

Елизар Юрьевич Мальцев, разбиравший его дело, рассказывал мне в Доме творчества, что догадывался, как поворачиваются события, и не торопился подталкивать райком. Тем временем Полянский принес очерк Хрущеву. Хрущев пришел в восторг: он тогда ликвидировал (где мог) ненавистное ему сталинское наследие. Винниченко доказывал, что за три года после смерти Сталина колхозы хозяйственно возродились и уже способны сами вершить свои производственные дела. Трудно и представить было что-нибудь более приятное Хрущеву, чем это категоричное утверждение эффективности его новой крестьянской политики! Участь МТС была немедленно решена. А среди тех, кто недавно голосовал за исключение Винниченко из партии, послышались робкие голоса: а не следует ли представить его к Ленинской премии? Ведь такое кардинальное предложение — и настолько современное… Сверху разъяснили, что ликвидация МТС — великая заслуга всей партии, новый этап развития страны, а не какое-то вам индивидуальное предложение… В общем — не смешивайте божий дар с яичницей. Восторженные голоса замолкли так же быстро, как перед тем потеряли свою карающую звучность голоса осуждающие. Винниченко стал фигурой видной и неприкасаемой.

Неожиданное выдвижение в фигуры принесло ему и кое-какие материальные плоды. Он, что всего важней, получил в Москве жилье — одну-единственную (правда — просторную) комнату в новом доме на улице Руставели. Здесь он жил с больной женой. Для двух человек — литератора с его ночной работой и женщины, которой нужен покой, помещение было не из самых удачных. Я несколько раз бывал у него и всегда удивлялся воодушевлению, с которым он отзывался о своей «квартире» из одной комнаты. Возможно, его докомнатное существование было таким, что и почти окраинной улице Руставели следовало радоваться как выходу в свет.

Зато в отношении других благ он повел себя отнюдь не стандартно. Он рассказывал мне, как поссорился с тогдашним руководителем украинских писателей Олесем Гончаром. Радостная весть о большом успехе земляка широко распространилась в литературных кругах Украины. Гончар явился к Винниченко с деловым предложением. Иван Федорович переезжает из Москвы в Киев. Ему выделяют трехкомнатную квартиру в Липках, на улице Орджоникидзе, недалеко от ЦК — в самом престижном районе украинской столицы. Определяют постоянную месячную зарплату в 300 рублей — какую-нибудь совершенно необременительную должность для ее обоснования подобрать несложно. А Винниченко будет писать по-украински (причем не только на украинские темы) — и гонорар ему станут выплачивать по высшей ставке.

— В ЦК пивнистью пидтримують нашу пропозицию. Годи, Иван Хведорыч?

Предложение было заманчивейшее — это самая точная характеристика. Положение, обещанное в Киеве, было выше всего, чего он мог добиться в Москве. К тому же Винниченко любил свою ридну неньку Украину. В его русском языке отчетливо слышался украинский выговор. Во время одной поездки я завернул на Полтавщину, в село Бреусивку, где жила его мать Наталья Николаевна. Она, уже в годах, так и не научилась «рабочему» языку своего сына и говорила только по-украински. В общем, трудно было отыскать более щирого украинца, чем он. Но Винниченко отказался от великолепной перспективы стать киевлянином. И отказался так, что — как сам шутливо сокрушался — восстановил против себя не только Олеся Гончара, но и всех украинских писателей.

— Ни, не годи, Олесь Терентич! — сказал он. — В Кииви на украинской мови николы не зробыты того, что можно зробиты в Москви на российской. Велики справы зараз можлыви тильки у Москви. У мене ще богато разных думок, тильки через Москву их можно претворити в життя.

Но и в Москве «велики справы» осуществлялись далеко не всегда. Помню одну из наших последних встреч. Не так давно у Винниченко был инфаркт, он долго лежал. Я увидел его в буфете ЦДЛ — Центрального дома литераторов. Он заказал сто граммов коньяка и жадно его выпил.

— Иван Федорович, вы в своем уме? — испугался я. — И это после болезни!

Он устало махнул рукой.

— Настроение такое, что хуже всякой болезни. Вы никуда не торопитесь? Я иду домой, проводите меня. По дороге расскажу, что случилось.

А случилось вот что. Винниченко написал новый очерк о каком-то председателе волгоградского колхоза, кажется — Грачеве. В очерке он доказывал в общем-то отнюдь не оригинальную мысль, что без удобрений не получить высоких, стабильных урожаев. А удобрений не хватает. Он отнес этот очерк Полянскому. Полянский стал ругаться.

— «Что ты меня агитируешь за удобрения?» — закричал он на меня, — рассказывал Винниченко. — Надо не увеличивать, а сокращать их производство, вот такая экономическая задача. Весенний сев на носу, а у меня в Рэсэфэсээрии на станциях свалены три миллиона тонн удобрений, и колхозы их не берут. Под открытым небом — ветер их развевает, дожди вымывают, порошок слипается в камень…».

— «А почему, Дмитрий Степанович, колхозы отказываются от удобрений?» — спросил я, — продолжал свой рассказ Винниченко.

«Потому что не дураки. При нынешних закупочных ценах на зерно и продажных — на удобрения прибавка от повышения урожайности очень часто меньше, чем затраты на химикалии. Кто по своей воле станет вышвыривать деньги на ветер? Заставляем брать силой, а разве это действенный метод? Пока не снизим цены на удобрения и не повысим — на зерно, экономического эффекта не будет. Так что забирай свою статью, Иван Федорович, и не лезь ко мне со своими идеальными проектами».

«Дмитрий Степанович, вы же член президиума ЦК, вы председатель Совета министров РСФСР, — сказал Винниченко. — Вы — власть! Так поставьте вопрос о снижении цен на удобрения и повышения цен на зерно, добейтесь, чтобы приняли это предложение. Если не вы, то кто еще это сделает?»

«Поставьте вопрос, добейтесь принятия! — передразнил Полянский. — Всю политику цен менять, всю структуру химической промышленности! Да меня Хрущев ногами затопчет, заикнись я об этом. К чему мне такая романтика?»

— Вот такая была деловая беседа, — с горечью говорил Винниченко, — От любого мог ожидать трусости, но не от Полянского. Он мне всегда казался самым энергичным и смелым из молодых руководителей страны. Вы не поверите: пустяк, а как действовало, когда он хвалился своим, можно сказать, кровным родством с революцией. Он ведь родился в ночь на 25 октября 17-го года, в тот самый час, когда штурмовали Зимний дворец. И говорил, что это накладывает на всю его жизнь особую ответственность перед революцией.

— Троцкий тоже родился в ночь на 25 октября — правда, за 38 лет до революции, и тоже хвастался, — сказал я. — А помогло это ему? Вздор вся эта глупая мистика! Для пифагорейцев еще подошло бы, но не для нас с вами.

— Член президиума, один из десяти верховных руководителей страны! — негодовал Винниченко. — И боится, что его выругают, если он внесет дельное предложение. Перед Хрущевым дрожит, а на непорядки в экономике ему плевать. Первый человек в Российской Федерации! Поверьте, Сергей Александрович, такое отчаяние охватывает, что и жить не хочется. Скажите мне сейчас, что вот сегодня трахнет меня новый инфаркт, одно отвечу: ну, и слава богу! Ну, и слава богу!

Я глубоко сочувствовал Винниченко, но, естественно, помочь не мог. Зато во мне возникло стойкое недоброжелательство по отношению к Полянскому. Меня, как и большинство советских обывателей, мало волновали драки на верхнем этаже власти. Но все же я с тревогой следил, как энергично лез Полянский на высшую ступеньку иерархии — и с радостью воспринял его последующее бесповоротное падение. Что стало с химическими удобрениями — не знаю, но закупочная цена на зерно все-таки была повышена. И ликвидация одной экономической неувязки породила другую: его стало выгодно производить, зато хлеб продавался дешевле, чем реально стоил. Экономика Маркса — цена определяется стоимостью — решительно не подходит социалистическому хозяйству: в нем цены определяются политической конъюнктурой, а не реальными затратами труда.

Этот разговор с Винниченко случился спустя несколько лет после того, как мой роман был напечатан. А редактирование шло очень хорошо. Иван Федорович ко всему, даже бесспорному, придирался, а я от всего, даже улучшающего текст, отбивался. Он выходил из себя и клялся, что еще не встречал такого дурацки упрямого автора, я бесился и уверял, что после работы с ним потеряю всякую любовь к литературе. В общем — работа двигалась неплохо и рукопись улучшалась в той мере, в какой вообще можно было ее улучшить, то есть сделать из правдивой картины инженерной жизни литературно занимательную повесть. Уже впоследствии, когда я погрузился в фантастические романы, я часто вспоминал свою работу с Винниченко и со смехом говорил себе, что нет ничего неправдоподобней правды. И потому чем ошеломительней я буду фантазировать в повестях о будущей человеческой жизни, тем убедительней они покажутся.

Винниченко, вероятно, докладывал на редколлегии, что работать со мной трудно. Из этого вытекли два следствия. О первом он рассказал мне сам.

— Знаете Александра Дмитриевича Андреева? Прозаик, тоже член редколлегии журнала. Он написал роман: сельская тема, любовь, хочет назвать «Рассудите нас, люди» — но пока заголовок другой. Если из плана вышибить вашу рукопись, очистится место для него. Так он мне посоветовал: «У вашего автора вздорный характер — придумайте для него такие требования, чтобы он взбесился. Тогда можно будет послать его подальше». Вот такой возник план, Сергей Александрович. Будем выискивать переделки, чтобы вы взбесились? Думаю, это нетрудно.

И Винниченко весело захохотал. Я тоже засмеялся, но отнюдь не весело. Впрочем, я видел, что Ивану Федоровичу нравится работать со мной — и он вовсе не собирается меня никуда посылать. Да и я потом вспоминал о нем с благодарностью.

Второе следствие было иного сорта. Вместо того чтобы отшибить меня от журнала, попытались приблизить меня к его художественным кондициям. В помощь Винниченко дали еще одного редактора. Согласованный нами текст передавали на читку и окончательную правку еще одному члену редколлегии, Александру Михайловичу Дроздову.

Я уже знал, что в каждом журнале существует свой особый arbiter elegantiarum, верховный эксперт по художественному вкусу и чистоте языка. В «Знамени», например, таким арбитром была Софья Григорьевна Разумовская, в «Новом мире» — Анна Самойловна Берзер, а в «Октябре» этот самый Александр Дроздов. Худой, жилистый, неторопливый (и в движениях, и в речи), он казался мне прирожденным военным, для камуфляжа напялившим штатский костюм. Его мнения по поводу стилистики принимались всеми как истины в последней инстанции. В них было что-то от категоричности военных приказов. Свои стилистические замечания (иногда очень ехидные) он писал на полях моей рукописи. Я, видимо, должен был молча их проглатывать и немедленно исправлять ошибки. Но я стал писать на тех же полях свои замечания о его замечаниях — и в насмешках себя не ограничивал. Это ему решительно не понравилось. Он предложил поговорить наедине.

— Вы не согласны с тем, что я требую правильности речи? — спросил он.

— Это, конечно, ваше право, — ответил я. — Но, с вашего разрешения, я все-таки позволю себе говорить в том числе и неправильно, лишь бы это было в духе языка, а не противоречило ему. У меня и так слишком стандартный, слишком серый, слишком обычный язык — куда его еще сглаживать? Я временами ненавижу свой текст именно за ненужную правильность. Вот отчего я порой высмеиваю ваши насмешки, иронизирую над вашей иронией. Но, между прочим, когда критика остроумна, я ей радуюсь — в любом случае.

И я напомнил ему об одном замечании Панферова на полях моей рукописи. У меня было что-то вроде: «Хорошо, согласен, — улыбнулся Лесков». Панферов сбоку начертал: «Иду в комнату, — шагнула она в сад». Я и вправду весело хохотал, когда читал эти слова. И вспомнил, что примерно так же в одном из своих романов (кажется, «Накануне») Тургенев поиздевался над манерой Достоевского и других современных ему писателей (цитирую по памяти): «Ах, что вы! — подскочила она к нему». Между прочим, подобная фразеология, ненавистная Тургеневу и Панферову, типична для таких великанов литературы, как Леонид Леонов, — куда мне до его словесной эквилибристики!

— Нет, так не пойдет! — сказал Дроздов. — Нашу словесную перепалку читаем не только мы. Зачем давать другим темы для пересудов? Давайте договоримся: я больше не буду писать замечаний — просто стану подчеркивать, что мне не нравится. А вы не пишите возражений, а высказывайте их устно. Думаю, так мы быстрее придем к согласию.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — сказал я не без сожаления: мне начинала нравиться наша неожиданная письменная полемика.

Мне потом рассказывали (или я где-то читал), что такой же спор, только более резкий и содержательный, был у Есенина с Багрицким — в одну из их редких встреч. Багрицкий обвинял Есенина в том, что тот временами нарушает нормы языка — Есенин защищал свое право на неправильность речи. Багрицкий, несомненно, знал русский язык гораздо лучше Есенина. Но суть в том, что Есенин нарушал законы грамматики и синтаксиса в соответствии с языковой природой. Нарушение законов как их иновыражение — так назвал бы это явление философ, знакомый с гегельянской терминологией.

Больше мы с Дроздовым не спорили.

Редактура была закончена. О судьбе рукописи мне предстояло услышать на ближайшем заседании редколлегии журнала. Ждали только приезда Панферова: он был в Англии вместе с женой Антониной Дмитриевной Коптяевой.

Возвращение Панферова было отмечено специальным собранием сотрудников и авторов журнала: Федор Иванович захотел рассказать о своих английских впечатлениях. Я пригласил прийти на это собрание своего — с юности нашей — друга Александра Львовича Малого, инженера, человека острого ума и большого вкуса, первого (после жены) читателя моих рукописей, самого жестокого и справедливого их критика. Приезжая в Москву, я обычно жил у него. И случалось, что Саша, уходя утром на работу, будил меня и гневно кричал на сонного, что вот такие-то и такие-то страницы, он сейчас их вспомнил, я написал из рук вон плохо. А когда я раздраженно огрызался, он, становясь очень серьезным, говорил: «Сергей, если не я тебя выругаю, то кто еще осмелится это сделать?» — и я сразу смягчался.

Начинал он блестяще: выдвинулся в технике, был среди первых наших ракетчиков, но со временем потускнел и превратился в добротного, но мало заметного специалиста по теплоконтролю и автоматике. В том, что из философа и физика я стал инженером, был виноват он. Бесконечно честолюбивый и самолюбивый, он глухо и непрерывно страдал от того, что не осуществил своих потенциальных возможностей и стал неприметным. С того дня, когда мы пришли на собрание сотрудников «Октября», ему оставалось жить еще два года: он умер 7 августа 1961 года от третьего инфаркта, свалившего его в командировке. Спустя короткое время после его смерти специальным решением Академии Наук СССР его имя, Александр Малый, было присвоено одному из кратеров на обратной стороне Луны — за труды в начальной стадии наших ракетных исследований. Глубоко убежден: если бы он догадывался, что серое существование его последних лет завершится такой яркой вспышкой, он прожил бы не 54 года, а еще по меньшей мере лет десять. Он был из тех, кто умеет подчинять физиологию психологии. Примат духа над телом был в нем трагически силен: каждый из его трех инфарктов был следствием случившейся перед тем депрессии, а не физической слабости.

Я заметил, что в зале отсутствуют стенографисты, и спросил об этом Бабаевского. Он засмеялся.

— Когда выступает Федор Иванович, стенографистов приглашать нельзя. Послушаешь и сам поймешь.

Панферов начал с того, что его пригласило в Англию правительство твердолобых консерваторов — как твердолобого советского коммуниста. Формально он поехал как депутат Верховного Совета СССР, но ведь есть и другие депутаты, помягче и полиберальней, а пригласили не их. Нет, он прямо о себе говорит, что ленинец-ортодокс и, стало быть, с точки зрения англичан — типичный образец заскорузлого большевика.

Принимали его с почетом, приставили к нему с Антониной Дмитриевной какого-то своего твердолобого: «тощой, живой, хорошо знает русский — наверное, эмигрант, а водил только по выигрышным местам». Панферову с Коптяевой (она немного говорит по-английски) удалось сбежать от «тощого» стража, и они поехали в Ист-Энд, район знаменитых лондонских трущоб, местечко отнюдь не парадное. Надо же познакомиться с тем, как живут простые англичане, народ, а не богачи. Приехали — боже ты мой! Улицы как улицы, двухэтажные домики с палисадничками и садиками, все чистенько, все опрятно, трущоб и в помине нет! Зашли в один из домиков. Живет кузнец Джонсон (или Джонс — точно не помню), пожилой, на пенсии, с ним жена, тоже старуха, оба веселые, хлопотливые, хозяйственные, пенсии хватает на двоих, две комнаты внизу, одна наверху, чистота — идеальная, довольство — полное!

— Да что же это такое, думаю? — с воодушевлением продолжал Панферов. — А ведь посади там секретаря райкома — и полный тебе коммунизм готов!

Саша Малый, до войны побывавший в Германии и Америке и видевший своими глазами и фасад, и задворки западного образа жизни, слушая Панферова, все время посмеивался. И временами делал это так неприлично открыто, что я сердито толкал его ногой: ставишь, мол, меня в неудобное положение. А Бабаевский после речи Панферова одновременно со вздохом и улыбкой — сказал мне:

— Понял теперь, почему не позвали стенографистов? Федора Ивановича порой так заносит, что никакая бумага не стерпит записи.

Вскоре после этого отчета Панферова о его поездке в Англию мне велели явиться на заседание редколлегии.

Я сидел в приемной, ожидая вызова, когда в комнату вошел пожилой мужчина и присел рядом со мной.

— Вы к Федору Ивановичу? — спросил он. — Я тоже. Скажите, вы писатель? Нет, такой фамилии не слышал. Вы член Союза писателей? Недавно вступили? Я тоже член Союза, но вступил давно, даже очень, мой билет подписывал сам Горький — так давно это было, я уже забывать начал, столько лет назад. Фамилия моя Каган Абрам Яковлевич, вот такая фамилия, не слышали? Да, меня мало знают, я не обижаюсь, что не слышали, не извиняйтесь, это же так понятно: не слышали — и все! Я свои заслуги не демонстрирую — зачем, какие заслуги? Между прочим, я написал роман о Рабиновиче, хороший роман, можете мне поверить, о Рабиновиче еще так не писали. Вы слышали о Рабиновиче?

— Если это не Шолом-Алейхем, то не слышал.

— Это таки да — Шолом-Алейхем, вы угадали. Вы же знаете: ООН объявила год Шолом-Алейхема? Как же, спрашиваю вас, не написать об этом замечательном человеке, он же великий писатель не только нашего народа, но и всемирный классик, я это так понимаю. Скажите, вы аид?

— Я так похож на еврея?

— Кто говорит, что вы похожи на еврея? Ничуть вы не похожи на еврея, ну, ни капельки! Просто все евреи похожи на вас. Даже удивительно, как они на вас похожи! О чем я говорил? Да, о Рабиновиче, спасибо. Отличный роман, говорю вам, ну, может, не совсем отличный, но неплохой, это без преувеличений. Ужасно не люблю преувеличений! Я, знаете, живу в Киеве, это страшно красивый город, мать всех наших городов, но чтобы там особенно любили Шолом-Алейхема — нет! И вот я отнес свой роман в наше киевское издательство, и такие пошли разговоры, такие споры — ужас!

— Роман отклонили?

— Кто говорит «отклонили»? Да тому язык вырвут, кто так ляпнет — «отклонили»! Они же не дураки, они же знают, что ООН — это ООН, а Рабинович — это Шолом-Алейхем, и недаром целый год объявлен в ООНе годом его памяти. Нет, они сразу принимают, они благодарят, что так оперативно отозвался на призыв ООН, они только просят немного доработать рукопись. Вокруг Рабиновича слишком много людей с такими фамилиями: Гуревич, Кацнельсон, Штеерман, Бацигартнер (я говорю фамилии условно, вы понимаете, какие сейчас мне приходят в голову). Это же нехорошо, говорят в издательстве, столько всяких неубедительных фамилий! Нехорошо, соглашаюсь я, даже очень нехорошо, лучше бы Сидоровых и Петровых, но что же мне делать, если Рабинович подбирал себе в друзья других, а не Петровых с Сидоровыми? Я же не могу после его смерти менять его друзей и знакомых! Нет, вы нас не поняли, говорят мне. Вот у вас Шолом-Алейхем переписывается с Короленко и Горьким, знакомится с Чеховым и Куприным… Это подойдет, против этого не возражаем, Вот и сконцентрируйте изложение вокруг отношений Рабиновича с Короленко и Горьким, Чеховым и Куприным, наверное, еще других заслуженных в литературе отыщете — и будет отличный роман, с радостью напечатаем Я бы сконцентрировался, говорю, да вот беда: сам Рабинович не сконцентрировался, он сам заводил себе друзей и уже не менял их. Ах, так — говорят мне, значит, вы не хотите показать связи Шолом-Алейхема с великой русской литературой, вы принижаете, значит, его литературное значение, вы, значит, искажаете его писательское и общественное лицо. Тогда забирайте свою рукопись: романы, лишенные исторической правды, мы не печатаем! И я уехал из Киева в Москву за помощью.

— Что же вы собираетесь теперь делать?

— Что делать, что делать? Столько возможностей! Знаете, из Бразилии мне сообщили, что могут печатать мой роман. Что я — дурак, отправлять туда свою рукопись? А из Италии коммунистическое издательство Луиджи Эйнауди просит печатать у них. Тоже боюсь. Луиджи Эйнауди напечатало «Доктора Живаго» Пастернака, а что получилось? Я же не Борис Пастернак, я же маленький Абрам Каган, я же не гений, как он, — куда мне лезть в драку? И вот я приехал к Федору Ивановичу Панферову. Нет, не просить, чтобы он напечатал мой роман в «Октябре», совсем другое. Он депутат Верховного Совета и такой человек, это все знают, собирает вокруг себя самых разных писателей. Если он позвонит в Киев или напишет туда письмо — это же подействует! Вот о чем буду просить его. Слушайте, вы пришли раньше, но пустите меня к Панферову вперед, а потом пойдете сами. Не возражаете?

— Нет, конечно.

— Вот и спасибо. Приду и скажу ему: я из Киева, Абрам Каган, написал роман о Рабиновиче, помогите его напечатать. Без вашей помощи в Киеве издательство не берет. Это такой город — Киев, такой прекрасный город, мать городов русских! Но знаете, я ведь не киевлянин. Я из Харькова, там я жил, там стал писателем. Какая у нас была в Харькове писательская организация, не поверите — столичная, одно слово: Тычина, Сосюра, Остап Вишня, молодой Корнейчук, Микола Бажан… Всех не перечислить! К нам приезжали гости из Москвы. Помню Маяковского. Такой был остроумный человек, такой находчивый, не поверишь, если сам не услышишь. Мы как-то у себя выстроились в ряд, а он, знакомясь, пожимает каждому руку. И подходит к Саше Лейтесу, критик наш, умница, но с гонором, умеет себя показать. Тот Маяковскому внушительно: «Лейтес» — и протягивает руку. Маяковский мигом: «Уже отлил, спасибо!», жмет руку и идет дальше. Вот это остряк, каждая острота как взрыв!.. Никто не умел, как Маяковский.

Из кабинета Панферова вышел один из членов редколлегии и позвал меня. Я нерешительно посмотрел на Кагана — он молча развел руками: ничего не поделаешь, раз вызывают, идите. Больше я его не видел. Он ушел, не дождавшись моего выхода. Потом я узнал, что его роман о Шолом-Алейхеме все же появился в печати. Вероятно, Панферов помог Кагану, как тот и надеялся.

У Панферова были почти все члены редколлегии — одного Шейнина не помню. За отдельным столом восседал сам Панферов — в пальто с окладистым, темного меха, воротником: он был нездоров, рак горла, сваливший его вскоре в постель, уже и тогда давал о себе знать. Меня пригласили за маленький столик по правую руку от Панферова. По левую его руку протянулся длинный «заседательский» стол, за ним разместилась редколлегия: ближе всех к Федору Ивановичу Дроздов, за ним Винниченко, а дальше восседали Замошкин, Бабаевский, Андреев, маленький Мальцев, еще кто-то, а завершал ряд огромный Первенцев.

Все официально поздоровались со мной, Винниченко многозначительно кивнул: напоминал о нашем уговоре. Я должен соглашаться со всем, что пожелает и посоветует Панферов, без этого редколлегия не одобрит рукописи. Моя формальная податливость будет иметь именно это — формальное — значение, потом мы с ним вдвоем договоримся, что реально осуществимо, а чем можно и пренебречь. Румянцева уверила, что немедленно после одобрения рукописи выпишет мне аванс в шестьдесят процентов полного гонорара. Я отчаянно нуждался в деньгах. Я заранее готов был согласиться на все требования, какие мне предъявят. И боялся, что предъявят те, какие советовал Андреев, — неприемлемые. Не так уж много в моей жизни было случаев, когда бы я так волновался, как в тот момент, когда уселся за свой особый столик — лицом ко всей редколлегии, а вся редколлегия лицезрела меня. Я ждал разговора, предшествующего приговору.

Начал обсуждение, естественно, сам Панферов. Производственная тема, это всем известно, является ныне самой важной в литературе, ибо человеческий труд — основа нашего общества, он в полном смысле слова дело чести, доблести и геройства. Но нет ничего трудней, чем писать на производственную тему, она очень далека от писателей хотя бы уже потому, что писатели — люди с гуманитарным, а не инженерным образованием, тем более — не производственные рабочие. Журнал «Октябрь» больше других преуспел в пропаганде труда в художественном произведении. Недавно у нас печатался хороший роман Галины Николаевой «Битва в пути», посвященный производственной теме. Мы не только опубликовали его, но и успешно отстояли от критиков, которые ринулись его разносить. Теперь принимаем новый производственный роман, описываюший еще неизвестное промышленное явление — смену ручного труда автоматизацией. Роман Николаевой имеет ряд литературных преимуществ перед произведением Снегова, зато достоверность у Снегова выше: он не в командировках был на заводе, а многолетний работник промышленности. Да и тема значительна — начинающаяся на наших глазах революция на производстве. Кто хочет высказаться?

Никто не взял слово. Панферов поинтересовался, как шло редактирование рукописи. Винниченко доложил, что многое пришлось переделать, согласие с автором было полное. Дроздов подтвердил, что стилистическая правка прошла успешно. Снова заговорил Панферов. Рукопись ему нравится, но в ней многого не хватает, не все прописано достаточно полно. Например, автоматизация. Она же неминуемо приводит к безработице. Он в Татарии, на нефтяных промыслах видел, что это за страшная штука, когда тысячи людей вдруг лишаются работы, если иссякает нефть. Между тем автор ни единым словом не говорит о тех бедствиях, которые может принести это великое благо — автоматизация производства.

— Мне кажется, безработица нашей стране не грозит, — осторожно возразил я.

— Сегодня не грозит, завтра станет угрозой, — строго проговорил Панферов.

Винниченко выразительно посмотрел на меня.

— Хорошо, непременно укажу, что неумеренная автоматизация кое-где может привести к безработице.

Панферов продолжал:

— Теперь вопрос о партийном руководстве. Вы хорошо знаете производство. Скажите, на заводах есть партийное влияние?

Вопрос показался мне таким странным, что я не сдержал удивления.

— Конечно, есть. Роль партийных организаций на всех заводах очень велика. Почему вы спрашиваете об этом, Федор Иванович?

— А потому, — торжественно сказал Панферов, — что в вашем романе не выведено ни одного партийного руководителя. Рабочих, инженеров, мастеров — масса. Партийного вожака — ни одного. Что будем делать с этой недоработкой?

Винниченко опять — и чуть ли не с мольбой — посмотрел на меня. Я задумался. Надо было срочно найти выход. Редколлегия, растянувшаяся вдоль длинного стола, с интересом ждала, что я отвечу.

— Да, вы правы, Федор Иванович, нужен партийный руководитель, — согласился я. — Сделаем это так. У меня выведен начальник цеха Бадигин, хороший, дельный человек, приносит много пользы. Переменим его должность. Назовем освобожденным секретарем заводского парткома. Получится именно то, чего вы требуете.

Панферов удовлетворенно кивнул. Напряжение спало, наступила разрядка. В кабинет внесли два стакана чая. Один поставили Панферову, другой мне. Панферов бросил в стакан сахар и поднял над ним ложку, готовясь продолжать свои требования. После короткой расслабленности я снова почувствовал напряжение. Панферов торжественно продолжал, держа ложку на весу, — его темнокожее, выразительно очерченное лицо даже как-то посветлело:

— Теперь дальше. На заводах, кроме партийной организации, имеются еще и профсоюзы. А ведь огромная роль профсоюзной организации вами совершенно не…

— А вот это, Федор Иванович, хуйня! — прервал я его.

Сам не знаю, как у меня вырвалось это словцо, — я не любитель матерщины. Нужно очень разозлить меня, чтобы заставить ругаться. Еще никогда в интеллигентном окружении я не позволял себе распуститься. И, вероятно, больше всех поразился и испугался мата, вырвавшегося из меня, я сам.

Эффект был ошеломителен. Панферов выпучил глаза и выронил ложку — она громко звякнула в стакане. В комнате разыгралась точно такая же немая сцена, какая описана в гоголевском «Ревизоре». Все замерли, у всех окаменели лица. Я с ужасом ждал, что скажет Панферов. Он вдруг отчетливо выговорил среди мертвого молчания:

— Ну, вам видней!

И тогда раздался хохот, какого я еще никогда не слышал. Хохотали все — кроме меня, разумеется. Винниченко откинулся на стул и исторгался басом, тонко звенели Бабаевский и Мальцев, грохотал Первенцев. Даже Панферов, отошедший от ошеломления, заулыбался.

— Что будем делать с этим хулиганом? — сказал он, когда установилось какое-то нетвердое молчание. — Того и гляди что-нибудь еще отчебучит! Предлагаю рукопись одобрить, а все дополнительные поправки пусть сделают вместе с автором Винниченко и Дроздов.

На этом заседание редколлегии закончилось. На следующий день Румянцева выписала смертно нужный мне аванс.

Роман «Река прокладывает русло» появился в 4-м—6-м номерах «Октября» за I960 год. Панферов напечатал его с почетом: в номере четвертом закончился роман Шолохова «Поднятая целина» и начался мой. Панферов подчеркнул, что соседство это — великого писателя с начинающим литератором — свидетельствует о хорошем отношении ко мне. Я вспомнил, как Симонов в «Новом мире» говорил, что Шолохов вечно без денег, и спросил, взял ли он в «Октябре» гонорар за «Поднятую целину» (дело в том, что этот роман одновременно печатался в «Неве»).

— Не взял, — сказал Панферов. — Мы согласны были ему платить, но Михаил Александрович написал нам, что берет гонорар в «Неве», а у нас отказывается. Так что печатали его для почета, а не для денег.

28. Х — 16.XI.1986

Калининград

С Зеликом Яковлевичем я познакомился в 1940 году в Норильске. И не случайно, а запрограммированно: захотелось увидеть человека, о котором я слышал еще на воле — как об известном литературном критике. Узнав, что он назначен в контору Металлургстроя диспетчером, я пошел туда — наша бригада инженеров-заключенных группами или индивидуально часто посещала промплощадку для выполнения всяческих техзаданий заводского и лагерного начальства.

Норильский лагерь в те годы не был обделен известными литераторами, попавшими за «типовой забор для севера», как называли тогда в строительных чертежах и проектной документации двойные и одинарные изгороди из колючей проволоки. Общение между лаготделениями было затруднено, но с некоторыми писателями я был знаком, даже дружил. Назову Ивана Сергеевича Макарьева, критика, до ареста — третьего (после Владимира Ставского и Александра Фадеева) секретаря Союза писателей СССР; Михаила Федоровича Доронина, поэта и прозаика, ныне волгоградца; совсем тогда юного Давида Никитича Кугультинова; журналиста и писателя Алексея Николаевича Гарри, в молодости — ординарца Котовского; искусствоведа Евгения Сигизмундовича Рейхмана, написавшего книгу о влиянии итальянского Возрождения на роспись дворцов Версаля, а в лагере — отличного инженера по стальным конструкциям. К этому ряду надо причислить и Льва Николаевича Гумилева, тогда молодого поэта и переводчика, а ныне крупного историка и философа, создателя оригинальной теории исторического процесса.

Сколько помню, именно Алексей Гарри, с которым я встречался, когда получал командировку (со стрелком при винтовке — для охраны) в техническую библиотеку, где он работал, посоветовал мне познакомиться со Штейманом и сообщил (видимо — для ориентировки) некоторые подробности красочной жизни Зелика Яковлевича. В результате, отправляясь на встречу, я уже знал, что Зелик Штейман в двадцатые годы слыл в Ленинграде ярым рапповцем и лихо громил всех непролетарских писателей, особенно же «эстетствующих интеллигентов и попутчиков»; что он написал серию очерков против знаменитого тогда Пантелеймона Романова — и именно эти его очерки вбили последний гвоздь в литературный гроб одного из интереснейших писателей двадцатых годов, поносимого рапповцами (впоследствии я читал эти статьи Штеймана — ничего не скажешь, написаны ярко и хлестко, новому «графу Амори», как он назвал Романова, досталось много и тяжко); что в статье «Литературные забавы» Максим Горький выдал Штейману немало критических оплеух — и это сказалось на его дальнейшей судьбе: критика Горького в те годы звучала литературным приговором, хоть и добавила Зелику известности. В общем, любитель художественного слова, каким я тогда был, вполне подготовился к встрече с мастером критического пера.

При первой встрече Зелик поразил меня прежде всего своим красочным обликом. Он был очень некрасив, но его некрасивость не отталкивала, а скорее привлекала: на широком, темной кожи, лице светились очень умные маленькие глаза, подвижный рот резко отделял округлый подбородок от верхней, почти квадратной части, а крохотный приплюснутый нос практически пропадал между теснившими его одутловатыми щеками. Я потом поинтересовался у Штеймана, не встретился ли ему случаем когда-то на узкой дорожке лихой боксер — мне иногда приходилось встречать такие изуродованные лица у профессионалов кулачного боя. Нет, ни в детстве, ни в зрелости вражеский кулак его не касался — это был своеобразный подарок родителей.

Зато это лицо, составленное из несимметричных деталей, так быстро менялось в каком-то едином для них движении, так точно и полно выражало речь и чувство, что впору было им любоваться. Особенно если беседа была интересной, а неинтересных бесед со Штейманом не случалось.

В ту, первую нашу встречу разговор вышел коротким: Зелик был занят опустошением банки кижуча в собственном соку (подарок какого-то местного начальника) и приказами, советами и уговорами по селектору. В репродукторе сталкивались и перекрикивали друг друга возбужденные, гневные, просящие голоса прорабов, нарядчиков, бригадиров, иногда громыхал чей-то начальственный бас — и Штейман, не переставая аккуратно перемалывать зубами кости и черствый хлеб, мгновенно и очень громко отзывался на все требования, претензии и просьбы и не стеснялся строго и ясно призвать к порядку нерадивых, даже если они уже стали или изначально находились в стане вольнонаемных. Мне он показался хорошим режиссером, властно командующим своей труппой и не делающим различий между знаменитым актером на первые роли и скромным статистом у стены — все участвуют в одной пьесе. Впоследствии знакомые начальники с Металлургстроя говорили мне, что на этой суматошной и трудной стройке он был лучшим диспетчером из всех, которые там за много лет перебывали, — в основном, естественно, заключенных.

А мне он признавался, что только там, в диспетчерской, чувствует себя человеком — потому что координирует работу людей, не различая, кто зека, кто вольняшка. Это было естественно — для того его и возвели в высокие «придурки» (так на лагерном языке назывались заключенные, работающе «в тепле»), чтобы он исправно координировал труд трех социальных слоев, более или менее слитых на промплощадке и резко различных за ее пределами. «Чистые» вольные держались свысока и с недавно освобожденными (даже если были соседями по дому), и с нормальными зека, шагавшими в лагерные бараки под конвоем, обычно рьяно подчеркивающим, что они, стрелочки, люди настоящие, человеки, которые звучат гордо, а идущие в колонне отличаются от рабочего скота только тем, что к скоту хозяева обычно относятся ласково, а конвою такое отношение воспрещено свыше. Мы все, не один Зелик Штейман, ощущали себя на работе людьми, а не только человекоподобными.

Поражало меня другое. Была существенная разница в судьбе таких, как я, технарей, и гуманитариев, вместе с нами попавших за «типовые заборы». Я сейчас не говорю о трудягах на «общих», то есть физических работах, «придурках» и «спецах»: о различиях между ними свидетельствовали сводки выживания (мы узнавали их не из отчетов, но все-таки они были достаточно точны). Трудяг погибало в пять-шесть раз больше (в процентах, а не количественно, ибо на «общих» числилась основная масса зека и разницу в человекотрупах надо было бы еще увеличить), чем тех, кто «придурился в тепле». Но, повторяю, была драматическая разница и между технарями и гуманитариями. В лагерях при больших промышленных строительствах, вроде норильского, инженер сравнительно легко устраивался на работы, близкие к специальности, а гуманитарию приходилось изворачиваться, унижаться перед нарядчиками и вольным начальством, совать «лапу», чтобы попасть «в тепло». А попав туда, срочно переучиваться, дабы снова не угодить на «общие».

Так вот, меня и сейчас удивляет, как быстро и основательно искусствовед и критик Зелик Штейман переквалифицировался в заправского строителя. Он так свободно, с такой профессиональной дотошностью оперировал сортами цемента, марками простого и огнеупорного кирпича, номенклатурой стальных конструкций, категориями простого и крупноскелетного грунта, нормами земляных и монтажных выработок, будто с юности изучал именно строительно-монтажные работы в условиях вечной мерзлоты, а не историю искусств и различия между литературными течениями. После нескольких лет в Норильском ИТЛ его на долгое время перевели в Дудинку, потом в Игарку, и в этих двух городах снова определили в диспетчеры, но уже не на строительство, а в речное пароходство. И думаю, что вскоре он с такой же дотошностью и свободой оперировал речными лоциями, сводками погоды, графиками движения судов, погрузкой лесоматериалов и экономией валюты на обслуживании иностранных судов, с той же энергией учил штурманов, боцманов и докеров рациональной организации их дела. В лагере у него открылся явный талант хорошего организатора производства.

Мы встречались с ним нечасто, но встречи наши были очень интересны. Я, как правило, слушал, а он монологизировал о прошлом и так ярко изображал былые литературные баталии, так рельефно обрисовывал героев схваток, что мне казалось, будто я не слушаю давно отзвучавшие истории, а реально присутствую при еще гремящих спорах, ожесточенных взаимных нападках. У Штеймана, как и у всех нас, «довлела дневи злоба его», но то были грубые потребности наличного бытия — а в душе он еще не оторвался от шумного противоборства перевальцев и рапповцев, «кузнецов» и крестьянствующих, осторожных попутчиков и лихих лефовцев, безыдейных эстетов и выдержанных молодогвардейцев. Старые битвы еще шумели в его мозгу, хотя давно уже были директивно оборваны на печатных страницах. Я не соглашался с ним, если говорить о содержании наших бесед, но он покорял меня своей страстью, своим неукротимым стремлением защитить и обосновать каноны чистой «пролетарской литературы». Иван Макарьев, тоже старый рапповец, уже потерял былое неистовство и принимал литературное примирение как нечто должное: ощущал новые веянья, хотя соглашался с ними не сразу и не без колебаний (возможно, потому и оказался за колючим забором).

Этапирование Штеймана в Дудинку, а потом в Игарку прервало наши встречи, но не нарушило дружбы. В 47-м—50-м я бывал в Игарке, когда возвращался из отпуска, а в Дудинке часто оказывался по службе — и каждый раз спешил встретиться с Зеликом. Некоторое время он (формально — вольный диспетчер морского порта) щеголял в форме, не снимал — кроме как в постели — фуражки с «крабом»: она ему шла — и он резко выделялся среди нас своим почти воинственным мундиром. В Дудинке он женился на красивой женщине много моложе себя. И хоть она, по-моему, была из тех особ, которые любого мужчину могли превратить в потухшую головешку, покорного стяжателя и устроителя мелкого быта, он, отлично это понимая, гордился ее внешней импозантностью и долго, почти до реабилитации, не старался вырваться из ее цепких рук. Думаю, расставание с ней для него самого стало третьим освобождением (первое — из ИТЛ, второе — из ссылки). Он еще думал, что способен вернуться к старой своей роли арбитра прекрасного.

Должен остановиться на этом подробней.

В большинстве своем все одаренные люди, уцелевшие в страшной человекорубке сталинского царствования, мечтали после выхода на свободу вернуться к прежним своим занятиям и старому быту. Очень немногие загадывали больше того, что было раньше, и строили планы не на возвращение, а на возвышение. Второе мало кому удавалось, но и первое, простое возвращение к старой жизни и уже завоеванному положению, выпадало нечасто. И происходило это — даже при самых благоприятных обстоятельствах — потому, что за решетку обычно попадали в молодом или среднем возрасте, выходили — после двух десятилетий тюрьмы, лагерей и ссылок — пожилыми или стариками, а жизнь нужно было начинать заново. Не всякому удавалось восстанавливать старое положение, не говоря уже о новых высотах. Освобождение и реабилитация были, конечно, радостью — но выходили на волю не на радость, а на тяжелую схватку с новыми трудностями. И это порождало непредвиденные разочарования и упадок духа.

Зелику Яковлевичу не удалось восстановить свое старое, доарестное положение в литературе. Вероятно, ему вообще не следовало стремиться к такому восстановлению. Знающий, энергичный администратор, на новом служебном поприще он и продвинулся бы дальше, и уважение приобрел бы. Но сразу после реабилитации он порвал с производством. Конечно, ему восстановили членство в Союзе писателей, он получил крохотную коморку в Ленинграде — на Невском, на углу Конюшенной, но дальше дело застопорилось. Сталин уже умер, но люди, выдвинувшиеся за те двадцать лет, что Штейман отсутствовал, к реабилитированным относились без пиетета: большинство вообще не помнило прежних критических битв. И годы придавливали: Штейману стукнуло пятьдесят — время не для нового разбега. Он решил все же напомнить о себе крупным критическим выступлением. Я для этого явился удобной мишенью.

Вскоре после освобождения, в 1945-м, я решил изменить свою жизнь. Прежняя работа меня тяготила, несколько лет в атомной промышленности были еще тягостней, а литература привлекала с детства. Еще в Норильске, втайне от всех, я засел за рассказы и роман «В полярной ночи». Роман этот вышел в свет в 1957 году в четырех номерах «Нового мира». Он был достаточно объемист, а журнал достаточно престижен, чтобы стать хорошим поводом для серьезной критической статьи. Штейман начал свое возвращение в большую критику с разгрома моего романа. В статье «Самое важное без самого главного», напечатанной в «Литературной газете», он убедительно показал, что в моем романе о северной стройке отсутствуют два важнейших компонента советской жизни: партия — как организатор и душа производства и рабочий класс — как гегемон и творец всех материальных благ. А то, что описано в романе, малосущественно, раз нет решающего.

Несколько недель я ходил по Москве ошарашенный, мне казалось, что друг нанес мне запрещенный предательский удар и что мой выход из инженеров на литературное поприще, только начавшись, уже закончился полным крахом.

Вскоре я узнал, что Штейман приехал в Москву и остановился в гостинице «Центральной». Я позвонил ему и предложил встретиться. Он растерялся, даже голос дрогнул, но на встречу согласился. Я купил бутылку конька, закуску и поехал в «Центральную».

Разговор, состоявшийся у нас, был важен не только для меня, поэтому постараюсь воспроизвести его максимально точно.

— С чем ты? — поинтересовался он, с опаской поглядывая на мой маленький спортивный чемоданчик, заменявший портфели, которые я не терпел.

— С бутылкой.

— Будешь разбивать о мою голову?

— Сначала разопьем, а потом, не исключено, трахну тебя по башке.

Он всегда пил с охотой, к тому же коньяк принадлежал к его любимым напиткам. С жадностью осушив первые полстакана, он по-лагерному предложил:

— Теперь качай права.

— Подонок ты! — сказал я от души. — Захотел вернуться в большие критики?

— Захотел, — согласился он. — Меня уже все забыли: все-таки пропадал в неизвестности двадцать лет. Надо было напомнить о себе,

— И выбрал для напоминания меня?

— Ты всех больше для этого подходил. Здоровеннейший роман, места и дела, описанные тобой, мне хорошо известны. К тому же — «Новый мир». Значит, роман многие читали, и мою критику тоже прочтут. Кстати, и Валерий Павлович Друзин просил поругать за что-нибудь «Новый мир»: «Литературка» с журналом на ножах.

Мы снова выпили.

— Двадцать лет назад ты разделал Пантелеймона Романова лучше, чем меня, — мстительно сказал я. — Исписался, Зелик.

— Но и ты, Сергей, не Пантелеймон Романов, — спокойно возразил он.

— Нет, так все опорочить!.. — негодовал я.

— Не все, будь справедлив! Пурга, морозы у тебя хороши, многие характеры — тоже. А насчет рабочего класса и партии…

— Но ты же не хуже меня знаешь, что рабочий класс на севере — заключенные, а партия на лагерных стройках НКВД — в полном подчинении у «органов». Кто бы напечатал, если бы я сказал правду о рабочих и партии? Я предпочел умолчать, чтобы не врать. Так было договорено в редакции.

— Вот-вот — умолчал, чтобы не врать. Но ведь и я не потребовал от тебя очевидного вранья. Я только указал, что нет в твоем романе этих решающих сил — партии и рабочего класса. И пусть читатели подумают, почему их нет. Намеком, но уведомил наивных, что многое, очень многое недоговорено, хоть автор и старался избежать прямого вранья.

— Нескоро нам до полной правды, не доживу, — невесело сказал я.

— Наверно, не доживем до правды, — согласился он. — Но жить надо.

Мы допили бутылку и стали прощаться.

— Ты плохо поступил со мной, но я тебя люблю, Зелик, — сказал я. — Давай встречаться.

— Спасибо, что не держишь зла, — ответил он расстроганно. — Я тоже тебя люблю, хоть ты написал плохой роман. Моя квартира в Ленинграде всегда для тебя открыта.

Несколько лет мы не встречались, а затем Штейман сыграл очень важную роль в моей судьбе. Мы с Галей приехали в Ленинград и остановились в его каморке. Он уже покончил с одиночеством. Его женой стала Валентина Андреевна Новикова, женщина его лет, добрая, умная, очень хозяйственная. Раньше он не был избалован заботой и пониманием своих недолгих подруг, а сейчас, на склоне лет, приобрел истинного друга и помощника. Но литературные его дела не ладились. За десять лет новой жизни в Ленинграде он напечатал лишь две маленькие книжицы рассказов и фельетонов — и они далеко уступали его доарестным хлестким и громким критическим статьям. Возможно, поэтому, а еще больше — из-за повторяющихся сердечных приступов он почти постоянно был в подавленном настроении. Однажды утром я увидел его у открытого окна. Я подошел и стал рядом. На другой стороне Невского виднелось правое крыло колоннады Казанского собора.

— Красота какая! — с тоской сказал Зелик. — Нам с Валей выделили квартиру в Купчино, две комнаты, можно кабинет устроить, очень хочу переезжать, но жаль бросать вид на Казанский. И уже не знаю, что лучше.

— Однажды у президента Академии Наук Александра Петровича Карпинского спросили, какую он хочет квартиру в Москве. Он ответил, что согласен на любую, только чтоб окна выходили на Неву. Вроде тебя, Зелик.

— А ты не вернулся после реабилитации в Ленинград, где жил до ареста, а зачем-то поселился на «Диком Западе», в Калининграде. Что за причуда! Как твои литературные дела?

Я ответил, что дела, в общем, малоуспешны. Правда, напечатал новый роман в «Октябре», несколько повестей в «Знамени» и «Неве», но рассказы о тюрьме и лагере отвергнуты. И еще одна крупная неудача. Старое увлечение научной фантастикой вызвало потребность самому писать ее. Но законченный мной роман о будущем человечества «Люди как боги» встречен рецензентами в штыки. Рукопись последовательно отвергли «Детская литература», «Молодая гвардия», «Знание», мое родное калининградское издательство, журнал «Знамя», а «Наука и жизнь» предложила сократить ее в два раза, на что я не пошел. Преодолеть такое дружное неприятие я неспособен. Придется отказаться от мысли стать писателем-фантастом. Рукопись засунул в шкаф и никуда ее больше не посылаю.

— А твое собственное мнение об этом романе? Помнится, ты объективно оценивал недостатки своего первого крупного произведения. Тебе, стало быть, могу верить.

Я заверил Штеймана, что мой фантастический роман гораздо лучше того, что печатался в «Новом мире», и я искренне не понимаю, почему рецензенты так на него ополчились. Он подумал и сказал:

— Пришли его мне. Хочу сам посмотреть, чего ты стоишь в фантастике. Я не знаток и не любитель этого жанра, так что на критику не поскуплюсь, но тебе это будет полезно.

Вернувшись домой, я послал Зелику рукопись и забыл о ней. В то время я начал работать над повестями о физиках-ядерщиках, используя свои старые знания в области атомных проблем — все-таки несколько лет пришлось ими заниматься, — и уже не думал возвращаться к фантастике. Но примерно через полгода после разговора с Зеликом меня вызвал к телефону писатель и критик Владимир Иванович Дмитревский.

— Мы с Евгением Павловичем Брандисом готовим к печати сборник фантастики «Эллинский секрет». Зелик Яковлевич Штейман предложил мне ваш роман, предупредив, что с вами этого не согласовывал и что рукопись уже отвергли многие издательства. Он нам понравился. Будут ли у вас возражения против его напечатания?

Разумеется, возражений у меня не было. «Эллинский секрет» с моим романом вышел в свет в 1966 году, а Лениздат попросил продолжить повествование дальше, посчитав напечатанное лишь первой частью эпопеи. Так я стал писателем-фантастом. И даже то, что в эти годы печатались в «Знамени» и выходили отдельными книжками романы и повести о ядерщиках (три рукописи увидели свет, две задержаны цензурой и не напечатаны до сих пор), уже не свернуло меня с нового моего пути. Глубоко уверен, что без помощи Зелика я бы сложил руки и никогда не вернулся к этому жанру.

Зелик радовался успеху моего фантастического романа, пожалуй, больше, чем я. Он торжествовал:

— Сережка, я оглоушил тебя обухом по темени, когда вышел твой первый роман. Но ты уцелел, не брякнулся носом в литературное небытие, за это — молодец! А сейчас я наддал тебе такое ускорение в новую отрасль! И если не воспользуешься этим и не напишешь по-настоящему хороших книжек, то грош тебе цена по гамбургскому счету. Считаю, что полностью посчитался с тобой — оправдал зло добром!

Он был неправ. Зла не было, была жесткая критика моих недостатков. А добро наличествовало. Скоро двадцать пять лет с того времени, когда он помог мне полностью уйти в новую для меня отрасль литературы — каждый раз вспоминаю об этом с благодарностью.

А собственные его литературные неудачи продолжалась и после его безвременной смерти весной 1967 года — ему только подходило к шестидесяти. В комиссию по его литературному наследию вошел и я. Мы составили сборник лучших его статей и фельетонов. Но издательство категорически отвергло их. Время было застойное, нам строго объяснили:

— Есть указание — сосредоточиться на современности. Находить яркие примеры сегодняшних достижений и удач — и живописать только их. А что у Штеймана? Споры двадцатых годов. Кого это сейчас заинтересует?

Так и не вышло посмертной книги Зелика Штеймана…

Я сказал, что смерть его была безвременной. Но это правильно только с точки зрения статистики: шестьдесят лет — не предел жизненного срока нормального мужчины. Но мы, его друзья, знали, что он далек от всякой нормальности. Несколько лет ленинградских (и не только) тюрем, непосильный труд на «общих» работах в лагере, нервотрепка в диспетчерских, где любое неправильное распоряжение грозило повторными лагерными сроками, новая ссылка после короткой мнимой свободы, семейная неустроенность до последней женитьбы — все это не способствовало сохранению здоровья. Да он и сам не умел быть здоровым: не любил прогулок, физкультуры, много курил. Сердечные схватки начались у него вскоре после освобождения, одна из них, уже в больнице, и свела его в могилу.

Вспоминаю, как я сам опрометчивым поступком, граничившим с хулиганством, спровоцировал у него приступ.

Выходя на улицу, он всегда клал себе в карман пузырек с нитроглицерином. Однажды он забыл взять его со стола. Я прихватил нитроглицерин незаметно для Зелика. Мы зашагали по Невскому, я ждал, не вспомнит ли он о лекарстве. Мы дошли до Дома книги, и здесь я сказал:

— Зелик, ты захватил свой нитроглицерин?

Он ощупал карман, зашатался и стал оседать на землю. Лицо его побледнело, губы задрожали, он силился что-то сказать и не мог. Я подхватил его, но не удержал: он был много грузней меня. На помощь кинулись прохожие — они не дали ему упасть. Я вытащил пузырек с нитроглицерином, трясущимися руками стал совать ему таблетку.

— Бери, бери! Я пошутил, я захватил твое лекарство.

Он пришел в себя нескоро. Вероятно, мой испуг, мое побледневшее лицо и дрожащие руки подействовали на него не меньше, чем таблетка.

Потом он со смехом говорил мне:

— Ты выглядел так, словно припадок у тебя, а не у меня.

Больше я не позволял себе таких безобразных шуток. И выходя с ним наружу, сам проверял, есть ли у него в кармане пузырек с нитроглицерином. И цитировал нравившиеся ему стихи Варлама Шаламова о нитроглицерине:

Я пью его в мельчайших дозах,

На сахар капаю раствор,

А он — способен бросить в воздух

Любую из ближайших гор.

Он смеялся. Ему, как и Шаламову, нравилось, что самая сильная взрывчатка в малых дозах не разрушает, а спасает.

В 1965 году мы с Галей отправились путешествовать — на гонорар за переиздание романа «В полярной ночи». Сначала поехали в Ленинград, где я познакомился с Дмитревским[17]. Он прочел перед тем рукопись моего фантастического романа «Люди как боги», обрадовался ей и собирался печатать в сборнике, который составлял, — и тем произвел из меня, нетвердого реалиста, вполне определенного фантаста. Галя в Ленинграде была впервые, жили мы у Штейнмана, на Желябова, против Казанского собора, его колоннада виднелась из окна — великий город производил именно то впечатление, какого надо было ожидать.

Из Ленинграда полетели в Баку, оттуда в Ереван — эти два города, оба прекрасные, были удивительно непохожи один на другой. Стандартная архитектура нашего времени, сближающая Париж с Пензой, а Лондон с Калининградом, еще не наложила на них своего нивелирующего, до зевоты серого однообразия.

Из Еревана я послал в Тбилиси, в Союз писателей, телеграмму с просьбой забронировать номер в гостинице. В столицу Грузии мы не полетели, а пропутешествовали по Семеновскому перевалу в автобусе и за какие-то часы перенеслись из сухого лета Эчмиадзина в прекрасную осень — золотую у постепенно высыхающего Севана и хмурую и дождливую на высоте перевала, за божественно красивым Дилижаном.

В Тбилиси мы сменили автобус на такси и поехали в Союз писателей. Галя осталась в машине, а я пошел искать секретаря союза. Им оказался Иосиф Нонешвили, народный поэт Грузии, известный здесь всем и каждому — так мне потом с уважением его аттестовали. Он и держался соответственно своему рангу и писательскому значению.

Телеграф, конечно, перепутал мою фамилию, в справочнике не нашли того, кто заказывал номер, но на всякий случай — Тбилиси предельно гостеприимен, а Союз писателей Грузии гостеприимен выше предела — забронировали номерок в гостинице.

Нонешвили бросил приветливый взгляд на мою лысину, крепко пожал мне руку и какой-то высшей интуицией мгновенно понял, что я достоин чего-то более высокого, чем высотная гостиница «Иверия» на горе Мтацминда. Он молча схватил телефонную трубку, о чем-то с кем-то поговорил, а потом обратился ко мне:

— Я ваших книг не читал, но знаю — пишете хорошо. Мы очень любим нашу прекрасную гору Мтацминда, но это все-таки не для вас. Грузия рада вашему приезду. Вы с супругой будете жить в самом знаменитом номере самой знаменитой нашей гостиницы — в том, где размещался великий Александр Дюма.

Я пробормотал, что могу ограничиться обыкновенной комнатушкой, не откажусь и от номера, который занимал Кнут Гамсун. Эта фамилия, похоже, еще меньше говорила Нонешвили, чем моя. Естественно, он не знал, что Гамсун тоже побывал в Тбилиси. Я часто поражался тому, что многие грузины, народ интеллигентный и образованный (в среднем даже более образованный, чем русские), совсем не знали, что великий норвежец совершил путешествие через Петербург и Москву на Кавказ и что написал об этом прекрасную книгу под все объясняющим названием «В стране чудес».

— Подождите меня здесь две минуты, — сказал Нонешвили, — и мы поедем в моей машине на проспект Руставели в гостиницу «Интурист».

— Тогда я расплачусь с такси и достану свои вещи.

Он высоко поднял брови.

— Простите, какое такси? Ваша жена сидит в моей машине. Таксисту давно заплачено, и он уехал.

Так оно и было.

Иосиф Нонешвили сам повез нас в «Интурист». Гостиница, четырехэтажное здание середины прошлого века, располагалась напротив здания правительства Грузии. Нас пригласили в роскошный номер на третьем этаже: две большие комнаты в коврах, в третьей — мраморная ванна, такая просторная, что в ней можно было и поплавать, и утонуть. Мы с Галей потом — для хулиганства — залезли в нее вдвоем: ничего, тесно не было. Дежурная по этажу торжественно, даже с некоторой грустинкой в голосе объявила:

— Ваш номер. Александр Дюма в прошлом веке. Теперь вы.

А Нонешвили добавил:

— Окажите мне честь занять ваш сегодняшний вечер. Приеду через два часа.

После его ухода я с беспокойством сказал:

— По-моему, он путает меня с каким-то классиком. А если узнает, что я не тот?

Галя беспечно отозвалась:

— Ничего он не путает. Просто из вежливости преувеличивает твое значение. А ты не протестуй.

Вечером он провел нас в ресторан при гостинице. Была вкусная еда, приятное вино, оркестр играл хорошую музыку, певец пел стихи Нонешвили, музыканты кланялись в нашу сторону, показывая, что все это торжество — для нас. Мое беспокойство возрастало. Я очевиднейшим образом сидел не в своих санях. А когда я по плебейской своей привычке попытался заплатить за угощение и музыку, Нонешвили с такой укоризной посмотрел на меня, что я не знал, куда деваться.

Нас вывели из ресторана, посадили в машину Союза писателей и покатали по ночному Тбилиси. Нонешвили давал пояснения. Тбилиси был божественно хорош — даже лучше Тифлиса, вдохновенно описанного Гамсуном.

Прощаясь с нами у гостиницы, Нонешвили сказал:

— Простите, но завтра я не смогу уделить вам много времени. В Тбилиси приехал Сергей Сергеевич Смирнов. Он остановился в гостинице «Тбилиси», это рядом с вашей. Я буду у него. Вы знакомы с Сергеем Сергеевичем?

— Знаком. И очень рад буду его повидать.

Здесь я должен сделать небольшое пояснение. В другом месте я уже говорил, как произошло мое знакомство со Смирновым, сейчас повторю, ибо без этого не понять, что произошло на другой день. В 1952 году я передал в «Новый мир» роман «Второй фронт», впоследствии переименованный во «В полярной ночи», и попросил мою первую жену Эсфирь Малых сказать, что его написала она. Но ни Твардовский, тогда редактор журнала, ни Смирнов, его заместитель, не поверили, что роман — ее рук дело, и потребовали назвать автора. Фира прислала мне паническую телеграмму в сто слишком слов с просьбой расшифроваться. Я признался, что ссыльный, а в прошлом заключенный. Смирнов написал мне, что мое правовое положение отношения к литературе не имеет и что роман они будут печатать.

Роман они тогда напечатать не сумели, но сам факт присылки такого письма в 1952 году, при жизни Сталина, свидетельствовал о незаурядной смелости. Смирнов мог гордиться собой. Соответственно он гордился и мной — как живым свидетелем его литературной смелости и человеческой порядочности.

В 1955 году состоялось и наше очное знакомство. Я пришел к нему домой, он жил тогда в районе Марьиной Рощи на какой-то из Октябрьских улиц. Жены его не было дома, он поставил угощение — две бутылки «Двина» и один лимон, больше ничего в квартире не оказалось. Коньяк мы одолели весь, лимон тоже и наговорились всласть. Он подарил мне свою книгу «Сталинград на Днепре», где имеются страницы, написанные с большой силой, особенно сцены ночной молитвы немцев в окружении и отчаянной — сразу после молитвы — попытки армии Штеммермана[18] вырваться из кольца дивизий Конева.

На другое утро мы пошли с Галей в гостиницу «Тбилиси». Мы не виделись со Смирновым почти десять лет, за это время он выпустил свою «Брестскую крепость», стал знаменит, получил Ленинскую премию. Его номер, угловой, роскошный, на две комнаты, с окнами на тот же Дом правительства, был полон народа, в основном — героев его книги о Бресте, их друзей и грузинских писателей. Пили коньяк, ели фрукты, произносили длинные и хорошие тосты в честь Смирнова. Он обнял и расцеловал меня, представил окружающим, а потом отвел к окну и похвастался:

— Знаете, где я живу? Этот номер занимал Александр Дюма.

Я поглядел на Нонешвили, расхаживающего среди гостей, и возразил:

— Ну нет, Сергей Сергеевич, номер, где жил Александр Дюма, в гостинице «Интурист», а не в «Тбилиси». И занимаем его мы с Галкой.

— Кто это вам сказал?

— Это сказали в Союзе писателей.

— А мне в ЦК партии. А что выше — ЦК или Союз? Даже поздравили — будете жить в самом знаменитом номере. Они ведь считают меня большим писателем, — добавил он, словно извиняясь. Он как-то стеснялся своей внезапно нагрянувшей всенародной популярности. — Вам, наверное, приврали насчет Дюма. Надо бы проверить.

— Проверим, — пообещал я. — Вернусь в свою гостиницу и проверю.

— Сейчас едем на Тбилисское море, хочу посмотреть. Вы с нами в моей машине.

На Тбилисское море поехала целая кавалькада машин. В первую, личную смирновскую (он сам получил ее в Горьком в счет ленинской премии, завод расстарался на лучший экземпляр для прославленного писателя), сели он, Нонешвили, один из героев Брестской обороны, ныне доктор филологии и профессор, и я. Во второй, нонешвилевской, разместились женщины: Вирджиния, жена Смирнова, Медея, жена Нонешвили, еще некая Офелия, тоже чья-то жена, а между дамами со столь замечательными именами — моя Галка. Разговор в женской машине, Галка потом рассказывала, шел классический дамский — о нарядах, о хороших ателье, об импортных товарах. В автомобилях, следовавших за передними двумя, разместились остальные почитатели и знакомцы Смирнова.

Тбилисское море представляло собой недавно завершенное водохранилище с еще не устоявшейся мутной водой. Милиция автомобили на берег не пустила, исключение сделали только для машины Смирнова, и около нее, словно подчеркивая исключительность события, установился — самое точное слово для этой операции — милиционер в мундире.

Смирнову захотелось купаться, мне тоже. Плавок мы с собой не захватили и полезли в воду нагишом. Никто не пожелал составить нам компанию. Мы со Смирновым плавали и ныряли, а на берегу стояли остальные в темных парадных костюмах, при галстуках, надушенные — и терпеливо ожидали нашего возвращения. День был безоблачный, жаркий, а мы со Смирновым были единственными на всем море, кто захотел поплескаться в воде.

— Теперь в ресторан, Сергей Сергеевич, — энергично возгласил доктор филологии, когда Смирнов стал одеваться. Герой Брестской обороны был распорядителем празднества.

Перед рестораном, возвышавшимся на откосе водохранилища, теснилась толпа жаждущих (наверное, по случаю жаркой погоды) выпить и закусить, но двери охраняли строгие сторожа. Доктор филологии проверял по своему списку, кого пускать. В обширном зале было накрыто всего два стола, один подлинней, человек на двадцать, другой покороче.

За длинным столом разместились почитатели Смирнова и он сам, короткий оставался пустым. Доктор филологии, стоя, принимал с подноса, принесенного официантом, наполненные до половины бокалы и поочередно дегустировал их содержимое. Человек пять-шесть, окружив его, молча наблюдали за священнодействием снятия винной пробы.

— Пьем «Цинандали», — объявил доктор филологии. Его решение встретили одобрительным гулом. Все стали рассаживаться по местам.

В это время появились гости второго стола. Восемь человек тихо расселись с двух его сторон, около них возникла целая армия официантов. Я где-то читал, что на больших приемах за рубежом каждого гостя обслуживает свой кельнер, возвышающийся за спиной. Что-то похожее изобразилось за вторым столом. А стол поклонников Смирнова обслуживали два или три официанта, они явно не справлялись со своими обязанностями. Зато им помогали велеречивые тосты — длинные, как эстрадные новеллы. Во время тостов все только слушали, прекращая есть и пить, — это давало возможность официантам сменить блюда и наполнить бокалы.

Наш стол, длинный, двадцатиместный, гремел аплодисментами, оглашался приветственными криками, разражался радостным смехом, чуть ли не пел. А за вторым столом стояло молчание, там деловито вкушали и пили, тостов не произносили, а если и разговаривали, то даже ко мне, сидевшему к ним всех ближе, не доносилось ни одного отчетливого слова.

Зато официанты, сновавшие у второго стола, несравненно внимательней прислушивались к любому звуку оттуда и куда поспешней реагировали на каждое движение обедавших. У меня постепенно создавалось впечатление, что он, маленький, деловой, а не праздничный, для ресторанных служак был много важней нашего, многолюдного, шумно чествующего знаменитого гостя Грузии.

Тосты в честь Смирнова эстафетно обегали весь наш обширный стол, то один, то другой вставали с бокалом вина и объявляли, как они любят и почему любят замечательного писателя, столько сделавшего для памяти о героях войны, до него погибавших в безвестности, а теперь удостоенных всенародной славы. Все это было верно, конечно, да и говорилось горячо и искренно. Смирнов приподнимался, прижимал руку к груди, благодарил. А затем он сам захотел произнести тост. И к своему смущению, почти ужасу, я услышал, что он говорит обо мне. Он восхвалял меня. Он описывал, как я сидел в тюрьме и лагере во время террора Сталина и Берии, но сохранил душу, не потерял ясного ума, остался верен нашим великим идеям. И поэтому, закончил с воодушевлением Смирнов, надо выпить за этого замечательного человека, в прошлом инженера, ныне писателя.

Грузины народ воспитанный, почитатели Смирнова были к тому же из интеллигентов, все, не вставая с мест, дружно подняли бокалы, молча пригубили из них. Я понял, что погиб. Для Грузии я больше не существовал. Еще в самом начале тоста Смирнова я сообразил, что здесь мне не простят, что я был жертвой Сталина и Берии, истинными жертвами здесь виделись сами Иосиф Виссарионович и Лаврентий Павлович.

Смирнову еще могли простить его бестактный тост — он все же колоссально много сделал для прославления грузин, но я прощения не заслуживал. Никто не смотрел в мою сторону, никто — по причине воспитанности — не сказал мне в лицо нехорошего слова, никто не скорчил обидной мины. Но умело хранимая вежливость не отменяла главного — для этих людей я как некая живая человеческая единица не существовал.

В это время за вторым столом вдруг поднялся один из гостей — невысокий, плотненький, темноволосый, темноглазый — и показал, что хочет что-то произнести. Не один я смутно понимал, что реальное значение второго стола несравнимо со значением нашего. Мгновенно установилось почтительное безмолвие, о котором в хороших произведениях оригинально пишут: «воцарилась тишина».

— Дорогой товарищ Смирнов Сергей Сергеевич! — торжественно заговорил новый оратор. — Мы не имеем чести быть гостями вашего стола. Но мы читатели ваших книг, мы высоко оцениваем вашу благородную работу по розыску безымянных героев войны. Разрешите же от имени всех нас, секретарей ЦК партий республик Закавказья и Средней Азии, собравшихся в городе Тбилиси на совещание, приветствовать вас, Сергей Сергеевич, и поблагодарить за то, что вы посетили наш южный край!

Аплодисменты за обоими столами показали, что этот тост пришелся по душе всем.

А после обеда в ресторане была новая поездка — в Мцхету, в домик Ильи Чавчавадзе, в какой-то небольшой горный сад, заросший великолепными розами. Смирнова везде радостно приветствовали, меня везде вежливо сторонились. Настала ночь, когда мы возвратились в Тбилиси.

— Завтра рано утром я уезжаю в Крым на пароходе «Петр Великий», — сказал мне Смирнов. — А вы непременно проверьте, в каком все же номере обитал Александр Дюма.

Утром я спросил дежурную на нашем третьем этаже, не знает ли она, где останавливался Александр Дюма. Она удивилась:

— Разве вам не говорили? Он жил в том номере, который занимаете вы.

Я спустился на второй этаж и спросил, какой номер занимал Александр Дюма. Мне сказали, что он жил на втором этаже, вот прямо по коридору, лучший номер гостиницы, люкс! Люкс помещался точно под моим с Галкой номером — и был, очевидно, с ним одинаков.

Я поднялся на четвертый этаж. Там тоже имелось обиталище Дюма — такой же люкс над двумя нижними. Вероятно, подобные же номера, в которых жил Дюма, были и на всех этажах соседней гостиницы «Тбилиси». Я порадовался за великого француза. Божественной вездесущности он не обрел, но святого многосущия добился. Я всегда считал его человеком необыкновенным!

В первый раз я заболел раком летом 1948 года. Я приехал в отпуск к маме в Одессу, и на пляже знакомая докторша — правда, знакома она мне была не столько по специальности, сколько по иной линии — бросила взгляд на мою обнаженную руку и встревожилась.

— Откуда это у тебя, Сережа?

— Что — это?

— Вот эти красноватые пятнышки от локтя к кисти.

— Черт их знает — появились…

— И давно?

— Месяца два-три.

— И растут?

— Растут, конечно. Все живое растет, а они что, мертвые? Мертвечины у себя не держу.

— Не хочу тебя пугать, — объявила она, перепуганная, — но похоже на кожный канцер… Если перевести…

— И без перевода понимаю. Если кожный, то несмертельно.

— Нужно все-таки пойти к хорошему дерматологу. Я дам тебе фамилии крупных московских специалистов по кожному раку, проконсультируйся.

В Москве я узнал, что один из этих специалистов, кажется Поплавский, принимает по четвергам в Таганской платной поликлинике и что медицинский его уклон — венерические заболевания.

— Запишите к профессору, — попросил я хорошенькую девушку в регистратуре.

Она записала и объявила:

— Придете через месяц. Ваш номер на тот черезмесячный четверг — семнадцатый.

— Мне бы пораньше, — сказал я. — Я из Заполярья, на неделе улетаю.

— Ничего не могу сделать, не надо было запускать болезнь, — сухо ответила она.

— Еще лучше было бы не заболевать, — скорбно пробормотал я.

— Вот именно, — сказала она чуть ли не с торжеством. У нее вспыхнули глаза. Она ненавидела меня. Она не жалела, а презирала мужчин. Все они лезут к продажным, грязным женщинам, в то время как существуют чистые и преданные — и еще к тому же вовсе не старые…

Я был так подавлен, что она посчитала своим служебным долгом поинтересоваться:

— Вторая стадия? В самом разгаре?

— Возможно, и третья, я не знаю, сколько их надо иметь. У меня рак.

У нее изменилось лицо.

— Ах, рак? Подождите… Тут вроде одного положили в больницу… Да, точно. Приходите завтра. Ваш номер — второй.

На другой день я, естественно, опоздал. В коридоре было полно больных. Вдоль стен стояли две скамьи, на одной — только мужчины, на другой — женщины. Узнав, что я — второй, они хором вознегодовали. Уже пятый прошел, сидишь тут с утра, а некоторые с ранья по ресторанам пропадают. Раз опоздали, становитесь последним, вот будете за той женщиной, она пятнадцатая. Вы пятнадцатая, гражданка?

— Пятнадцатая, — сказала немолодая дама и кокетливо улыбнулась мне накрашенным лицом. — Это номер мой — пятнадцатый. А так я — впервые… Нарвалась, где и не думала, а где опасалась, хоть бы что!

Я пробормотал что-то сочувствующее и стал к стенке. Мужчины сидели свободно, но никто не сдвинулся, чтобы освободить местечко и мне. Народ был все больше бравый. А женщины, за единственным исключением пятнадцатой гражданки, нарвавшейся в первый раз, — молодые, миловидные и опытные. Разговор через коридор шел самый свободный.

«У вас, милочка, пятна уже пошли?» — «Нет, я, знаете, слежу за собой, чуть заметила бубон, сразу к профессору. Как по-вашему, профессор поможет?» — «Должен помочь, особенно если достанете пенициллин, чудное американское лекарство, последний отчаянный крик медицины — снимает как рукой!». «Ах, я ничего не пожалею, берите любые деньги! — волновалась одна рыженькая. — У меня ведь несчастье, муж в длительной командировке на Курилах — и вот прислал письмо, возвращается через месяц, надо до этого время концы в воду!» — «Какой вопрос, — утешил ее высокий летчик, — за месяц не только выздоровеете, еще три раза опять заболеете». — «Нет, извините, — сердито запротестовала женщина, — теперь не буду дура, без стеснения посмотрю, здоровый или мерзавец!»

Ко мне обратился один из сифилитиков:

— Вы, второй!.. У вас что — генерал?

— Нет, не генерал.

— Офицеришко? — сказал он пренебрежительно. — И с этим к профессору? Мнительный вы, я вижу.

— У меня вообще не из военного сословия, — ответил я кротко.

Все вокруг заинтересовались:

— А что у вас?

— У меня рак, — ответил я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Все замолчали. На меня смотрели как на смертника. Ближние сифилитики поспешно отодвинулись, чтобы не подхватить от меня рак. Мне сразу очистили половину скамьи — я сел на краешек. Все так мне сочувствовали, что даже не утешали: понимали, что в моем страшном случае утешения прозвучат фальшиво. Кто-то при общем одобрении поспешно заявил:

— Что же вы раньше молчали, что у вас? Идите, как выйдет пятый, какой может быть разговор!

Профессор был похож на тяжеловеса-гиревика — красномордый, узкоглазый, с губами выпивохи и бабника. Около него сидели лечащий врач и сестра. Он повернулся ко мне, не поднимая глаз.

— Показывайте, что болит?

— Профессор, у меня не там болит, — пролепетал я, силясь сорвать запонку: она, проклятая, никак не лезла, и я не мог засучить рукав. Обычные запонки рвутся, чуть их вденешь в петли, а эта, золотая, была сделана на раздражение прочно. Ровно сто запонок посеял я в Норильске и на московских улицах, а от этих уже третий месяц не мог отделаться.

Профессор задумчиво пожевал толстыми губами. Он наконец посмотрел и на мое лицо. Мой испуганный вид, видимо, тронул его. Во всяком случае — голос его смягчился:

— С чем же тогда вы пришли?

— У меня рак, профессор. — Я задыхался от ожесточения. Запонковую цепочку мне разорвать не удалось, сама запонка в петлю не пролезла — зато петля с порвалась с мучительным писком. Я поспешно закатал рукав.

Профессор бросил на мою руку непередаваемый взгляд и повернулся к окну. В окне шелестел тополь, на одной ветке воробушек причесывал перья. Я практически не дышал — дыхание было выключено приступом страха. Если бы профессор не заговорил через несколько секунд, я упал бы на пол, потеряв сознание от удушья. Больше всего меня терзало наглое поведение воробушка. Тут через мгновение услышишь свой смертный приговор, а всякие мерзкие твари независимо чешутся, таким все хоть бы хны!

— Бородавки, — сказал профессор. — А что-нибудь более серьезное есть?

Нет. Ничего более серьезного у меня не было. Профессор секунд на десять задумался. Я заплатил двадцать рублей — он не мог отпустить меня без помощи. Он выписал мне лекарство, быстро сводящее 6ородавки. Одна беда: синтез этого препарата — дело сложное, обычно аптеки отказываются принимать рецепт, но если у меня имеются влиятельные знакомые в министерстве здравоохранения, то можно нажать, и деться аптекарям будет некуда. Вот держите, этим раствором ежедневно растирайте руку — и месяца через два бородавки сойдут.

— А если я не найду влиятельных знакомых в министерстве? — спросил я, счастливый.

Он пожал плечами.

— Тогда бородавки месяцев через шесть сойдут сами.

Я пробежал по коридору с рецептом в руках. Вслед мне устремились соболезнующие взгляды. Кто-то громко прошептал:

— Бумажку выписали!.. Разве на рака есть бумажки? Хана мужику! А еще молодой!..

Ни одна московская аптека не захотела синтезировать лекарство от бородавок. Влиятельных министерских знакомых я не искал. В Норильске я вделал рецепт в рамочку и повесил на стену в знак того, что не собираюсь заболевать раком. А рубашек с длинными рукавами я уже давно не ношу. Запонки лежат в коробочке для золотых пустячков — крестика, Галиных украшений. Они очень одряхлели и потемнели до черноты. Может, они и не золотые вовсе? Бородавок у меня нет — те сошли, а новые не появились.

Рассказы эти не выдуманы в том смысле, что я сравнительно точно — сколько разрешает память — передаю то, о чем услышал от других. Имеют ли они серьезное историческое значение? Думаю, вряд ли. Это скорее мнения о Сталине, чем действительные факты его жизни. Мне они преподносились, однако, именно как факты.

Алексей Николаевич Гарри[23] был знаком с Мануильским[24]. Тот любил передразнивать знакомых и делал это очень похоже. Как-то в 1925-м, кажется, году Мануильского попросили передразнить Сталина. Он усмехнулся и покачал головой.

— Товарища Сталина я раз передразнил — больше не буду. На всю жизнь научен.

— А как это произошло?

Мануильский рассказал следующую историю.

В 1919 он был, как известно, генеральным секретарем КПбУ. Во время наступления белых его поезд стоял на какой-то станции. На станцию пришел состав, в котором ехал Сталин. Наркомнац[25] пригласил в свой вагон Мануильского и предложил ему оставаться в его поезде, а свой отправить вперед. Тот согласился. Выпили. Стали шутить. Компания собралась порядочная. Зная об искусстве Мануильского, его попросили изобразить Ленина. Тот заговорил ленинским голосом, смешно передал его повадки. Сталин хохотал.

— А тепер передразни Троцкого!

Мануильский изобразил Троцкого. Сталин захохотал еще громче.

— А тепер Калынина и Бухарина.

Мануильский шаржировал Калинина и Бухарина. Сталин задыхался от смеха.

— А тепер мена, мена давай!

Мануильскому море было по колено — какой-то там наркомнац из грузин! Он зло шаржировал Сталина. Веселье увеличилось, но Сталин помрачнел. Он выбил трубку о сапог.

— Кончай праздник. Надо спат.

Мануильский удалился в отведенный ему вагон и задремал под стук колес. На рассвете он проснулся от тишины. Вышел — на полустанке стоит один его вагон.

— Что случилось? Где поезд? Почему нас отцепили?

Охрана ему объяснила:

— Товарищ Сталин распорядился отцепить ваш вагон и оставить его на этом полустанке.

Мануильскому пришлось на какой-то телеге выбираться из опасного района, чтоб не попасть в руки белых.

— С этой ночи я не передразниваю товарища Сталина, — усмехаясь, закончил он.

Рассказ, конечно, красочный и хорошо передает натуру Сталина, какой мы ее знаем по его дальнейшему поведению. Но в опровержение этой истории должен привести и другую — рассказчика сейчас точно не помню, кажется, это был друг Кнорина[26] Александр Петрович Гринберг. Из нее явствует, что насмешник Мануильский и не думал прекращать свои шуточки над Сталиным — и тому они очень нравились. Некоторые, во всяком случае.

Кнорин в то время — конец двадцатых годов — был редактором «Большевика» и «Коминтерна». Как-то раздался звонок и он узнал голос Сталина.

— Товарищ Кнорин, в передовой сегодняшнего номера «Коминтерна» серьезные ошибки. Сам я не читал, но товарищ Молотов в курсе. Разберитесь и доложите.

Ни жив ни мертв, Кнорин, который в шутках явно не разбирался, позвонил в секретариат Молотова. Молотов выслушал и сказал:

— Сейчас узнаю, кто из секретарей читал передовую. Сам я прочитать ее не успел и с товарищем Сталиным не разговаривал.

Через некоторое время Кнорин опять позвонил Молотову.

— Нет, товарищ Кнорин, мои работники о передовой ни с кем не разговаривали. Да, я ее прочитал. Ошибок, по-моему, нет.

Тогда Кнорин упросил Поскребышева[27] соединить его со Сталиным.

— Товарищ Сталин, вы два часа назад звонили мне и сказали, что, по мнению Молотова, в сегодняшней передовой содержатся ошибки. Так я говорил с товарищем Молотовым, и он ничего…

— Что? Что? — переспросил Сталин. — Я вам звонил? Вы ошибаетесь, товарищ Кнорин.

— Но я слышал ваш голос, товарищ Сталин!

Сталин громко захохотал.

— Ах, это Дмытрий Захарыч, опять шутки! Не может человек без них. Наверное, он за меня попугал вас. Так, значит, ошибок нет? Это хорошо. Ай-яй, какой человек. Ужасно любыт шутыт. Хорошо, товарищ Кнорин, я скажу, чтоб больше он вас не пугал.

И в самом деле — это была шутка Мануильского. А раз он шутил так крупно, то, значит, знал, что Сталину это понравится. Говорят, Сталин был очень смешлив — в нестарые годы во всяком случае.

Есть и другое толкование: Сталин притворился, что говорит Мануильский, а говорил сам.

Мария Каллистратовна Гогуа была красивая, рослая старуха лет под шестьдесят. Кроме того, умная и тонкая. Я познакомился с ней в 1956 году. В молодости эта женщина выглядела, вероятно, настоящей красавицей. До ареста она была секретарем Авеля Енукидзе[64] и, похоже, больше, чем секретарем… Рассказывала она потрясающе интересно и выдавала себя за самую близкую подругу Надежды Аллилуевой. Во всяком случае — если Мария Каллистратовна и лгала о ней, то такую ложь надо было придумать.

Сближение Сталина и Надежды произошло так: Сталин изнасиловал Аллилуеву летом 1917 года, когда той было шестнадцать с половиной лет. В это время Сталин жил на квартире Аллилуева[65] на Петроградской стороне, а через несколько месяцев поселил туда и Ленина, скрывавшегося от ищеек Керенского.

В тот день Сталин и Надя были одни в квартире, и Сталин этим воспользовался. Надежда, рассказывая об этом Марии Гогуа, плакала от возмущения.

— Впрочем, она его любила, — закончила свой рассказ Гогуа. — Боялась, ненавидела и любила. А он если кого и любил по-настоящему, так ее. Можете поверить мне, он ее любил! Даже странно, что такой человек мог любить.

В 1927 году Мария Каллистратовна сидела у Сталиных в их кремлевской квартире. Тогда она была еще скромно обставлена — без мореных дубов и прочего. Надежда кормила Василия и Светлану[66] чем-то вроде фруктового мусса. Вошел Сталин и побагровел от возмущения. Он схватил скатерть и сбросил еду на пол, заорав на жену:

— Это еще что? Почему деликатесы? Зачем деликатесы? Завтра, может, начнется интервенция — и нас с тобой повесят, а детей сошлют в Сибирь, а ты их закармливаешь деликатесами? Пусть едят пшенную кашу, слышишь, Надя? Пусть едят пшенную кашу!

Марию Гогуа больше всего поразило то, что он допускал возможность гибели советской власти от интервенции.

Года через три это прошло. И мебель появилась стильная, и еда вкусная… Сталин уже не верил, что возможен крах. Он прочно сидел на секретарском престоле.

Я спросил Гогуа:

— Что же все-таки курил Сталин — трубку или папиросы?

— Папиросы в трубке. Вы удивлены? Сталин любил так: вынуть одну-две папиросы, раскрошить их в трубку, а затем курить.

— А почему он не курил трубочный табак?

— Бывал и трубочный табак, но чаще он крошил в трубку папиросы. Думаю, он делал это из позерства. Вы не представляете, какой это был позер, особенно когда прибеднялся: «Я человек маленький, мы, вожди, ответственны перед массой». У него тогда становилось очень нехорошее, неискреннее лицо. Он был лицемер. Вы даже не представляете, какой это был лицемер!

— Странно. У меня создалось впечатление, что он очень открыт — прочен в своей антипатии и симпатии.

— В антипатии — да. Но не в симпатиях. Нет-нет, только не в симпатиях. Он искренне ненавидел, не больше. А любил он неискренне, кроме разве Нади, да еще Васи со Светланой. Нет, он был лицемер! Не лукавство, нет, просто неискренность — почти открытая, зловещая неискренность, вот он был каков! И он знал о себе, что неискренен.

Если это хоть отдаленно соответствует истине, то многое в натуре Сталина проясняется. Он, безусловно, считал себя самым идейным‚ умным, самым честным коммунистом. И если ему, лучшему из всех, приходится лицемерить, то что сказать о других? Можно ли тогда вообще кому-либо верить? Он оставлял для себя свои достоинства — как свою неповторимую особенность. А недостатки свои, ухудшая и усиливая, делал всеобщей чертой всех людей — даже хороших. После этого они, естественно, не заслуживали иного отношения, кроме того, каким он их одаривал. Большинство из них — его близкого окружения, а часто и его противников — точно стоили того, что им доставалось. Слизняки!..

Отец Марии, Каллистрат Гогуа, видный меньшевик, товарищ Ноя Жордании[67], сидел в ссылке в Вологде. К 1927–1928 году он нажил себе туберкулез и стал проситься на юг. Мария с отцом разорвала по причинам политическим — Сталин ценил таких людей. Человек, который ради идеи вставал на отца и мать, показывал этим, что идея для него выше кровного родства. Но и Марии было нелегко. Она все пробовала заговорить со Сталиным о судьбе отца, но не подворачивалось случая. Но как-то и случай подоспел.

— Проси чего хочешь, — сказал он ей. — Знаю: о Каллистрате печалишься. Ничего, Мария, я тебе помогу. Не хочу, чтобы ты печалилась. Царский подарок тебе сделаю.

А в день годовщины Октября или перед годовщиной он вызвал ее к себе из приемной Енукидзе.

— Бери мою машину и езжай на Ярославский. Едет твой подарок. Встречай отца.

Мария поехала на вокзал. Она поняла, что отец на свободе, и заранее стала ликовать. Подарок действительно царский. Она мечтала, как будет лечить отца, как вместе с ним поедет потом на Кавказ.

Из архангельского поезда, точно, вышел больной отец. Она бросилась ему на шею, забыв о политических распрях.

— Наконец-то мы вместе! Это товарищ Сталин устроил, я его просила. Теперь мы не расстанемся, пока ты не выздоровеешь.

Каллистрат Гогуа улыбнулся.

— Расстаться все-таки придется. Мне поменяли ссылку в Вологде на ссылку в Пензе и разрешили — проездом — погостить у тебя три дня. Ну, показывай, как ты устроилась в Москве?

По-моему, очень характерная история. Величина подарка измеряется усилием, какое необходимо, чтобы оторвать его от себя. Размер жертвы свидетельствует о силе благотворения. Освободить противника хотя бы на день было для Сталина очень непросто, а дать ему волю на целых три дня — нет, воистину это был царский подарок… И напрасно Мария спустя двадцать девять лет с таким негодованием пожимала плечами!

О смерти Аллилуевой Мария Каллистратовна рассказывала так.

В этот вечер они их пригласили к Ворошиловым на какой-то семейный вечер. Среди прочих приглашенных была и Мария Каллистратовна с Енукидзе.

Сталин был не в духе, Надежда хмурилась. В конце вечера он выдавил папиросу в трубку, остаток табака пальцем швырнул вперед и — разумеется — попал в глаз жене. Она вспыхнула и обругала его. Он разозлился и через некоторое время, прихватив одну из дам, уехал к себе на дачу (точнее — одну из дач, тогда у него уже появилось несколько).

Поначалу Надежда крепилась, но потом разрыдалась и пошла к себе. В четыре часа ночи Ворошилов узнал, что Сталин не вернулся и Надежда в полной прострации. Он сказал Енукидзе:

— Авель, пойдем к ней, у нее плохое настроение.

Енукидзе рассудительно возразил:

— А если Коба уже дома или застанет нас? Он тогда такое задаст!.. Езжай сам, Клим, я не хочу.

Ворошилов тоже не поехал.

Под утро Надежда застрелилась.

Сталин был потрясен. Он подал заявление в ЦК с просьбой вынести ему строгий выговор. Выговор — без строгача — ему вынесли. Постановление ЦК почему-то проходило через руки Енукидзе, и он поставил гриф «Секретно» вместо необходимого «Сов. секретно». С документом ознакомилось сравнительно большое число людей.

Мария сказала Енукидзе:

— Авель Константинович, срочно переправьте, а то как бы все это не кончилось плохо!

Енукидзе переправил, но плохо все-таки кончилось. Через несколько лет он, оказалось, не разобрался в роли Сталина в создании большевистских организаций в Закавказье и был снят с работы, а потом выяснилось, что он связан с врагами народа и вообще распутник и выпивоха. Разумеется, другие грузины, трезвенники и примерные отцы семейств, не смогли терпеть такого человека в руководстве русским народом…

У меня в Калининграде неделю гостил Б.Г. Закс[68]. Мы с ним обменялись несколькими новеллками о Сталине.

Владимир Фоменко[69] рассказывал Заксу, что слышал от Шолохова следующую историю.

Шолохов писал Давыдова с некоего еврея по имени Давид (фамилии его Фоменко не запомнил, но похоже на Зеликман, Фрейлигман). Делать еврея героем повести Шолохов, естественно, не мог, но дружил с его прототипом. И вот милого его Давида арестовали за бесчинства при коллективизации. Шолохов горячо вступился за своего героя и при встрече со Сталиным ходатайствовал о возвращении Давида. Этот разговор происходил тогда, когда Сталин еще способен был миловать осужденных.

Давида освободили и доставили к Сталину так поспешно, что даже не успели побрить и переодеть. Рожа у него была страшная.

— Верно, что вы избивали кулаков, если те не выдавали хлеб? — спросил Сталин.

Давид скорбно прижал руки к груди.

— Виноват, товарищ Сталин!..

— И что вы подвергали пыткам детей и жен в присутствии отцов и мужей, чтобы вынудить признание?

— Виноват, товарищ Сталин…

— И что вы любили посадить кулака на железную печку и, привязав его к трубе, подкладывать дров в огонь, пока кулак не раскроет, где прятал хлеб сам и где прятали его друзья?

— Виноват, товарищ Сталин, — простите!

— Нехорошо, очень нехорошо, партия не учила вас таким методам! Вы нарушили прямые запреты партии! — Сталин помолчал и, задумчиво усмехнувшись, добавил: — Но очень интересно! Очень интересно!

Адмирал Иван Степанович Исаков рассказывал Заксу, который редактировал адмиральскую книгу, как Сталин приглашал его в кино.

Дело происходило в конце войны в кремлевском бункере, в кабинете, являвшемся точной копией того кабинета, что был у Сталина наверху: та же мебель, те же портреты Ленина и Кутузова и пр.

— Хотите со мной посмотреть кино, товарищ Исаков? — спросил Сталин, когда было закончено обсуждение военных дел.

— Хочу, — естественно, ответил адмирал.

Они пошли в кинозал по подземным коридорам со многими поворотами и развилками. На каждом повороте и развилке мелькала фигура охранника, который мигом прятался, когда замечал Сталина. Молчаливое мелькание фигур заставило Исакова, идущего сзади на костылях — он был без ноги, — рассмеяться.

— Смешно, товарищ Сталин, — попытался оправдать свой внезапный смех Исаков.

Сталин спросил, не поворачивая головы:

— Что?

— Да вот то, что охранники появляются и исчезают как призраки.

Сталин некоторое время помолчал, потом негромко сказал:

— Мне не смешно. Я все думаю, кто из них намеревается пустить мне пулю в затылок.

Мания преследования была логичной оценкой самим Сталиным своей деятельности…

А теперь рассказ, услышанный Заксом в Армении, но мало соответствующий логике действий Сталина.

Сталин любил кавказскую кухню и часто приезжал к Микояну, жена которого хорошо готовила южные блюда. За столом составилась привычная компания: Микоян с женой, их сын, иногда — гости.

Как-то в конце 1938-го или начале 1939 года к Микоянам приехал Сталин.

— Что нового? — спросил он, идя к столу.

Микоян поспешно ответил:

— Ничего нового. Все нормально.

Жена промолчала. Сталин сел, заметил, что нет сына Микояна, и показал на пустующее место за столом.

— А его почему нет?

Жена Микояна заплакала, Микоян стал гневно ей выговаривать. Сталин повторил вопрос.

— Арестовали нашего сына, — сквозь слезы выговорила жена.

Сталин еще раз оглядел стол. Непривычно пустующее место явно раздражало его. Он подошел к телефону и вызвал Берию.

— Что с сыном Микояна?

Берия начал сыпать безотказными формулировками: террористическая группа, подготовка покушения. Сталин раздраженно прервал его:

— Ах, террорист, террорист! Я сам знаю, какой он террорист. Пусть немедленно приезжает к обеду.

Через некоторое время появился сын Микояна и как ни в чем не бывало присел к столу. Теперь привычная компания была в сборе, и Сталин стал с аппетитом есть.

Если Сталина новеллка эта рисует недостоверно (хотя в конце 39-го — начале 40 года и давался временный отбой), то Микояна она характеризует, мне кажется, точно.