Отчаянно, в последний раз цвели над гипсовыми руинами фонтана искалеченные бульдозером акации. Каменные громады многогоэтажек обложили разваленный скверик с трёх сторон. С четвёртой шумела автострада.

— И ломать-то как следует не умеем!.. — процедили в прошелестевшей мимо чёрной «Волге», и уже к вечеру следующего дня между шоссе и останками скверика встала высокая стена из бетонных плит.

На город двинулись сумерки, но, встреченные залпом белых ламп, шарахнулись с обочины и, перемахнув стену, залегли с той стороны. Многоэтажки стояли клетчатые от разноцветных окон, однако слабенький свет торшеров и люстр испарялся, не пролетев и половины расстояния до увечного скверика. И что уж там происходило в развалинах до ноля часов — бог его знает.

— Стой! Стой, говорю!..

По гулким ночным асфальтам зашепелявили кроссовки и загремели каблуки. Длинно полоснул милицейский свисток.

Из-за оббитого угла, украшенного непристойной надписью, выскочил лопоухий стриженный наголо парень с вылупленными глазами и телефонной трубкой в руке. Не потратив ни секунды на размышления, что говорило о хорошем знании района и определённом жизненном опыте, он дунул прямиком к разломанной ограде, за которой начинался благословенный сквозной лабиринт рытвин, насыпей и полувывернутых из грунта акаций.

Следом за лопоухим на светлую пролысину под фонарём с топотом вылетел, как и следовало ожидать, коренастый сержант милиции — и тоже не с пустыми руками. В правой у него был прочно зажат резиновый инструмент, наверняка знакомый каждому — не осязательно, так визуально.

О, это были достойные противники! Короткий отрезок от угла до ограды они проскочили приблизительно с одинаковой резвостью, и поэтому оставалось только гадать, что же именно сегодня восторжествует: лопоухий порок или же коренастая ощеренная добродетель. Всё должно было решиться там, на территории бывшего скверика.

Итак, перемахнув две траншеи подряд, они ворвались в мерцающую белыми гроздьями темноту, и погоня пошла по звуку. У развалин фонтана, где малолетний гипсовый дебил всё ещё душил в объятиях гипсового дельфинёнка с отбитым хвостом, сержанту изменило чутьё — сунулся не по той дорожке. Правда, нарушитель от этого выиграл не много: пронырнув сирень и получив по разгорячённому лбу тяжёлой влажной кистью, он остановился в растерянности перед высокой бетонной стеной, которой здесь раньше не было.

Счёт пошёл на секунды. Сзади в темноте хрустели ветки и слышались приглушённые ругательства — милиционер пёр напролом и, кажется, в верном направлении. Вправо пути не было — там чернели и извивались сваленные как попало останки искорёженной ограды. Слева, наполовину спрятанное в тень, металлически поблёскивало какое-то округлое сооружение, возникшее, надо полагать, одновременно со стеной.

Потом кусты затрещали совсем рядом, и хулиган, решившись, метнулся влево. Там его и заклинило — выяснилось, что подлая строительная конструкция установлена почти впритирку к бетону. Обегать её было поздно. Парень отпрыгнул и вдруг углядел, что в округлом металлическом боку зияет прямоугольная дыра. Не раздумывая, он кинулся к ней и по наклонной стальной плите вбежал на четвереньках в резервуар. Осторожно, чтобы не удариться впотьмах головой, поднялся на ноги, и тут — о ужас! страх, петля и яма! — включился свет.

Никакой это был не резервуар! Злоумышленник обнаружил, что стоит, стискивая вырванную с корнем трубку, посреди короткого коридорчика с глубокими узкими нишами по сторонам.

Остолбенеть надолго ему не позволили обстоятельства — из внешней тьмы надвинулся скрежет гравия под каблуками, и, не дожидаясь, когда в коридорчик выйдет ещё и сторож этой странной вагонки, хулиган влип в одну из ниш. Сторож не выходил, и в ошалелой стриженой голове сложился план: мент ломанётся в конец коридора, а он тем временем — в дверь, и — прощай, Вася!..

Скрежет гравия и грозное сопение приблизились к самому входу и вдруг оборвались. Нарушитель обмер. Тихо-тихо, словно опасаясь невзначай скрипнуть глазом, покосился он на левую стенку ниши.

— Ну ни хрена себе… — выговорил наконец милиционер и задышал снова. Он стоял перед непонятным сооружением, и нежный розоватый свет из открытого люка лился ему на ботинки.

— Эй, ты внутри, что ли?..

Ответа не последовало. Сержант вернул дубинку в петлю и достал фонарик. Отступив подальше, осветил сооружение целиком. Чертыхнулся.

— Выходи, хуже будет!.. — испуганно приказал он, но ответа опять не получил.

Бормоча что-то о безмозглых сопляках (словом «отморозок» язык в ту пору ещё не обогатился), присел и посветил под днище. Под днищем обнаружились посадочные опоры. Вид их настолько взволновал милиционера, что он вскочил с корточек и, отпрыгнув, закричал в озарённый розоватым свечением пустой коридор:

— Ты куда залез? Ты соображаешь, куда ты залез? Это же летающая тарелка, дурак!..

Что-то прошуршало в кустах. Сержант обернулся, дырявя ночь фонарем. Мысль о возвращающихся к своему кораблю инопланетянах поразила воображение. Всматриваясь, долго водил лучом по вывернутым корням и пригоркам вынутого грунта. Не рискуя ещё раз приблизиться к аппарату вплотную, снова присел и осветил опоры. Опоры были ничего себе, мощные…

— Отца с матерью пожалей! Улетишь ведь к едрене фене!..

Хулиган молчал. Надо было что-то предпринимать, а предпринимать ох как не хотелось… Сержант тоскливо огляделся. С трёх сторон громоздились тёмные многоэтажки, с четвёртой чернела стена, над которой рассеивался в ночи холодноватый свет придорожных фонарей. Проще всего, конечно, было бы серией коротких свистков вызвать подмогу. Но свистеть в непосредственной близости от инопланетного космического корабля милиционер не решался, тем более что в развалинах фонтана опять кто-то шуршал. Хорошо, если кошки…

— Слышь, парень, — понизив голос, позвал сержант. — Ладно, хрен с ней, с трубкой… Отпущу, только вылези… Ну что тебе, в самом деле, жить надоело? Тебя ж потом ни одна собака не сыщет! Ну давай отойду, если не веришь…

То и дело оглядываясь, он и вправду отступил шагов на пятнадцать к искорёженной поваленной ограде, где и остановился в ожидании. Ничего путного из этого, разумеется, не вышло, и спустя некоторое время милиционер, сильно помрачнев, вернулся к люку.

— Ну, паразит! Сейчас ведь влезу — за уши вытащу!.. В последний раз тебе говорю: выходи!

С надеждой прислушался. Бесполезно. Спрятал фонарик, ещё раз огляделся с тоской. Потом скроил свирепую морду и, заругавшись шёпотом, полез…

Этот неразумный, чтобы не сказать, героический поступок многим сейчас покажется странным, однако следует помнить, что дело происходило на излёте перестройки — и не все ещё успели поумнеть.

Конечно, мысль о том, что мент сразу ломанётся в конец коридора, была по меньшей мере наивной. Первое же углубление в стене заставило сержанта приостановиться, и далее, замедлив шаг, он двинулся зигзагом от ниши к нише. В четвёртой по счёту стоял бледный лопоухий мерзавец и дрожащей рукой протягивал трубку.

Не теряя ни секунды, милиционер выхватил хулигана из укрытия и, заломив преступную руку, толкнул к выходу. Тот заверещал, попытался упереться и мигом получил коленом под зад.

— Пар-разиты, сопляки!.. — шипел взмокший от переживаний милиционер. — Рискуй тут из-за них, понимаешь…

До чёрной прямоугольной дыры оставалось не более полутора метров, когда снаружи неспешно поднялась металлическая плита и наглухо запечатала вход. Сержант отшатнулся.

— Э, ребята! — Бросив задержанного, он кинулся к плите и ударил в неё кулаками. — Вы что? Мы же не отсюда!.. Вы что?!

Ему показалось, что пол под ногами дрогнул. В панике милиционер уперся в металл плечом, потом саданул бедром с разгона.

— Добился, паразит?! — крикнул он задержанному.

Но тот, кажется, ещё не понял, что произошло. Он даже не видел, как закрылся люк, потому что в те мгновения у него хрустел плечевой сустав, а перед глазами взрывались ослепительные зелёные кляксы. Теперь он стоял и, изумлённо подвывая, ощупывал без малого вывихнутое плечо.

— Ах, чёрт!.. — Чуть не плача, сержант привалился к плите лопатками. — Откройте!.. — Ударил каблуком. Потом ещё раз.

Тем временем подвывания задержанного стихли.

— Ну я торчу… — неожиданно вымолвил лопоухий паразит, хлопая пушистыми девичьими ресницами. — Это где это мы?..

В следующий миг лицо его выразило ужас: устремив на него безумные глаза, милиционер шарил по поясу между дубинкой и пистолетом, как бы выбирая, за которую рукоятку взяться.

— Да я же тебе сейчас… — бормотал милиционер. — Я тебя…

Что-то негромко чавкнуло у него за спиной. Отскочил, обернулся… И произошло чудо: на его глазах прямоугольная металлическая плита медленно отвалилась и снова стала трапом.

— Ну слава богу!..

Во мгновение ока сержант вторично скрутил взвывшего хулигана, и оба чуть ли не кувырком вылетели наружу — в апрельскую, слегка разбавленную электрическим светом ночь.

Вылетели — и остолбенели. Прямо перед ними торчала мрачная пятиэтажка хрущёвского типа с погашенными окнами и чёрными провалами распахнутых настежь подъездов. Надо полагать, пока сержант колотился изнутри в плиту люка и хватался за кобуру, подлая тарелка успела перепорхнуть с места на место.

От растерянности милиционер ослабил хватку, и задержанный, видимо, вообразив, что судьба посылает ему шанс, резко прянул в сторону и припустился во все лопатки к ближайшему углу, за которым, как он полагал, его ждала свобода.

В свою очередь думая, что допустил промах, сержант ринулся за ним, но беглец, вылетев на угол, внезапно издал лёгкий вскрик и шарахнулся обратно, словно наткнулся там ещё на одного милиционера.

Лишь тогда, ударенный под дых недобрым предчувствием, сержант огляделся и ощутил, как голова его непроизвольно вжимается в плечи.

Неосвещённое здание стояло в угрюмом одиночестве посреди ровной, как космодром, округлой площади радиусом этак метров в пятьсот. С трёх сторон пустое пространство ограничивали мерцающие узловатые колонны, высоту и диаметр которых было даже как-то страшновато оценивать. Что делалось с четвёртой стороны, сержант не видел — обзор заслоняла пятиэтажка, но, судя по вытаращенным глазам оробевшего хулигана, картина там была аналогичная.

Сержанту захотелось зажмуриться и мелко потрясти головой, но он заставил себя ещё и взглянуть вверх. В первое мгновение ему почудилось, будто там, в вышине, прямо на верхушки колонн положено огромное зеркало, отразившее и сами опоры, и служившую им основанием площадь. Однако уже в следующую секунду в сознание стало помаленьку просачиваться, что отражением это быть никак не может: во-первых, там, вверху, отсутствовала летающая тарелка, во-вторых, не наблюдалось и пятиэтажки. Иными словами, высота помещения достигала…

— Вы что, сдурели?! — обеспамятев, прохрипел сержант. Он обернулся к летающей тарелке и застал её как бы в момент завершения зевка — причмокнув, закрылся люк.

— Ну что там? — Опустившись на одно колено, Василий заглянул под днище и включил фонарик. Луч выхватил из полумрака узорчатые грязные подошвы Ромкиных кроссовок. (Размер — сорок третий-сорок четвёртый; ношеные; стоптаны равномерно; на правой, ближе к носку, — пятно мазута размером с пятикопеечную монету.)

— Не-а… — послышалось наконец из-под бронированного брюха. — Ни щёлочки…

Не переворачиваясь на живот, Ромка с помощью локтей и пяток выполз на относительный простор и сел, издав при этом звук, похожий на всхлип велосипедного насоса. Наверняка опять задел макушкой броню.

— А я тебе что говорил! — сердито сказал Василий. — Какой же дурак будет люк снизу делать?

— Ну и что! — морщась и ощупывая маковку, сказал Ромка. — У автобуса же багажник — снизу…

— Багажник… — недовольно повторил Василий и поднялся с колена. Достал из кармана связку изуродованных ключей и ещё раз попробовал подковырнуть плиту бортового люка.

— Не тот, — присмотревшись, сказал Ромка.

— Чего не тот?

— Люк, говорю, не тот. Мы из соседнего выходили…

Василий ругнулся вполголоса и с неохотой глянул через плечо. Четырёхугольное жерло крайнего подъезда целилось в него из полумрака прямой наводкой. А когда выскакивали из тарелки, оно вроде бы целилось слегка вкось… Василий нахмурился и, склонив упрямую лобастую голову, снова уставился в броневую плиту. Может, и вправду не тот? По уму бы, конечно, надо было лючок пометить… Но кто ж, с другой стороны, знал, что у этой хреновины аж целых шесть люков!

— А в общем-то без разницы, — уныло заключил Ромка. — Тот, не тот… Всё равно ведь ни один не открывается.

Вместо ответа Василий засопел, сдвинул милицейскую фуражку на затылок и попробовал ковырнуть в другом месте. Бледное и как бы дышащее свечение далёких колонн еле касалось на излёте скруглённого металла, а щель была не толще карандашной черты.

— Вот ещё, чёрт, надолба! — в сердцах обругал Василий пятиэтажку, пыльной глыбой тонущую в общем сумраке. — Торчит — свет только застит!..

Странное дело: типовой многоквартирный дом — единственное здесь родное и знакомое сооружение — пугал обоих больше всего. Вот уже битых полтора часа они крутились около летающей тарелки, всё ещё надеясь как-нибудь попасть внутрь, и ни разу ни у Ромки, ни у Василия не возникло желания хотя бы приблизиться к неосвещённой жилой коробке. Оба не сговариваясь делали вид, будто пятиэтажка успела намозолить им глаза до такой степени, что на неё и смотреть не хочется.

Однако даже ограничиваясь невольными взглядами искоса, можно было заметить, что с пятиэтажкой этой явно не всё в порядке. В окнах, например, ни единого отблеска, и такое ощущение, что стёкол вообще не вставляли. И двери подъездов вовсе не распахнуты настежь, как это сперва показалось, а просто отсутствуют.

Ромка зябко повёл плечами и поспешно перенёс взгляд на шевелящуюся в полумраке широкую спину Василия. Тот всё ещё трудился над люком.

— А шомполом? — без особой надежды спросил Ромка.

— Пробовал уже, — отозвался сквозь зубы Василий, не оборачиваясь. — По диаметру не пролазит, здоровый больно…

Он нажал с излишней нервозностью и сломал ключ. Металлический язычок звякнул о броню и, отскочив, бесшумно упал во мрак. Василий пошарил лучом фонарика по искусственному покрытию из неизвестного материала, напоминающего с виду остекленевшую серую пемзу, но обломок, видимо, улетел под бронированное брюхо тарелки.

— Нет, ну ведь если бы я не кричал! — яростным шёпотом обратился вдруг Василий к плите люка. — Ведь кричал же! Про летающую тарелку! Кричал? — Он обернулся к Ромке.

Тот вроде сидел в прежней позе: сгорбившись и сцепив руки на коленях.

— Ну, кричал… — нехотя согласился он.

— Так какого же ты?..

Ромка досадливо боднул стриженой головой колени и не ответил.

Василий крякнул, сдвинул козырёк на глаза и, болезненно скривившись, в который уже раз оглядел окрестности. Похоже, кроме гигантских колонн других источников света здесь не водилось.

— Нет, — решил он наконец. — Не делом мы занимаемся. Ещё не дай бог повредим чего-нибудь…

— Что ж, сидеть и ждать?

— Сидеть и ждать. — Василий пригнулся и полез в скопившуюся под днищем темноту. Нащупав рубчатый лапоть посадочной опоры, сел и привалился к металлической лапе спиной. — Если прихватили по ошибке — так вернут, а если для чего другого…

Он замолчал, явно прикидывая, на кой пёс они могли понадобиться инопланетянам, и, судя по раздавшемуся из темноты вздоху, ни до чего хорошего не додумался.

— М-да… — сказал он наконец. — Ну ничего, Ромк! Вернут. Обязаны…

— Обязаны… — язвительно проговорил Ромка. — А может, у них здесь такой же бардак, как у нас!

— Ничего себе бардак! — возразил Василий. — Вон какой хренотени понастроили, а ты говоришь — бардак! Тут не бардак, тут порядок. Цивилизация…

Разговор прервался, и в огромном зале стало как будто ещё темнее.

— Вообще-то, конечно, всякое бывает, — не выдержав молчания, снова заговорил Василий. — В прошлом году на металлургическом штабелировщик уснул на площадке, куда ковши отсаживают… В нетрезвом состоянии, конечно… Ну и поставили на него не глядя двадцатипятитонный ковш. Так розыск объявляли — пропал человек… А ковш там ещё целый месяц стоял… — Произнеся это, Василий возвёл глаза к угольно-чёрному днищу, в котором паутинчато отражались далёкие заросли слабо мерцающих колонн. Летающая махина, надо полагать, тоже весила не меньше двадцати пяти тонн, да и вид имела такой, словно собирается здесь простоять как минимум месяц.

История о раздавленном штабелировщике произвела сильное впечатление. Ромка упёрся ладонями в покрытие и рывком подобрал под себя голенастые ноги. Встал. Вышел, пригнувшись, на открытое пространство. Телефонная трубка торчала у него из кармана, и крысиный хвост провода волочился по стеклистому покрытию.

— Так? Да? — сдавленно спросил Ромка у запертого люка и вдруг, выхватив трубку, ударил что было силы наушником в броню. Брызнула пластмасса.

— Ты что, сдурел? — рявкнул Василий.

— Откройте! Козлы! — захлёбывался Ромка, нанося удар за ударом. — На запчасти, блин, раскурочу!..

Метнул в бесчувственную плиту остаток трубки и лишь после этого малость опомнился.

— Вот только одно и можешь… — злобно заворчал на него из-под тарелки Василий. — Ломать да ломать… Ты за всю жизнь хоть одну вещь своими руками сделал?

Ромка стоял понурившись. (Рост — выше ста восьмидесяти пяти; телосложение — сутулое, худощавое; уши — большие, оттопыренные… Цвет глаз и наличие-отсутствие веснушек — не разобрать, темно…)

— Может, ещё сверху посмотреть? — шмыгнув носом, расстроенно проговорил он. — Там вроде наверху какая-то фигня торчала… Подёргать, покрутить…

Он вытер ладони о джинсы, приподнялся на цыпочки и, взявшись за покатый край летающей тарелки, попробовал за что-нибудь уцепиться. Уцепиться было не за что.

— Подсадить, что ли? — хмуро спросил Василий и, кряхтя, выбрался из-под днища.

Он присел и принял в сложенные вместе ладони Ромкину ногу. Поднял до уровня груди, подставил погон, потом упёрся широкой ладонью в тощую Ромкину задницу и затолкнул его одним движением на крышу.

— Ну что? — спросил он, отступая на шаг.

Ромка пыхтел и не отвечал — он полз на животе к центру покатого и, наверное, скользкого купола. Вскоре на фоне гигантских мерцающих колонн обозначился его согнутый в три погибели силуэт. Видно было, как он, за что-то там ухватясь, покрутил, подёргал… Василий хотел отойти подальше для лучшего обзора, но тут послышался лёгкий треск, силуэт неловко взмахнул длинными руками, в одной из которых мелькнуло что-то непонятное, и Ромка, съехав на ту сторону, с воплем шмякнулся на пол.

Когда Василий, обежав тарелку, подоспел к нему, Ромка уже сидел и потирал, морщась, ушибленное бедро левой рукой. В правой у него было (Василий включил фонарик) что-то вроде квадратного металлического зеркальца на полуметровом стержне.

— Вот, — виновато сказал он. — Отломилось…

— Да что ж ты за человек такой! — процедил Василий. — Руки у тебя или грабли? За что ни возьмёшься — всё ломается!.. Может, она теперь летать не будет без этой хреновины?

— А там ещё одна такая есть, — сказал Ромка.

Василий открыл было рот — выложить всё, что он думает о своем косоруком спутнике, но тут по тёмному залу беззвучно прозмеился огромный огненный знак, причём один из его языков вильнул им прямо под ноги. Василий от неожиданности подскочил, а Ромку подбросило с пола.

— Берегись! — рявкнул вдруг Василий. — Уйди, на хрен!

Он схватил за шиворот только что успевшего встать на четвереньки Ромку и отволок шагов на пять прочь.

Летающая тарелка оживала. По выпуклой броне уже вовсю бежали, потрескивая, фиолетовые электрические разряды. Округлая чёрная глыба неспешно всплыла над полом, потом остановилась, и мрак под днищем зашевелился — бронированная черепаха подбирала конечности и смыкала клюзы. Затем, приглушённо взвыв, крутнулась — мощно, как турбина, и, обдав лица волной озона, ушла ввысь стремительным неуловимым броском. А вот куда делась потом — понять трудно. Такое впечатление, что испарилась на полдороге…

А по полу прозмеился ещё один иероглиф — на этот раз изумрудный. Правда, теперь уже никто не подпрыгнул: хмуро переглянулись — и только.

— Может, отремонтируется — прилетит? — жалобно предположил Ромка.

Василий злобно молчал, поигрывая желваками.

— Отремонтируется… — проговорил он сквозь зубы. — Кто бы тебя, придурка, отремонтировал!.. Ну и куда теперь?

Оба одновременно повернулись к зияющей чёрными окнами пятиэтажке, причём Василий наступил на что-то и чертыхнулся.

— Да ну на фиг! — торопливо проговорил Ромка. — Чего там делать? И так видно, что нет никого…

Василий, поигрывая желваками, изучал здание.

— Трубку подбери, — негромко приказал он.

— А?

— Трубку свою подбери, — не повышая голоса, повторил Василий и указал носком ботинка. — Чего валяется?..

— А-а… — Не сводя широко раскрытых глаз с пятиэтажки, Ромка послушно поднял с пола размочаленную телефонную трубку, и тут в одном из окон второго этажа включился свет.

Ромка охнул и выпрямился. Рубиновое сияние, пролившееся из прямоугольного проёма, окрасило в кремовые тона серое пористое покрытие под ногами и положило лёгкий розовый мазок на ствол табельного оружия, возникшего вдруг в правой руке сержанта милиции.

— Так… — невыразительным голосом, от которого у Ромки кожа поползла на затылке, проговорил Василий. — Кого-то мы разбудили…

Окно погасло, провалилось чёрной ямой, зато зажглось соседнее, правда, уже не рубиновым, а мертвенно-голубоватым светом. Василий и Ромка увидели в прямоугольном проёме всё то же, что и прежде: голые стены и потолок без каких-либо признаков люстры или плафона. Такое ощущение, что кто-то, переходя из комнаты в комнату, дотянулся сразу до обоих выключателей и одновременно нажал их, убрав свет в одном помещении и включив в другом. Выключатели, надо понимать, работали бесшумно — в такой тишине и при отсутствии стёкол щелчок просто не мог быть не услышан.

— Да что за чёрт! — всматриваясь, тихо сказал Василий. — Это ж разные квартиры! Он что, сквозь стены ходит?

От такого предположения обоих слегка зазнобило, но оставалась ещё надежда, что строение только снаружи представляет собой точную копию хрущёвской пятиэтажки. Внутри оно могло быть устроено как угодно.

Однако вскоре свет перепрыгнул в следующее окно, и версия об оригинальной планировке отпала — окно это располагалось этажом выше. Кто-то шёл сквозь дом, и похоже, что для него не существовало не только стен, но и перекрытий: пронизав третий этаж, снова перескочил на второй, двинулся влево, вернулся… Окна вспыхивали поочерёдно, каждый раз бросая на ствол пистолета новый отсвет: голубоватый, рубиновый, но чаще всего прозрачно-жёлтый, как от обыкновенной лампочки накаливания.

«Да нет там никого! — внезапно озарило Ромку. — Сидит себе где-нибудь перед распределительным щитом и балуется с выключателями, а мы тут с ума сходим!..» Но обрадоваться своей остроумной, в общем-то, догадке он так и не успел: из прозрачно-жёлтого окна пришёл звук — кто-то обо что-то споткнулся и вроде бы даже сказал: «Ух!..» Далее, судя по всему, замер и, выждав с минуту, двинулся обратно, откуда прибыл…

— Чего-то ищет… — обмирая, сообразил Ромка, и в этот миг свет погас вообще. Дом снова стоял пустой и тёмный.

— Орать-то зачем? — злым придушенным шёпотом осведомился Василий.

— А я орал? — огрызнулся Ромка, тоже шёпотом.

Подождали, не вспыхнет ли где ещё окошко. Не вспыхнуло. Пятиэтажка тонула в вечных сумерках огромного зала серой издырявленной чёрными проёмами глыбой. Василий хотел вернуть пистолет в кобуру, но раздумал.

— А ну-ка давай ещё с той стороны посмотрим, — сказал он. — Может, он как раз там сейчас и шарит… Да спрячь ты, на хрен, свою трубку! Стрелять из неё, что ли, собрался?

Ромка взглянул на свою правую руку, смутился и, запихнув изувеченную трубку микрофоном в карман джинсов, подобрал с пола отломанный от летающей тарелки металлический стержень с зеркальным бруском на конце.

Угол миновали благополучно, но, когда проходили мимо второго окна, кто-то из чёрного провала внятно произнёс: «Бу!» — и обоих отбросило от дома шагов на пять.

Луч фонарика канул в окно, как в колодец.

— Вроде никого… — пробормотал Василий.

— Может, показалось? — с надеждой спросил Ромка.

— Обоим, что ли?.. — Василий ощупал лучом торец дома, ругнулся и убрал свет.

Одолеваемые самыми нехорошими предчувствиями, двинулись дальше. Василий с пистолетом — чуть впереди, а чуть поотстав — Ромка со стержнем. Вылитый индеец на тропе войны. Шли боком, как бы ожидая всё время нападения с тыла.

— Стоп! — тихо скомандовал Василий, вглядываясь во что-то под ногами. — Это ещё что за чертовщина?..

Впереди, в трёх шагах, на сером покрытии лежал овальный отсвет. Из окна он никак падать не мог — иначе он был бы вытянут в другую сторону. Присев, Василий провёл над светлым пятном рукой, но тени растопыренной пятерни в пятне не обозначилось.

Поглядели с тревогой друг на друга. Ромка высвободил из кармана исковерканную трубку и движением, каким обычно подбрасывают хворост в костёр, кинул её в центр овала. Обрывок телефонного провода больно хлестнул по лодыжкам — трубка исчезла, даже не долетев до покрытия. Оба отпрянули.

— Так… — сипло проговорил Василий. — Будем знать…

Внимательно глядя под ноги, они добрались до угла и вышли за дом. Ни в одной из квартир, обращённых окнами в эту сторону, света не было. Зато по серому покрытию здесь и там беспорядочно разбросаны были всё те же овальные светлые пятна, как будто штук пятнадцать невидимых карманных фонариков освещали пористый похожий на пемзу пол.

— Капканы… — еле выговорил Ромка.

Василий мрачно кивнул.

С прежними предосторожностями они вернулись к подъезду.

— Одно из двух, — угрюмо подытожил Василий. — Или он, зараза такая, сейчас за нами следит, или я не знаю что… Ну не спать же он лёг, в конце-то концов!

Они огляделись ещё раз. До мерцающего леса колонн было очень далеко. Пятиэтажка была рядом.

— Может, до утра подождать? — жалобно сказал Ромка.

— Мы ж под крышей, — напомнил Василий. — Какое тут может быть утро?

Он помолчал, явно на что-то решаясь.

— Значит, так… — заговорил он наконец. — Возвращаемся на угол, будто идём обратно, потом резко влево — и вдоль стены к парадному…

Оказавшись под бетонным козырьком, который впрочем, кажется, бетонным не был, Василий включил фонарик. Неровное волокнистое кольцо света медленно скользнуло по стенам короткого коридорчика, выхватило в глубине его пяток ступеней, площадку, затем вернулось и, облизав косяки, снова провалилось в глубину подъезда.

— Это не мы строили, — глухо проговорил Василий.

— Ага… — сдавленным эхом отозвался из-за плеча Ромка.

Дверей в парадном не было и, судя по отсутствию петель, не предполагалось. Но главное, конечно, не в этом. Вблизи здание поражало небывалой чистотой отделки и какой-то… наготой, что ли… Нигде ни карниза, ни выступа, порожка вот даже нет… Вдобавок возникало ощущение, что пятиэтажка эта вся выточена из единой глыбы. Да, наверное, Василий был прав: здание строили не люди.

— За улицей последи, — негромко приказал он, видимо, подразумевая другие подъезды, и осторожно перенёс ногу через несуществующий порог. Стоило ему это сделать, как в глаза ударил свет, и что-то с нечеловеческой силой ухватило левую руку Василия повыше локтя.

Он шарахнулся назад и вправо. Подъезд вновь провалился во тьму.

— Вот как звездану промеж фар! — прошипел Василий, в самом деле занося рукоять пистолета. — Чуть не застрелил тебя, дурак!..

Ромка отпустил локоть и, кажется, хихикнул. Василий, не поверив, посветил спутнику в лицо и увидел, что оно и впрямь перекошено диковатой улыбкой.

— Так страшно ведь… — с нервным смешком объяснил Ромка.

Василий двинулся на него, выпятив челюсть.

— А трубку? — севшим от бешенства голосом проговорил он. — Трубку из автомата выдирать — не страшно было?..

Ромка убито молчал, и Василий снова повернулся к подъезду. Шагнул — и помещение исправно озарилось ровным, довольно ярким светом.

— Ну ясно… — проворчал Василий. — Хоть с этим разобрались…

Он внимательно изучил голые стены, потолок и остался в недоумении: лампочки нигде видно не было и откуда изливался свет — непонятно. Посмотрел, куда падает тень, и убедился, что не падает никуда, а расплывается из-под ног смутным пятном сразу во все стороны.

— Всё спокойно? — спросил он оставшегося снаружи Ромку.

Тот, спохватившись, огляделся и ответил, что всё спокойно. Василий продолжал осмотр помещения. Лестница ему, судя по выражению лица, решительно не понравилась: во-первых, без перил, во-вторых, ступеньки. Они были строго прямоугольные, без скруглений — тоже, короче, подделка…

— Слушай, — сказал Василий, и голос его гулко прозвучал в пустом подъезде, — а ведь, похоже, до нас здесь людей вообще не было…

— Почему?

Вместо ответа он обернулся и указал глазами на девственно чистые стены: нигде ни рисунка, ни надписи, ни даже копоти от прилепленной к потолку спички…

— А из окна тогда кто пугал?

— А хрен его знает… — Василий поставил ногу на первую ступеньку — и тут же осветился следующий пролёт, но зато погас свет в коридорчике. Погас и вспыхнул снова — это в подъезд вошёл Ромка.

— Я там один не останусь! — решительно предупредил он.

— А я тебя одного и не оставлю! — буркнул Василий. — Тебя только одного оставь…

На площадку смотрели три дверных проёма. Свет вымывал из них черноту где-то на метр, не больше. Те же идеально прямые углы, то же отсутствие петель, равно как и деревянных косяков с притолокой.

— Может, по первому этажу сначала? — затосковав, предложил Ромка.

Василий подумал.

— Нет, — решил он наконец. — Свет был на втором — значит, и пойдём на второй.

Они поднялись на второй этаж, где их ждали точно такие же проёмы в точно таком же количестве.

— Это налево, — определил Василий и посветил фонариком в левую дверь. — А ты пока за остальными приглядывай…

В квартирах шевелился мрак, и Ромка безрадостно взглянул на свой жалкий томагавк.

— Вва!.. Вва!.. — замогильным голосом пугнули из левого проёма, и Василий не раздумывая бросился на звук. Оцепеневший Ромка видел, как в озарившейся комнате его спутник чуть присел и сделал круговое движение, беря на прицел что ни попадя, после чего выпрямился в растерянности и опустил руку с пистолетом.

Брать на прицел и впрямь было нечего. В совершенно голом квадратном помещении (прихожая почему-то отсутствовала) одиноко раскинулось огромное двух-, чтобы не сказать трёхспальное, ложе. Пустое. Предмет роскоши вызывающе сиял полировкой и выложен был нежно-упругими на вид квадратами, обитыми чем-то дорогим и ласкающим глаз.

— Справа, — отрывисто предупредил Василий, не оборачиваясь. — Смотри не вляпайся…

Но Ромка уже и сам увидел: в метре от входа на полу лежало овальное пятно чёрт её знает откуда падающей тени. Точно такое же, один к одному, только масть другая.

Василий тем временем приблизился к ложу и, убедившись, что спрятаться под ним невозможно, потыкал стволом в одну из квадратных подушек. Звук получился — как от соприкосновения двух булыжников.

Подошёл Ромка. В недоумении тронул кончиками пальцев другую подушку, потом, изумившись, провёл по ней ладонью.

— Во идиоты! — выговорил он, уставив на Василия совершенно круглые глаза. Подушка была холодная и твёрдая, как мраморная плита.

— Ладно, — сердито сказал Василий. — Бог с ней, с кроватью. Давай логически… Деться он отсюда никуда не мог… — Василий не договорил и прислушался.

— Ля-ля-ля-ля!.. — завопил в отдалении истошный альт и оборвался, словно певцу заткнули рот. Пистолет в руке Василия качнулся от проёма к проёму.

— В голову… — шёпотом подсказал Ромка.

— Чего?

— Если стрелять, то в голову… — пояснил Ромка.

— Придурок! — Василий смерил лопоухого спутника уничтожающим взглядом. — Видиков, что ли, насмотрелся?..

Прислушались. На этаже было пусто и тихо.

— Ну что, пойдём дальше… — вздохнул Василий. — Не возвращаться же…

Следующая комната, наполнившаяся при первом их шаге холодным голубоватым свечением, оказалась совершенно пустой, если, конечно, не брать во внимание груду желтоватой трухи в углу да рассыпанных по полу разноцветных похожих на выкройки лоскутов. То же окно, те же три чёрных дверных проёма. Кажется, этаж и впрямь был сквозным и состоял из одних только комнат: ни коридоров, ни кухонь, ни даже санузлов.

— Ну, понятно… — тихонько сказал Ромка.

— Что понятно? — машинально переспросил Василий, пробуя на ощупь ярко-алый лоскут. Лоскут был холодный и скользкий, как лягушачья кожа.

— Понятно, как это он сквозь стены ходил…

Эта невинная фраза привела Василия в бешенство.

— Да? — побагровев, гаркнул он. — Понятно? А с этажа на этаж ты прыгать умеешь? Без лестницы, а?

Отшвырнул с отвращением скользкий лоскут и, сопя, направился в угол. Ухватил щепотку желтоватой трухи, растёр в пальцах, понюхал… Труха как труха. Похоже, древесная.

Ромка растерянно поскрёб стриженый затылок. С этажа на этаж без лестницы… Так, может, тут и лестницы в комнатах есть?.. Осенённый такой мыслью, он немедленно сунулся в один из проёмов. Далее последовал приглушённый вскрик, и отшатнувшийся Ромка повернул к Василию смятое страхом лицо.

— Там… — выдохнул он, тыча во что-то стержнем. — Там…

Во мгновение ока Василий очутился рядом и чугунным плечом отпихнул Ромку назад, за спину.

Посреди залитой рубиновым светом комнаты, уткнувшись лицом в пол, лежало белое раздутое тело.

— Ни к чему не прикасаться! — отрывисто предупредил Василий. — Встань в дверях.

Ромка испуганно шевельнулся и замер. Большего он всё равно сделать бы не смог, поскольку и так стоял в дверях.

Василий потянул воздух круглыми ноздрями. Запаха вроде нет… А раздуло прилично… Или это у него бёдра такие?.. Э! А труп-то, получается, женский…

Василий стоял неподвижно, работали одни глаза: оценивали, прикидывали, измеряли. Значит, так… Сначала место происшествия… Справа от двери на расстоянии двух метров от левой ноги трупа обнаружено… Василий нахмурился, но так и не понял, что же, собственно, обнаружено справа от двери. Поколебавшись, он определил находку как «предмет неправильной формы» и двинулся дальше. Глаза его довольно быстро обежали комнату против часовой стрелки и, кроме теневого «капкана» под окном, ни за что больше не зацепились. Что ж, тем проще…

Итак… Женский труп, совершенно голый, лежит приблизительно в центре комнаты по диагонали. Голова трупа направлена в ближний правый от окна угол.

Зафиксировав таким образом положение объектов, Василий двинулся к телу. Чудовищный бледный зад покойницы вздымался чуть ли не на полметра над уровнем пола. Ниже колен ноги вдруг истончались самым неожиданным образом, а заканчивались и вовсе условно: на левой ноге было четыре пальца, на правой — три. Кроме того Василий сразу обратил внимание на другую странность: несоразмерно маленькая голова трупа не имела волосяного покрова и лоснилась, как бильярдный шар.

Все эти несообразности он поначалу хотел списать на далеко зашедшее разложение, но теперь уже было ясно, что никакого разложения тут нет и в помине, что труп свеженький. Если это вообще труп.

Василий присел на корточки и принялся осматривать тонкую вывернутую ладошкой вверх руку. Весьма любопытная была рука. То, что на ней насчитывалось всего четыре пальца, как и на левой ноге, — полбеды, а вот то, что ни один из них не являлся большим… Такое ощущение, что потерпевшая сплошь состояла из особых примет.

— Может, тут радиоактивный фон повышенный? — негромко спросил Василий и сам затосковал от такого предположения. В своё время чудом избежав отправки в Чернобыль, он с тех пор панически боялся радиации.

— Ну чего стал столбом! — прикрикнул он на оцепеневшего в дверях Ромку. — Иди — поможешь…

С отвращением на лице Ромка сделал шаг, и темнота немедленно оккупировала дверной проём.

— Давай перевернём, — сказал Василий. — Чего косоротишься? Зимой вон один мужик дома помер, полмесяца у теплой батареи пролежал — и то ничего: по частям выносили… в противогазах… — Он протянул руку к чудовищному бедру и тут же отдёрнул пальцы. Гладкая без единой поры и без единого волоска кожа оказалась прохладной, но не более того. Мёртвому телу полагалось быть куда холоднее.

Где-то вдали по тёмным комнатам явственно прошлёпали босые ноги.

— Так, — сказал Василий. — Значит, между делом… Ты приглядываешь за дверью слева, я — за дверью справа. Давай-ка…

Он убрал пистолет в кобуру, оставив её, однако, расстёгнутой. Ромка, преодолев приступ дурноты, нагнулся, и вдвоём они потянули бледную тушу на себя, взявшись за плечо и за бедро. Тело перевернулось неожиданно легко, махнув гибкой, как шланг, четырёхпалой рукой.

Оба поспешно встали и отступили на шаг. Перед ними лежало нечто невообразимое.

Ещё когда перевертывали, у Ромки ёкнуло сердце — он заметил, что у существа отсутствуют уши. Теперь выявилось отсутствие и всех прочих черт, как-то: носа, рта, глаз… Лицо и затылок лежащей по сути не отличались друг от друга ничем.

Пережив первую оторопь, они пригляделись повнимательней, в результате чего пережили поочерёдно вторую, третью и четвёртую. Плечи у чудовищной дамы были слегка кривоваты, руки — разной длины, зато бюст… Такого бюста Василий отродясь не видывал. Ромка — тем более.

Талия довольно тонкая, бёдра… Ну о бёдрах речь уже велась… А в целом фигура производила такое впечатление, будто какой-то скульптор-дилетант довольно тщательно, хотя и препохабно, изваял бёдра и бюст, а руки-ноги-голову заканчивал уже наспех и как попало.

— Слушай, да это кукла! — ошарашенно проговорил Василий.

Они посмотрели друг на друга и страдальчески наморщили лбы, явно припоминая, где они уже могли видеть эту нестерпимо знакомую композицию. Хотя чего там было вспоминать: обычная заборная живопись — все пропорции оттуда.

Создание лежало, бесстыдно раскинув ноги. Василий взглянул и содрогнулся: выставленные напоказ тайные прелести были выполнены с анатомической точностью. Чувствовалось глубокое знание предмета.

Он нагнулся и с сосредоточенным видом прощупал истончающуюся конечность, пытаясь определить, есть ли там внутри кости. Что-то вроде прощупывалось, но как-то уж больно неопределённо.

— А вдруг это она?.. — замирающим шёпотом произнёс над ухом Ромка, и милицейская фуражка Василия шевельнулась вместе с волосами.

— Что «она»? — ощерившись, повернулся он к Ромке. — Ходила? Пугала?.. Совсем уже пробки перегорели?! — Василий схватил и подбросил четырёхпалую бледную руку. Рука безжизненно шлёпнулась на пол. — Это же кукла, понимаешь, кук-ла!..

Ромка зачарованно смотрел на громоздящееся у ног тело, и всё время казалось, что вот сейчас оно пошевелит бледными пальцами и медленно-медленно начнёт поднимать голое слепое лицо.

Василий встал и огляделся со злобой и отчаянием. Уж лучше бы это был труп…

— Надо же! — ядовито выговорил он. — Морды нет, зато… — Тут он, спохватившись, оглянулся на Ромку, но, сообразив, что все слова тому давно уже известны, назвал орган по имени. — Как нарисованная!..

Ромка смотрел на него с тоской и завистью: судя по всему, железный человек Василий был напрочь лишён воображения.

— Ладно, — словно сжалившись над впечатлительным спутником, сказал тот. — Бог с ней. В конце концов, не наше это дело… Пошли дальше.

Уже в дверях он бросил через плечо недовольный взгляд в сторону так и неосмотренного «предмета неправильной формы», даже поколебался, не вернуться ли. Не вернулся. Что-то подсказывало Василию, что впереди их ждёт ещё чёртова уйма подобных, а точнее — ничему не подобных предметов…

И предчувствие не обмануло. Беззвучно вспыхивал свет, расплывались под ногами смутные тени, лезли в глаза какие-то уродливые то ли заготовки, то ли обломки: нечто вроде двуногой табуретки с шишковатым сиденьем, потом пригорок дурно пахнущего (если надавить) желтоватого ветхого поролона. И наконец койка.

Вернее это была даже не койка, а грядушка от неё с огрызком рамы. Вся какая-то вывихнутая, словно металл долго и тщательно выгибали, уродуя с любовью каждую деталь по очереди… Однако внимательный осмотр, произведённый Василием, показал, что всё не так. Во-первых, грядушка и часть рамы представляли собой как бы единую отливку. Во-вторых, никто ничего не уродовал — всё говорило о том, что кровать была именно такой с момента изготовления. Прутья, например, при всём желании не могли бы идти параллельно, потому что расстояние между ними вверху и внизу было разное, как, впрочем, и длина самих прутьев.

Кроме того, создавалось впечатление, что недостающая часть койки не отпилена и не отломана, а как бы отъедена, ну, скажем, личинкой насекомого — на эту мысль Василия натолкнули желобки и ямки, какие остаются обычно в бревнах после жучка-древоточца. Точно такая же резьба по металлу обнаружилась и на одной из уцелевших ножек. Иными словами, койку пробовали глодать и с этой стороны…

— Ни фи-га себе!.. — сказал Ромка в соседней комнате, и Василий встревоженно поднял голову. Судя по тону высказывания, ничего страшного за стеной найдено не было, но лучше бы, конечно, по комнатам не разбредаться.

— Ну что там ещё? — недовольно спросил Василий.

Ромка появился в проёме, и в руках у него была… Василий моргнул и поднялся. Книга. Серый увесистый томик с золотым тиснением.

— Вот… — растерянно пояснил Ромка. — Валялась…

Василий взял книгу и тупо уставился на обложку. Лев Толстой. «Анна Каренина». Осмотрев и ощупав переплёт, невольно покосился на вывихнутую койку. Та же история… Такое ощущение, что томик выпустили с чудовищным браком: крышка — пропеллером, корешок — вогнутый, даже толщина вверху и внизу — разная.

— Внутри… — почему-то шёпотом подсказал Ромка.

Василий раскрыл томик на середине и вновь моргнул. Сначала показалось: что-то со зрением. Внезапная близорукость или что-нибудь ещё в этом роде. Ни одной строчки прочесть было невозможно — буквы расплывались, как на промокашке, крохотными серыми пятнышками. В состоянии, близком к панике, Василий полез в начало книги. На первой странице значилось: «Глава 1. Все счастливые семьи счастливы одинаково. Все несчастные семьи несчастны по-разному. Всё смешалось в доме Облонских. Стива проснулся…» Далее буквы теряли очертания, и строки шли бессмысленными полосками до конца страницы.

Василий принялся лихорадочно листать. Бумага была рыхлая и толстая, как блин, — увесистый томик состоял из каких-нибудь полусотни страниц. И на каждой — одно и то же… Лишь однажды серые пятнышки обрели очертания и сложились в ясную, вполне определённую фразу: «У Вронского была красная шея…»

— Ты что-нибудь понимаешь? — в недоумении спросил Василий — и вдруг умолк.

«Туп… туп… туп…» — негромко, но явственно отдавалось по гулким тёмным комнатам. Кто-то опять шёл босиком — только походка на этот раз была другая: нетвёрдая, вроде бы даже пьяная.

Василий без стука положил книгу на пол и взялся за кобуру. Плохо, что этаж был сквозным, — шаги доносились как бы из трёх проёмов сразу.

Оба замерли, вслушиваясь, хотя, честно говоря, пора было уже не вслушиваться, а всматриваться.

Первым увидел Ромка. Зрачки его расплылись во весь раёк, и он закричал, как подстреленный заяц.

Василий крутнулся волчком — и чуть не выронил пистолет. На его глазах из мрака, заполнявшего проём, вылепились вздутые переваливающиеся бёдра, колышущиеся ядра грудей и бледный слепой отросточек головы.

Качаясь с боку на бок, враскорячку, она с невероятными усилиями ковыляла к нему, призывно раскинув четырёхпалые руки, одна из которых была явно короче другой. Истончающиеся от колен ножки вихлялись и гнулись под тяжестью чудовищного тела.

Заячий Ромкин визг пронзал перепонки. Чувствуя, что всего миг отделяет его от безумия, Василий судорожно нажимал и нажимал на спуск, но выстрела (как и полагается в бреду) не было.

Наконец, дико заорав, он прыгнул навстречу надвигающемуся на него безликому ужасу и что было силы впечатал рукоять пистолета в крохотный голый лоб. Хилые ножки подломились, белёсая туша откинулась назад и затем повалилась на спину, запоздало смыкая объятия тонких ручек.

Василий перепрыгнул через упавшую, почувствовал, как слабые пальцы пытаются ухватить его за штанину, не глядя ударил по ним рукояткой и кинулся в проём. Следом метнулся Ромка. Стремглав проскочив несколько комнат и чудом не сверзившись с лестницы без перил, они вылетели из подъезда, но не остановились, а продолжали бежать, пока не кончилось дыхание.

Первым упал Ромка, за ним — чуть поотставший Василий. Последним страшным усилием он ещё заставил себя поднять голову и, лишь убедившись, что никто за ними не гонится, вновь задохнулся и лёг щекой на пористое стекловидное покрытие.

Они долго лежали рядом и не могли произнести ни слова. Мерцание гигантских конструкций разливалось над ними, как северное сияние.

— Я же говорил, что это она… — всхлипнул Ромка и стукнул кулаком в пол.

Василий шевельнулся, сел. Осмотрел пистолет и, негромко ругнувшись, убрал в кобуру. С предохранителя надо снимать, когда стреляешь!

— Отец-мать живы? — угрюмо спросил он.

Ромка молчал — видимо, собирался с силами.

— Живы… — глухо отозвался он наконец. — Шмотки делят…

— Это как?

— Ну… разводятся…

Василий покивал понимающе-скорбно, потом протянул широкую лапу и грубовато огладил колкое жнивьё на Ромкином затылке.

— Ничего, Ром… Выкрутимся как-нибудь…

Несмотря на то, что в отчаянном своём рывке они покрыли чуть ли не двести метров, путь до фосфоресцирующих громад оказался неблизким — как выяснилось, гладкий стеклистый пол скрадывал расстояние. Отупев от пережитого, плелись молча, лишь изредка вздыхая и оглядываясь на сильно уменьшившуюся пятиэтажку. Если верить наручным часам Василия, дело шло к половине четвёртого.

— Слушай, а ведь и впрямь светает…

Они остановились и с неохотой запрокинули головы.

— Это колонны отсвечивают… — сердито буркнул Ромка.

От основания ближайшей опоры их отделяло уже не более пятидесяти метров. Огромная, как небоскрёб или телебашня, вся изрезанная по вертикали канавами и расселинами, колонна возносилась, мерцая, к стеклистому потолку, в который и врастала на умопомрачительной для русского провинциала высоте.

И вовсе она была не круглой, как казалось издали. Если спилить её под корень, то срез пня, скорее всего, имел бы форму амёбы.

— Понастроили хренотени… — проворчал Василий. Ромка вздохнул и не ответил.

Они приблизились к самому подножью и вдруг, словно разом прозрев, остановились.

В бледно-золотистой отвесно взмывающей ввысь стене приблизительно на уровне человеческого роста были глубоко вырублены три огромные корявые буквы. Короткое матерное слово.

Молчание длилось не меньше минуты.

— Так… — сипло выговорил наконец Василий. — Выходит, мы тут всё-таки не первые…

Оба вздрогнули и посмотрели друг на друга, поражённые одной мыслью: а что же стало с тем, кто это выдолбил? Надпись — осталась, а сам?..

Василия мучили кошмары. Ему снилось, что он мечется, увёртываясь, по своей разгромленной комнате, а за ним, раскинув руки неравной длины, ковыляет враскачку страшная безликая кукла. С кривоватого белёсого плеча медленно соскальзывает гардина, сорванная и брошенная ей в голову Василием (Зачем? Она ведь и так слепая!), а он, выиграв очередную пару секунд, рвёт дверцу шкафа и выдёргивает ящики, точно зная, что где-то тут должен быть его пистолет.

Вновь увернувшись, он оборачивается и цепенеет от ужаса: в углу комнаты, грозно подбоченившись, стоит жена и, сводя брови, наблюдает за безобразной сценой.

— Ах ты кобель-кобель!.. — скривив рот, говорит она и выходит из угла, явно не понимая, насколько это опасно.

— Куда?.. Назад!.. — в страхе кричит Василий, но жена вдруг начинает пугающе меняться, и вот уже две слепые белёсые твари, раскинув руки, идут на него с двух сторон. Теперь не выкрутиться… С этой отчаянной мыслью он и проснулся.

Резко приподнявшись на локте, открыл глаза, но радость, озарившая покрытое испариной лицо, быстро сменилась растерянностью, и, испустив болезненное «о-ох…», Василий зажмурился и уронил тяжёлую взъерошенную голову на грудь.

Заставив себя снова разъять веки, он увидел свою мощную пятерню, упирающуюся в светло-дымчатое слегка искрящееся покрытие. На ощупь оно было упругим и прохладным, как чисто вымытый линолеум. А с виду — и не подумаешь даже: хрупкое, твёрдое, щёлкни — зазвенит…

Василий поднял глаза, и взгляд его уткнулся в бледно-золотистую стену, как бы склеенную из вертикально набранных коротких соломинок. Стена уходила ввысь и кончаться никак не желала. Он полулежал, опираясь на локоть, в глубокой, как комната вдавлине, и вдавлина эта была началом канавы, бегущей чуть ли не до самого верха титанической колонны. Здесь же, в нише, у противоположной стены, скорчившись, спал лопоухий стриженый Ромка, причём, судя по тому, что глаза его так и катались под веками, во сне ему тоже приходилось несладко.

А вокруг… Василий изумлённо сложил губы колечком, словно собираясь присвистнуть. Вокруг был день! В каких-нибудь ста метрах от их логова соломенно посверкивал такой же резной небоскрёб, а покрытие напоминало гладь пруда в безветренное пасмурное утро.

Василий тяжело поднялся на ноги и вдруг почувствовал, что кобура соскальзывает с бедра. Он прихлопнул её ладонью, но поздно — табельное оружие глухо ударилось об пол. Поспешно нагнулся и, уже подбирая, в смятении ощутил, что левая ягодица у него, кажется, голая. Схватился со шлепком… Ну точно, голая! Извернувшись, оглядел левый бок.

Такое впечатление, что, пока Василий спал, над его формой изрядно потрудился вор-рецидивист высокого класса, вооружённый импортным лезвием, — все части одежды, соприкасавшиеся с полом, исчезли бесследно. Ошарашенный, он перевёл взгляд на то место, куда положил перед сном фуражку, и увидел, что от неё остались одни только металлические причиндалы: кокарда, распорка и две пуговицы. Всё остальное, надо полагать, было втихаря съедено стеклистым мелкогубчатым полом.

— Закрой!.. На ключ закрой!.. Не пускай её!.. — заметавшись, сбивчиво заговорил во сне Ромка, и Василий воззрился на него, раздувая ноздри. Затем лицо сержанта исказилось злобой, и он шагнул к спящему с явной целью поднять его пинком в ребра. Но, к счастью, осуществиться этому зверству было не суждено — наполовину съеденный ботинок свалился с занесённой уже ноги.

— Это ты так караулишь? — заорал Василий, потрясая огрызком ремня с кобурой. — Паразит ты лопоухий! Твоя же очередь была!..

Ромка взбрыкнул, вскинулся, тоже явив нагие участки тела, и широко раскрыл совершенно безумные глаза. Попав из одного кошмара в другой, он смотрел на Василия и ничего пока не понимал.

— Я же тебе часы дал! — неистовствовал тот. — Сказал же: через час разбуди!..

Ромка сморщился и, осторожно взявшись за стриженую лопоухую голову, тихонько замычал. Тут Василий почувствовал угрызения совести и, замолчав, принялся горестно изучать повреждения. Что хозяева сволочи, он заподозрил ещё вчера, но чтобы так изуродовать форму… Василий чуть не плакал.

— Суки! — кривясь, говорил он. — Главное, неделю только как выдали — новенькая же форма была!..

В защиту его следует сказать, что Василий вообще отличался аккуратностью: штатское носил весьма бережно, казённое — тем более. Поэтому немудрено, что вся эта история вывела его из равновесия. Правда, и Ромка, слегка опомнившись, тоже повёл себя не лучшим образом.

— Разнылся! — презрительно выговорил он. — Были бы хоть штаны, а то…

Естественно, что после такой реплики Василий снова стал невменяем.

— Ах это тебе не штаны? — завёлся он с пол-оборота. — Раз меньше пяти сотен — так, значит, уже не штаны тебе, да? Кроссовки за триста порвал, выбросил — ничего? Родители новые купят?.. И покупают ведь! И воруют, чтобы вас одеть!.. Так даже этого не цените!..

Потом оба охрипли, поуспокоились и, светя голыми задницами, стали считать потери. От резиновой палки не осталось практически ничего, часы остановились на четверти пятого и заводиться больше не желали. С фонариком случилось и вовсе нечто загадочное: все его пластмассовые детали как бы растаяли, и теперь, если потрясти, он тарахтел, как погремушка. Но что самое обидное — металлическая кувалдочка, отломанная Ромкой от летающей тарелки, как лежала — так и осталась лежать целехонькая…

— Что ж всё-таки с тем мужиком-то стало? — в мрачном раздумье проговорил наконец Василий, явно имея в виду автора матерной надписи.

— Зажевали! — злобно ответил Ромка.

— Кто?

— Кто-кто… Кто нас вчера по этажам гонял?

— Ну, это ты брось! — решительно сказал Василий. — У ней и рта-то нету… Чем она тебе зажуёт?

— Чем-чем… — ответил Ромка. Хотел срифмовать, не сумел — и расстроился окончательно.

— Жрать охота, — сообщил он сварливым старушечьим голосом.

— Мне, что ли, неохота? — огрызнулся Василий, успевший за время разговора разобрать и собрать свой «макаров». Слава богу, хоть оружие было в порядке.

Кое-как задрапировав чресла обрывками брюк, они вышли из ниши и остановились в недоумении. Справа, неподалёку, на искристом покрытии выстроились шеренгой четыре молочно-белые глыбы.

— Вчера же только одна была… — озадаченно молвил Ромка.

У Василия напряглось лицо. Пристально оглядев окрестности, он вынул босые ноги из полусъеденных ботинок и крадучись двинулся в обход, жестом скомандовав Ромке заходить справа. Тот испуганно моргнул — и подчинился. Пока шли, его дважды омыло ознобом — почудилось, что из-за глыбы осторожно, как щупик улитки, высовывается гладкий слепой отросточек головы. Слава богу, только почудилось…

Василий же, убедившись в отсутствии засады, казалось, был разочарован. Ещё раз оглядел окрестности и, нахмурившись, занялся собственно глыбами.

(Четыре изделия неправильной формы из материала, напоминающего мрамор. Расположены параллельно стене опоры. Отстоят друг от друга приблизительно на полтора метра. Поверхность — округлая, гладкая…)

Василий внимательно их осмотрел, кое-какие ощупал, а самую маленькую, ту, что разлеглась на покрытии двухметровым кривым огурцом, попробовал даже приподнять.

— Чёрт знает что такое… — раздражённо подвёл он наконец итог. — Ну, допустим, привезли, сгрузили… Зачем?

Округлые молочно-белые глыбы безмолвствовали. Самая большая напоминала по форме тазобедренный мосол. И как хотите, а присутствовало во всех четырёх что-то неуловимо непристойное.

Василий, голодный и злой, присел на краешек так и не приподнятой глыбы и, тоскливо прищурившись, запрокинул голову. В высоте, где сходились пучком, согласно законам перспективы, гигантские опоры, кусочком пасмурного неба проглядывал светлый дымчатый потолок. Мягкий ровный свет играл, разливаясь, на бесчисленных выступах и вдавлинах золотистых громад.

— Ну а если логически! — сердито заговорил Василий. — Что она нам может сделать? Рта — нет, ручонки — слабые…

Не услышав ответа, обернулся. Ромка стоял у противоположной оконечности глыбы и смотрел на него, как на идиота.

— Так а вдруг там, в доме, ещё что-нибудь!..

Василий крякнул, задумался, взялся было по привычке за козырёк и выругался — негромко, но с чувством. Козырька, сами понимаете, не было.

— Ну хорошо… — нечеловеческим усилием подавив раздражение, проговорил он сквозь зубы. — Надпись была где? На опоре, так? Значит мужик тот из пятиэтажки тоже выбрался. Если он, конечно, туда вообще заглядывал… А потом?

— С голоду помер, — злобно ответил Ромка, заметно осунувшийся и вроде бы ставший от этого ещё более лопоухим.

Василий засопел.

— Да нет, — сказал он наконец. — С голоду такое не пишут. С голоду он бы чего-нибудь жалостное написал…

Веснушчатое Ромкино лицо зверски исказилось.

— Козлы! — с ненавистью выговорил он. — Завезли фиг знает куда, жрать не дают… — Не договорив, он взмахнул своей зеркальной кувалдочкой и в сердцах обрушил её на округлую оконечность глыбы.

Результат был ошеломителен. Молочно-белая глыба издала звук пушечного выстрела и буквально взорвалась — разлетелась на тысячу разнокалиберных осколков. Не успевший вскочить Василий с маху повалился в них спиной, чудом не сломав себе позвоночник.

— Ты что делаешь, придурок?! — заорал он.

Ромка, выронив железяку, отлетел к стене и обмер, с ужасом глядя, как Василий, рыча, ворочается в обломках.

— Вася, не хотел! Честное слово, не хотел! Веришь, нет?..

Василий наконец поднялся, ринулся было к Ромке, но, наступив босой ногой на мелкий осколок, охнул, захромал и остановился, сдавленно матерясь.

— Вась, ну я же не знал, что она такая хрупкая! — крикнул Ромка.

— Руки тебе повырвать, недоумку! — с пеной у рта проскрежетал Василий, наклоняясь за оброненной кобурой. Сунул табельное оружие под мышку и, страшно, по-звериному сопя, принялся ощупывать многочисленные ушибы и вдавлины.

— Вася… — дрогнувшим голосом позвал Ромка.

Василий покосился раздражённо и вдруг понял, что Ромка смотрит вовсе не на него, а куда-то в сторону. Почуяв неладное, он повернул голову и тоже замер. Возле крайней глыбы, уставя на них выпуклые и круглые, как линзы полевого бинокля, глаза, стояло некое вполне человекоподобное существо ростом не выше метра. Оно было покрыто нежным серебристым мехом и слегка сутулилось, свесив слабые шестипалые лапки до розовых пролысинок на коленях.

Василий выпрямился и осторожно прочистил кашлем вконец пересохшую глотку, заставив существо встревоженно отодвинуться.

— Здравствуйте, — сказал он, и Ромка с трудом подавил истерический смешок: показалось, что Василий сейчас козырнёт.

Существо (глаза — с пятак, зрачки — с трёхкопеечную монету) пронзительно чирикнуло и, ухватив обеими лапками обломок покрупнее, попыталось его шевельнуть.

— Это случайно, — торопливо сказал Василий. — Товарищ просто не знал, что они у вас такие хрупкие…

Существо напряглось и поволокло обломок куда-то прочь.

— Не понял… — охрипнув, сказал Василий и оглянулся на Ромку. Тот тоже ничего не понимал.

Существо оттащило обломок метров на пять и вприпрыжку вернулось за вторым — поменьше.

— Может, пойдём поможем… — неуверенно предложил Василий, по-видимому, вообразив, что хлипкий представитель иного разума пытается убрать мусор с проезжей части. Однако действительность быстро развеяла его милицейские фантазии. Добравшись до места, существо, задрожав всем тельцем, подняло ношу на уровень выпуклых глаз и что было силёнок грянуло вторым обломком по первому.

— Чего это он? — испуганно понизив голос, спросил Василий.

— Доламывает, — пояснил не менее озадаченный Ромка.

С четвёртого удара нижний обломок распался надвое, и, видя, что существо успокоиться на этом не собирается, Ромка решительно выступил вперёд.

— Эу! — окликнул он. — Оу! Ты! Козёл! Жрать хотим, понимаешь?

В ответ существо заверещало, замахало ручонками, то ли указывая куда-то, то ли кого-то подзывая. Путники оглянулись, но никого пока не увидели.

— Вась, давай смоемся! — взволнованно предложил Ромка. — Вдруг это опять она!..

— Стой где стоишь! — отрывисто приказал Василий, и тут из-за ближайшей опоры проворно выкатилось нечто не имеющее аналогов в мировой практике.

Чёрное, лоснящееся, слегка напоминающее огромную мокрицу, оно то ли ползло, то ли как-то там перетекало по гладкому дымчатому полу. Заурчав, наехало на первую груду обломков и, оставив за собой чистое пространство, направилось к главной россыпи.

— А, так это мусорка… — с облегчением сказал Ромка.

— Похоже… — проворчал Василий.

Устройство играючи расправлялось с завалами. Вовсе не чёрное, как показалось вначале, а скорее густо-чернильного цвета, оно было как бы облито жидким стеклом, под которым, если всмотреться, вскоре начинали мерещиться проскакивающие искорки и сложные металлические детали.

Внезапно Ромка сорвался с места и кинулся наперерез.

— Стой! — рявкнул Василий, но тот уже выхватил из-под слепой округлой морды механизма свою зеркальную кувалдочку.

— Чуть не зажевала… — объяснил он, возвратясь. Глаза у него от страха и восторга были совершенно круглые.

— Ш-шалопай!.. — сказал, как шаркнул по наждаку, Василий.

Устройство тем временем слизнуло последние молочно-белые осколки, съело сброшенную Василием обувь и, укатившись в нишу, вплотную занялось Ромкиными кроссовками. Затем выставило наружу слепое глянцевое рыло, замерло, как бы принюхиваясь, и вдруг двинулось полным ходом к оголодавшим путникам.

— Э! Э! — сказал Василий, на всякий случай расстёгивая кобуру. Но тут он обратил внимание, что стоят они уже втроём. Третьим был мохнатый инопланетянчик. Собственно, он даже не стоял, а суетился, забегая то справа, то слева, но всё равно у Василия сразу отлегло от сердца.

Устройство осадило в метре от них. Затем последовала лёгкая вспышка, как будто стеклянный корпус наполнился на миг молочным туманом, и «мусорка» деловито поползла (потекла? покатила?) прочь.

Путники ошалело глянули под ноги. На полу лежали, лоснясь, каплевидные пластиковые капсулы, граммов по сто пятьдесят каждая. Две оранжевые, одна фиолетовая, остальные салатные.

Василий и Ромка вопросительно уставились на пушистого аборигена. Тот ухватил одну из капсул и, почему-то отбежав, с урчанием впился в неё мелкими зубками.

Переглянулись с сумасшедшей надеждой и быстро подобрали по капсуле. Надкусили. Содержимое напоминало густой бульон — пряный и несколько сладковатый.

— Спасибо… — растерянно сказал Василий. И, видя, что абориген непонимающе таращит глазищи, на всякий случай перевёл: — Данке…

Когда-то в школе Василий учил немецкий.

Поскольку единственный пригодный для сидения валун был уничтожен, устроились прямо на полу, под самой большой и самой устойчивой глыбой — той, что напоминала тазобедренный мосол.

— А ведь так, глядишь, и выкрутимся… — задумчиво говорил Василий, выжимая капсулу досуха. — Другие нас за эту каменюку знаешь бы как взгрели! А они — ничего… Пожрать вот дали…

— Ничего! — язвительно фыркнул Ромка. — А вчера?

— Ну, вчера… — уверенно начал Василий, но уверенности его хватило как раз на два слова. Он смял в кулаке пустую оболочку и тяжко задумался.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Пожрём — у хозяина спросим…

— Да он куда-то делся… — сказал Ромка.

Тут, как бы в ответ на его слова, поблизости раздалось гневное чириканье, и из-за глыбы вылетел давешний знакомец с сильно похудевшей капсулой в левой лапке. Нежная серебристая шёрстка стояла на нём дыбом, и он возбуждённо указывал на что-то, располагающееся неподалёку от Ромки.

Тот взглянул и, вздрогнув, отпрянул. На расстоянии вытянутой руки к полу припало ещё одно точно такое же лупоглазое и пушистое существо. На глазах у Ромки оно испуганно отдёрнуло шестипалую розовую лапку, с помощью которой явно собиралось приделать ножки отложенной про запас капсуле.

— Брысь! — заорал Ромка, и мохнатый серебристый жулик мгновенно юркнул за глыбу.

— Вась, — растерянно сказал Ромка. — Он у нас жратву стащить хотел…

Привскочивший Василий стоял теперь на коленях (в левой руке — кобура с пистолетом, в правой — початая капсула) и, приоткрыв рот, смотрел на закругление глыбы. Затем перевёл взгляд на первого аборигена. Тот пронзительно верещал вслед воришке что-то обидное и вообще ликовал.

— А этот его вроде как заложил… — ошарашенно пояснил Ромка.

Так ничего и не сказав, Василий снова привалился спиной к глыбе и машинально поднёс капсулу ко рту. Лицо у него было мрачное, глаза — напряжённые, размышляющие.

— Нет, — проговорил он наконец. — Это не хозяева…

— А кто? — жадно спросил Ромка.

— А я откуда знаю! Зверьки какие-нибудь… Ну, вроде как у нас кошки…

— А хозяева?

— Слушай, отвяжись! — вспылил Василий. — Хозяев ему!.. Ты вон лучше консерву эту поближе положи, а то в самом деле уведут.

Ромка отдал капсулу Василию, и некоторое время оба сидели с лицами, одинаково недоумёнными и встревоженными, видимо, пытаясь представить, как выглядят хозяева.

— А вдруг они все уже вымерли? — упавшим голосом предположил Ромка.

Василий посмотрел на него с удивлением.

— Как же вымерли? — возразил он. — Мусорки-то ездят…

— Мало ли что… — сдавленно сказал Ромка и, встав, подобрал свою кувалдочку, чем сильно напугал лупоглазого доносчика, с писком шарахнувшегося от греха подальше.

— Да нужен ты мне… — горестно пробормотал Ромка и, волоча ноги, пошёл к причудливо изогнутой стене. Остановился, ссутулился. Стена состояла из множества крохотных вертикальных стерженьков соломенного цвета. Машинально подковырнул одну из таких соломинок и убедился, что ломаются они на удивление легко.

— Вася, какое сегодня число? — шмыгнув носом, спросил он.

— Ты что там опять делаешь? — всполошился тот. — А ну отойди от стены!

— Так я же не матом, — сказал Ромка. — Число только и фамилии.

Тяжело ступая, Василий подошёл к Ромке и уставился в стену, из которой было уже выковырнуто стерженьков десять.

— А чего? — с вызовом сказал Ромка. — Хоть память останется!

Василий крякнул и нахмурился.

— Ладно, — сказал он после тяжелейшей внутренней борьбы. — Только ты это… Фамилий не надо. Василий, Роман… ну и число. И всё.

Закончив надпись, отступили на шаг и с минуту молчали.

— Ну что? — вздохнув, сказал Василий. — Я так думаю, что днём нам бояться нечего… Пойдём-ка, Ромк, на площадь… Давай только порядок наведём сначала…

Он присел на корточки и принялся собирать в горсть выломанные стерженьки.

— Да сами уберут! — попробовал урезонить его Ромка. — Что ты им, дворник?

Василий насупился и не ответил.

— На вот, — сказал он, поднявшись, и высыпал мусор Ромке в ладонь. — Пойди запихни куда-нибудь, чтобы видно не было… И пакеты по дороге собери…

Чувствуя, что Василий от него не отвяжется, Ромка не стал спорить и, недовольный, пошёл к глыбам.

— Ну и что тут собирать?

Они оглядели пустое покрытие. Брошенные под глыбой скомканные оболочки от капсул куда-то исчезли, не иначе, растворённые и усвоенные стеклистым полом.

— Н-ну, понятно… — озадаченно вымолвил Василий. — А я думаю: что это у них везде чистота такая?..

Ромка презрительно скривил рот и не скрываясь сыпанул стерженьки на пол.

Странное дело: когда вчера ночью плутали в поисках ночлега меж фосфоресцирующих небоскрёбов, молочно-белые валуны встречались куда реже и всё больше поодиночке. Теперь же, в какой проулок ни сверни, — везде нежно сияли целые россыпи причудливых округлых разнокалиберных глыб.

— Да что они здесь, как грибы растут? — не выдержал наконец Василий, обогнув очередную опору.

Сказано было метко. Скопление действительно напоминало выводок гигантских шампиньонов.

— Интересно, они все такие хрупкие? — пробормотал Ромка, озабоченно оглядывая ближайший экземпляр.

— Ты у меня дождёшься! — пригрозил Василий. — Нет, ну что за народ такой! Стоит куда прилететь — так либо сломает что-нибудь, либо похабщину на стенке вырежет…

— Как будто они знают, где похабщина, где нет! — возразил Ромка, надо полагать, имея в виду хозяев.

— А то не видно, что ли? — сказал Василий. — Ты вон лучше под ноги смотри: тут тоже капканов полно…

Действительно, под одной из глыб разлёгся, подстерегая, зловещий овал неизвестно откуда падающей тени. Ромка прицелился и плюнул. Плевок с лёгким треском исчез на лету.

— Работает, — с невинной физиономией сообщил Ромка нахмурившемуся Василию.

Они обогнули уже опор десять, а площадь впереди всё не показывалась и не показывалась. И это было тем более обидно, что вчера они пытались запомнить дорогу именно по глыбам, не предполагая, естественно, что наутро этих глыб будет кругом — как собак нерезаных. Но в конце концов просвет между опорами всё же замаячил, правда, не впереди, как ожидалось, а справа.

— По краю, короче, плутали, — с облегчением подытожил Василий.

Они повернули вправо и вскоре вышли на блистающую, как ледяное озеро, площадь.

— Э! — сказал вдруг Ромка. — А где же?..

Пятиэтажки на площади не было. Василий в считанные секунды постарел лицом лет на десять.

— Чего я и боялся, — угрюмо проговорил он.

— Куда они её дели? — поражённо спросил Ромка.

— Никуда не дели, — буркнул Василий. — Площадь не та. Другая… Ну, вышли, вышли мы не туда, понимаешь?

Ромка огляделся.

— Как же не туда? — возразил он. — Были мы здесь вчера! И надпись — вот она…

Что правда, то правда: на выпуклой стене ближайшей опоры похабно растопырилось глубоко вырубленное матерное слово. Озадаченный Василий подошёл и внимательнейшим образом изучил его.

— И надпись тоже другая, — сообщил он. — У той «У» прямая была, а у этой, видишь, с загогулиной…

Осмотрел покрытие и, не обнаружив на нём и следа от выломанных стерженьков, вынужден был прийти к мысли об относительной давности преступного деяния.

— Руки пообломать!.. — проворчал он, глядя исподлобья на обезображенную стену.

Ромка за спиной тихонько охнул, и Василий обернулся, встревоженный. Его лопоухий стриженный спутник стоял, запрокинув голову, и, зачарованно глядя ввысь, беззвучно шевелил губами.

Василий взглянул — и обмер. С невероятно удалённого льдистого потолка, обращённая теперь к странникам крышей, свешивалась искомая пятиэтажка. Верх и низ в сознании Василия поменялись местами, и ему показалось вдруг, что он летит стремглав с чудовищной высоты. Присел, словно желая ухватиться за гладкий пол, и довольно долго не решался выпрямиться.

А тут ещё к Ромке вернулся дар речи!

— Вась! — дрогнувшим голосом позвал он. — Слушай, Вась!.. А ведь это мы на потолок вышли…

Всякое бывало в жизни Василия, но такого… Мало того, что опрокинутое в зените здание само по себе являло весьма жутковатую картину, — нужно было ещё хорошо знать Василия, его простые, ясные взгляды на жизнь и неистребимую любовь к порядку, чтобы оценить в полной мере всю глубину его потрясения. Василий был смят, испуган, растерян…

Ромка же, напротив, восхитился увиденным безобразием до такой степени, что вообще перестал чего-либо бояться.

— Не, по потолку я ещё ни разу не ходил! — нервно смеясь, говорил он. — Пацанам рассказать — заторчат!..

Они сидели, прислонясь спинами к испохабленной ругательством бледно-золотистой стене, и, подняв лица, с содроганием смотрели на прилипшую к потолку громаду пятиэтажки.

— Почему она не падает? — хрипло спросил Василий.

— Мы же не падаем! — пояснил Ромка, и Василия тут же омыло изнутри жутким чувством падения, даже за стену взялся на всякий случай. — Почему в Америке никто вниз не падает?

Василий переждал неприятное чувство и отнял ладонь от стены.

— Не в Америке, а в Австралии, — сердито поправил он. — В Америке-то чего падать? Америка-то, она — сбоку, а не снизу…

Ромка не слушая пялился на пятиэтажку.

— Не, тут интересно!.. — раскатав рот от уха до уха, повторял он. — Бал-дё-ож!..

На медном лице Василия набухли скулы. Поведение спутника раздражало его, пожалуй, не меньше, чем перевёрнутый вверх тормашками мир.

— Мы вот тут сидим, — веско молвил он, — а туда, может быть, сейчас тарелка прилетит…

— Ну и флаг ей в руки! — беззаботно отозвался Ромка.

— Дел, что ли, дома нету? — злобно спросил Василий.

— А какие дела?

Василий отнял взгляд от опрокинутого в вышине здания и с неприязнью посмотрел на стриженого Ромку.

— Ты ж дома не ночевал! Родители, поди, с ума сходят!..

— Ага! Сходят! — сказал Ромка. — Им сейчас — хоть ночуй, хоть нет…

Василий вспомнил о семейном положении задержанного и крякнул.

— Ну всё равно… Тебе вон, наверное, в армию идти!

Ромка заморгал и вдруг во все глаза уставился на Василия.

— Идти, — упавшим голосом подтвердил он. — В мае.

— В этом?

— В следующем…

Василий скривился и чуть не сплюнул.

— Защитнички…

Его мрачный взгляд упал на крадущегося по краю площади пушистого лупоглазого зверька и несколько смягчился.

— Эй, чита! — позвал Василий. — Иди сюда! Иди, не бойся! — Он чмокнул и призывно похлопал по коленке.

Существо уставилось на Василия, как рыба-телескоп, и, издав сердитую трель, поспешно скрылось за соломенно поблёскивающей опорой.

— А чо? Ништяк! — в озарении промолвил вдруг Ромка. — Спать можно на полу, пожрать — дадут…

— Бредишь, что ли? — недовольно спросил Василий.

Ромка смотрел на него, приоткрыв рот.

— Пока призыв — здесь перекантоваться! — выпалил он. — А через полгода армия профессиональной станет!..

Василий сначала оторопел, потом потемнел лицом и, упершись ладонью в пол, повернулся всем корпусом к Ромке.

— Ах ты паразит!.. — выговорил он. — Да я тебя под конвоем на призывной пункт приведу, понял?..

Ромка надулся и демонстративно принялся изучать пятиэтажку. Зардевшиеся уши торчали как-то по-особенному обиженно.

— И чего вы все так армии боитесь? — подивился Василий. — Она ж из вас людей делает! Вот посмотри на меня… Ведь таким же, как ты, был обормотом! А отслужил — человеком стал…

— Ментом ты стал, а не человеком! — не подумав о последствиях, буркнул Ромка.

Последовала страшная предынфарктная пауза.

— Как ты сказал? — сдавленно переспросил Василий, и Ромку, внезапно оказавшегося на ногах, отнесло шагов на десять в сторону. — А ну повтори!..

— А чего, нет, что ли? — нагло ответил Ромка, отступая ещё шага на три. Действительно, терять ему уже было нечего.

— Н-ну!.. — Василий сделал резкое движение, как бы собираясь вскочить, и Ромка что было сил дёрнул к дальнему выступу опоры. Метнулся за угол и с лёгким вскриком скрылся из глаз.

— Пар-разит! — прорычал Василий, вновь опускаясь на пол и приваливаясь лопатками к стене. — Ну вот вернись только!..

С тёмным от недобрых замыслов лицом, он сидел, изредка взглядывая, не высунется ли из-за бледно-золотистого скругления опоры лопоухая стриженая голова. Голова что-то всё не показывалась, и Василий ощутил беспокойство. Неужели и вправду сбежал, придурок? А потом скажет: заблудился…

— Да нужен ты мне больно! — громко и сердито сказал Василий. — Ещё не гонялся я за тобой, за паразитом!..

Повторялась история с летающей тарелкой. Ромка наверняка затаился в какой-нибудь нише и молчал из вредности. Василий ругнулся, встал и зашлёпал босиком к бледно-золотистому выступу.

— Ну чего дурака валяешь?.. — Василий не договорил и отшатнулся. Сразу за поворотом на светлом искрящемся покрытии разлеглись, подстерегая, два овальных пятна неизвестно откуда падающей тени.

Василий попятился. Из дырявой пазухи у него выпала и с чмокающим звуком ударилась об пол последняя непочатая капсула — та, что передал ему Ромка. Подпрыгнула и, заковыляв по дуге, откатилась метра на два. Василий проводил её бессмысленным взглядом и снова уставился на растёкшиеся у самых ног зловещие тени.

Обернулся, пытаясь восстановить события. Крепкое смуглое лицо его отдавало теперь малярийной желтизной. Вон она, надпись… Ромка бежал по прямой… Здесь он свернул, вскрикнул — и… Может, как-нибудь всё-таки проскочил между стеной и первым капканом?.. Да нет, как тут проскочишь: просвет сантиметров в двадцать, не шире… А ведь он-то — бежал. Бежал сломя голову!..

— Да что же это?.. — еле слышно, словно боясь собственного голоса, выдохнул Василий.

Вокруг величественно посверкивали бледно-золотистые громады, поигрывал стеклянными искорками гладкий дымчатый пол, а за спиной свешивалась со льдистого потолка сволочная пятиэтажка.

— Рома! — что было сил закричал Василий. — Рома, ты где?!

И тут только обратил внимание, что здесь совершенно нет эха. По идее звук должен был отразиться от верхней тверди, загулять, перекликаясь, между колоннами. Ничего подобного. Звук глохнул, как упакованный в вату.

Василий рывком расстегнул кобуру, дослал патрон и вскинул пистолет над головой, явно собираясь палить до тех пор, пока хоть кто-нибудь не прибежит на выстрелы. Но «макаров» отозвался звонким металлическим щелчком. Осечка. Василий передёрнул затвор, выбрасывая бракованный патрон, и нажал на спуск повторно. Опять осечка. Ругаясь одними губами, выбросил другой. И — третья осечка подряд!

Василий уставился на пистолет, потом — на выброшенные патроны. Не веря глазам, нагнулся, подобрал. Патроны были тусклые, зеленоватые, словно пролежали в земле лет двадцать.

Краем глаза он уловил лёгкое движение неподалёку и обернулся. Там, вздыбив от ужаса серебристую шёрстку, обмер ещё один лупоглазый зверёк, поражённый, видать, порывистыми движениями огромного существа и производимыми им металлическими щелчками.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Затем лупоглазый коротко прыгнул вперёд, ухватил оброненную капсулу и снова обмер, явно прикидывая расстояние до ближайшего овала. В каком-то странном остолбенении Василий смотрел, как пушистый жулик шажок за шажком продвигается к смертельной тени. Вот до неё осталось всего полметра, зверёк приостановился и дерзко воззрился на человека. Задорное чириканье — и, метнувшись прямо в центр овала, лупоглазый исчез вместе с украденной капсулой.

Медленно-медленно, словно боясь спугнуть затеплившуюся надежду, Василий вытер лоб кулаком, в котором были судорожно зажаты чёрт знает с чего позеленевшие, нестреляющие патроны, и на негнущихся ногах подошёл к округлому пятну.

Сразу после удачного воровства жизнь самоубийством не кончают — это Василий знал точно. И уж во всяком случае, не с таким радостным видом…

Выставив кулак как можно дальше, он ослабил хватку и в ту же секунду почувствовал, что рука опустела. Патроны исчезли.

Тупо уставился на ладонь, будто пытаясь прочесть по ней свою дальнейшую судьбу. Патронов не было.

Вновь покрывшись холодным потом, Василий шваркнул зачем-то оземь пустую кобуру с обрывком ремня и, обложив сдавленным матом теневой овал, шагнул в самую его середину.

Всё-таки, наверное, следовало при этом закрыть глаза — тогда бы он вообще ничего не почувствовал. Но, согласитесь, когда во мгновение ока одна местность сменяется другой, пусть даже и очень похожей, не утратить равновесия — дело сложное.

Василий взмахнул руками, изогнулся, будто и впрямь на льду, но всё же не удержался и с маху сел на пол.

Площади с пятиэтажкой на потолке (равно как и на полу) нигде видно не было. Он сидел на пятачке между тремя опорами, неподалёку от целой толпы молочно-белых глыб, в сторону которых улепётывал во все лопатки пушистый похититель последней капсулы, по-видимому, вообразивший, что за ним погоня.

С застывшей улыбкой идиота Василий скрёб ногтями щетину на левой щеке и, судя по всему, мало что пока понимал.

— Ну ясно… — бормотал он. — Жив, значит, паразит… Ясно…

Потом встрепенулся и с испуганным лицом принялся хлопать ладонями по полу в поисках утраченного боезапаса. Оба патрона лежали рядом — тусклые, зеленоватые. Василий загнал их в обойму, обойму — в рукоять, хотел отправить пистолет в кобуру, но кобура с обрывком ремня осталась где-то там, на краю площади, рядом с теневым капканом, который и не капкан вовсе, а оказывается, вон что…

Погоревав о кобуре (хорошая была кобура, почти новая), Василий сунул пистолет за пазуху и поднялся с пола. Но тут слуха его коснулся отдалённый гулкий звук, очень похожий на выстрел, причём из оружия куда более серьёзного, чем тот же «макаров». Василий насторожился и вдруг понял — это был треск лопающейся глыбы. «Выстрел» вскоре повторился, и лицо Василия просветлело: Ромка! Кому ж ещё?!

«Уши оборву!» — радостно подумал он и пошёл на звук.

За очередной золотистой громадой открылась группа из пяти некрупных молочно-белых глыб. От одной из них была уже отколота примерно четверть, а над тем, что осталось, трудился человек с ломиком.

Но это был не Ромка!

Интеллигентный вроде старичок, розовый, седенький, закутанный в белоснежную простыню, тщательно примериваясь перед каждым ударом, наносил глыбе повреждение за повреждением.

У Василия отяжелели брови. Всё говорило о том, что перед ним — автор вырубленной на опорах похабщины. Озадачивали, правда, возраст и внешность. Приятный такой старичок, только вот одет не по-людски. На тех, что исписывают стены, решительно не похож. Хотя, с другой стороны, на субъектов, ломающих всё из хулиганских побуждений, старичок тоже похож не был, — но вот ломает же! И как-то странно опять же ломает — такое впечатление, что безо всякого удовольствия…

Так и не уразумев толком, что происходит, Василий приблизился к престарелому нарушителю.

— Послушайте! — сердито сказал он. — Чем это вы занимаетесь?

Тот опустил ломик, обернулся — и в старчески-прозрачных глазах его мелькнул испуг.

— О господи!.. — вымолвил он, глядя на незнакомого человека, одетого в обрывки милицейской формы.

(Рост — сто шестьдесят пять-сто семьдесят; телосложение — худощавое; волосы — прямые, седые; глаза — голубые, круглые; лоб — высокий, узкий; уши — малые, прижатые; нос — прямой… Усы, бородка… Ломик держит в левой руке. Возможно, левша…)

Сноровисто разъяв морщинистое розовое личико на составные словесного портрета, Василий на минуту потерял его из виду в целом и был несколько озадачен, обнаружив, что старичок смотрит на него уже не с испугом, а скорее с мягкой укоризной.

— Ну вот… — произнёс старичок, сопроводив слова грустной обаятельной улыбкой. — Опять со мной никто разговаривать не будет… Давно прибыли?

И Василий усомнился: а точно ли он квалифицировал увиденное как хулиганство и вандализм? Больно уж раскованно и любезно повёл себя старичок. Чуть ли не с хозяйским радушием.

— Вчера, — поколебавшись, сказал Василий. — С товарищем… А кто это с вами не будет разговаривать?

— О, найдутся! — вскричал старичок. — Можете в этом даже не сомневаться!.. А вы, я смотрю, из милиции?

— Из милиции. — Василий насупился, приняв, насколько это позволяли обрывки формы, суровый официальный вид. — Так что вы тут делаете?

Старичок озадаченно поглядел на ломик, на полуразваленную глыбу.

— Ломаю, молодой человек, ломаю… — со вздохом сообщил он.

— Зачем?

Старичок улыбнулся в ответ ласково и ободряюще.

— Знаете что, — решительно сказал он. — Вы ведь сейчас потребуете объяснений, причём подробных… А подробно объяснять на пустой желудок — это, знаете ли… Словом, давайте начистоту: с булыжником этим я, конечно, погорячился. Сложный оказался камушек, непростой… — И старичок с досадой звякнул ломиком по неровному стеклисто-мутному сколу. — А вы, я смотрю, мужчина крепкий… Причём учтите: кроме меня вам здесь никто разъяснений не даст, а мне терять нечего — мне теперь из-за вас так и так бойкот объявят… Короче, чисто деловое предложение: вы сейчас берёте этот ломик и доламываете то, что я начал. Дальше вместе пообедаем, ну, и заодно попробуем развеять какие-то ваши недоумения… Соглашайтесь! Предложение, мне кажется, самое для вас выгодное.

— У меня товарищ потерялся!..

— Найдётся! Здесь, знаете ли, при всём желании не пропадёшь. Прошу…

— Да, но… — нерешительно начал Василий, принимая из рук бойкого старичка орудие разрушения.

— Не бойтесь, она хрупкая, — неправильно истолковав его колебания, подбодрил тот.

— Да знаю, что хрупкая…

Старичок изумился.

— Знаете?.. И откуда же, позвольте спросить?

— Да тут такое дело… — нехотя объяснил Василий. — У товарища железяка была… От летающей тарелки отломал…

— От ле-тающей тарелки? — с каким-то даже негодованием переспросил старичок. — Это же невозможно!

— Ну вот возможно, оказывается… Взял он эту железяку, шарахнул с дура ума по такой вот каменюке — та вдребезги…

На розовом лице старичка обозначилось выражение крайнего недоверия.

— Стукните! — внезапно приказал он, указывая пальцем на глыбу. — Стукните-стукните! Я посмотрю, как это у вас получится с первого раза!.. Ничего себе шуточки! — возмущённо продолжал он. — Ударил разок — и вдребезги! Я второй год здесь живу — о таком даже и не слышал!..

— Сколько? — ошеломлённо перебил Василий. — Сколько вы здесь живёте?..

— Нет, вы стукните! Стукните! — закричал старичок.

Голова у Василия шла кругом. Он стиснул зубы и нанёс сильный колющий удар. Кривой несподручный ломик с хрустом воткнулся на десяток сантиметров, брызнули мелкие осколки.

— Вот! — ликующе объявил старичок. — И так вы будете её тыкать до самого вечера!

— Так я же ничего не говорю! — огрызнулся Василий, с трудом выдёргивая ломик. — Это товарищ её с первого раза разнёс, а я-то что?..

— Ну, значит, ваш товарищ — феномен, чудо ходячее!

— Да уж… — буркнул Василий. — Что верно — то верно…

Он размахнулся и нанёс ещё один удар с тем же результатом. Раскачал ломик, вынул и далее, убавив силу, принялся долбить упорно и мерно. Старичок тем временем, хмурясь, ходил вокруг глыбы, ощупывал её, осматривал, чуть ли не обнюхивал.

— Где же она, подлая, прячется?.. — бормотал он. — Должна же быть напряжёнка… О! По-моему, где-то здесь… Послушайте, э… — Он обернулся к Василию, и на лице его отразилось некоторое смятение.

— Ради бога, извините, — сказал он. — И сам не представился, и вашего имени не спросил. Как вас зовут?

— Василий, — сказал Василий.

— Очень приятно! А меня — Платон Сократович.

— Что?!

Старичок горько улыбнулся.

— Я понимаю, — сказал он. — Поэтому не обижусь, если вы будете называть меня просто дедком. Или дедом. Я уже к этому привык… Будьте любезны, Василий, стукните вот сюда! Есть у меня подозрение, что тут-то она и прячется…

Василий обогнул глыбу и ударил в указанное место что было сил. Безрезультатно. Он повторил удар — и глыба, крякнув, распалась натрое.

— Великолепно! — вскричал дедок. — Теперь каждый обломок пополам — и поздравляю вас с обедом! А вот, кстати, и он…

Василий обернулся. По центру улицы, как он давно уже мысленно называл пространство между опорами, прямиком к ним катилась «мусорка» — чёрно-фиолетовая, глянцевая, похожая на гигантскую мокрицу.

Следует сказать, что, изучая место Ромкиного исчезновения, Василий восстановил события совершенно правильно. Так оно всё и было: добежав до скругления опоры, Ромка метнулся за угол и как раз угодил в первое пятно. Именно в первое, а не во второе, куда потом вослед за пушистым жуликом шагнул очертя голову сам Василий.

Ромка успел только зажмуриться и издать короткий вопль. Ноги от ужаса подвихнулись, тело же продолжало стремиться вперёд, так что в итоге Ромка с маху грянулся об пол. Застучала, кувыркаясь по покрытию, оброненная в полете кувалда — и всё стихло.

Секунды четыре Ромка лежал обмирая, потом вдруг сообразил, что жив, и, широко раскрыв глаза, вскинул голову. Увиденное его озадачило. Он находился в довольно обширном помещении, по которому беззвучно и неспешно перекатывались цветные волны неяркого приглушённого света.

Источник их располагался неподалёку. Там возносилась органно целая батарея вертикальных светящихся труб самого разного диаметра. Одни просто тлели, другие пульсировали, бросая на пол и стены цветные блики, причём каждая в своём ритме.

Ромка сел, растерянно потирая ушибленные локти и коленки. Посмотрел, высоко ли уходят эти самые трубы, и выяснил, что потолка в помещении нет вообще, но пространство вверху густо заплетено какой-то мерцающей паутиной, в которую и ныряют светоносные стволы, уходя, надо полагать, куда-то в бесконечность. Сквозь паутинчатый туман можно было, впрочем, различить, как они там, в высоте, изгибаются, раздваиваются, некоторые даже делают петлю и идут обратно.

— Балдёж… — благоговейно прошептал Ромка и нашарил кувалду.

Зачарованно глядя, он приблизился к источнику беззвучной светомузыки. Трубы были как из стекла. От одних веяло теплом, иные поросли светло-серой шёрсткой инея. Особенно впечатляла одна колонна — массивная, сотрясаемая изнутри биением синеватого мутного сумрака, но до неё было не достать. Ромка повернул инструмент стержнем вперёд и осторожно потыкал ту, что поближе, тлеющую вишнёвым. Оболочка её оказалась довольно упругой, причём на месте тычка возникало тёмное пятно, исчезающее секунд через пять.

Некоторое время он развлекался, покрывая трубу леопардовым узором, потом спохватился и встревоженно оглядел помещение. Оно было не квадратным и даже не круглым, а вообще фиг знает каким. Стены его, насколько об этом можно было судить при таком освещении, имели знакомый соломенный оттенок и были кое-где оплетены чёрными и серыми кабелями.

«Так это я что, внутри, что ли?» — блеснула догадка, и Ромка огляделся ещё раз. Да-да, и размеры помещения, и отсутствие потолка, и материал, из которого оно было выстроено, — всё говорило о том, что Ромку действительно занесло в одну из золотистых титанических опор.

Внезапно веснушчатая Ромкина физия озарилась совершенно разбойничьей улыбкой — он представил, как там, снаружи, дурак Василий бегает вокруг опоры, ищет, аукает, суётся в каждую нишу.

«Так тебе и надо!» — злорадно подумал Ромка и, не в силах более сдерживаться, подошёл к стене, где нацарапал рукояткой кувалды: «Вася козёл», — после чего почувствовал себя вполне отомщённым.

— А вот фиг тебе! — сказал он, обращаясь к надписи. — На призывной пункт под конвоем…

И, поигрывая кувалдочкой, двинулся в обход помещения.

Вскоре его внимание привлёк толстый чёрный кабель, разлёгшийся на пути этакой анакондой, причём не касаясь пола. Ромка пригнулся, ожидая увидеть под ним какие-нибудь подпорки, но подпорок не было — кабель просто парил в воздухе.

Подивившись такому факту, Ромка перешагнул через кабель и, непонятно обо что споткнувшись, порхнул на ту сторону. Весьма заинтригованный, протянул руку к чёрной глянцевой шкуре, и пальцы встретили мягкое, но решительное сопротивление.

Выяснив ощупью, что кабель заключён в некую упругую невидимую оболочку, Ромка немедленно уселся на неё и попрыгал, как на стуле. Затем влез с ногами и, выпрямившись, попробовал пройтись над извилистым смоляным бревном по воздуху. Задача оказалась непростой: упругое округлое ничто так и норовило вывернуться из-под босых подошв, и Ромка лишь чудом ни разу не расквасил носа.

Поднимаясь после очередного падения, он вдруг заметил нечто настолько необычное, что так и замер — прямо на четвереньках.

Часть стены была задёрнута занавеской! Обыкновенной земной раздергаечкой размером с простыню.

Встал, отряхнул зачем-то ладони и, подобрав кувалду, подошёл поближе. Сложенный вдвое кусок материи был перекинут через слабо натянутый шнур, в котором Ромка быстро опознал обрывок тонкого кабеля. По белоснежной ткани порхали цветные блики.

С неприятным предчувствием Ромка чуть отвернул занавеску и обнаружил за ней округлую полость, этакое гнёздышко, озарённое зыбким и каким-то рассыпчатым сиянием тоненького световода, который, видать, раньше вился себе спокойно по стене, пока кто-то не открепил его и не заправил петлёй в эту самую полость. На дне полости было устроено что-то вроде ложа, аккуратно застеленного всё той же белоснежной материей.

Опора была обитаема! Сделав это умопомрачительное открытие, Ромка почувствовал себя неважно. Следовало либо немедленно найти отсюда выход, либо уничтожить по-быстрому следы своего пребывания. Ромка наморщил лоб и с некоторым удивлением понял, что, кроме надписи «Вася козёл», он, собственно, ничего ещё не успел натворить.

С лёгким сердцем он перепрыгнул через кабель, учтя на этот раз невидимую оболочку, и, вернувшись к надписи, прикинул, что проще: заскоблить её или же задолбить? Второй вариант показался ему более интересным. Ромка взмахнул кувалдой — и стена продырявилась насквозь.

Поморгав сколько положено, он ударил из любопытства ещё раз. Потом ещё. Надписи уже не было. Вместо неё в стене зияла солидная дыра, заглянув в которую, он убедился, что ведёт она в большую округлую полость, подобную той, с занавеской. Ромка расширил пробоину и шагнул в получившуюся нишу.

Естественно, что на достигнутом он не остановился, поскольку привычки такой не имел. Двумя ударами пробил заднюю стенку полости, открыв за ней ещё одну — такую же, только поменьше.

Ситуация становилась всё интереснее и интереснее. Получалось, что стены опоры внутри как бы пузырчатые и, прорубаясь из пузыря в пузырь, запросто можно выбраться на улицу!

Ромка замахал разрушительным инструментом, обваливая очередную перемычку. Третья полость оказалась ещё меньше, и это Ромку встревожило. Если так пойдёт и дальше, то в четвёртой, ему уже придётся скорчиться, как шахтёру с кайлом…

Опасение его сбылось полностью, но поразило Ромку другое: сунувшись в крохотную четвёртую полость, он вдруг обнаружил, что с другой стороны в ней зияет очень похожий пролом! Такое впечатление, что кто-то с улицы пробивался навстречу, но дойдя до середины, отчаялся и бросил это дело…

Мало что понимая, Ромка пролез на четвереньках на ту сторону и, пройдя анфиладу из трёх соединённых проломами пузырей, вообще перестал что-либо понимать. Короче, он снова оказался внутри опоры! Так же змеился над полом толстый смоляной кабель, так же ритмично вспыхивала «светомузыка» и танцевали блики на всё той же занавеске…

Ромка озадаченно почесал затрещавшую под ногтями макушку, повернулся и снова полез в пролом. Первая полость, вторая, третья… Через четвёртую на четвереньках… Пятая, шестая, седьмая… Вылез. Постоял, ошалело озираясь. Кабель, «светомузыка», занавеска… Мерцающая паутина вместо потолка и ныряющие в неё стеклянные, наполненные светом трубы…

— Во козлы! — распялив рот восторженной улыбкой, выговорил Ромка и в третий раз скрылся в своей норе. Добрался до центрального пузыря и сел там поразмыслить — тем более, что сидеть в нём было весьма удобно — полусидишь-полулежишь. Как в скорлупе. Справа и слева просеивался порциями сквозь вереницу проломов мягкий изменчивый полусвет, а весь балдёж заключался в том, что это, выходит, был один и тот же полусвет…

— А-а… Почуяли, что горелым запахло? — раздался вдруг сразу с двух сторон исполненный правоты ликующий женский голос. Сердчишко бултыхнулось испуганно. От тёток с голосами, звенящими правотой (а тем более — ликующей), добра не жди — это Ромка понял ещё в раннем детстве, постиг многострадальными оттопыренными ушами. Однако он никак не предполагал, что торжествующая добродетель ухитрится настигнуть его даже здесь.

— Это что же? Взятка, чтоб молчала? — с презрением продолжал голос. — Кладовку выдолбили — надо же! Дёшево цените, голубчики! Мне кладовкой рот не заткнёшь!..

Льющийся справа и слева полусвет внезапно иссяк (видимо, хозяйка подступила к пролому вплотную), зашуршали, заскрипели обломки, надвинулось удовлетворённое бормотание: «Правда-то, видать, глаза колет…» — и Ромка с ужасом сообразил, что страшная в своей принципиальности тётка лезет к нему сразу с двух сторон.

Представив, как одна и та же рука тянется к нему и справа, и слева, он заметался, не зная, куда кинуться. Кинулся влево. Столкновение произошло во второй (она же седьмая, если считать с той стороны) полости, где бегущий на четвереньках Ромка вписался стриженой головой в крепкий налитой живот хозяйки. Изумлённый негодующий вскрик; цепкая злая рука попыталась ухватить за волосы и, соскользнув, поймала ухо. Ромка врезал по руке ребром ладони. Последовала короткая борьба, в результате которой тётка, наподдав коленом, вышибла незваного гостя наружу.

Они вылетели в медленно перекатывающиеся волны приглушённого света, и Ромка теперь мог убедиться воочию, что портрет хозяйки он на слух и на ощупь составил правильно. Невысокая, крепко сбитая, а рот такой, что и вправду кладовкой не заткнёшь. Одета в простынку с прорезью для головы и подпоясана обрывком световода. Единственное, что поразило Ромку: волосы у тётки были чуть длинней его собственных. Прическа первого месяца службы.

Остолбенение длилось не более секунды. Неизвестно, кого ожидала увидеть перед собой стриженная под новобранца хозяйка опоры, но только глаза её просияли вдруг такой радостью, что сердце у Ромки бултыхнулось вторично. Не к добру, ох, не к добру занесло его в чужое жилище!

— Чего?! — обиженно заорал он на тётку.

Та отступила на шаг и в праведном изумлении оглядела наглеца с головы до ног и обратно.

— А ты не пугай, — неспешно, с удовольствием выговорила она. — Не из пугливых. Кирпичом по голове пугали — и то не забоялась!.. Нет, вы полюбуйтесь на него!.. — возвысила голос тётка, и Ромка обеспокоенно завертел головой, высматривая, к кому это она там обращается. — День как прибыл, а уже что творит! Стенку разворотил — вы подумайте!..

— Я отсюда выйти хотел! — возмущённо завопил Ромка. — Не разберётся — и сразу за ухо!..

— А разберусь… — пообещала тётка и бесстрашно подступила к Ромке вплотную. Тот невольно попятился. — Ты думаешь, здесь тебе — как дома? — зловеще, с присвистом спросила она. — Церемониться с тобой будут? Нет, миленький, ты у меня эту стенку надолго запомнишь, она тебе ещё по ночам сниться будет, стенка эта!

Не тратя более слов, тётка ухватила деморализованного разрушителя за локтевой сустав и поволокла куда-то в сторону световодов. Сломив беспорядочное сопротивление, выпихнула вперёд, и Ромка наконец понял, что его заталкивают в мутный световой овал, притаившийся на полу среди танцующих радужных бликов.

— И родители не отмажут!.. — Эта жуткая фраза была последним, что он услышал внутри опоры. Напутственный толчок в спину; в глазах вспыхнуло, крутнулось — и Ромка снова очутился на светлом льдистом покрытии у подножия огромной золотистой башни. Удерживая равновесие, взмахнул руками, одна из которых по-прежнему была отягощена зеркальной кувалдочкой. Он даже успел подумать, что хозяйка-то, похоже, и впрямь бесстрашная. Вот тюкнул бы он её с перепугу по бестолковке… Но тут, прерывая мысль, что-то мягко и властно отодвинуло его в сторону; на том месте, где он только что стоял, возникла всё та же тётка и, пока Ромка ошалело искал глазами прилипшую к потолку пятиэтажку, вновь ухватила его за локоть.

— Не убежишь, не надейся!..

Пятиэтажки нигде не было. Их выбросило в каком-то совершенно другом месте. Следует сказать, что несмотря на предупреждение, Ромка собирался именно вырвать локоть и пуститься наутёк, когда из-за скругления дальней опоры одна за другой хищно вывернулись чёрно-лиловые глянцевые «мусорки» и устремились к ним, как две торпеды.

Тётка немедленно отпустила Ромкин мосол.

— Да стенку мне развалил! — чуть ли не оправдываясь, объяснила она слепым продолговато-округлым тушам, круто осадившим в каком-нибудь метре от них.

На гладких кожухах шевелились блики, обе твари как бы принюхивались, причём с видом весьма подозрительным. Чем-то они в этот миг напомнили Ромке сторожевых псов, и ещё (чёрт его знает почему!) — Василия. Потом откуда-то подкатила ещё одна, поменьше, и тоже озабоченно повела рылом.

— И начал первый — руку вот чуть не сломал… — орала тётка. Ромка ошалело поглядывал на окружившие их механизмы. Нет, не Василия… Точнее — не совсем Василия… Ментовский патрульный микроавтобус, только сильно уменьшенный — вот что они ему напомнили!

— Ну чего стал? Иди! — На этот раз тётка не решилась сопроводить приказ толчком. Плохо дело… Ромка двинулся в указанном направлении, и чернильные лоснящиеся «ментовки» покатили следом. Кажется, влип…

— Побеги-побеги… — приговаривала тётка. — Они тебе побегут! Они тебе так побегут, что света не взвидишь!..

Надо было немедленно на что-то решаться. Либо тут же, не сходя с места, слёзно во всём покаяться, либо вдруг опрокинуть тётку на одну из машин — и давай бог ноги… Только ведь догонят, собаки, вон они какие шустрые…

Конвоируемый угрюмыми «ментовками», Ромка обогнул скругление опоры, и глазам его предстали две непомерно огромные глыбы. Таких здоровых он здесь ещё не видел.

Тем временем местность, словно разбуженная выкриками потерпевшей, начала волшебно оживать.

— Лёха! — лениво заорали поблизости (Ромка вздрогнул). — Цирк пропустишь! Клавка за правду воюет!

Послышалось ответное восклицание, и вскоре из-за выдающегося ребром бледно-золотистого выступа вышли двое. Один — постарше и потрезвее — в кольчужно мерцающем короткоштанном полукомбинезоне с широкими оплечными лямками. При ближайшем рассмотрении оказалось, что комбинезон этот не то сплетён, не то связан из мягких, как веревочки, проводков. Лицо у обладателя кольчужно мерцающей спецовки было мудрое и морщинистое.

Второй — помоложе и крепко на взводе — щеголял в чём-то вроде длинного пончо из серого целлофана, подпоясанного по обширному животу куском толстого разлохмаченного на концах световода.

— А Клавка-то, — заметил он, тараща радостные мутные глаза на проходящих мимо, — обрастать начинает…

— Ничего, — успокоил тот, что в спецовке. — Сунется опять куда-нибудь не спросясь — по новой облезет.

Оба, посмеиваясь, пристроились в арьергарде, однако вплотную приблизиться не решились, что тоже не ускользнуло от внимания Ромки, вообще чуткого в минуты опасности.

— Эй, малый, что натворил? — окликнул тот, что постарше.

— Стенку мне сломал! — последовал торжествующий ответ, прежде чем Ромка успел раскрыть рот.

— Ну так и чего? — сказал второй. — Кладовка будет.

Стриженая Клавка обернулась и воинственно упёрла кулаки в бока. Процессия остановилась. Зрители — тоже.

— А я просила? — Голос Клавки стал несколько визглив. — Я когда-нибудь кого-нибудь о чём-нибудь просила? Унижалась я когда-нибудь перед кем-нибудь?

Каждое «нибудь» падало подобно удару молотка, с каждым разом всё более приобретая какой-то неуловимо матерный призвук.

«Ментовки» терпеливо ждали конца разговора. Потом одна из них двинулась к зрителям и сильно обоих встревожила, чтобы не сказать, всполошила. Тот, что в пончо, кинулся к ближайшей глыбе, прыгнул на неё животом и, отбрыкивая воздух толстыми босыми пятками, вполз на покатую верхушку. Владелец спецовки, не торопясь, но и не мешкая, отступил с оглядкой к стене, поближе к теневому овалу. Затеплившаяся было у Ромки надежда, что эти симпатичные подвыпившие дядечки ему помогут, — рухнула. Они, явно, и сами побаивались глянцевых тварей.

— Да трезвый я, трезвый, начальник, — глумливо обратился с глыбы присевший на корточки толстяк, в то время как «мусорка» закладывала ленивый акулий вираж вокруг камушка. — Чего принюхиваешься?

— Ни стыда, ни совести! — сказала, как печать оттиснула, стриженая Клавка. — Тьфу!

И двинулась к дальней молочно-белой громадине.

— Ломай! — приказала она.

— А? — тупо отозвался Ромка.

— Ломай-ломай! Нанёс ущерб — так возмещай теперь! А ты как думал? Церемониться с тобой будут?

Ромка всё ещё не верил своим алым оттопыренным ушам.

— Как это — ломай?

— А как хочешь!

Происходящее сильно напоминало провокацию. Ромка оглянулся и вздрогнул. В нескольких шагах от него стояла неизвестно откуда взявшаяся девушка с надменным скучающим лицом. Сверкающий, как фольга, балахончик, хитрого плетения поясок… Одна из «ментовок» сунулась было незнакомке под ноги, но та отогнала её ленивым движением руки.

— Ну ты, Клавка, зверь, — покручивая головой, заметил мудрый и морщинистый, по-прежнему держась на безопасном расстоянии. — Как он тебе её сломает? Она уж тут неделю стоит, никто за неё не берётся! Ты совесть-то хоть имей…

— Совесть?.. — вскинулась Клавка, и тут словно ручку громкости увернули. Некая соблазнительная выпуклость на молочно-белой глыбе приковала внимание Ромки. То есть настолько соблазнительная, что так бы по ней и тюкнул. Зеркальная кувалдочка в руке сразу отяжелела, и Ромка, не в силах отвести глаз от заветного бугорка, сглотнул. Где-то далеко-далеко, на пределе слышимости, продолжали ругаться насчёт совести.

— …меня, что ли, мучит?

— А нет её у тебя — вот и не мучит!

— Так тебя ж, сама говоришь, тоже не мучит. Значит, и у тебя нету…

Толстяк слезал с глыбы. «Ментовки» откровенно скучали: две кружили неподалёку, что-то вынюхивая, третья и вовсе куда-то уехала.

— …и к хозяевам не подлизываюсь! Не то что некоторые!

— Эх ты! Сказанула — к хозяевам! К ним, пожалуй, подлижешься!..

Наконец, не устояв перед соблазном, Ромка размахнулся и ударил. Несильно, но точно и хлёстко, как на бильярде. Глыба загудела, задрожала. Все умолкли и обернулись удивлённо.

Гуденье, угасая, как бы обежало глыбу изнутри, потом, словно споткнулось обо что-то — и такое впечатление, что неподалёку ударила молния. Сухой, двукратный, взрывающий перепонки треск. Ромка еле успел отскочить. Добрая треть глыбы, съехав, тяжко грянулась об пол и, устрашающе рявкнув, разлетелась вдребезги.

— Н-ни хрена с-се… — начал было потрясённо толстяк, берясь за ушибленное дальнобойным обломком колено.

Ромка не слушал. Из наклонного мутно-стеклистого скола, как желток из разломленного крутого яйца, выглядывала, круглясь, ещё более соблазнительная выпуклость. Ромка шагнул, занёс кувалдочку — и зрители шарахнулись. Это его отрезвило маленько — запросто ведь могло побить обломками!

Ударил и отскочил. И пошла цепная реакция. Глыба стонала, лопаясь, трещина порождала трещину, грохот стоял такой, словно рвались ящики с динамитом.

Наконец канонада смолкла и малость оглохший Ромка попятился, глядя на дело рук своих. Поле боя и впрямь выглядело устрашающе. Как после артобстрела. Испуганно взглянул на зрителей. Мудрый морщинистый владелец комбинезона с уважением цокал языком. Лицо Клавки обрюзгло от горя. Злобно таращился толстяк. Девушка смотрела изумлённо и восторженно. Откуда-то набежала целая стайка глазастых пушистых зверьков и тоже уставилась на груды обломков.

Все, похоже, ждали заключительного аккорда.

Осторожно ступая среди острых разнокалиберных осколков, Ромка приблизился к пирамидальной кривой кочерыжке, оставшейся от огромной глыбы, и расколотил её тремя ударами.

— Вот… — как бы оправдываясь, сказал он всем сразу.

Толстяк прокашлялся.

— Да может, она только с виду такая была… — сказал он, то с ненавистью глядя на Ромку, то с надеждой на девушку. — Посмотрим ещё, что кормушки решат…

Под кормушками он, надо полагать, имел в виду «мусорки».

А те уже вовсю подъедали обломки. Зрители, изнывая от нетерпения, ждали, когда они покончат с последним завалом. Покончили. Съехались рыло к рылу, и такое впечатление, что коротко посовещались. И наконец на стеклистое покрытие посыпались разноцветные капсулы. Их было очень-очень много.

— Ну я не знаю! — плачуще проговорил толстяк в пончо. — Трудишься-трудишься, долбаешь-долбаешь…

Не договорил, махнул рукой и побрёл, расстроенный, прочь.

Тот, что постарше, ухмыльнулся, потрепал ободряюще Ромку по голому плечу и двинулся следом. Площадь звенела возбуждённым чириканьем. Лупоглазые подбирались к капсулам.

— Кши! — замахнулась на них стриженая Клавка. — Вот я вас!

Собрала в подол все капсулы до единой и, недовольно буркнув: «В расчёте!..» — заторопилась к ближайшему теневому овалу.

Сгинула. Разочарованно щебеча, стали разбредаться и пушистые зверьки.

Девушка с интересом смотрела на Ромку. Оба молчали.

— Меня зовут Лика, — сообщила она наконец. — Знаете, Рома, это было великолепно…

— Так это что же? — вымолвил Василий, остолбенело глядя вслед удаляющемуся устройству. — Это выходит, если мы ломаем такую вот хренотень… Они нам что?.. Пожрать за это дают?

Безобразные россыпи обломков были убраны, и вылизанное «мусоркой» покрытие блистало, как витринное стекло.

— Должен сказать, что вы весьма сообразительны, Василий… — вполне серьёзно отозвался дедок Сократыч, собирая заработанные капсулы в белоснежный подол. — Я всегда подозревал, что дремучесть нашей милиции — это… м-м… злобная легенда… Так вот, вы совершенно правы, — продолжал он, направляясь к приземистой глыбе с этаким свечным наплывом сбоку. — Именно за это и именно пожрать. Такая, знаете, работа…

Старичок вытряхнул капсулы в ложбинку, весьма удобно расположенную как раз посередине наплыва, сам присел рядышком и с любопытством поглядел на остолбеневшего собеседника.

— Чья? — хрипло спросил тот.

— Чья работа? — переспросил старичок. — Вы знаете, в том числе и ваша… Смею заверить, что иным путём съестного здесь не достать. Разве что выменять у кого… Да вы присаживайтесь, Василий, присаживайтесь… В ногах правды нет… Собственно говоря, её нигде нет, но… Прошу!

Василий сделал два нетвёрдых шага и опустился на краешек наплыва.

— Да, работа… — с удовольствием повторил дедок. — И, как вы уже, наверное, убедились, далеко не столь простая, как кажется поначалу… Требующая, я бы сказал, чутья, интуиции, чёрт побери!.. Я вот, честно вам признаюсь, слаб, бездарен, камушка не чувствую — так, стучу куда ни попадя… Но есть у нас, знаете, такие асы!.. Хотя, конечно, то, что вы рассказывали о вашем товарище (чтобы целую глыбу — одним ударом!), это уже, простите, что-то из области фантастики… Вы, кстати, что предпочитаете? Острое? Пресное?.. Если острое, то попробуйте вот эту, сирененевую…

Говорливый старичок всучил Василию сиреневую капсулу и плотоядно оглядел оставшиеся. Приятное личико его при этом слегка осунулось, перестав отчасти соответствовать словесному портрету.

— Да они что тут, с ума посходили? — вырвалось у Василия.

— Простите, вы о ком? — рассеянно переспросил Сократыч.

— Да о хозяевах!

— М-м… Хозяева?.. — Чуть растопыренная пятерня, пошевеливая морщинистыми жёлто-розовыми пальчиками, коршуном кружила над горкой капсул. — Вот с хозяевами, Василий, сложно… — Коршун замер и без промаха пал на добычу — ею оказалась капсула нежно-лимонного цвета. — Что касается хозяев, то здесь мы, так сказать, ступаем на зыбкую почву предположений и гипотез… — Тут Сократыч надкусил пластик, прикрыл глаза, и далее кадычок его подобно поршню совершил несколько энергичных возвратно-поступательных движений. Оболочка опустела.

Василий тупо глядел на собеседника. Потом машинально надкусил силком навязанную капсулу и поперхнулся. По остроте это и впрямь могло соперничать с кавказской кухней.

— А что, товарищ ваш тоже из милиции? — живо поинтересовался старичок, открывая глаза и проворно протягивая руку за второй порцией.

— Да нет, — осторожно двигая опалённым специями языком, сказал Василий. — Наоборот.

— А-а… — Дедок Сократыч покивал. — Понимаю… То есть он убегал, вы за ним гнались — и… Понимаю… Опасный преступник? В розыске?

— Какой там, к чёрту, опасный! — сказал Василий, ища, куда положить надкушенную капсулу. — Так, хулиганьё… Послушайте! — спохватился он вдруг. — А сами-то вы как сюда попали?

— Наверное, так же, как и вы… — охотно пояснил дедок Сократыч. — Проснулся однажды ни свет ни заря — старческая, знаете ли, бессонница, — выглянул в окно, а посреди двора летающее блюдце стоит… Посмотрел я на него, посмотрел… Собрал кое-какие вещички, оделся… Так вот и попал.

— Добровольно, что ли? — не поверил Василий.

Дедок Сократыч поглядел на него и засмеялся.

— Тут такая тонкость, Василий… — сказал он. — Детишки мои разлюбезные меня как раз в психиатрическую клинику налаживали… Жилплощадь им моя понадобилась… Так что, согласитесь, терять мне было особенно нечего…

Ощутив некий холодок под ложечкой, Василий пристально всмотрелся в собеседника, расправляющегося вот уже с третьей капсулой. Платон Сократович… Психиатрическая клиника… Может, и впрямь не в себе старичок?

— Ну ладно, — сказал он наконец. — А как всё-таки на хозяев выйти?

Старичок хмыкнул.

— Домой потянуло? — понимающе молвил он.

— А вы как думали? — сердито ответил Василий. — У меня ведь там служба, семья…

— Дети? — с любопытством уточнил дедок.

— Да нет… Детей нету…

— А! Следовательно, нежная любящая супруга?

Василий насупился.

— Да уж любящая там! — буркнул он, всё ещё не зная, куда пристроить надкушенную капсулу. — Я вон в высшую следственную поступать хотел — так и подготовиться не дала! Как увидит меня с книжкой — аж затрясётся вся…

— Что так? — поинтересовался дедок, небрежно бросая на пол пустую оболочку.

— Говорит: выпендриваюсь… Ищи, говорит, себе образованную… И главное, как поскандалим — так выкидыш! А потом я же и виноват…

Дедок Сократыч сочувственно и скорбно кивал.

— Послушайте, Василий, — сказал он. — Только ради бога не обижайтесь!.. Но если всё действительно обстоит так, как вы рассказываете, то положение у вас там было похуже моего…

— Здесь, что ли, лучше?

— Господи, да конечно же! — Старичок даже руками всплеснул. — Какое может быть сравнение! Это вы просто с непривычки растерялись, а вот обживётесь, присмотритесь… Ну, вообразите, что вы попали в рай…

Василий ошалело посмотрел на старичка.

— Ни хрена себе рай! — содрогнувшись, возразил он. — А эта?.. Ну, эта!.. — Он поднёс растопыренную пятерню к глазам и подвигал ею, как бы стирая черты лица.

Сократыч недоумённо поморгал, но вскоре лицо его прояснилось.

— А! Так вы, стало быть, и с куклой Машей познакомиться успели? — вскричал он и покивал, опечалившись. — Представьте, безобиднейшее создание!.. Хотя опять же с непривычки… Сильно испугались?

— Кто она? — отрывисто спросил Василий.

— Долго рассказывать… — отмахнулся старичок. — Нет-нет, вы не подумайте, я не увиливаю! Просто кукла Маша — это, знаете ли… Это такая история… Её ведь в отрыве от всего остального не расскажешь! А рассказывать всё целиком — это мы и к завтрему не кончим… Но на вашем месте, Василий, я бы подумал. Крепко подумал бы.

— Я, между прочим, ещё присягу принимал, — мрачно напомнил Василий. — Так что зря соблазняете.

— Да не соблазняю я! — жалобно воскликнул дедок, молитвенно складывая желтовато-розовые ладошки. — Я, как бы это выразиться, утешить вас хочу!

Василий как раз решился определить капсулу на пол, но движения не завершил. Медленно прозревая страшную истину, повернулся к собеседнику.

— Что?.. Вообще никак? — Голос его сел до шёпота.

— Вы знаете… К сожалению! — подтвердил дедок и виновато пожал хрупкими старческими плечами. — Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, отсюда не возвращаются.

— А пробовали хоть? — с надеждой спросил Василий.

— Хм… — Дедок Сократыч озадаченно вздёрнул седенькую бровь, отчего морщины на его лбу пошли волной. — А, собственно, зачем?

— То есть как?!

— О господи, Василий! Ну вы сами подумайте: если человек сам, добровольно, без принуждения лезет в летающее блюдце, то какая же у него была жизнь?! Взять, к примеру, меня. Или вас!

— Меня брать не надо, — хмуро предупредил Василий.

— Хорошо. Не буду… Возьмем меня. Мне куда возвращаться прикажете? В клинику? В дом престарелых?.. Благодарю покорно!..

Дедок фыркнул и умолк. Вид у него был несколько взъерошенный. Василий тоже молчал — темнея лицом и поигрывая желваками.

— Зачем же они так делают? — вырвалось вдруг у него.

— Кто?

— Да хозяева… Или вы с ними об этом не говорили?

Седенькие брови вспорхнули изумлённо, и дедок, слегка отодвинувшись, уставился на собеседника.

— Василий! Голубчик! — сказал он. — Опомнитесь! Я же вам битый час уже втолковываю, что я даже и не видел здесь ни разу никаких хозяев! И никто не видел!.. Вам, правда, потом многие будут рассказывать, что видели, общались, но вы им не верьте! Это они таким образом цену себе набивают… Ну вот! — огорчённо вскричал он вдруг. — Что ж вы еду-то зря выдавливаете! Сами ведь трудились, ломали!..

Василий уставился на судорожно стиснутую надкушенную капсулу, из которой на руку и на пол обильно выдавливались тонкие маслянистые колбаски кофейного цвета.

— Так вас здесь много, что ли?

— О, целая колония!.. Нет-нет, не в том смысле, в каком вы подумали… Небольшой, знаете, такой социум человек в двадцать…

— Ничего себе… — пробормотал Василий, отбросив капсулу и машинально облизнув кулак. Язык опалило вновь. — А как же мы тут сутки плутали — никого не встретили…

— Видите ли… — Дедок замялся. — Дурацкая, ей-богу, традиция, но… Словом, когда прибывает очередной новичок (а случается это довольно редко), все прячутся…

— На хрена? — поражённо спросил Василий.

— Полагают, что смешно, — уныло шевельнув бровью, пояснил дедок. — Хотя я лично никакого юмора тут не вижу… Но не идти же, согласитесь, против всех!.. И я бы спрятался, просто никто меня не удосужился предупредить…

— Стоп! — Василия озарило. — Так, выходит, это они нас пугали? Ну, в доме в этом… на потолке…

— Выходит, так, — со вздохом согласился дедок.

— А если бы я застрелил кого? — В запальчивости Василий достал из-за пазухи «макаров».

— А что, он у вас ещё стреляет? — обеспокоенно полюбопытствовал Сократыч.

Василий крякнул, нахмурился и, не отвечая, запихнул пистолет обратно. Хотел застегнуть для верности, но позеленевшая пуговица легко отделилась от лохмотьев кителя, как будто не позавчера была пришита.

— Да-да, — сочувственно подтвердил дедок. — Распадается прямо на глазах. Здешние вещи практически вечны, а вот всё земное… Кстати, на пол ничего не ставьте. Что на пол упало, то пропало… И, знаете, я бы на вашем месте сменил одежду… Видите ли, к сожалению, не все относятся к милиции как должно… Есть тут у нас, например, один уголовник… Нет, не то, что ваш товарищ, а настоящий уголовник, c зоны…

— А этот-то как сюда попал?

— А убежал, — любезно объяснил дедок. — Вывели их демонтировать какой-то морально устаревший памятник, и тут, можете себе представить, опускается рядом летающее блюдце… Охрана, понятно, растерялась, а он, не будь дурак, видя такое дело, бегом к люку — и внутрь! Солдаты опомнились — давай стрелять. Блюдце, естественно, тут же закрылось — и поминай как звали… Собственно, это он так рассказывает. Как было на самом деле — сказать трудно… Кстати, вот он иногда грозится: я, мол, с зоны убежал и отсюда убегу… Колобок этакий… Но вот что-то не бежит пока.

— Да, компания… — пробормотал Василий.

— Разные люди, разные… — согласился дедок. — И знаете, о чём тоскует? Всё, говорит, здесь хорошо, одно плохо — ментов нету (это он так милиционеров зовет). Попади, говорит, сюда хоть один мент — ух, говорит, что бы я с ним сделал!.. Вообще, ужасно грубый молодой человек… Сейчас-то он ещё немного присмирел — это после того, как мне все передние зубы одним ударом выбил… За что и получил так называемый щелчок, причём, заметьте, вполне заслуженно… Так что теперь уже руки не распускает — боится… Но всё равно: что ни слово — то мат! Ужасно…

Ничего не понимая, Василий присмотрелся к подвижным губам бойкого старичка. Речь вроде не шепелявая, да и рот не проваленный… Заметив его взгляд, дедок рассмеялся, старательно обнажив зубы до самых дёсен. Зубы у него были, что называется, сахарные, без изъяна.

— А? — сияя, сказал дедок. — Неплохо, правда?.. Так что имейте в виду, Василий: нас здесь, знаете ли, берегут! Ценят.

— Хозяев, значит, нет, — проговорил Василий, — а зубы, что же, сами вставились?..

Старичок не услышал — был занят предпоследней капсулой.

Откуда-то приковыляли два серебристо-пушистых зверька, причём вид у обоих был какой-то пришибленный. Присели на корточки метрах в пяти от обедающих и, растерянно переговариваясь вполщебета, уставили на них алчущие бесстыжие зыркалы.

— А ну пошли, пошли отсюда! — прикрикнул дедок Сократыч, поспешно вскидывая веки. — У! Глазищи-то, глазищи! Спицей не выщербишь!.. Всё равно ничего не дам!.. Пр-редатели!..

— Почему предатели? — несколько враждебно осведомился Василий, которому очень нравились пушистые зверьки и, честно говоря, всё меньше нравился обаятельный прожорливый старичок.

— А то кто же? — запальчиво проговорил тот. — Как увидели, что у меня с камушком этим ничего не получается, — туда же! издеваться начали, чирикать… А потом и вовсе убежали…

— А кто они вообще?

— Н-ну… обычно их здесь называют мартышками, побирушками… По-разному называют… Во всяком случае, смею вас уверить, это не хозяева.

— Ну, может быть, одичавшие?.. — неожиданно для себя предположил Василий. Лучше бы не предполагал — аж самому жутко стало.

— Ого! — с уважением отозвался дедок и посмотрел на собеседника, прищурив глаз и склонив голову к плечу. — А вы, Василий, штучка! Мне вот потребовался месяц, чтобы до такого додуматься… Однако должен вас разочаровать: гипотеза, конечно, прелюбопытная, но… критики, к сожалению, не выдерживает. Как-нибудь потом мы всё это с вами обсудим подробно, не торопясь, со вкусом… Кстати, давешняя ваша версия о невменяемости хозяев — тоже, знаете ли…

Василий шумно вздохнул и взглянул с тоской на невероятно высокий потолок, где, согласно законам перспективы, сходились чуть ли не встык золотистые титанические колонны. В следующий миг голова его вздёрнулась, так что крутой затылок звучно соприкоснулся с глыбой. Василий вскочил.

— Что это? Смотрите!

По потолку шёл человек. Вниз головой. Крохотный, как если бы Василий глядел на него, наклонясь с какого-нибудь там двадцатого этажа.

Дедок Сократыч тоже поднял голову, но вскакивать не стал.

— Это?.. — переспросил он, прищуриваясь. — Хм… А действительно, кто бы это мог быть?.. На таком расстоянии, знаете, и не разглядишь даже… Кажется, Лёша Баптист… А, нет! Лёша — полнее…

— Почему он не падает?

— А почему мы не падаем? — почти дословно цитируя Ромку, спокойно возразил Сократыч. — Что вас, собственно удивляет, Василий? Нам кажется, что он — на потолке, а ему кажется, что мы — на потолке…

— Да не может же этого быть! — Василий с отчаянием следил, как крохотный человечек там, наверху, неторопливо пересекает «улицу», направляясь к округлым белым камушкам — несомненно, всё тем же глыбам.

— Я, конечно, не физик, — мягко заметил дедок, — но, полагаю, коль скоро явление существует, то, следовательно, оно возможно… — Изрёкши эту глубокую мысль, он снова прищурился. — Нет, совершенно точно, это не Лёша… Да и с чего бы он вылез, если все прячутся?.. Послушайте, Василий! А уж не ваш ли это товарищ?

Василий вздрогнул и вгляделся ещё раз. Действительно, на такой высоте расмотреть что-либо было трудно. Макушка — не поймёшь: то ли стриженая, то ли не стриженая…

— Ромка-а!.. — что было сил закричал Василий. Дедок отшатнулся, но человечек наверху не отреагировал.

— Какой у вас голос громкий!.. — позавидовал дедок, заправляя мизинец в ухо. — Только, знаете, к сожалению, звук туда не доходит. Проверяли уже…

Василий резко повернулся к нему.

— Как туда попасть? — отрывисто спросил он, указав глазами на потолок.

— Да как угодно! — сказал дедок. — Хоть пешком. Но вам, как я понимаю, хотелось бы побыстрее… Тогда скоком!.. Хм, а какой же скок туда выходит?.. А! Это, кажется, не доходя Клавы, возле Пузырька… Впрочем, до того скока идти далековато… — Дедок встал, озираясь. — Или знаете что? Если вы воспользуетесь вон тем, у стены, то вас выбросит… Так… Куда же вас выбросит…

Дедок запрокинул аккуратную седенькую бородку и принялся высматривать что-то на потолке.

— Вон куда вас выбросит! — победно сообщил он, указывая пальцем вверх и вправо. — Вон за той колонной!.. Вы её тогда бегом обогните и, может быть, как раз его там и перехватите! Пойдёмте!

Быстрым шагом они пересекли «улицу» и подошли к одной из опор.

— Вот, — сказал дедок, останавливаясь перед теневым овалом. — Это, как бы вам объяснить…

— Да я уже им пользовался, — нетерпеливо прервал его Василий.

— Вот как? — поразился старичок. — Что ж, тем проще… А что глаза закрывать надо, знаете? Нет? О-бя-зательно закройте, а то голова закружится!.. Да! Спасибо вам за помощь!

— Вам спасибо, — буркнул в ответ Василий и, плотно зажмурив глаза, шагнул в теневой овал.

Голова и впрямь не закружилась, но ориентировку Василий утратил полностью. Во всяком случае, открыв глаза, он просто не понял, куда теперь нужно бежать. Взглянул вверх, надеясь увидеть крохотного Сократыча, но того что-то нигде не было. Ну правильно: старичок ведь предупреждал, что Василия выбросит «за той колонной»… За какой же это «за той», хотелось бы знать…

Озираясь, Василий двинулся к ближайшей опоре, обогнул выступ — и остановился. Навстречу ему шёл человек — надо полагать, тот самый.

Если белоснежная хламида Сократыча как-то совершенно естественно и ненавязчиво вписывалась в пейзаж, то одежды идущего навстречу казались нелепыми именно в силу своей узнаваемости. Собственно, из одежд на незнакомце были одни штаны. Короткие, скособоченные, плетёные на манер корзины из толстых мягких проводов, они тем не менее гордо свидетельствовали о принадлежности их носителя к сильному полу.

Увидев Василия незнакомец обомлел. Он явно не верил своим глазам. Наконец губы его шевельнулись в счастливой улыбке.

— Мент… — тихо и нежно, словно боясь спугнуть удачу, выдохнул он. — Заклепать мои кари очи — мент!..

— А не досчитался я с вами, драконами, — напевно выговорил незнакомец, не сводя с Василия влюблённых глаз. Пальцы обеих рук он держал при этом несколько врастопыр, словно собирался ударить по клавишам. — Ох, не досчитался…

(Возраст — двадцать пять-тридцать; рост — от ста семидесяти пяти до ста восьмидесяти пяти; сложение — жилистое, худощавое; лоб — низкий; наличие морщин — отсутствуют; глаза — зелёные (а ни какие не карие!), средней величины; уши — большие, прижатые; нос — утиный. Особые приметы…)

Василий не поверил и всмотрелся ещё раз. Особых примет не было. То есть вообще ни одной.

Незнакомец, надо полагать, сомнение это уловил — и лицо его болезненно дёрнулось.

— В рифму, свисток, берёшь? — совсем уже мяукающим голосом осведомился он. — Ты здесь на цырлах бегать будешь, понял? Бейцалы мне отлэкаешь!

Произнесено вроде всё было правильно, только вот зубы доверия не внушали. Неровные (стало быть, свои, а не вставные) и слишком уж целенькие для отбывавшего срок.

— Клыки жмут? — холодно поинтересовался Василий. — Или башка на плечи давит?.. Наблатыкался и думаешь — автор?

Побледнев от обиды, незнакомец подался навстречу, умудрившись впрочем не сделать при этом вперёд ни шагу.

— Ночник ты краснопёрый! — с угрозой выговорил он. — Выстеклю, помою, врача приглашу!

— А ну? — с интересом спросил Василий, неспешно закладывая руку за пазуху и доставая «макаров».

Незнакомец обрадовался.

— Нычь бедолагу-то, — ласково посоветовал он. — Отплевалась сестрёнка…

Василий взвесил пистолет на ладони и задумчиво поглядел незнакомцу в низкий, без морщин, лоб.

— Чего уж там плевать-то? — сказал он. — Дам звона по кумполу — и все дела.

— За кого ж ты меня, пала, стрижёшь? — процедил тот. — Да я три лысака как от хозяина!

Василий сочувственно поцокал языком.

— Сидел… Вижу: сидел… Вся жопа, небось, в шрамах…

Лицо незнакомца свело судорогой. Он дёрнулся к ненавистному менту, но тут же о чём-то, видать, вспомнил, заматерился — и снова отшагнул.

— Да я — Крест! — злобно и беспомощно закричал он, ударяя себя в грудь кулаком.

— Трёкало ты базарное, — тихо и внятно отвечал Василий, глядя ему прямо в глаза. — Наколка где?

Вместо ответа назвавшийся Крестом незнакомец вздрогнул и резко повернул голову, как бы предъявляя для опознания ещё и профиль. Видя такое дело, скосил глаз и Василий, держа однако собеседника в поле зрения. Оказалось, что причиной тревоги была самая обыкновенная «мусорка», катящаяся к ним по стеклистому гладкому покрытию подобно огромной вытянутой капле ртути. При условии, конечно, что ртуть можно окрасить в густо-чернильные тона.

Крест вновь повернул к Василию теперь уже откровенно испуганное лицо.

— Ап! — выдохнул он еле слышно и начал отступать, трогая растопыренными пальцами воздух. — Шары, начальник! Разборка — потом…

— Да нет, чего уж потом? — Василий сунул пистолет за пазуху и, решительно, вразвалку приблизившись к отступающему, схватил за жилистую руку. Тот рванулся, в глазах его мелькнул ужас.

— Ты! Радостный! Я ж не пургу мету! Надзорка пасёт!

Некоторое время они боролись, тяжело дыша. Крест был мужик сильный. Василий — тоже. Кроме того, очень уж разозлил его этот чёрт. Слышалось сдавленное:

— Бесогон!.. Бивень!.. Волк ты тряпочный!..

Внезапно светлый мерцающий мир беззвучно взорвался, обдало жаркой болью, и противники разлетелись, словно шары на бильярде. Василия нечувствительно приложило о покрытие, перед глазами закривлялись ярко-зелёные амёбы. Ощущение — будто хорошо дёрнуло током.

Приподнялся рывком, ища глазами табельное оружие. Лохмотья с сержанта как бы сдуло разрядом, и теперь он лежал на стеклисто посверкивающем полу голенький — что твой младенчик. Пистолета нигде видно не было. «Мусорка» деловито подъедала разлетевшиеся обрывки милицейской формы.

Рядом, болезненно кряхтя, ворочался Крест.

— Б-бельмондо ты н-недоделанное!.. — страдальчески крикнул он Василию, поднимаясь на колени. Плетёные на манер корзины штаны местами расплелись, так что теперь Кресту приходилось их придерживать, чтобы совсем не развалились. — Звонил же без булды: н-надзорка пасёт!..

— Что, Крест, опять щелчок заработал? — послышался спокойный насмешливый голос, и Василий оглянулся. Шагах в пяти стоял и, склонив голову к плечу, с любопытством смотрел на них морщинистый незнакомый мужикашка в кольчужно посверкивающем короткоштанном полукомбинезончике.

Подёргиваясь, как контуженный, Крест повернул голову к вновь прибывшему и, злобно обложив его запинающимся матом, поковылял прочь.

Тот лишь ухмыльнулся ему вослед. Потом сочувственно оглядел Василия.

— Ну что, Вась, ожил? Пойдём колпачок налью — поправишься…

По гнутым соломенно поблёскивающим стенам помещения неправильной формы (другого определения Василий так и не смог подобрать) порхали цветные блики. Морщинистый похожий на алхимика Пузырёк, обдаваемый то мертвенно-ртутным, то розовым полусветом, что-то там поправлял в своём аппарате.

— Да никакой он, по-моему, не блатной, — хмуро говорил Василий. — Так, приблатнённый…

Пузырёк оставил в покое змеевик, обвивавший поросшую инеем трубу, и обернулся, отогревая дыханием замёрзшие кончики пальцев.

— Не, блатной-блатной, — сказал он. — Как одёжка на нём расползаться начала, мы прямо ахнули. Весь как есть в татуировке. Разве что на лбу ничего не выколото…

— Гляди-ка! — подивился Василий. — А куда ж она потом делась? Слиняла, что ли?

С колпачком в руке он сидел на… Честно говоря, непонятно на чём сидел. Вроде бы прямо на воздухе, загадочным образом отвердевшем вокруг толстого кабеля, разлёгшегося над полом смоляной змеёй. Чресла Василий обернул белоснежной простынкой, которую ему насовсем отдал Пузырёк. Запросто можно было вообразить, что пьёшь водку в предбаннике какой-нибудь правительственной сауны. Со светомузыкой.

— Да не то чтобы слиняла… — Пузырёк достал из висящей на растяжках плетёнки что-то вроде прозрачного целлофанового рукава полуметровой длины. — Ты Машу Однорукую ещё не встречал?

— Это… в хрущёвке?

— Да нет. Та — кукла Маша. А это Маша Однорукая…

— Погоди, — сказал Василий. — Ты мне про куклу сначала…

Пузырёк туго натянул целлофан за уголки и одним движением заварил донышко, проведя кромкой по тонкому, как нить, световоду. Получился пакет.

— Про куклу ты вон лучше Лёшу Баптиста спроси… Или нет, не надо, не спрашивай. Опять смурной станет, в запой уйдёт — ну его…

— Так баптисты ж не пьют!

— Ну это смотря какие баптисты… — уклончиво ответил Пузырёк и заменил полный пакет пустым, не потеряв при этом ни капли драгоценной влаги. — Короче, увидишь Машу — сам всё поймёшь…

Он наклонился над свернувшейся на полу карликовой молочно-белой глыбой, смахивающей слегка на человеческое ухо. Извлёк из выемки туго налитую целлофановую дыньку, по которой катался крупный пузырь воздуха, и, разматывая горловину, направился к Василию.

— Давай-ка ещё плесну…

Василий протянул маленькую прозрачную пиалу, и Пузырёк без промаха наполнил посудинку всклень. Себе тоже плеснул — на донышко.

— Где стопарики берёшь? — полюбопытствовал Василий.

— Да с той стороны кабель такой, стеклянный вроде… — Рука с пиалушкой качнулась в сторону устремлённой ввысь рощицы световодов. — Потом покажу… Перережешь — он срастаться начинает, ну как бы смолой оплывать… Чуть оплывёт — а ты этот наплыв возьми да и подковырни. Как раз такой вот колпачок и отшелушится…

— А простынка откуда? — Василий ухватил в щепоть краешек белоснежной материи.

— А это уже, видишь, от другого кабеля обмотка. Надрезал, отмотал сколько надо — и носи на здоровье…

Василий ошарашенно взглянул вверх, где ныряли в мерцающую паутину светоносные стволы.

— Так а вдруг они ведут куда-нибудь, кабели эти!..

Пузырёк ухмыльнулся.

— Понятно, что ведут. Но раз начальство не против… Будь здоров, Вася!

Оба выпили. Пузырёк подал гостю капсулу салатного цвета — закусить.

— Вот ты говоришь — начальство… — сказал Василий. — Ну а где оно, начальство-то? Я слышал, с хозяевами никто и не встречался даже…

— Да как… — Пузырёк в затруднении почесал за ухом. — Кое-кто врёт, что встречался…

— Ну а сам-то ты как считаешь? Кто они вообще?

— Хозяева? — Пузырёк усмехнулся загадочно, и поднял на гостя мудрые нетрезвые глаза. — А так считаю, что надзорки — это наши хозяева и есть.

— Надзорки? — Василий был поражён. — Так они же мусор убирают!

— Ну и убирают, — согласился Пузырёк. — И кормят. И щелчка дают, если что не так. Чем не начальство?

Василий попытался собраться с мыслями — и не смог.

— Слушай, плесни-ка ещё, — попросил он севшим голосом. — Если не жалко, конечно…

— А чего жалеть? — сказал Пузырёк, охотно выполняя просьбу. — Я по первому разу завсегда бесплатно угощаю…

Глаза его вдруг затуманились, наполнились грустью.

— А вот кто бы спросил, мне-то каково пришлось… — со вздохом молвил он. — Я ведь сюда, Вася, первым попал. Никого здесь ещё не было, только мартышки эти прыгали, камушки долбали… Ну вот представь: один! Ни души кругом! И сам, можно сказать, голый — трусы да майка, я ж в окно от участкового прыгал…

— А этаж? — поинтересовался Василий.

— Какой в частном секторе этаж! Первый…

— Что ж они под окном никого не поставили?

— Ну вот не догадались, значит. А тогда ещё как назло пьяный указ вышёл, загребут — не отмажешься… Сбежал, короче. Вылез из тарелки: мама родная! Куда занесло… — Пузырёк выпил, не чокаясь, и долго качал головой. — Ладно. Сообразил что к чему, тоже камушки долбать начал. Долбал-долбал… Ну не может быть, думаю, чтобы в тюбиках у них одна только жратва! Не-а, ни черта! Потом прикинул: а красные-то тюбики — сладкие, стервы! Чистый сахар! Ага, думаю, теперь бы ещё дрожжец… А жил в «конуре». Один. Пустая она тогда была, гулкая…

— Пустая? — встрепенулся Василий. — А Маша? Ну, кукла эта…

— Маша — потом… — отмахнулся Пузырёк. — Ты слушай… И вот сижу это я однажды, как сейчас помню, в «конуре» один-одинёшенек и думаю: эх, змеевичок бы… Представляю его себе так, знаешь, подробненько… И вдруг гляжу: мать честная, образуется! Представляешь — образуется! Прямо из воздуха!..

— Кто?

— Да змеевик же! Я, понятно, испугался, решил — крыша поехала. Ну и он, как бы это тебе сказать… Недоделанный, в общем, вышёл. Опомнился я. Дай, думаю, ещё раз попробую… И получилось, Вась! С третьего раза — получилось! Схватил я его, расцеловал… Эх, да что говорить!.. — Пузырёк расчувствовался и махнул рукой.

— У тебя там не перельется? — спросил Василий.

— Да нет, рано… Ты слушай… И с дрожжами выкрутился. Вон видишь, проводки такие пушистые, слева? Серым светятся… По ним обычно эти ползают… ну вроде улиток, только побольше. Налёт счищают. Так вот улиток этих погнать, а налёт — соскрести… Я тебе говорю: лучше всяких дрожжей! Бродит — как зверь!.. А с трубами я ещё раньше приметил. Одни — горячие, другие — холодные. Что ещё надо? И вот выгнал я, Вась, первый литр… — Голос Пузырька предательски вильнул. — Гордый хожу — как чёрт! Ведь куда законопатили, ты подумай! А я и здесь гоню! В школе учил, небось? Человек — это что? Это звучит гордо!.. Погоди, вроде пакет перекосило…

Он отложил колпачок в воздух над кабелем и зашлёпал к аппарату. Василий с невольным уважением оглядел многочисленные хитрые трубки и змеевики, оплетавшие светоносную рощицу на манер повилики.

— Но одному пить, — вернувшись, сокрушённо продолжал Пузырёк, — не дело… Нет, не дело. Ну примешь, ну… Для себя, что ли, старался? Для людей ведь всю жизнь, понимаешь, Вась, для людей! Мартышки эти не пьют… Трудно было, чего там…

— Ну ты, я гляжу, мужик отважный… — Василий только головой покрутил. — А вдруг отраву какую-нибудь выгнал бы вместо водки?

Пузырёк помолчал, сложив губы в скорбной многомудрой улыбке.

— Рисковал… — признал он чуть ли не с удовольствием. — Конечно, рисковал, чего уж говорить… Так а дома? Не рисковали, что ли?.. Помню, работал это я на центральном рынке, и собрались мы раз в бендежке у Борьки, у слесаря нашего… Была у нас на троих бутылка спирта. А покупали, конечно, с рук… Во-от… Выпили мы, значит, по первой — и стали слепнуть…

— Как? Совсем? — всполошился Василий.

— Ну, не то чтобы совсем… Спичку зажжёшь, поднесёшь к глазам — огонёк вроде видать. Хотя и смутно…

— А как же вы до телефона-то добирались? Вслепую?

— Да телефон — что телефон?.. Мы так подумали-подумали… Терять вроде нечего? Нечего… Ну и добили эту бутылку наощупь.

— А потом?

— Ну, потом… — Пузырёк шевельнул в затруднении пальцами. — Потом вроде как развиднелось…

Помолчали, задумчиво свесив головы.

— Да, — молвил со вздохом Василий. — Это по-нашему… Ну а здесь-то как? Не гоняют?

— Ещё как! — оживившись, вскричал Пузырёк. — Ты, Вась, не обижайся, но надзорки эти вреднее вас, ментов, будут. Трёх месяцев не проходит, чтобы они мне аппарат не раздолбали! Выйду из дому, прихожу — всё в порошок… Даже порошка не остаётся! Ну я что тогда? Иду в «конуру», опять бак соображаю, змеевичок… И по новой! Меня-то самого, понятно, не трогают. Тут так: руки не распускай — и не тронут…

— И конкурентов нету?

— Где? Здесь? — Пузырёк презрительно скривился. — Знаешь, честно тебе, Вась, скажу: народ здесь подобрался… Настырности в них — ну никакой! Велено долбать — долбают, и то через пень колоду…

— А сам не долбаешь?

— Вот ещё! Когда мне долбать? Да и на кой пёс? Я ж с них, с лодырей, плату чем беру? Либо тюбиками, либо хреновину какую полезную где-нибудь оторвут. Камушек вон удобный притащили…

— Ну и работёнка тут у вас! — не выдержал Василий. — Не ломать — так курочить…

— Ну это ты зря, — миролюбиво заметил Пузырёк. — Дома таких работ тоже полно. Лесорубы, шахтёры… Или, скажем, взрывников возьми…

— Так там-то — со смыслом!

— А вдруг и здесь тоже?

— Ну не знаю, — помрачнев, сказал Василий. — Не по мне всё это… «Хрущобы» на потолке, люди вверх ногами… Вот найду Ромку — и будем как-нибудь отсюда выбираться.

— Не-а! — Пузырёк решительно помотал головой. — Не захочет.

— Кто? Ромка?

— А вот попомни мои слова! Я людей насквозь вижу. Сколько их тут при мне поприбывало — ни в одном не ошибся. Ромка — эт-то, знаешь, орешек. Погоди, он ещё тут всем даст прикурить… Э! А пакет-то! — спохватился он. — Заварить — заварил, да так в кошёлке и оставил…

Пузырёк снова вернулся к аппарату, достал из висящей на растяжках плетёнки тугой прозрачный бурдючок и небрежным движением метнул его в чёрный, зияющий посреди стены пролом. Судя по раздавшемуся из темноты смачному шлепку, таких бурдючков там уже скопилась целая груда.

— А убежать, значит, так никто и не пытался? — спросил Василий.

— Ну а как тут бежать? Дальше потолка не убежишь. Ну сам подумай, Вась!

Василий подумал.

— А если скоком попробовать? Может, какой-нибудь наружу выводит?

— Так тебе домой или наружу? — спросил Пузырёк, присаживаясь рядом. — Наружу у нас всё Клавка рвалась… Так что насчёт скоков — это ты к ней. Только не сейчас. Сейчас она на тебя в обиде…

— На меня?

— А то на кого же! — Пузырёк тихонько засмеялся, покручивая головой. — Она тебе: «Вва! Вва!..» — а ты за пистолет!.. С ней чуть родимчик не приключился. Ну, в «конуре», когда пугали вас…

— Вон оно что… — пробормотал Василий. — А зачем ей наружу надо?

— Ну как… Чтобы, значит, хозяевам про все наши безобразия доложить. А заодно и самим им чертей выписать… Все скоки, почитай, перепробовала. Ну и сунулась однажды… — Пузырёк снова засмеялся. — То ли грузовой он был какой, этот скок, то ли просто испорченный, а только выскочила из него Клавка — под ноль стриженная! Брови — и те выбрило! Теперь вот обрастает…

Василий задумчиво подвигал челюстью.

— А в тарелке выбраться не пробовали?

Пузырёк посмотрел на него с любопытством.

— Так ты что, серьёзно бежать собрался?

Василий хотел ответить, но не успел, потому что к Пузырьку пришли.

Слава богу, что колпачки в этот миг оказались пустыми, а то бы Василий зелье расплескал наверняка. Сам он уже раза три, чтобы не соврать, пользовался скоком, но пользоваться — одно, а вот наблюдать такое со стороны… Вполне естественно, что Василий вздрогнул и отшатнулся, когда неподалёку от световодов возник собственной персоной лопоухий стриженый Ромка.

На ловца и зверь бежит!

Аналогичная простынка, перекинутая через плечо и перехваченная по талии обрывком провода. В руке — бугристый, словно набитый картошкой, серый пластиковый мешок. Физия у Ромки была очумелая и ликующая. Увидев Василия, он замер — но лишь на секунду.

— А, Вася… — расслабленно, чуть ли не покровительственно молвил он. — Ну ты как? Обживаешься?

Откуда-то вдруг взялись осанка и царственная, прах побери, небрежность в движениях.

— Ну чего притащил, чего притащил? — добродушно заворчал Пузырёк. — Я ж тебе сказал: по первому разу всех пою бесплатно. Вот завтра — хренушки, а сегодня — гуляй… Правило у меня такое.

— Правило у него! — надменно отозвался Ромка. — А у меня тоже правило. На халяву не пью. Всё. Точка.

— Во даёт! — хмыкнул Пузырёк и оглянулся на Василия. Тот сидел набычась и закременев. Под железной щетиной гуляли страшные желваки.

— Я что? Каждый день сюда прилетаю, что ли? — куражился, по всему видать, слегка уже поддавший Ромка. — Давай на все, сдачи не надо!

Пузырёк взял мешок двумя руками, раскрыл и долго в него смотрел.

— Ну и куда тебе столько? Ты вон уже и так хорош.

— Почему мне? — обиделся Ромка. — Всем!

— А вот это ты зря, — сказал Пузырёк. — Нечего приваживать. Ты-то, может, на халяву и не пьёшь. А вот лодыри наши… Вот попомни мои слова: привадишь — ломом потом не отобьёшь.

— Кто приваживает? — возмутился Ромка. — Я сразу сказал: сегодня всем ставлю, завтра — фиг!

Тут он, должно быть, что-то вспомнил и захихикал.

— Во прикол! — осклабившись, сообщил он. — Лёша этот ваш… Ты, говорит, так всё долбаешь, потому что у тебя колотушка такая. От летающей тарелки. Я говорю: ну, на, попробуй… Он взял — тюкал-тюкал, бросил… Дай, говорю, сюда. Ка-ак дал — камушек вдребезги!..

— Лёша… — проворчал Пузырёк. — Вот он-то главный халявщик и есть — Лёша…

С запасом перешагнул парящий в воздухе кабель и скрылся в проломе.

Оставшись наедине с Василием, Ромка гонору малость поутратил. В наступившей тишине слышно было, как журчат и побулькивают трубки и ёмкости Пузырькова агрегата. На изогнутых стенах лениво кривлялись цветные блики.

А Василий всё держал паузу. Ах, если бы не дурёха жена, какой бы из него вышел прекрасный следователь! Закати он такую паузу на допросе…

— Значит… — глуховато выговорил он и вновь надолго замолчал, — Значит, так, да?..

Ромка вздохнул с облегчением. Молчащий Василий был куда круче Василия говорящего.

— А чего? — с вызовом спросил Ромка.

— Того! — сказал Василий. — Возьму за шиворот да и запихну в тарелку. Будет тебе тогда «чего»!..

Ромка осклабился.

— Ага! — сказал он. — За шиворот!.. А надзорки? Ты вон уже Креста один раз за шиворот взял?..

Василий мысленно крякнул и насупился. Плохо дело. Ромка знал не только о его поединке с Крестом, но даже и о том, что надзорки за рукоприкладство карают в любом случае. Стало быть, угрозами тут уже ничего не добьёшься. Ладно, попробуем путём убеждения…

Василий усмехнулся, как бы дивясь Ромкиной глупости.

— Один вот тоже так… — презрительно молвил он, — от армии прятался… Десять лет взаперти просидел. Ну не придурок, а? Десять лет! По суду — и то меньше выходит…

— Так то взаперти, — возразил Ромка.

— А здесь тебе что? Не взаперти, что ли?

— Х-ха! — сказал Ромка. — Ничего себе — взаперти! Этак я и в городе тоже взаперти был…

Вернулся Пузырёк с двумя увесистыми бурдючками.

— На вот, — сказал он Ромке. — И гони ты их в шею… х-халявщиков!..

Однако ни Василий, ни Ромка его не услышали. Оба неотрывно глядели в глаза друг другу. Пузырёк хмыкнул и, переступив кабель, временно определил бурдючки в причудливую похожую на человеческое ухо карликовую глыбу.

— Сравнил — город… — процедил наконец Василий. — Из города ты хотя бы уехать мог…

— Уже уехал! — огрызнулся Ромка.

— Так… — сказал Василий. — Так… И возвращаться, значит, не собираешься?

— Да на кой мне это надо? — удивился Ромка. — Чтобы опять менты гоняли?

— Думаешь, здесь гонять не будут?

— Не-а, — окончательно обнаглев, отвечал ему Ромка. — Здесь тебя гонять будут. Чтобы руки не распускал. Получил щелчка — и гуляй, Вася!

Василий сжимал и разжимал кулаки.

— Да ты же прикинь хрен к носу! — рявкнул он, весьма изумив и позабавив Пузырька. — Может, в тебе талант какой сидит!

Ромка поморгал. Действительно, поворот был весьма неожиданный.

— Ну, — осторожно молвил он, тоже присаживаясь на кабель.

— Гну! Талант-то — развивать надо! А как ты его здесь, дурак, разовьёшь? Дома бы учиться поступил, работу бы нашёл по специальности!..

— А я её уже здесь нашёл…

— Это ломать, что ли? — страшно раздув ноздри, спросил Василий.

— А ты пробовал? — Ромка взбрыкнул и перешёл в наступление. — Ты хоть один камушек здесь своими руками раздолбал? Вот раздолбай сначала, а потом говори…

Тут уже и Василия сорвало с якорей.

— Значит, государство на тебя средства тратило, — задыхаясь от злости, выговорил он. — В школе учило… А ты… Ты ж вот сейчас Родину свою Советскую продал!

— Йех! — сказал Пузырёк, с удовольствием глядя то на Василия, то на Ромку. Любил он, по всему видать, такие сцены.

Ромка сидел, обиженно оттопырив губы.

— Кому? — спросил он наконец.

— Чего кому? — не понял Василий.

— Кому продал?

— А неважно, — сказал Василий в запальчивости. — Была бы Родина, а кому — найдётся!.. Слушай, Пузырёк, плесни, а? Достал он меня!..

— Это запросто, — отозвался покладистый Пузырёк и двинулся к карликовой глыбе.

— Мою вскрой, — буркнул Ромка.

— Обойдёшься… — спокойно отвечал ему Пузырёк. — Пойди вон лучше колпачок себе отколупни — на той стороне… Кабель там такой стеклянный… перерезанный…

— Мне ж тебя, дурака, жалко, — проникновенно втолковывал Василий. Язык у него, правда, не заплетался, но слова теперь выговаривались куда медленней обычного. — Ну ты сам оглянись, посмотри: кто здесь собрался… Старичьё всякое, алкаши, вон даже с зоны один… Ровесников твоих тут нет, девчонок — тоже…

— Ну, насчёт девчонок ты, Вась, не прав… — с ухмылкой заметил Пузырёк. — Он тут уже одну присушить успел…

Василий запнулся и взглянул на невольно приосанившегося Ромку.

— Правда, что ли?

Ответом было победоносное молчание.

— А лет ей сколько? — недоверчиво обратился Василий к Пузырьку.

— Не знаю, документы не проверял… С виду — двадцать два… Двадцать три…

— Двадцать! — Ромка немедленно ощетинился.

— Ну да… — Пузырёк глубокомысленно покивал. — В прошлом году — двадцать, в позапрошлом — двадцать…

— Даже если двадцать — всё равно старовата… — задумчиво молвил Василий, прекрасно сознавая, подлец, какое жало он запускает в нежное Ромкино сердчишко. — Дома ровесниц полно…

Ромка вдруг сильно побледнел. У него даже тихонько застучали зубы — как у кота, когда тот подкрадывается к воробью.

— Для кого полно? — вскрикнул он, сорвавшись при этом на фальцет. — Для меня, что ли? Ровесницы… Ровесницам двадцатипятилетних подавай — чтобы бицепсы у него, прикид, машина своя, ствол под мышкой!..

— Что ж они, только на рэкетню бросаются? — усомнился Василий. — Не все ж такие…

— Все! А если не такие — то уродины!.. — Глаза у пьяненького Ромки были светлые, раскосые и очень несчастные.

— Нет, ты погоди, — возмутившись, прервал его Василий. — А которые чуть помладше?

— Да то же самое! А если совсем соплячки — так им это ещё не интересно…

— Вот так, Вась, — мудро подытожил Пузырёк, сжамкав морщинистое личико в кулачок. — Мы-то считаем: молодёжь припеваючи живёт, а у них, видишь, чего…

Василий призадумался. Кажется, Ромка, и впрямь уже отрезанный ломоть. Здесь он кум королю, а дома… Ах, как неладно всё складывается! Загнал пацана в тарелку, завез бог знает куда — и бросил… Родители запросто в суд подать могут… Если, конечно, повезёт вернуться…

— Н-ну… к двадцати пяти будут и у тебя бицепсы, — без особой уверенности в голосе обнадёжил Василий. — Машина, прикид…

— Ствол под мышкой… — ворчливо добавил Пузырёк.

Ромка злобно фыркнул.

— Скажи ещё — к тридцати! А я сейчас жить хочу! Сейчас, понял?..

Что-то шевельнулось возле световодов, и все повернули головы — посмотреть, кто там ещё пришёл.

— А-а!.. Дорогая гостьюшка заявилась! — возликовал напевно Пузырёк. — Никак доругиваться пожаловала?

Стриженая Клавка насупилась и твёрдым шагом подошла к честной компании. Спесиво отвернула нос.

— Ну, в общем, — сердито сказала она, так ни на кого и не взглянув, — я-то думала, там только одна стенка снаружи сломана, а там, оказывается, ещё две внутренних.

— И чего? — с интересом спросил Пузырёк.

— Пусть полностью ущерб возмещает! А то — ишь, деловой! Одну стенку оплатил, а другие две?

— Облезешь! — внятно выговорил Ромка.

Вознегодовав, Клавка раздула грудную клетку.

— Ты поговори, поговори так со мной! — закричала она, углядев в сказанном намёк на свою причёску. — Да я тебе в матери гожусь!

— Во блин! — подивился Ромка. — Ещё одна в матери лезет!.. Сама сказала: в расчёте. Все слышали. Вот Пузырёк слышал… Ну и всё!

— Так откуда же я знала, что внутри ещё две стенки сломаны?!

— А меня это не колебает, — вконец распоясавшись, заявил Ромка. — Смотреть надо лучше!

На несколько мгновений стриженная под ноль правдоискательница утратила дар речи. Привыкши терроризировать своей наглостью население маленькой мирной колонии, она, должно быть, не допускала и мысли, что в один прекрасный день летающая тарелка может доставить сюда ещё большего наглеца.

Наконец, опомнившись, Клавка раскрыла рот, но накинулась почему-то не на Ромку, а на Пузырька с Василием.

— Мужчины, называется! — орала она. — Вместо того, чтобы осадить, одёрнуть! Милиция, называется! На его глазах малолеток спаивают, а он сидит смотрит! Сколько он тебе налил, что ты сидишь смотришь?

— Я не при исполнении, — угрюмо огрызнулся Василий.

— Да вы всегда не при исполнении! Вы при исполнении, только когда человек ночью из гостей идёт, никого не трогает… Вот тогда вы при исполнении! Пистолетом он здесь ещё махать будет, людей пугать!..

— Я им по долгу службы махал, — буркнул Василий, не желая ссориться. Чем чёрт не шутит, вдруг Клавке и впрямь со временем посчастливится найти скок, ведущий куда-нибудь наружу!

— Ишь, заюлил, заюлил! По долгу службы! Ты ж не при исполнении!

— А у него тогда дежурство ещё не кончилось, — пояснил Пузырёк. — Так что, Клавка, учти: он ведь имел право и огонь открыть…

Клавка смерила самогонщика уничтожающим взглядом и снова повернулась к Ромке.

— Пошли! — скомандовала она.

— Ага, — отозвался тот. — Шнурки только поглажу от ботинок — и пойду.

— Да разговаривать ещё с тобой!.. — процедила Клавка и, решительно подступив к Ромке, протянула руку.

Тот испуганно округлил глаза.

— Надзорка пасёт, — шепнул он одними губами, и Клавка тут же отпрыгнула.

Пузырёк и Ромка покатились со смеху. Даже Василий — и тот скривил рот в улыбке, хоть и было ему совсем не до шуток.

Правдоискательница Клавка стояла бледная от бешенства.

Ромка поднялся не спеша и, всё ещё посмеиваясь, направился к карликовой глыбе. С удовольствием взвесил поочередно на ладони оба своих бурдючка.

— Ты мне ещё за это ответишь, — клокоча от гнева, пообещала Клавка.

— Да пошла ты — знаешь куда? — лениво отозвался Ромка и, приблизившись вразвалочку к светлому овалу скока, как-то совершенно обыденно сгинул с глаз.

— Куда я пошла? — Клавка подхватилась и кинулась вслед. — Нет, ты скажи: куда я пошла?..

Тоже сгинула. Внутри опоры сразу стало тихо. Чуть слышно журчали и побулькивали трубки и ёмкости.

— И ведь скажет, — удручённо заметил Пузырёк. — Вот так, Вась. Я в людях не ошибаюсь…

— Вот дура-то, прости господи… — проворчал Василий.

— Ну не скажи, — мудро заметил Пузырёк. — Дура — не дура, а выгоду свою знает… Что угодно иной раз отдашь, лишь бы отвязалась.

Василий вздохнул. Пить больше не хотелось.

— Такие вот дела… — безрадостно молвил он. — Значит, придётся одному… А жалко… На пару бы оно веселее было, как считаешь?

Последние два слова прозвучали просительно, с надеждой.

— Вась, — ласково отвечал проницательный Пузырёк. — Если ты ещё и меня решил агитировать — брось, Вася… Мне и здесь хорошо. Живу — не скучаю. А заскучаю — надзорки развеселят…

Василий смутился.

— Да не агитирую я… Просто подумал: ну не может же быть, чтобы у вас тут никто домой не хотел…

Пузырёк с сочувствием глянул на него искоса, потом поскрёб за ухом и возвёл глаза к мерцающей паутине, в которой терялись устремлённые ввысь наполненные светом трубы. Озадачился. Огорчать Василия ему не хотелось, а порадовать, судя по всему, было нечем.

Впрочем, разговор всё равно пришлось прервать, поскольку в неспешно перекатывающихся волнах приглушённого света бесшумно возник хмурый сосредоточенный Крест. Плетёные на манер корзины штаны были приведены в порядок, проводки нигде не торчали. В упор не видя Василия, он подошёл к обложенному недавно матом хозяину опоры и начал, как ни странно, с извинений.

— Слышь, Пузырёк, бля-сука… — Заикание у него почти прошло, но лицо ещё подёргивалось. Хотя, помнится, нервная рябь пробегала по правой щеке Креста и раньше — до того, как он получил щелчка от надзорки. — Ты уж на меня, бля-сука, не серчай… Погорячился, с-сука-бля…

— Да бывает, чего там… — с понимающей усмешкой отвечал ему Пузырёк. — Ты это… Может, колпачок примешь? Ради твоей контузии даром налью…

Крест, не ломаясь, принял колпачок, после чего исподлобья взглянул на Василия.

— Слышь, начальник… Дело есть…

Их вынесло наружу неподалёку от площади с пятиэтажкой. И то ли Василию показалось, то ли в самом деле небо (оно же и пол, оно же и потолок) слегка потемнело, набухло сиреневым. Такое впечатление, что день клонился к вечеру.

— Ну? — сказал Василий.

Но Крест заговорил не сразу — долго хмурился, досадливо дёргал щекой.

— Шелестят, коцы вяжешь? — спросил он наконец, вновь перейдя на родную речь.

Василий поиграл желваками и кивнул. Потом вдруг что-то, видать, сообразил и недоверчиво воззрился на собеседника.

— А ты что? Никак приковаться мылишься?

Последовавшее в ответ молчание было недовольным, но вне всякого сомнения утвердительным.

День и впрямь вечерел. Нежные лиловые тона разливались по нижней и по верхней тверди, гигантские золотистые опоры побледнели и словно бы задышали. Глыба, на которой расположилась честнАя компания, в просторечии именовалась завалинкой. От компании, впрочем, осталось всего три человека. Остальные, должно быть, решили, что ушедший за добавкой Ромка упал где-нибудь у Пузырька, и, отчаявшись ждать, разбрелись кто куда. И колпачки побросали.

— А? Завалинка! — ликующе восклицал Лёша Баптист, тараща глаза и хлопая тяжкой пятернёй по гладкой молочно-белой поверхности. — Как на заказ, а? И прямо перед домом, главное!

Он, видно, очень гордился этой своей собственностью и неустанно внушал Ромке, что завалинка — глыба неприкосновенная, что он, Лёша, сам, собственноручно, в одиночку, с помощью лома и такой-то матери прикантовал её к своей стене вплотную.

— Да с чего ты вообще взял, что это твой дом? — сказала Лика, покачивая ладной ножкой. — Можно подумать, на нём написано, что он твой!

Вообще, как заметил Ромка, позы она принимала сплошь рискованные, но изящные, словно ежесекундно ожидала щелчка фотоаппарата.

— Привет, а чей же? — оскорбился Лёша. — Вон же вход. — Он ткнул растопыренной пятернёй в сторону теневого овала. — Первый раз видишь, что ли?

Cверкающий и как бы скроенный из фольги балахончик Лики тоже просиял под вечер лиловыми и бледно-золотистыми тонами. Рядом с неопрятным толстым Лёшей Баптистом девушка казалась Ромке особенно красивой. Пренебрежительно повела бровью.

— Да что вход! А выход? Выход-то чуть ли не на площади…

Выяснилось, что даже не известно, кто внутри какой опоры обитает. Действительно, снаружи все титанические резные колонны были весьма похожи друг на друга, а попав внутрь, местоположения тем более не определишь — по причине отсутствия окон. Но вот насчёт самой завалинки Лёша был прав: удобная глыба — как на заказ. Длинная, извилистая, вся в замечательных вдавлинах, словно предназначенных для сидения. Мечта болтунов и лентяев.

— А чего вы в пятиэтажке не живёте? — спросил Ромка, услышав про площадь. — Боитесь?

Как ни странно, но триумфатор вёл себя несколько скованно. Посиделки затягивались. Ясно было, что Лёша Баптист, пока всё не выпьет, с завалинки не снимется. Призрачнее и призрачнее становилась надежда, что Лика не прочь уединиться с молодым человеком, блистательно развалившим в её честь несколько непомерно огромных глыб. Ромка заметно приуныл. Каждый раз, стоило ему украдкой взглянуть на Лику, накатывало острое чувство собственной неполноценности. С девушками столь высокого класса Ромка дела никогда не имел и просто не знал, как себя с ними надлежит вести. Спиртное ударило в голову, но уверенности не прибавило.

Про пятиэтажку Ромка помянул так, к случаю, однако брошенный невзначай вопрос произвёл неожиданно сильное впечатление. Лёша вдруг надулся, нахохлился, а губы Лики изогнулись в двусмысленной и, кажется, язвительной улыбке.

— Так… это… — хмурясь и покряхтывая, ответил Лёша, с излишней торопливостью нашаривая вскрытый бурдючок. — Чего, спрашивается, в тесноте-то жить? А так у каждого вроде как свой дом…

Сосредоточенно сопя, он разлил водку по колпачкам.

— Ну… с приездом, в общем.

Лика пить отказалась. Видя такое дело, отказался и Ромка. Лёша с ухмылкой оглядел обоих поверх поднятого в тосте колпачка.

— Жива-ая… — мечтательно промычал он, уставив на Лику мутные охальные глаза. — Тёплая…

А вот это Ромке совсем не понравились. В стриженой лопоухой голове немедленно закопошились нехорошие подозрения.

Лёша Баптист взглянул на изменившееся лицо юного собутыльника — и развеселился окончательно.

— Нет, но как вы, говорят, с ментом из «конуры» драли! — Лёша хлопнул себя свободной рукой по коленке и разразился похожим на кашель смехом. Полупрозрачная пиалушка загуляла, запрыгала вместе с ладонью. — Я, пока слушал, чуть не помер… Да ты не обижайся! — Лёша подался к выпрямившемуся было Ромке и похлопал по плечу. — Традиция, Ром, ничего не попишешь. Обычай… Думаешь, меня, что ли, не пугали, когда прилетел? Ещё как! Веришь, в окно выскочил — с третьего этажа!..

— И чего? — несколько ошалев, спросил Ромка.

— А ничего. Окна — это ведь те же скоки. В какое ни выпрыгни — бац! — и опять стоишь у первого подъезда… Но я-то ведь, когда прыгал, ещё не знал!

— Ни фига себе! — подивился Ромка. — Мы хоть — по лестнице… — Он снова вспомнил жуткую куклу Машу и невольно покрутил головой. — Да-а… от такой и в окошко прыгнешь…

Лёша Баптист, успевший к тому времени поднести колпачок к оттопырившимся губам, вздрогнул, расплескав около трети содержимого пиалушки, и уставился на Ромку. Несколько секунд ел его глазами, потом насупился, крякнул и с самым мрачным видом вылил остатки зелья в рот.

— Когда Лёша выпрыгивал из окна, — хрустальным голоском пояснила Лика, — куклы Маши ещё в природе не было.

При этих словах у Лёши водка остановилась в горле. Страшным движением кадыка загнав её в пищевод, он воззрился теперь на Лику. Та, ничуть не смутившись, ответила ему безмятежным взглядом ясных серых глаз.

Ромка моргал, силясь понять суть происходящего. Пока было ясно лишь то, что Лика нарочно дразнит Лёшу Баптиста и что это каким-то образом связано с безликой куклой Машей, которая, оказывается, завелась в пятиэтажке совсем недавно… В отличие от тупого мента Василия, Ромка впитывал сведения с жадностью губки и в новую жизнь вписывался прямо-таки стремительно. Хотел выспросить о кукле поподробнее — и не успел. В каком-нибудь десятке метров от завалинки прямо из воздуха один за другим возникли два пушистых зверька. Завидев людей, замерли.

— Во блин! — изумился Ромка. — Так они что, тоже так умеют?

— Чего тут уметь-то? — сердито буркнул Лёша. — Скок он и есть скок. Штука нехитрая…

— А вдруг они тоже… Ну… разумные?

Лёша осклабился и тряхнул головой. Во даёт, дескать. Потом развязал бурдючок и снова наполнил свою посудинку. Что-то, видать, затеял. Встал и осторожно двинулся к попятившимся лупоглазым побирушкам. Поставил колпачок на пол, отступил. Зверьки, возликовав, кинулись к добыче, но вовремя учуяли сивушные масла и шарахнулись, вздыбив пушистую седую шёрстку. Воздух взорвался гневным чириканьем.

Лёша Баптист, весьма довольный собой, назидательно воздел толстый указательный палец и оглянулся на Ромку.

— Во, — сказал он. — Понял? И сразу всё ясно. А ты: разумные, разумные…

С этими словами Лёша снова приблизился к пиалушке, поднял её и торжественно осушил.

— А они кто? — спросил Ромка, указав глазами на возмущённых зверьков.

Лёша закусывал — высасывал сиреневую капсулу и, стало быть, ответить не мог. Ответила Лика.

— А это, Рома, такие существа, — весьма мелодично вымолвила она, — что, вот если станешь вроде Лёшеньки, то с кем-нибудь из них обязательно поменяешься душами. Будешь в шерсти ходить и тюбики выпрашивать.

Лёша Баптист чуть не проглотил капсулу. Вскочил и швырнул полупустую оболочку об пол.

— Ты знаешь что?.. — плаксиво закричал он. — Ты много-то на себя не бери! Ишь! Лучше всех она! Девочку, понимаешь, из себя строит!.. Ремешок этот кто тебе сплёл?!

Беседа на глазах перерастала в ссору. Хмель — словно отшибло. Как здесь надлежит поступать в подобных случаях, Ромка не знал и поэтому растерянно оглянулся на Лику. Серые глаза девушки нежно сияли. Чуть ли не с любовью смотрела она на Лёшу Баптиста.

— Рома, — всё так же мелодично проговорила Лика и встала. — У тебя молоток твой рядом?

— Тут, — растерянно отозвался Ромка, нашаривая инструмент.

— А вот посмей только! — заорал Лёша, стискивая кулаки. — Лика, стерва! Я тебе за мою завалинку не знаю что сделаю!..

Ромка понял уже, что к чему, тревога сгинула, и он вновь почувствовал себя пьяным и бесшабашным.

— За стерву ответишь, — сообщил он, поднимаясь и поигрывая зеркальной своей кувалдочкой.

Лёшу мигом прошиб цыганский пот.

— Ром! Ром, ты чего? Ты… Не надо, Ром! Ну прошу тебя…

Ромка попятился. У Лёши, здорового мужика, тряслись губы, глаза жалобно выкатывались, мощные ручищи лапали мутный целлофан на выпуклой груди. Зрелище жалкое и, честно говоря, страшноватое.

«Ну я крутой, в натуре…» — выпрыгнула мысль.

— Ром, ну вот этими вот руками! — Чуть не плача, Лёша растопырил пятерни и потряс. — Веришь? От самого угла ломом кантовал…

— Извинись, — надменно обронил Ромка.

Лёша весь скривился, как после хорошей стопки, покряхтел, потоптался и наконец повернулся к Лике.

— Ли-ик, — начал он. — Ну сорвалось, ну… Ну не буду больше…

При этом он смотрел ей не в глаза, а исключительно на хитрого плетения поясок. Уловив направление взгляда, Лика прищурилась и взялась за пряжку, словно собираясь сорвать поясок к лешему. Однако вовремя сообразила, что сверкающий её балахончик весьма откровенно при этом распахнётся, — и передумала.

Бог его знает, как бы дальше сложилась судьба завалинки, но тут на том самом месте, где недавно выпали прямо из воздуха два пушистых зверька, возникла весёлая круглолицая баба лет сорока. Тоже в простынке.

— А вот и Маша Однорукая! — шумно возрадовался Лёша в надежде, что драгоценная глыба теперь, может быть, и уцелеет. — Давай к нам, Маш!

Лика, весьма недовольная таким поворотом событий, вновь опустилась на завалинку, приняв одну из своих изящных и рискованных поз.

Ромка в недоумении оглядел пришелицу. До двух он вообще-то считать умел…

— А-а… — догададался он наконец. — Однорукая — это фамилия?

Лика досадливо повела бровью и промолчала.

— Да нет! — вскричал Лёша. — Однорукая — это однорукая… Маш, а, Маш! Глянь, какого к нам орла занесло! Всё на раз крушит! Сам видел!

Весёлая круглолицая Маша упёрла кулаки в бёдра и в изумлении оглядела Ромку.

— Я-то думала, там амбал какой, — сказала она. — Чего ж ты такой жижголь-то? Не кормили, что ли, дома? А стриженый чего? Дезертир, наверно? Ну давай знакомиться… Что ты — Ромка, я уж знаю. А я — тёть-Маша. Штаны плету — только так!

— Из материала заказчика, — назидательно примолвил Лёша, разливая водку в два колпачка.

— А то как же! — подхватила Маша, плюхаясь на завалинку рядом с Лёшей. — Стану я тебе сама кабели раздирать! Тащи провода, ставь водку — такие штаны сплету! Шабашка-люкс, а не штаны! — Не глядя махнула колпачок и подставила снова. — А я, ты понимаешь, — продолжала она, обращаясь ко всем сразу, — иду от Пузырька весёлая, песенки пою — глядь! А навстречу надзорка. Я — назад. А там ещё одна. Я — к скоку, а первая мне уж дорогу пересекла… И-эх, плакали мои тюбики!

Маша Однорукая махнула второй колпачок подряд и потянулась к закуске. Закусив, погрозила Ромке пальцем.

— Только ты смотри, я с тебя много возьму, не то что вон с него, с охломона! Такую ему, дураку, спецовку сплела — загляденье! А он её у Пузырька оставил, ничего себе?.. Так что запомни: от меня так просто не отделаешься. Мне тут про тебя такого понарассказали! Щёлкнет, говорят, ногтем по камушку — тот вдребезги!..

— Живая… Тёплая… — С мечтательной и в то же время диковатой улыбкой Лёша качнулся и сграбастал Машу за плечи.

— Отстань! Баптист! — Она локтем сбросила его руку.

Лика наблюдала за происходящим, досадливо поигрывая какой-то безделушкой на шнурочке. Особо неприязненные взгляды она бросала на толстую и как бы лепную Машину косу цвета спелой пшеницы. У самой Лики, следует признать, волосы были весьма заурядные: не русые, не каштановые — так, не поймёшь. Тёмненькие, в общем…

— А баптисты — это кто? — удалось наконец вставить словцо и Ромке.

— А это которые баб тискают! — Маша Однорукая расхохоталась.

Лёша ухмыльнулся, приосанился.

— Ты вот, Ром, ещё молодой, — объяснил он. — Ты ещё жизни не видел. Так ты запомни: всё зло в этой жизни — от баб. Думаешь, от кого я сюда сбежал-то, а? Не от них, что ли?

— От алиментов ты сбежал, чёрт пузатый! — бросила Маша, уже сама разливая водку по колпачкам.

Лика встала.

— Ладно. Пейте, гуляйте… — холодно молвила она. — Рома, тебе в какую сторону? Или ты остаёшься?

— Я… — растерянно сказал он и тоже встал. Сердчишко колотилось немилосердно. — Нет, я… Да всё равно, в какую!

— Бесподобно! — язвительно изгибая губы, говорила Лика. — Просто бесподобно! И они ещё смеют в чём-то обвинять хозяев!

Ромка озадаченно хмыкнул. О хозяевах за весь вечер не было сказано ни единого слова. Видимо, Лика имела в виду какие-то другие, более давние разговоры.

Минуя одинокие причудливые валуны, они шли вдвоём меж бледных громад по слегка искрящемуся и заметно потемневшему покрытию. Овальные пятна скоков были на нём уже едва различимы. Потом вдруг скоки просветлели — надо полагать, наступил вечер. Ромке это очень напомнило город — тот момент, когда включаются фонари. Основания опор, казалось, были изваяны из мерцающего льда. Если не приглядываться, вполне можно было вообразить, что идёшь по ночным асфальтам, мимо пустых стеклянных аптек и магазинов, наполненных неярким холодноватым светом.

— Попасть сюда! — с чувством продолжала Лика. — Это же шанс — я не знаю… Даже не из миллиона. Из миллиарда… И ни-че-го при этом не понять!

Нигде ни души. Прокатила одинокая надзорка. Оглянувшись, Ромка увидел, что за ними увязались три пушистых человекоподобных зверька. Двигались они совершенно бесшумно, их не то кошачьи, не то совиные глаза таинственно тлели в сумерках. Ромке даже немного стало не по себе.

— А эти?.. — спросил он. — Они что, в самом деле раньше людьми были?

Лика оглянулась.

— Не знаю, — сказала она. — Вполне возможно… Честно говоря, я просто об этом не спрашивала.

— У кого?

— У хозяев, конечно…

Ромка остановился и во все глаза уставился на спутницу. Лика взглянула на него и тихо засмеялась.

— Всё поймёшь со временем, — ласково пообещала она. — Мне почему-то кажется, что поймёшь… Хотя, извини, но тебя ведь просто загнали в летающую тарелку. Попал ты сюда, согласись, совершенно случайно…

— А другие?

— Другие?.. — Лика пренебрежительно повела бровью. — Они хотели лучшей жизни. Всего-навсего…

— А ты? — Ромка опешил.

Лика слегка опустила голову, пряча улыбку.

— Я? Не-ет… Лучшую жизнь я могла бы себе устроить и дома. К тому времени я уже начала выставляться…

— Чего делать? — ужаснулся Ромка.

Лика рассмеялась.

— Выставлять работы, — пояснила она. — Керамику, акварели… А сюда меня погнал духовный голод, Рома. Я подумала: ну, пробьюсь, ну, повесят меня в нашей галерее напротив Коровина… И это всё? Этого мне будет достаточно для счастья?

Ромка затосковал. Речь шла о вещах люто непонятных. Однако следующая фраза заставила его встрепенуться вновь.

— И, когда я вышла на хозяев, — ровным голосом закончила Лика, — я не колебалась ни минуты…

— Слушай, а как они? — жадно спросил Ромка. — Ну… из себя вообще…

— Хозяева?.. — Лика задумалась, бросила на него оценивающий взгляд. — Как бы тебе объяснить… Сияние. Понимаешь?.. Ласковое, звучащее сияние…

— Да?.. — несколько упавшим голосом переспросил Ромка. Он бы предпочёл, чтобы у хозяев были руки и ноги. — А ты что, прямо вот так их и видела? Как меня?

— Конечно, нет… Просто я много медитировала, пыталась выйти в астрал. А вышла на хозяев…

— А-а… — разочарованно протянул Ромка. — Я думал, глазами…

— Это невозможно, — сказала Лика. — Я имею в виду: невозможно, пока мы ещё здесь. Пока не отрешились от наших земных слабостей.

— Где — здесь?

Вместо ответа она плавно повела рукой, указывая на дышащие прохладным полусветом скальные стены.

— А-а… потом куда? Ну, когда это… отрешимся…

— Туда… — И Лика запрокинула мечтательное лицо к темнеющему в зените клочку тверди. — Наружу…

— Чего? — не поверил Ромка.

Наружу… Куда ещё — наружу? Честно говоря, ему пока что и внутри нравилось.

Тут впереди за льдисто мерцающим углом раздался пушечный выстрел лопающейся глыбы, и мимо Лики и Ромки бесшумным галопцем промчались на звук три лупоглазых зверька, павших для скорости на четвереньки.

— Ну вот и пришли, — молвила Лика, глядя на тусклый овал света под ногами. — Зайдёшь?

Жилище Лики скорее напоминало Клавкину «квартиру», нежели лабораторию Пузырька. Только вот занавесочек на стенах было куда больше — там, за ними, должно быть, скрывались кем-то выдолбленные спальни или кладовки. А в остальном — всё то же самое: соломенно поблёскивающие стены с набухшими венами кабелей, корабельная рощица световодов, заплетённый мерцающей паутиной невероятно высокий потолок и медленно перекатывающиеся радужные волны приглушённого света.

Ах, да! Ещё гамак, натянутый между двумя прогнувшимися навстречу друг другу светоносными стволами, в который Лика немедленно усадила Ромку. Сама даже и не присела — порывисто повернулась к гостю, застыв на секунду в лихой элегантной позе. Как на подиуме.

— Да возьми того же Лёшу! — потребовала она с яростной улыбкой. — Ну вот зачем он здесь? Иногда я просто отказываюсь понимать хозяев… Вывезти сюда этакое сокровище!.. Свежий кавалер! — Последние два слова Лика выговорила особенно ядовито. — «Живая! Тёплая!..» Видеть его уже не могу!.. И главное — сколько гонору! Что он тебе сказал про пятиэтажку? Что там жить тесно?.. Враньё! Не тесно ему, а стыдно…

— Почему стыдно?.. — ошарашенно переспросил Ромка. Вцепившись в лежащую на коленях кувалдочку, он сидел в провисшем почти до пола гамаке — и слушал, жадно ловя оттопыренными ушами каждое слово.

Лика вздохнула и слегка изменила позу.

— Попробую объяснить, — сказала она. — Понимаешь, Рома, хозяева не могли, да, наверное, и не хотели продумывать для них… (Для того же Лёши, скажем!)…каждую мелочь. Они просто выстроили им «конуру». Находясь там, человек волен представить себе любую нужную ему вещь. Понимаешь? Любую! И эта вещь возникает.

Ромка откинулся спиной на плетёнку гамака и долго хлопал пушистыми девичьими ресницами.

— И плейер? — недоверчиво спросил он.

Лика улыбнулась — устало и снисходительно.

— Пожалуйста, — сказала она, пожав плечами. — Если ты, конечно, знаешь, как плейер устроен. Но в том-то и беда, что никто не знает, Рома! Никто ничего не знает. Никто за всю свою жизнь не сделал ни единой вещи от начала до конца… Ну вот как он её сможет представить?..

Ромка был потрясён. С предельной ясностью вспомнились ему сквозные этажи, бегущий по спине холодок, чёрные провалы дверей, вывихнутый огрызок койки, серый увесистый томик с золотым тиснением по вогнутому корешку… Лев Толстой. «Анна Каренина»… «У Вронского была красная шея…» А потом из мрака, заполнявшего проём, вылепились вздутые переваливающиеся бёдра, колышущиеся ядра грудей и бледный слепой отросточек головы…

— А… а кукла Маша?

— Так вот я к тому и веду, — недовольно сказала Лика. — Когда этот, прости господи, дурак запутался окончательно со всеми своими жёнами и удрал сюда, мы его честно предупреждали: не надо! Всё равно не получится… Куда там! И слышать ничего не хотел!.. — Голос Лики исполнился горечи. — Вы, говорит, сами все дураки, а я буду год здесь сидеть, но такую бабу себе воображу — усохнете все. Вот, вообразил…

— Н-ни фи-га себе!.. — только и смог с содроганием вымолвить Ромка.

— И вот представь, что этот вот… человек, — сказала она, как выплюнула, — ещё и пытается за мной ухаживать! Ну как же! Первый парень на деревне! Поэтому он тебя сразу и возненавидел…

— Меня? — не поверил Ромка.

— А чего бы ты хотел? Ты молод, талантлив, хорош собой…

Ромка только моргать успевал.

— …и Лёша, естественно, сразу почувствовал, что рядом с тобой ему как-то нечего делать! Рома, ты не поверишь, но он мне просто проходу не давал! Подарки эти его… — И, взвинтив себя окончательно, Лика одним рывком сорвала с талии хитрого плетения поясок, швырнула об пол. Серебряный балахончик распахнулся по бокам весьма откровенно и соблазнительно. Как Ромка и предполагал, под балахончиком у Лики ничего не было.

— Прошу тебя, выбрось! — потребовала она с искажённым лицом, гадливо тыча в поясок пальцем. — За порог его!

Вконец растерянный и смущённый, Ромка выпутался из гамака, подобрал предмет туалета и, приблизившись к смутному световому овалу, выполнил просьбу.

— Как будто я виновата в том, что красивая… — надломленным голосом сказала вдруг Лика. Вынула из прически что-то вроде гребня и, тряхнув головой, рассыпала волосы по плечам. — А я ведь красивая, Рома, я это знаю… Мужики за мной ещё дома увивались… Только зачем мне всё это? Комплименты, подарки…

В развевающемся балахончике она стремительно прошла к одной из кладовок и наискось сдёрнула с натянутого кабеля входную простыню.

— За порог! Всё за порог! — неистовствовала Лика, швыряя на пол вещь за вещью. — И это! И это!..

Снова сорвалась с места, подошла почти вплотную к Ромке и вдруг остановилась, обессилев.

— Иди сюда, — попросила она тихо и устало. — Иди ко мне…

Ромка, затрепетав, нагнулся, положил кувалдочку на пол, и шагнул к Лике. Обнял. Руки сами собой нырнули в боковые разрезы балахончика.

— Выключи свет… — шепнула Лика.

Ромка не понял.

— О боже… — выдохнула она раздражённо. Освободилась от объятий и, подобрав кувалдочку, ударила с маху по одному из световодов. Тонкая сияющая струна лопнула с жалобным вскриком, и всё погрузилось в полумрак, слабо подсвеченный расплывающимися по полу алыми и сиреневыми бликами.

Василий разъял веки и обнаружил, что его опять выбросило не туда — на самый край площади-потолка. Досадливо хмыкнув, провёл пятернёй по сухим, распушившимся от чистоты волосам. Короткая стрижка отозвалась лёгким потрескиванием. Всё-таки интересная штука эти самые скоки! Воспользуешься разок — и умываться не надо. Хотя, с другой стороны, чем тут умоешься? Разве что водкой — у Пузырька…

Василий прикинул, куда идти, и пересёк гладкую, словно слюдяную площадь по краешку. Справа звучала бодрая утренняя канонада — народ расправлялся с глыбами. Жрать хотелось всем. Кстати, Василию — тоже. Вчера он, переступив через принципы, выломал в необитаемой опоре увесистую железяку неизвестного назначения и раздробил с её помощью пару глыб.

Василий свернул в ближайший проулок и огляделся. Свидетелей нигде не наблюдалось. А вот камушков было полно, но все какие-то крупноватые. Облюбовав молочно-белый валун поменьше, обошёл его со всех сторон, прикидывая, откуда бить.

— Сухари в дорогу запасаешь? — ехидно спросили сзади.

Василий вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Ромка с целым мотком свежеоторванного кабеля через плечо — на манер шинели в скатке. Из-за угла он незаметно подойти не мог — стало быть, прибыл скоком.

Поздоровались.

— Чего это ты зелёный такой? — недружелюбно осведомился Василий. — Синяки вон под глазами… Заездила, что ли?

Ромка надменно выпятил губу.

— Ага! — сказал он. — Меня заездишь! Я сам кого хочешь… заездю.

— Ну-ну, — Василий усмехнулся. — А кабель зачем?

Ромка оживился, снял моток через голову и водрузил на валун.

— А это я — для Маши Однорукой, — радостно сообщил он. — Штаны хочу. Как у Пузырька, только покороче. Такие тётка отпадные штаны плетёт!..

— Как же она без руки-то управляется? — усомнился Василий.

— Да две у неё руки. А Однорукая — это кликуха…

— Ах, во-он оно что… — Василий покивал, соображая. — Ну да… — проговорил он с несколько оторопелым видом. — И у Сократыча тоже новые зубы выросли…

Замолчал и озабоченно потрогал языком дырку на месте выпавшей недавно пломбы. Может, в самом деле, подождать сначала, пока зубы исправятся, а потом уже и в побег?.. С дантистами у Василия отношения с детства были весьма натянутые.

— Ладно, посмотрим, — проворчал он наконец. — Кстати, Сократыч тебе сегодня не попадался?

— Кто?

— Ну, дедок. Старенький, в простынке ходит…

— А! Румяный такой, с бородкой? Он сейчас возле Ликиного скока ломает. Ну, прикол!.. — Ромка ухмыльнулся от уха до уха. — Там камушек — одним щелбаном разбить можно, а он упирается, долбит… А чего ты от него хотел?

Василий нахмурился.

— Да вот насчёт тарелок хочу спросить, — сказал он чуть ли не с досадой. — Когда прилетают и вообще…

— А пошли вместе! — встрепенулся Ромка. — Прямо сейчас! Тут недалеко…

— Я вообще-то пожрать собирался, — буркнул Василий.

— Да раздолбаем что-нибудь прямо там… Пойдём!

Василий подумал и согласился. Нравится Ромке ломать — вот пусть сам и ломает. Не лежала у Василия душа к этому занятию.

— Погоди! — спохватился он, сделав уже несколько шагов. — А кабель? Кабель-то забери, а то уведёт кто-нибудь.

— А ну его на фиг! — отмахнулся легкомысленный Ромка. — Уведут — ещё оторву. Тут кабелей этих…

Хрупкий седенький дедок Сократыч в тягостном раздумье стоял возле скока на девственно чистом покрытии и озадаченно вертел в руках две капсулы — одну салатную, другую — алую. Кривой несподручный ломик был прислонён к золотистой стене опоры.

— Странно, странно… — несколько замороженным голосом приветствовал дедок Василия и Ромку. — Раньше за такой камушек полагалось три тюбика… И как это прикажете понимать? Нам что же, ставки понизили?

— А почему именно три? — поинтересовался Василий.

— Знаете, — сердито отвечал дедок Сократыч. — Вы, Василий, здесь с моё поживите — и тоже будете различать с первого взгляда: этот камушек — на семь тюбиков, тот, скажем, на четыре… — Дедок замолчал и снова принялся горестно разглядывать капсулы. — Однако должен вам сказать, — вздохнул он, — что всё это мне сильно не нравится.

— А раньше так бывало уже?

Дедок Сократыч вскинул на Василия голубенькие прозрачные глаза — и прищурился, припоминая.

— Вы знаете, по-моему… н-нет, — медленно, с сомнением проговорил он. — Сколько здесь живу, всегда такой камушек стоил тюбика три-четыре…

— Гляди-ка, выходит, и здесь цены растут, — подивился Василий. Взглянул на Ромку — и тут его осенило. — Вот! — уверенно сказал Василий, тыча в Ромку пальцем. — Вот его благодарите. Приехал — и пошёл всё крушить! Конечно, вам тут же ставки и понизили…

Вздев седые бровки, Сократыч ошеломлённо взглянул на Ромку, потом вновь уставился на Василия.

— Вели-колепно! — выговорил он, звучно чокнув обе капсулы друг о друга. — Василий, я в вас не ошибся! Просто блестяще! Стало быть, можно считать доказанным, что хозяева либо используют потогонную систему Тэйлора (в чём я сильно сомневаюсь), либо просто не понимают, что возможности у каждого человека — разные… — Тут дедок Сократыч снова взглянул на капсулы — увял, погрустнел. — Да… — молвил он со вздохом. — Всё-таки талант — это в какой-то степени дискриминация…

— Да ладно тебе, дед, — недовольно бросил Ромка. — Давай так: я сейчас пару глыб разбомблю, а ты нам кое-что за это расскажешь… Идёт?

Если бы Ромку занесло в жилище Сократыча случайно, он бы решил, что опора необитаема. Было, например, совершенно непонятно, на чём дедок спит, на чём ест. Толстый, как бревно, смоляной кабель лежал, изгибаясь подковой, в десятке сантиметров над полом. Внутри этой подковы и расселись все трое, бросив посередине набитый капсулами пластиковый мешок. Обычно на пол старались ничего не класть, поскольку мелкогубчатое покрытие подъедало всё подряд, но в данном случае можно было поспорить, что дедок окажется проворнее.

— Раньше у меня здесь камушек был, — со сдержанной грустью сообщил Сократыч. — На манер столика. Теперь таких маленьких уже не встретишь. Изящный, знаете, в форме уха…

Василию тут же вспомнился очень похожий камушек в лаборатории Пузырька.

— Сократыч, а ты пьёшь?

— Господь с вами, Василий. Капли в рот не беру.

Так… Значит, променял на тюбики… Василий вздохнул.

— Ну-с… — сказал дедок, бодро потирая ладошки. — Так что вы хотели выяснить, молодые люди?

Не дожидаясь вопроса, выбрал капсулу, надкусил — и присосался. Кадычок заработал, как поршень.

— Да насчёт тарелок, — сказал Ромка.

— Отлично! — воскликнул Сократыч, швыряя шкурку от капсулы на пол. — Блюдца — эт-то что-то удивительное! О блюдцах можно говорить хоть всю ночь. Только не рассчитывайте на истину в последней инстанции. Я тоже, знаете ли, не Господь Бог… Так что именно вас интересует?

— Когда они обычно прилетают? — хмуро спросил Василий.

Перед тем как ответить, Сократыч успел расправиться ещё с одной капсулой. Оголодал, видать, старичок.

— Ночью, — сказал он, чуть ли не с вызовом уставив на Василия аккуратную седенькую бородку. — Только ночью. Случая ещё не было, чтобы блюдце опустилось днём. Почему — не спрашивайте. Объяснить не берусь.

— А может, хозяева как раз днём спят, а ночью шуруют? Как кошки, — предположил Ромка, вспомнив почему-то тлеющие в сумерках глаза пушистых человекоподобных зверьков.

Раздумав надкусить очередной тюбик, Сократыч пристально взглянул на юношу.

— Простите, Рома, а с чего вы вообще взяли, что блюдца — это дело рук хозяев? — осведомился он. — Рук, щупалец, псевдоподий…

— Ну ни фига себе! — поразился Ромка. — Как это — с чего?

Сократыч улыбнулся, кивнул благосклонно и занялся капсулой.

— Так вот, молодой человек, — сказал он, отшвырнув очередную оболочку. — По моему разумению (а вы возражайте, если я не прав!), летающие блюдца никакого отношения к цивилизации хозяев не имеют. Это совершенно иная технология. Вспомните: в блюдцах есть люки!

— А люки-то тут при чём? — не выдержал Василий.

— А при том, что хозяева, как вы уже, наверное, заметили, ничего не знают ни о дверях, ни об окнах. Видели вы здесь хоть одну дверь? Или окно?

— Видели, — сказал Ромка. — В «конуре».

— Вот именно! — Сократыч поднял хрупкий сухой палец, и все озадаченно на этот палец посмотрели. — Хозяева даже не смогли скопировать как следует обычную хрущёвку! Идея дыры в стене должна казаться им нелепостью. А уж идея закрывающейся дыры — так просто выше их разумения.

— А как же они так обходятся — без дверей? — недоумённо спросил Василий.

— А вот так… — Сократыч плавным жестом обвёл помещение, по которому лениво перекатывались радужные волны света, и, воспользовавшись общим замешательством, расправился с ещё одним тюбиком.

— Это первое, — любезно сообщил он, утирая усы. — Второе. Материалы. Я, конечно, не химик и не могу точно определить, из чего сделаны стены или, скажем, кабели. Но это явно не металл. Хозяева вообще крайне редко используют металлы. А летающее блюдце — цельнометаллическое.

И дедок Сократыч победно оглядел собеседников.

— Ничего не понимаю, — чистосердечно признался Василий.

— Да чего же тут не понять? — удивился Сократыч. — Блюдца — это одна цивилизация, а хозяева — совсем другая. Ну, представьте себе, скажем, что вы на английском воздушном лайнере прибыли во Францию…

Представить себе этого Василий не мог, но в целом мысль уловил.

— Так это что же? — мрачно промолвил он и задумчиво поскрёб ногтями трёхдневную щетину на широком волевом подбородке. — Выходит, хозяева наняли этих… которые на тарелках… чтобы они нас сюда забрасывали?

— Совершенно необязательно, — бодро возразил заморивший червячка дедок Сократыч. — Во-первых, это ещё нужно выяснить, кто кого нанимал и, вообще, есть ли у них понятие найма. Ну, это разговор долгий… А во-вторых, с чего вы решили, что вас кто-то сюда специально забрасывал? По-моему, никто никого насильно в люк не запихивал — сами залезли.

— А что же они тогда с Земли вывозят? — сильно помрачнев, с подозрением спросил Василий.

— Да всё что угодно! Кстати: вывозят или завозят? Тоже бы неплохо уточнить… А людей они могут прихватывать чисто случайно. Ну вот, скажем, зачерпнули вы ведром воду — а там ещё и лягушка…

— Слушай, дед, я от тебя торчу! — решительно врубился в разговор Ромка. — А чего ж они тогда «конуру» построили? Каждую ночь камушки подкидывают, жрать дают!..

Дедок Сократыч так и расплылся от удовольствия. Оба вопроса, надо полагать, были ему на руку, а к бесцеремонному обращению он уже привык давно.

— Если хозяева достаточно гуманны, то что, скажите, им с нами ещё оставалось делать? Вот, допустим, вы, Рома, обнаружили, что к вам домой пробрался бездомный щенок… Ведь вполне возможно, что вы построите ему конуру, накормите…

— Ага, щенок! — перебил Ромка. — А если щенок везде гадит и мебель грызет?

— В самую точку! — в полном восторге вскричал Сократыч. — Добавьте ещё, что он отказывается спать в конуре и перебирается жить… Ну, скажем, в тумбочку с чистым бельем!

— Ну и выгнать обратно на улицу!

— Здравая мысль, — одобрил дедок. — И всё же хозяева нас обратно не гонят. Следовательно… — Он замолчал, выжидательно глядя с младенчески счастливой улыбкой то на Василия, то на Ромку.

— Ну? — не выдержал Василий. — Что следовательно-то?

— Следовательно, хозяевам выгодно, чтобы щенок грыз мебель и спал в бельевой тумбочке, — ясно выговорил Сократыч.

— Дед, по-моему, у тебя глюки, — искренне сказал Ромка.

Но дедок Сократыч его не услышал. У него было лицо человека, внезапно вспомнившего про невыключенный утюг.

— Ай-яй-яй-яй-яй… — потрясённо выговорил он наконец и поднял на собеседников слегка округлившиеся глаза. — Странно, как это мне раньше в голову не пришло… Вот, послушайте. Кто виноват, что мы оказались здесь? Владельцы летающих блюдец, не правда ли?.. — Сократыч честно сделал паузу и, не услышав возражений, продолжал: — А кому мы наносим урон? Хозяевам, так ведь?.. Иными словами, с нашей стороны будет вполне резонно предположить, что хозяева имеют право требовать с виновников (то есть с владельцев летающих блюдец) компенсации за наносимый нами ущерб. И если размер компенсации значительнее, чем размер ущерба, то, стало быть, хозяевам выгодно, чтобы мы ломали как можно больше!.. Я, конечно, не экономист, но, кажется, гипотеза вылепляется прелюбопытнейшая.

Весьма довольный собой, Сократыч потянулся за следующей капсулой.

— Так эти… на тарелках… — ошарашенно проговорил Ромка. — Они что, совсем глупенькие, что ли? Прилетели бы разок, посмотрели…

— Возможно, им дешевле заплатить штраф, чем добиваться справедливости, — тонко заметил Сократыч. — Такое и у нас, согласитесь, случается. Причём сплошь и рядом — вот Василий не даст соврать…

Василий мотнул отяжелевшей головой, словно стряхивая наваждение.

— Сократыч! — проскрежетал он. — Я ж тебя о чём спросил? Я тебя спросил, когда прилетают тарелки! И всё! А ты мне тут плетёшь про хозяев… и про этих…

— Да, действительно… — Дедок смутился. — Вы здесь уже сколько? Три дня? Ну вот, стало быть, ещё денька через три можно уже садиться в засаду… Желательно где-нибудь возле «конуры». Хотя, честно предупреждаю, зря вы всё это затеяли, Василий.

— Ну это мы ещё посмотрим, — буркнул тот. — Значит, через три дня в ночь… А тарелки каждый раз кого-нибудь привозят?

— Не-ет, — сказал дедок. — Если бы каждый раз — тут бы уже повернуться было негде. Чаще всего — сядет, постоит и улетит снова.

— Люк открывает?

— Если привезла новичка — обязательно!

— И сразу закрывается?

— Да.

— Понятно… А сами открыть не пробовали?

— Открыть — нет. Но разломать — пытались.

— И чего? — с интересом вмешался Ромка.

— Да ничего. По-моему, Рома, вы единственный, кому удалось оторвать от летающего блюдца хотя бы одну деталь.

Ромка остался весьма доволен услышанным. Минута прошла в молчании.

— Та-ак… — С угрюмой решимостью Василий снова поскрёб щетину. — Ну, спасибо тебе, Сократыч… Что-то я тебя ещё хотел спросить… Да! Не знаешь, чем тут бреются?

— А световодом, — любезно объяснил дедок. — Вон тем — тоненьким, сереньким, с краешку… Сейчас покажу.

Все трое встали и приблизились к стройным, улетающим ввысь стволам, неспешно расплескивающим радужные волны. Серенький световод был тонок, как струна, и не сразу различим.

— Вот, — сказал дедок Сократыч. — Не бойтесь, кожу не прорезает, а щетину снимает идеально. Единственная трудность заключается в том, что всё приходится делать наоборот: так сказать, не бритвой по лицу, а лицом по бритве… Ну, ничего. Со временем привыкнете.

Лика медитировала. Сложив ноги кренделем и выпрямив спину, она парила над чёрным бревном кабеля и, омываемая волнами приглушённого полусвета, отрешённо глядела на пульсирующие светоносные стволы. Выглядело всё это, следует признать, весьма эффектно. Хотя Ромке теперь и самому ничего не стоило влезть на кабель и заплестись в «полулотос».

Несколько секунд Лика пребывала в неподвижности, потом медленно повернула голову и с величественным недоумением взглянула на пришельца. Запросто можно было подумать, что узнала она его не сразу.

— Ну и как там у них? — полюбопытствовал Ромка.

Лика вздохнула, упёрлась ладонями в воздух и расплела ноги. Села по-человечески, улыбнулась.

— У кого?

— Ну… у хозяев там… Снаружи.

Лика помолчала, загадочно на него глядя.

— Всё будет хорошо, Рома. Я спрашивала о тебе, и они сказали, что всё будет хорошо…

В этот раз на Лике была коротенькая белая туника, охваченная поверху ещё более короткой безрукавочкой, плетёной на манер рыболовной сети, но только с кисточками, узлами и прочим выпендрёжем. По белоснежным складкам порхали цветные блики.

Ромка ухмыльнулся.

— Слушай, — сказал он. — Вот ты говоришь: хозяева там… сияние… А на фиг им тогда летающие тарелки? Раз сияние…

— Тарелки — это не для них, — кротко пояснила Лика. — Это для нас. Сами они, конечно, прекрасно обходятся и без тарелок.

— Ага… — озадаченно пробормотал Ромка. Похоже, у Лики, как и у Сократыча, на всё был готов ответ. — Слушай, — сказал он, — а ты сама в «конуре» что-нибудь намыслить пробовала?

Лика выпрямилась и недоумённо свела брови.

— Что значит — пробовала? Прости, Рома, но это даже как-то… обидно. Одну мою работу ты вроде бы и сам видел… Не то чтобы я придавала этому большое значение, но иногда, знаешь, хочется поразмяться, вспомнить прежние навыки… Я, видишь ли, работала художником-декоратором в драматическом театре…

— А! — догадался он наконец. — Это та кровать, что ли? Поня-атно… Декорация! А я никак не врублюсь: чего такая жёсткая!.. А картинки уже не рисуешь?

Лика встала с оскорблённым видом, но вгляделась в простодушную Ромкину физию — и успокоилась.

— Нет, ты просто прелесть, — промолвила она, снисходительно улыбнувшись. — «Рисовать картинки» — надо же!.. Хотя, с другой стороны, ты прав — картинки я уже не рисую. Хозяева подарили мне иные возможности, о каких я раньше и мечтать не смела… Теперь я работаю мысленно, Рома. О своих беспомощных акварельках мне сейчас и вспомнить стыдно…

Ромка озадаченно почесал слегка опушившийся затылок. Живописью и всякой там прочей скульптурой он никогда не интересовался. Вообще в смысле искусства кругозор лопоухого хулигана был ограничен стенами дискотек.

— А дедок говорит, что хозяева тарелки на стороне нанимают, — сообщил он, чтобы хоть как-то поддержать беседу.

— Господи, — сказала Лика, в изумлении глядя на Ромку. — И ты общался с этим ненормальным?

— Ну а чего? — сказал тот. — Дедок прикольный…

— Боже мой, «прикольный»! — С притворным ужасом Лика возвела глаза к мерцающей в высоте радужной паутине. — И какую же, интересно, гадость он придумал про хозяев на этот раз?

Ромка передал, как умел, последнюю версию Сократыча.

— Ну а чего, не так, что ли? — с вызовом заключил он. — Вот ты говоришь: хозяева там… хотят, чтобы мы умнели там, добрели… становились там… — Ромка запнулся, стесняясь красивых речений.

— Возвышеннее, благороднее, — пришла на помощь Лика.

— Ага… А ломать зачем? Для физзарядки?

Лика опустила голову и с загадочной усмешкой медленно и грациозно прошла к гамаку. Покачнула его одним пальчиком, обернулась и снова вскинула серые свои глаза на Ромку.

— Как ни странно, и для физзарядки тоже, — многозначительно изронила она. — Хозяева всё продумали. Но главное, конечно, не в этом. Понимаешь, Рома, ломая камушки, мы упражняем интуицию. Вот этот твой Платон Сократыч пытается постичь хозяев с помощью логики. Бесполезно… Он истощит свой мозг, но выше собственного разумения так и не поднимется. А вот ты с твоим чутьём постигнешь непременно. Разбивать такие глыбы одним ударом… Да это он у тебя должен учиться, а не ты у него…

Ромка чуть не ёжился от удовольствия. Слышать такое было крайне лестно.

— А когда ты с ним успел познакомиться? — поинтересовалась Лика.

— Да с Васькой зашли — поговорить…

— Ну и компания! — ужаснулась Лика. — Справа — псих, слева — мент… Видела твоего Ваську всего один раз. Одноклеточное существо в чистом виде! Впрочем, не берусь судить… — язвительно добавила она. — Может быть, когда один человек гонится за другим с дубинкой, между ними возникает некая духовная связь… То есть, как я понимаю, всё это время ты вёл с ними философские беседы, а до Маши так и не добрался?

— Не-а… — беззаботно признался Ромка.

— Ну и зря. Я согласна, что одежда — не главное в этой жизни, но раз уж нам приходится её носить, то пусть она хотя бы будет красивой. — Лика приостановилась и озабоченно оглядела Ромку с ног до головы. — Видишь ли, в таких вот простынках у нас здесь ходят одни только алкоголики вроде Лёши, да ещё этот твой Сократыч. А тебе нужна хорошая мелкая плетёнка. Да и мне тоже…

Бледное трепетное свечение далёких колонн расплывалось по огромному залу, вымывая из полумрака серую глыбу гулкого нежилого здания. Крест предложил было подняться на пятый этаж для лучшего обзора, но войти в дом Василий отказался наотрез. С куклой Машей (будь она хоть трижды безвредна) ему после того раза встречаться как-то, знаете, не хотелось.

Пару набитых капсулами пластиковых мешков и железяку неизвестного назначения сообщники пристроили на козырек парадного — на всякий случай подальше от стеклистого губчатого пола. В угрюмом молчании оба сидели на корточках рядом с чёрным провалом подъезда, изредка перебрасываясь скупыми ёмкими фразами. Голоса в сумерках звучали гулко и отстранённо.

— Почём бегал? — поинтересовался Василий родом занятий, втайне надеясь, что воровская специальность Креста хоть как-то связана со взломом. Хорошо бы, если с сейфами…

Тот осклабился.

— Шопена слушал…

То есть крал на похоронах… Врёт, решил Василий.

— Да ладно те верёвки-то плести, — недовольно сказал он. — Можно подумать, внакладку торчишь!

Крест прикинул и, видимо, решил, что Василий прав. Раз уж они вместе идут на дело, то по мелочам темнить не стоит.

— Первый раз по бакланке тянул, — признался он со вздохом.

Хулиганство? Ну, это вообще не специальность…

— А последний?

— А! — Крест презрительно скривил рот. — Мудрили-мудрили, за какой хрен колобка повесить…

Дёрнул щекой и умолк.

Василий помрачнел. Не приподнимаясь с корточек, перенёс вес с ноги на ногу и, утвердив локоть на колене, задумчиво подпёр кулаком гладкий, выскобленный о световод подбородок.

Стало быть, на профессиональные навыки Креста надежды плохи… А если верить Сократычу, то летающая тарелка открывает люк, только чтобы выпустить новичка, и сразу же закрывается. То есть надо будет ловить момент… Затолкнуть обратно в люк спускающегося по трапу придурка и успеть заскочить самим… Да, но ведь новички прибывают далеко не каждый раз. Плохо…

Ладно, возьмём самый неприятный вариант: тарелка прилетает и не открывается… Ждать следующей? Василий вновь повернул голову к сообщнику.

— А ну как шлюмка тёмная наклюнется? — озабоченно спросил он.

Крест подумал.

— Отначим как-нибудь…

Как-нибудь… Как-нибудь Василий уже и сам пробовал однажды подковырнуть плиту броневого люка. С помощью ключей и шомпола… Сердито скосил глаз на козырёк подъезда. На козырьке смутно угадывались в полумраке очертания двух туго набитых пластиковых мешков да тускло отсвечивала железяка неизвестного назначения. Единственный инструмент взлома…

А что если попросить Ромку?.. Да нет, не выйдет. Во-первых, он не откроет, а сломает. А во-вторых, просто не согласится. Заподозрит, что нарочно хотят заманить к тарелке, а там скрутить и силком засунуть в люк. И правильно, между прочим, заподозрит…

Тут Василию показалось, что покрытие вдали шевельнулось, вспучилось округло… Опять-таки не вставая с корточек, выпрямил спину и всмотрелся в сумрак. Да уж не тарелка ли?..

— Надзорка… — разочарованно сообщил он наконец и вновь ссутулился.

Крест злобно цыкнул зубом.

— Дубачат, как волки, — расстроенно буркнул он. — Чувырлы гладкие… И Клавка-наседка стучит почём зря! На зоне бы с ней по-быстрому разобрались…

— Стучит? — не поверив, переспросил Василий. — Кому?

— Кому-кому! Хозяину! По-свойски тебе говорю: кладёт всех по-чёрному!

— А ты сам-то хоть раз хозяев видел? — Василий был настолько ошарашен, что перешёл на относительно литературный язык.

Крест повернулся и с каким-то даже сожалением оглядел сообщника.

— Начальник… — надменно процедил он. — Я с администрацией не сотрудничаю. У меня вот здесь… — Крест потыкал себя пальцем в предплечье. — …тигра была наколота. Там сукой не был и здесь не буду, понял?

По тёмному покрытию сумрачного зала беззвучно прозмеился огромный огненный иероглиф, и оба вскочили. Переглянулись.

— Шлюмка? — хрипло спросил Крест.

Василий пожал плечами, досадуя, что забыл выяснить у Сократыча значение этих струящихся знаков. В прошлый раз, помнится, алый иероглиф скользнул по полу, когда тарелка уже собиралась улетать…

Сообщники стояли, напряжённо озираясь, минуты три. Вроде нигде ничего… На всякий случай обошли тонущую в сумерках пятиэтажку, стараясь не ступить невзначай в светлое пятно скока. А на потолке? Не сговариваясь, запрокинули головы. Тоже пусто… В подавленном настроении вернулись к подъезду.

— Облом, — вынес приговор Крест и шагнул в осветившееся парадное.

— Ты куда?

Он обернулся.

— Там же Маша! — напомнил Василий.

— Ну…

Оба непонимающе смотрели друг на друга. Потом в голове Василия забрезжила догадка — настолько жуткая, что он даже попятился.

— Ты… к ней, что ли?..

— А лучше за свайку держаться? — огрызнулся Крест и, повернувшись, с какой-то особой щегольской вихлецой пошёл вверх по лестнице. Подъезд провалился во тьму.

— А если шлюмка нарисуется? — крикнул вдогонку Василий, но ответа не получил. Отступил на несколько шагов, оторопело глядя, как по очереди неспешно вспыхивают и гаснут окна второго этажа — то бледно-синеватые, то малиновые, то прозрачно-жёлтые… Потом начали вспыхивать и гаснуть окна третьего.

Мысль об интимной близости с куклой Машей казалась Василию отвратительной и противоестественной. Он вспомнил надвигающийся на него безликий ужас и простёртые объятия бледных четырёхпалых ручек. Бр-р…

Перевёл взгляд на чёрное прямоугольное жерло подъезда — и, вздрогнув, отступил ещё на шаг. Из непроглядного мрака на него смотрели два круглых жёлто-зелёных глаза. Это ещё что такое? Воображение мигом дорисовало змеиную голову и туловище, и Василий мысленно себя проклял. Во-первых, за то, что не остановил дурака-сообщника, а во-вторых, за то, что запихнул железяку неизвестного назначения на козырёк подъезда. В руках, в руках её надо было держать! Не выпуская!

Бочком-бочком, опасаясь повернуться спиной к гипнотически мерцающим глазам, Василий добрался до угла дома и, обливаясь пСтом, двинулся крадучись вдоль стены к подъезду, готовый ежесекундно отскочить назад. До цели оставалось четыре… три… два метра… Василий прыгнул, правой ухватил железяку, а левой что было сил оттолкнулся от края козырька. Отбежал, пятясь, шагов на десять… Никаких глаз в гулком чёрном жерле подъезда уже не наблюдалось.

Перевёл дыхание, взвесил на ладони увесистую железяку и, подойдя к парадному, переступил порог.

Вспыхнул свет, расплылись смутные тени. На первой ступеньке коротенькой лесенки, присев и распушась взрывообразно, в ужасе смотрел на Василия лупоглазый человекоподобный зверёк. Отскочил на следующую площадку — и снова замер.

— Ффух… — выдохнул Василий и расслабился. — Телескоп ты! — с упрёком сказал он зверьку. — Нельзя же так пугать!..

— Гать? — чирикающим голоском переспросил тот.

Василий моргнул.

— Ну ни хрена себе… — озадаченно пробормотал он и вдруг насторожился.

Такое впечатление, что где-то снаружи разговаривали. Поспешно вышел из подъезда и вскинул глаза к одинокому озарённому прозрачно-жёлтым светом окошку на третьем этаже. Там, надо полагать, уже вовсю упивались сладострастием.

Василий выругался — и тут же вновь насторожил ухо. Нет, в самом деле, где-то поблизости разговаривали… Точнее — говорили. Взволнованный сбивчивый голос, кажется, принадлежал мужчине и вроде бы доносился из-за угла.

— …обо всём человечестве… — удалось разобрать Василию. — …да и кого ещё, скажите… если бы я верил в Бога… мы запутались, мы разрушили…

Может, это там дедок с ума сходит? Кроме него, здесь, пожалуй, никто таких слов и в заводе не держит.

Василий заглянул за угол. Никого. Или это он на той стороне речи толкает?

Василий обошёл здание с торца и выглянул на ту сторону. По серому пористому покрытию разбросаны были овальные светлые пятна скоков. А неподалёку от противоположного угла, раскинув мощные посадочные опоры, стояла летающая тарелка. Из открытого люка лился нежный розовый свет.

— Крест! — заорал Василий. — Слазь с мохнатки! Шлюмка нарисовалась!

Не тратя ни секунды, метнулся назад, к подъезду. Чуть не наступив на шарахнувшегося с писком «телескопа», следившего, видать, за Василием из-за угла, подскочил к козырьку парадного и сорвал один из пластиковых мешков. Из отверстых тёмных проёмов слышался приглушённый грохот — это с третьего этажа кувырком по лестнице спускался Крест.

«Не успеем!..» — в отчаянии подумал Василий.

Снова выбежал на ту сторону и увидел, что космический аппарат стоит, по-прежнему разинув сияющую розовую пасть как раз ему навстречу. Рывок Василия был мощен. Как он умудрился не влететь по дороге в какой-нибудь скок, которых там было разбросано в изобилии, для него так и осталось загадкой. Подбегая, метнул в люк мешок, потом — железяку, и наконец прыгнул сам. Отбив колени и локти, упал на броневую плиту и судорожно заполз внутрь. Тут на голову ему шлёпнулся ещё один пластиковый мешок, по озарённому розоватым свечением коридорчику запрыгали капсулы, и в тарелку, поддерживая плетёные на манер корзины штаны, забрался Крест.

Обессиленно привалясь спинами к стенке, оба с одинаково шальными улыбками долго отдыхивались и ждали, когда закроется люк.

Люк всё не закрывался, и Василий, заподозрив неладное, подполз поближе к выходу — посмотреть, в чём дело.

— Вот это ни хрена себе… — поражённо вымолвил он, поднимаясь на колени.

В сужающуюся щель между корпусом и основанием трапа была воткнута мужская туфля. Не веря глазам, Василий высвободил её и осмотрел.

(Сорок первый размер, с правой ноги, ношеная, нечищеная, сильно стоптанная, коричневатого цвета, чьё производство — неясно…) Каким же хладнокровием должен был обладать человек, если перед тем, как покинуть летающую тарелку, он сообразил заклинить люк туфлей!

Когда серая броневая плита с державной неспешностью опустилась перед Никитой Кляповым, открывая путь в иной мир, он почему-то первым делом сорвал с лица очки. Мысль о том, что представители высшего разума вместо глаз увидят эти уродливые толстые линзы, ужаснула его. Коридорчик сразу утратил очертания, люк слегка размыло, а наклонная броневая плита, ведущая к иной жизни, словно бы распушилась по краям.

В результате Никита едва не ступил мимо трапа, заклинил в непонятно откуда взявшейся щели правую туфлю и лишь чудом достиг земли, не причинив себе при этом серьёзных увечий. Холодноватое жемчужное мерцание обняло его и наполнило трепетом. Возникло ощущение, что он стоит на дне огромного замершего в ожидании амфитеатра. «Свершилось», — внятно произнёс кто-то в гулкой голове Никиты Кляпова.

— Я не могу поздравить вас с удачным выбором, — услышал он свой взволнованный, надтреснутый голос. — Хотя понимаю, что выбора как такового не было. Вы просто взяли на борт первого встречного… Поэтому, прошу вас, не судите обо мне… то есть, по мне… обо всём человечестве. Я… — От волнения перехватило горло, и Никита вынужден был на секунду приостановиться. — Я ждал вас… Вы не поверите, но я ждал вас всю жизнь. Да и кого ещё, скажите, мне оставалось ждать? Если бы я верил в Бога… Но в Бога я, к сожалению, не верю… Хорошо, что вы явились хотя бы теперь. Вы почти опоздали… Мы запутались, мы разрушили всё, что могли…

Тут Никита Кляпов уяснил наконец, что говорит в пустоту. Ощутил спиной некий холодок — и оглянулся. Сзади смутно темнело угрюмое прямоугольное строение, чем-то неуловимо знакомое и почему-то внушающее неясный страх. Никита протёр очки и дрогнувшей рукой поднёс линзы к глазам.

Строение подобралось и обратилось в хрущёвскую пятиэтажку самого мерзкого вида.

— О боже… — выдохнул Никита Кляпов.

Не отнимая пальцев от оправы, приблизился к стене, потрогал с опаской и тут же отдёрнул пальцы. Стремительно обернулся. Увидел мерцающие заросли гигантских опор и с благоговейным ужасом возвёл глаза к потолку. Потом вновь недоверчиво воззрился на монолит пятиэтажки. Казалось, ещё секунда — и Никита Кляпов сойдёт с ума.

Наконец он двинулся вдоль стены и, дойдя до конца, заглянул за угол с таким видом, словно надеялся, что строение окажется плоским, как бы вырезанным из бумаги. Увы, нет…

Никита со страхом оглядел мощный торец дома. Затем лицо его прояснилось — и тут же осунулось.

— Да, — произнёс он с болью. — Вы правы. Я понимаю, что вы хотите сказать. Именно так мы и живём… Ничего лучшего мы и не заслужили…

И тут в полной тишине раздался зловещий и какой-то совершенно нечеловеческий голос. Было в нём нечто демоническое.

— Крест! — неистово потребовал он.

Никита вздрогнул и неуверенно перекрестился. Голос выкрикнул ещё что-то, но уже на не известном Кляпову языке. Из-за противоположного угла бесшумно выскочил вдруг бесформенный, лохматый комок мрака, жутко просиял парой круглых совиных глаз — и сгинул в вечных сумерках огромного зала. Никита остолбенел.

«Лимб… — подумалось ему. — Круг скорби…»

Он двинулся дальше мимо чёрных зияющих провалов окон первого этажа и, обойдя угол, из-за которого только что выскочило странное существо (возможно даже, чья-то неприкаянная душа), достиг стороны фасада. Фасад также произвёл на Никиту самое удручающее впечатление.

— Я должен туда войти? — сдавленно спросил он. — Хорошо… Вы хотите предъявить мне моё собственное убожество? Я согласен… Но прошу вас понять одно: как бы вы строго нас ни судили, мой собственный суд — куда беспощаднее…

Ответа он не получил. Что ж, молчание — знак согласия… Никита сделал шаг к чёрной дыре подъезда, и в этот миг зажглось одно из окон четвёртого этажа.

— Всё испортишь!.. — прошипела Лика. — Свет убери…

— Как я тебе его уберу? — шёпотом огрызнулся Ромка.

— Прикажи, чтобы погас… Да не вслух! — простонала она тихонько. — Про себя!

Ромка попробовал — и комната бесшумно канула во тьму. Обозначились жемчужный прямоугольник окна и светлый овал на полу.

— Ну-ка, что он там делает? — Где-то рядом зашуршала туника, и на фоне прямоугольника появился тёмный силуэт Лики. — Подойди поближе… Только голову наружу не высовывай, а то выкинет у первого подъезда — как раз и столкнётесь… Ага… Стоит, сюда смотрит… Умора — очкарик! И почему-то в одном башмаке!..

Ромка подобрался к проёму и, стараясь не приближать лица к воображаемому стеклу, вытянул шею, скосил глаза. Действительно, вновь прибывший стоял, запрокинув голову, и смотрел на внезапно вспыхнувшее и столь же внезапно погасшее окно. На секунду линзы мощных очков поймали отблеск дальних колонн и просветлели, сделав новичка похожим на лупоглазых побирушек. Да он и так на них смахивал — маленький, косолапый, сутулый… Вид — несчастный, брюки сидят мешком, рубашка выбилась…

Сзади и слева раздался приглушённый удар, и голос Маши Однорукой негромко, но с чувством произнёс:

— Вот мать иху ети! Набросали шоболов прямо в дверях… Хоть бы одна зараза за собой уничтожила… Наделали уродства, а убирать кто будет?.. Кто это там у окошка? Пузырёк, ты, что ли?

— Не-а, — отозвался Ромка. — Это мы с Ликой…

— А-а… — И Маша Однорукая тоже прошлёпала к светлеющему в темноте окну. — Где он там? — шепнула она, бесцеремонно раздвигая Лику и Ромку. — Эх, какой мозглявенький… Тоже, что ль, не кормили?.. А где мент? Менту сказали?

— Да он там с Крестом тарелку караулит. В побег решили идти…

— Вот делать людям нечего! — подивилась Маша. — Ну, Клавку я предупредила, а дедка пускай Пузырёк предупреждает…

— А Лёшу? — встревожился Ромка.

Маша хихикнула.

— Да Лёша-то он в «конуру» и носа не кажет… Не знал, что ли?

— Тихо! — шикнула на них Лика. — К подъезду идёт. Куклу надо найти. В прошлый раз она на третьем этаже была… Этот скок куда? На третий?

— Нет, это наружу… А на третий — через две комнаты.

— А вы его пока по второму поводите. — Лика предвкушающе пожала Ромке локоть и выскользнула в дверь, тоже налетев на что-то по дороге.

Никита Кляпов шёл сквозь второй этаж, и душа его корчилась, как на угольях. Споткнувшись об очередной ни на что не похожий предмет, он надолго столбенел, с ужасом вглядываясь в уродливые, но вполне узнаваемые формы.

— Да, — с отчаянием говорил он. — Я понимаю… Это злая карикатура… Но вы правы… Мы живём в уродливых домах и делаем уродливые вещи… Мы забыли, что такое красота…

А вокруг, умножая его муки, мерещились, роились глумливые бестелесные шепотки:

— Что он сказал?..

— Карикатура…

— Злая…

— Ой, держите меня!..

Ему всё время казалось, что из чёрных дверных проёмов слышатся смешки и сдавленные постанывания, а однажды почудился даже мужской голос. Тихо, но довольно отчетливо голос произнёс с удивлением:

— Ну, такого дурака здесь ещё не было…

Кляпов выпрямился и сорвал очки. Комната дрогнула, утратила очертания.

— Да! — чуть ли не с вызовом хрипло сказал он в чёрное расплывшееся кляксой пятно проёма. — И это унижение предстоит ещё всей Земле — узнать, насколько ничтожен наш убогий самодовольный разум… Но мы упорны, мы готовы учиться мыслить по-новому…

Несколько секунд в проёме было тихо и гулко, а потом темнота взвизгнула и расхохоталась в лицо Кляпову. Хохот, впрочем, тут же оборвался.

Никита бросился к дверному проёму, нацепив на ходу очки, чтобы не вписаться ненароком в косяк. Вспыхнул свет, поплыли смутные тени. Комната была пуста. В углу криво торчало какое-то металлическое сооружение, напоминающее огрызок койки. А рядом на полу лежала книга. Увесистый серый томик с золотым тиснением.

Никита приблизился и почему-то присел перед книгой на корточки. Как перед костерком. Взял в руки, прочёл название, удивился, раскрыл с трепетом. Ошеломлённо полистал, затем снял очки и принялся лихорадочно их протирать. Надел снова. Медленно пролистал всю книгу от начала до конца и поднял застывшее лицо.

— Возможно… — процедил он, а в глазах у самого плавилось страдание. — Я вполне допускаю, что даже творения лучших наших умов для вас — не более чем набор серых пятнышек… что лишь некоторые, самые гениальные строки достойны пощады…

Кто-то нежно тронул его за плечо, и Никита оглянулся.

Перед ним стояла кукла Маша.

…Ах, если бы он тогда потерял сознание! Но Никите Кляпову было отказано даже в этом. Дальше предобморочной слабости дело не пошло. Он так и не смог отбиться от нежных четырёхпалых ручек белёсого безликого страшилища. С плотно зажмуренными глазами, извиваясь в тщетных попытках отползти, он чувствовал, как эти ручки лезут к нему под рубашку и довольно сноровисто управляются с пуговицами брюк.

— Не надо… — рыдал он. — Только не это… Я не хочу…

И, видит бог, это была чистая правда. Ничего подобного Кляпов не хотел. Но тут, к ужасу Никиты, мужское его начало предательски встрепенулось в ласковых пальчиках и повело себя вполне самостоятельно.

— Нет… — стонал Никита. — Не сметь!..

В гробу оно видело его приказы. Внезапно Кляпову вспомнилось, что в момент прощания с жизнью нечто подобное бывает и с висельниками. Он разжал на секунду веки, увидел движение мощного, как дирижабль, бедра, дёрнулся из последних сил, но был осёдлан. Дальше уже пошла агония.

— Да… Да… — всхлипывал он. — Я… понимаю… Я готов… пройти… и через это…

А вокруг ржали, взвизгивали и ухали чёрные дверные проёмы.

— Да что за базар-вокзал? — в недоумении спросил Крест, берясь обеими руками за края люка и осторожно выглядывая из тарелки.

— С новеньким знакомятся, — процедил Василий. Он сидел на корточках в одной из неглубоких ниш и выкладывал капсулы из лопнувшего пластикового мешка. — Ты мне лучше скажи, почему скрипота молчит!

Под скрипотой имелся в виду люк летающей тарелки, так, кстати, до сих пор и не закрывшийся.

Каким образом Никите Кляпову удалось выбраться из дьявольского здания, он не помнил. Кажется, пытался выброситься в окно, а дальше… А дальше в памяти зияла дыра. Во всяком случае, опомнился Никита, лишь оказавшись снаружи. Пятиэтажка сияла огнями. Яркие цветные пятна окон, проплавившие сумрак, представились ему на секунду отверстыми топками адских печей. В одних топках пламя еле тлело вишнёво-розовым, в других полыхало жёлтым, а кое-где окрашено было в бледно-фиолетовые денатуратные тона. Там, должно быть, использовался пропан… Судя по взвизгам и выкрикам, в доме продолжали бесноваться и ликовать.

Боже, что это было?..

Униженный, уничтоженный, разбитый, Никита Кляпов стоял возле первого подъезда, поддерживая треснувшие по шву брюки с оторванными в борьбе пуговицами. Очки, надо полагать, тоже остались в той страшной комнате. С немым укором в беспомощных близоруких глазах Кляпов повернулся к огромному холодноватому мерцанию на горизонте.

Внезапно вспомнилась устройство мира по Данте: в центре — ад, а вокруг — сферы света… В данном случае адом несомненно была пятиэтажка…

«Туда…» — Эта мысль возникла даже не в голове — она толкнулась в груди. И Никита, спотыкаясь, побрёл на свет.

Он отошёл от дома шагов на двадцать, когда бледное зыбкое мерцанье впереди как-то странно передёрнулось и вроде бы чуть отступило. Кляпов замер оторопело, потом догадался оглянуться — и чуть не уронил штаны. Пятиэтажка сзади — исчезла. Сначала Никита решил, что она погасила окна и растворилась в общем сумраке. Но нет, её просто не было. Кляпов, конечно, страдал близорукостью, но не до такой же степени, чтобы не различить в двадцати шагах серую прямоугольную громаду!

«Вот оно что… — догадался он наконец. — Проверяют… Хотят знать, как мы реагируем на…»

А собственно, на что?

Никита припомнил весь этот постыдный кошмар, приключившийся с ним в исчезнувшей теперь за ненадобностью пятиэтажке, и вынужден был признать, что смысл испытания ему по-прежнему непонятен.

Он огляделся, соображая, в какую сторону лучше направиться. Ориентиров не было. Жемчужное мерцающее сияние омывало его со всех сторон. Наконец решился — и просто побрёл вперёд. Брёл довольно долго — пока не заподозрил, что ходит по кругу.

— Граждане террористы! Наша летающая тарелка приземлилась на территории Турции. Просьба — не отстёгивать ремней и не покидать своих мест до полной остановки винтов…

Василия подбросило с пола. В открытый люк, смешиваясь с побледневшим розоватым заревом внутри коридорчика, лился ясный утренний свет. Потом в летающую тарелку заглянула ухмыляющаяся лопоухая физия Ромки, оснащённая очками с чудовищно сильными линзами.

— Всё дурака валяешь? — недружелюбно спросил Василий. — Очки-то откуда?

Сзади, зевая и потягиваясь, заворочался Крест. Оба заснули только под утро — всё ждали, когда закроется люк.

— Новенький потерял, — радостно сообщил Ромка, снял очки и комично моргнул всем лицом. — Ни фига не видно… Я та-щусь…

Присев на корточки, Василий с угрюмой сосредоточенностью, изучал основание аппарели. Чертыхнулся.

— Слушай, сходи узнай у Сократыча: что за хренотень? Он же говорил, тарелки только ночью прилетают…

— Ну так она ночью и прилетела, — напомнил Ромка.

— Да прилетела-то — прилетела… — с досадой сказал Василий. — Я думал, они здесь днём вообще не показываются, а вот, видишь, стоит… Дура железная!

— Днём стоит, ночью летает, — мигом всё объяснил Ромка. — Ладно, узнаю…

Василий сел по-турецки, подтянул поближе пластиковый мешок и принялся завтракать.

— Что там новичок? — поинтересовался он, выбрасывая в люк шкурку от капсулы.

— Эх, не было вас вчера! — сказал Ромка. — Такой цирк был…

Он присел на краешек трапа и взахлёб принялся рассказывать о том, что происходило в «конуре» этой ночью. Василий хмыкал и хмурился. Из ниши выбрался Крест и, подсев поближе, тоже стал слушать. Судя по всему, история его весьма заинтересовала. Когда речь дошла до куклы Маши, оскалился злорадно, но смолчал.

— А теперь он где? — спросил Василий, выслушав всё до конца.

Ромка засмеялся.

— А его на потолок выбросило. Он когда из «конуры» удирал — в скок вляпался… Где-то там ходит… — Ромка запрокинул голову и принялся высматривать новичка. — Нет… — сообщил он с сожалением. — Уже уполз куда-то…

— Ты очки-то ему верни, — посоветовал Василий. — Раз он такой слеподырый…

— Да они всё равно скоро развалятся, — успокоил Ромка.

Очки… Очки в жизни Никиты Кляпова играли роль весьма значительную. С их помощью (а точнее — с помощью их отсутствия) он, как это ни странно, довольно успешно защищался от мерзостей окружающей действительности.

Сколько Никита себя помнил, душа его хотела покоя и гармонии, а реальность подходила к нему вразвалочку и с безобразной ухмылкой бросала в глаза грязную растопыренную пятерню. Ну, не в прямом, конечно, смысле пятерню… Матерное слово на стене подъезда, экскременты в лифте или, скажем, общее собрание коллектива… И вот когда становилось совсем уже невмоготу, Никита снимал очки. И оплывали буквы очередного лозунга над дверью, а холёное лицо начальницы разъезжалось в широкий смутный блин с шевелящимся алым пятном рта. Но что самое отрадное — недобрые людские голоса со временем тоже утрачивали чёткость и мало-помалу разбредались в бессмысленное ласковое бормотанье.

Было в этом что-то от наркомании.

…Проснувшись посреди площади, похожей на ледяное озеро, он долго не мог понять, что из вчерашних кошмаров ему приснилось, а что нет.

…Заброшенный пустырь, поросший пыльными жилистыми сорняками, куда разведённого и обиженного судьёй Никиту занесло под вечер… Вздыхающая под ногами пухлая извёстка, обломок белёной стены с вырванным окошком и корявой надписью «На слом»… И наконец, спасительное благословенное безумие — серебристая летающая тарелка с открытым люком… Всё это было.

Да, но потом?.. Гулкая пятиэтажка, населённая вещами-монстрами, глумливыми голосами… и четырёхпалое безликое чудище, попросту изнасиловавшее Никиту…

Он приподнялся, озираясь.

Пятиэтажки на площади не было… Со всех сторон соломенно посверкивали причудливые, как сталактиты, колоссальные опоры. А может быть, и небоскрёбы… Господи, сделай так, чтобы вчерашний ужас оказался просто дурным сном! Ну что Тебе стоит так сделать!.. Никита схватился за ширинку — хотел удостовериться, что пуговицы на брюках целы, но от брюк (как, кстати, и от рубашки) к утру мало что осталось… Да, но очки-то — на нём! Никита схватился рукой за край оправы и надолго застыл с видом человека, только что обнаружившего, что у него в виске — шурупчик. Очков не было…

Он медленно поднялся на ноги и, всё ещё не веря, огляделся. Каждая канавка, каждый выступ на отдалённых сверкающих громадах были ясно различимы.

…Никита Кляпов смеялся, нежно трогал кончиками пальцев веки прозревших глаз, смотрел направо, налево… Потом вдруг блистающий мир снова утратил чёткие очертанья, дрогнул, поплыл. Никита пришёл было в ужас, но тут же сообразил, что плачет…

Внезапно ему пришло в голову, что проверка продолжается. Вчера проверяли на отрицательные эмоции, а сегодня вот проверяют на положительные…

Никита смахнул нечаянные слёзы и нагнулся, подбирая с пола обрывки одежды. Непослушными руками смастерил что-то вроде набедренной повязки.

— Спасибо… — растроганно сказал он. — Я знал… Я знал, что вы…

Но тут у него снова перехватило горло. Виновато улыбнувшись, он подтянул повязку потуже и двинулся к ближайшим опорам, не догадавшись даже взглянуть в зенит, где присосалась к потолку фундаментом проклятая пятиэтажка.

…Первые увиденные Кляповым глыбы привели его в тихий восторг.

— Потрясающе… — шептал он, с трепетом оглаживая гладкий с ложбинкой валун. — Боже, как прекрасно…

Тут Никита запнулся.

— Нет, я понимаю, — торопливо добавил он, вскидывая голову. — Вот это… — Кляпов простёр руку к ближайшему резному небоскрёбу, похожему на гигантскую оплывшую свечу. — Это грандиозно, это впечатляет… Но это… — Он снова огладил с нежностью молочно-белую гладкую поверхность. — Как хотите, а это гениально…

Никита ещё раз обласкал камушек и выпрямился. Далее улыбка медленно начала сползать с лица Никиты Кляпова. Напротив на соломенно поблёскивающей стене опоры похабно растопырилось глубоко вырубленное матерное слово.

Рука Никиты взметнулась привычным жестом к лицу, чтобы сорвать очки, — и замерла на полдороге. Срывать было нечего.

— Сократыч! — ещё издали заорал Ромка. — Слушай! Я тоже гипотезу придумал!..

Дедок Сократыч опустил ломик и с живым интересом взглянул на юношу. Затем голубенькие прозрачные глаза вспыхнули хитрецой, и, придав своему изжелта-розовому личику озабоченное выражение, Сократыч вновь повернулся к полураздолбанному валуну довольно скромных размеров.

— Я с удовольствием вас выслушаю, Рома, — деликатно ответил он. — Но, если можно, чуть позже… Сейчас я, как видите, занят…

— Дай сюда! — потребовал Ромка, выдирая ломик из жёлто-розовых старческих лапок. Что было сил шандарахнул глыбу по маковке, и та с грохотом осела пригорком ослепительно-белых обломков.

Дедок только руками развёл.

— Как это у вас так получается, Рома? — сказал он с неподдельным восхищением.

— Да что там — получается! — В запальчивости Ромка швырнул ломик на груду осколков. — Ты слушай сюда гипотезу! Значит, так… Хозяева! Тарелку! Угнали!

И замер в ожидании оценки.

Сократыч моргнул.

— Хм… — озадачено проговорил он. — Угнали… У кого, простите?

— Как?.. — растерялся Ромка. — Ну, у тех, которые…

— Да-да-да-да-да-да-да… — закивал Сократыч. — Понимаю… Угнали. У тех. Что ж, любопытно, любопытно… Н-но! К сожалению, есть одно «но». Наши хозяева не производят впечатления, как бы это выразиться, активного начала. Посмотрите, здесь всё статично, ничего не движется… Правда что ни ночь возникают камушки, но вот именно что возникают! «Надзорки», согласен, ездят, но опять-таки как-то странно… Скорее перетекают, чем ездят… Я, собственно, к чему? Если на то пошло, скорее уж владельцы летающих блюдец могли что-нибудь подтибрить у наших хозяев, но никак не наоборот… Боже! Ломик!

И Сократыч кинулся выручать свой инструмент, до которого уже добиралась подъедающая осколки надзорка.

— Тоже сокровище! — сказал Ромка. — Хочешь, я тебе вот такенную железяку выломаю? Как у Васьки!

— Спасибо, Рома, но, боюсь, она для меня будет тяжеловата, — отозвался Сократыч бережно обтирая ломик краем хламиды. — Но версия ваша, должен признать, любопытна, любопытна… Кстати! Как там Василий?

Ромка хлопнул себя по лбу.

— Да! Я ж чего сюда шёл-то!.. Васька сейчас в тарелке сидит — спрашивает, чего она не улетает…

Сократыч запрокинул личико и, округлив глаза, широко раскинул руки ладошками вверх.

— Ну откуда же я могу знать, Рома! Не улетает… Вообще, конечно, странно, что не улетает. Надо будет сходить посмотреть… А то, что я давеча вам с Василием говорил, — забудьте. Гипотеза критики не выдержала. Люки-то в блюдцах, вспомните, открываются только в двух случаях! На Земле — чтобы принять человека на борт, а здесь — чтобы выпустить. Стало быть, владельцы блюдец прекрасно отдают себе отчет, кого и куда они доставляют… И потом вы сами рассказывали, что, когда вы залезли в блюдце, улетело оно не сразу. Оно предпочло выждать, когда за вами последует Василий. Следовательно…

— Ну вот они! — обрывая журчание Сократыча, раздался совсем рядом сердитый и в то же время радостный женский голос. — Я ж помню, что где-то здесь обронила…

Собеседники вскинули глаза и увидели стриженую Клавку. С лицом весьма решительным она смотрела на Ромку с Сократычем, а в руках у неё круглились две только что поднятые с пола капсулы.

— Позвольте, позвольте… — обомлев, пробормотал дедок.

— Шла, говорю, и обронила! — с вызовом и чуть ли не с угрозой повторила Клавка. — Главное, помнила ведь, что где-то здесь…

К Ромке наконец вернулся дар речи.

— Клавк, ну ты… Вконец, что ли, оборзела? — запинаясь, спросил он. — Это ж дедка тюбики!

— Кого? — Воинственно сдвинув подрастающую щетинку бровей, Клавка подступила к нему почти вплотную. — Ну ни стыда, ни совести! Чего ты тут мне плетёшь-то? Какой дедок! Да тут полчаса назад твоим дедком и не пахло!

— Да он только что камушек задолбил!

— А кто видел?

— Я видел!

— А ещё кто?

— Рома… — печально позвал дедок. — Это бесполезно… Я её знаю…

— Да погоди ты!.. — отмахнулся тот, вперяя в Клавку пронзительный уличный взгляд. — Крутая, да? А ну отдай дедку тюбики! Резко отдай!

— А отними, — предложила Клавка, бесстрашно глядя на Ромку снизу вверх. — Она вон быстро тебе отнимет. Не зарадуешься…

Действительно, вокруг уже закладывала ленивые акульи виражи почуявшая склоку надзорка.

На всякий случай Ромка отшагнул от стриженой правдоискательницы подальше и вдруг злорадно ухмыльнулся.

— Клавк, — позвал он. — Ну я ж сейчас из вредности пойду и вот ему… — Ромка кивнул на унылого Сократыча. — …жратвы запасу — на всю неделю. Ты ж от зависти сбесишься…

Клавка набрала полную грудь воздуху.

— Вот это вы можете! — злобно грянула она. — Слабой женщине запас на неделю сделать — это вам и в башку не влетит! А здоровому мужику…

Ромка взвизгнул и в корчах опустился на покрытие. Повалился на спину и забил ногами в приступе безудержного хохота. Мысль о том, что Сократыч — здоровый мужик, потрясла его и умилила. Поэтому бСльшую часть гневной Клавкиной тирады Ромка прослушал. Когда способность воспринимать окружающий мир частично к нему вернулась, Клавка уже чесала в хвост и в гриву самих хозяев.

— …нарочно дармоедов всяких привозят! Не подойдёт ведь к глыбище к какой-нибудь — ищет чего полегче, а глыбу пускай женщины ломают!.. Что? Неправда? Да ещё и огрызается, наглец: я, мол, первый нашёл! Нашёл — так женщине уступи, раз ты мужчина!.. Теперь ещё этого привезли, очкастого! Тоже, небось, такой же… И, главное, моду взяли: чуть новичок заявится — тащат к Пузырьку, поят бесплатно!.. Мне, небось, когда прилетела, рюмки никто не налил!..

— Во! Точно! — Ромка вскочил. — Слушай, Сократыч, да пускай она подавится тюбиками этими! Пошли к Пузырьку! Он уже, наверно, новенького к себе заволок. Там такой новенький прикольный! Вроде тебя…

Завидев Сократыча и Ромку, Пузырёк не на шутку обрадовался.

— Ну хоть вы ему растолкуйте, — весело взмолился он, тыча только что запаянным пакетом в нахохлившегося Никиту Кляпова. — Ну не верит, и всё тут!

— Во что не верит? — деловито спросил Сократыч, с любопытством оглядывая взъерошенного несчастного новичка. Повеяло дурдомом. Дедок говорил с интонациями врача, а кутающийся в простынку Никита вполне мог сойти за пациента. Общее впечатление нарушали только танцующие цветные блики, превращавшие всех в арлекинов.

— Да ни во что не верит! — Пузырёк ухмыльнулся и метнул пакет в чёрный пролом посреди стены. Послышался приятный увесистый шлепок. — Не может, говорит, такого быть…

— Это нельзя ломать!.. — раздался исполненный боли голос Никиты Кляпова. — Я не могу, я не буду это ломать!..

— А жрать что будешь? — с интересом спросил Пузырёк.

— Не вижу связи…

Ромка слушал и радостно скалился.

— Ром… — повернулся к нему Пузырёк. — Будь другом… Там вон на стенке ломик висит. Сходи ты с ним, покажи, что к чему… Связи он, понимаешь, не видит!

— А запросто! — с готовностью откликнулся Ромка. Взял в указанном месте ломик и, прихватив по дороге большую плетёную из обрывков световода авоську, двинулся к скоку. Оглянулся на новичка. — Ну чего сидишь? Пошли…

— Я не желаю на это смотреть!.. — испуганно предупредил тот и встал. Весь дрожа, громко возмущаясь и заявляя, что никуда не пойдёт, он тем не менее как миленький приблизился к Ромке и был мягко направлен в скок.

— Видал чудо в перьях? — ворчливо спросил Пузырёк Сократыча, когда они остались вдвоём. — Таких, говорят, не рожают, а высиживают… — Плоскостопо прошлёпал к маленькой глыбе, похожей на человеческое ухо, достал туго налитую целлофановую дыньку. — А мы, пока они там разбираются… Да! Ты ж не пьёшь… Ну тогда закуси хотя бы… Не бойся, не в долг. Я ведь Ромку-то знаю — он сейчас что-нибудь тюбиков на двадцать раздолбает, не меньше. Видал, какую авоську выбрал? Самую здоровую…

И, конечно же, Пузырёк оказался прав. Когда минут через пять Ромка возник в помещении снова, авоська трещала и чуть не лопалась, а одну капсулу даже пришлось нести в руке — не поместилась.

На новичка было жалко смотреть. Хватаясь то за висок, то за переносицу (всё очки по привычке искал, бедолага), он с несчастным видом присел на парящий в воздухе кабель, сразу напомнив больного воробья, примостившегося на телефонном проводе. Безропотно принял из рук хозяина опоры полный колпачок и капсулу на закуску. Выпив, долго сидел, уронив голову. Потом вскинул страдальческие наслезённые глаза.

— Ну хоть вы… — проскулил он, с надеждой глядя на Сократыча. — Вы, как мне кажется, единственный здесь интеллигентный человек… Объясните наконец, что всё это значит!..

Насытившийся и даже слегка опьяневший от еды Сократыч хмыкнул и задорно огляделся. Слова новичка сильно ему польстили.

— Только имейте в виду, — сразу же предупредил он. — Как и всякий интеллигентный человек, я привык сомневаться в справедливости собственных суждений. Вот вы… э… Простите, а как вас зовут? Никита? Очень приятно. А я — Платон Сократович… Так, стало быть, вы спросили, Никита: что всё это значит? Хорошо. Я познакомлю вас с последней моей версией, которая мне самому представляется пока непротиворечивой… Во-первых, скажите: вы здесь уже успели повстречаться с побирушками?

— С кем? — беспомощно переспросил Никита.

Ему объяснили.

— Д-да… — сказал он. — Что-то похожее выскочило из-за угла… Глаза — как у совы…

— Вот-вот-вот. Итак… Я, конечно, не историк, но насколько мне помнится, кошку в Европу завезли из Египта крестоносцы.

Все ошалели, но продолжали слушать.

— Европа, если помните, — разливался Сократыч, — в ту пору боролась с крысами. С мышами проблема была решена. Против мышей использовалась ласка — кстати, очень милый зверёк. В ту пору она была ручной. И вдруг в Европу хлынули полчища крыс. А крысам ласка — не противник. Как прикажете выходить из такого положения?.. И вот из Египта была завезена кошка, показавшая крысам, почём фунт лиха… А что же ласка? А ласка — одичала. Вернулась всем видом в дикое состояние и с тех пор не приручается…

— Вы что, издеваетесь? — истерически выкрикнул Никита. — Какие крестоносцы? Какие крысы? Историю ласок я знаю и без вас! И я не вижу, какая связь… — Он замолчал, всхлипнул и зашарил по воздуху над кабелем в поисках колпачка. Пузырёк с понимающим видом тут же размотал горловину туго налитой прозрачной дыньки.

— Вот как? — удивился Сократыч. — Что ж, тем проще… Тогда я сразу излагаю версию. Суть её в следующем: предположим, что мир хозяев раньше был наводнён камушками весьма небольших размеров. Чтобы их сломать, не требовалось ни особой мускульной силы, ни навыков. И вот, борясь с этим бедствием, хозяева выписали с какой-то неизвестной нам планеты побирушек. И зверьки до поры до времени успешно справлялись с возложенной на них миссией. Но что-то изменилось. Глыбы почему-то (только, ради бога, не спрашивайте, почему!) стали укрупняться, и бедные зверьки с ними уже ничего не могли поделать. И тогда хозяева (а точнее — их агенты, владельцы летающих блюдец) стали искать им замену — приматов с более крепким телосложением… И они нашли нас. Людей. И вот мы при деле. А что же наши мохнатые и лупоглазые предшественники? — Дедок сделал паузу и, сияя, оглядел оторопевших слушателей. — А их постигла судьба ласки. Не в силах с нами соперничать, они одичали и поневоле освоили паразитический образ жизни. Коротко говоря, стали побирушками…

— Эх ты! Перелилось! — Пузырёк подхватился и кинулся к своему аппарату. Чертыхаясь и отряхивая с пальцев сорока- а то и более градусные капли, заменил полный пакет пустым.

— Вот за что я дедка люблю, — сварливо заметил он, заваривая кромку и швыряя бурдючок в пролом. — Говорит-говорит — ну ни хрена не поймешь. А потом вдруг как сказанёт — хоть стой, хоть падай!..

Никита Кляпов к тому времени уже крепко окосел. Пить он, как и предполагалось, не умел совершенно.

— В-вы х-хотите сказать… — заикаясь от злобы, начал он, проедая Сократыча глазами, — что нас вывозят сюда с Земли с единственной целью — ломать?

Дедок пожал по-птичьи хрупкими плечами.

— Назовите мне другую цель… Я вот пока таковой не вижу.

— Нет, правда, дед! — недовольно вмешался Ромка. — Чего-то ты… гонишь… С Земли-то зачем везти? Сами бы и сломали…

— Стало быть, не могут, — многозначительно изронил дедок Сократыч.

— Кто? Хозяева? Ну ты, дед, даёшь! Ты посмотри, чего они тут понастроили… Да им такую фигню сломать — раз плюнуть!

— Технически — да, — согласился дедок. — Не спорю. А как насчёт моральных запретов?

— Чего? — сказал Ромка.

Никита Кляпов медленно поднял голову и тревожно уставил на Сократыча пьяненькие глаза — и так-то близко посаженные, а теперь и вовсе съехавшиеся чуть ли не вплотную.

Дедок глубокомысленно пожевал губами.

— Попробую пояснить, — сказал он. — Предположим, вам, Рома, или вам, Никита, подарили вазу. Она вам не нравится, но выбросить вы её не можете, потому что это подарок. Тогда вы ставите её на краешек стола и берёте в дом кошку с определённой репутацией… Кошка в ваше отсутствие вспрыгивает на стол и сбрасывает вазу на пол. И вы ни в чём не виноваты. Остаётся лишь смести осколки в совок…

Никита поднялся, пошатываясь. Глаза его остекленели окончательно.

— Крысы… — хрипло проговорил он. — Крыса бежала… хвостиком махнула…

— Да нет, не крысы, — ласково поправил его Сократыч. — Если следовать моему сравнению, то мы именно кошки. А крысы — это скорее уничтожаемые нами камушки…

Кляпов не слышал.

— Крысы… — повторил он и сделал шаг. В результате этого опрометчивого поступка Никита чуть было не вписался в Пузырьковы змеевики, оплётшие на манер повилики рощицу светоносных стволов.

Заложив второй не менее рискованный вираж, он почти полностью выправил крен и очутился прямо перед светлым овальным пятном, притаившимся на полу среди порхающих бликов.

— Эй! — ошеломлённо окликнул его Пузырёк. — Ты чего?

— Я… им сейчас… скажу… — Изрёкши страшную эту угрозу, невменяемый Никита Кляпов качнулся вперёд — и пропал с глаз долой.

— Куда? — завопил Пузырёк, бросаясь следом. — На надзорку нарвёшься, дурак!

…Когда все трое оказались снаружи, взору их предстала жуткая картина: Никита Кляпов стоял, пошатываясь, и потрясал кулаками вдогонку удаляющейся чернильно-глянцевой надзорке.

— Стой! Стой, сволочь!..

Надзорка остановилась, крутнулась на месте — и потекла обратно. Никита навис над ней, занеся сразу оба кулака.

— Так мы, значит, вам крысы? — прорыдал он. — Крысы мы вам?..

Размахнулся посильнее, явно собираясь обрушить кулаки на покатый лоснящийся кожух, потом вдруг отпрянул и начал медленно-медленно пятиться. Только что, мгновение назад, Никита лыка не вязал. Теперь же, уронив разжавшиеся кулаки, он отступал перед надзоркой — совершенно трезвый. Такое впечатление, что похожий на огромную мокрицу механизм за долю секунды просто изъял из крови Кляпова весь алкоголь до последней молекулы.

Столь сильный испуг, наверное, испытывают лишь проснувшиеся внезапно лунатики.

— Эх ты!.. — с горьким упрёком бросил ему Пузырёк, когда надзорка уехала. — Вот и пои вас после этого… Думаешь, легко её гнать-то?

Летающая тарелка, оживляя собою пейзаж, торчала по-прежнему возле пятиэтажки. Время от времени обитатели маленькой колонии выходили на край льдисто мерцающей площади, смотрели на серый коробок «конуры», на крохотное растопырившее лапки стальное блюдце, и, ухмыльнувшись, снова исчезали в соломенно посверкивающем лабиринте. Каждого так и подмывало сходить позубоскалить над незадачливыми беглецами, но, к счастью для себя, оба сидельца успели заработать репутацию невменяемых. Крест вон однажды дедку все зубы выбил одним ударом… Выбил, допустим, совершенно справедливо (соображать надо, что говоришь!), да и щелчок за это от надзорки получил неслыханно крепкий — неделю потом заикался… И всё же связываться с бывшим уголовником никому не хотелось. А мент — тот и вовсе отчаянный. Додумался! Драку с Крестом учинил!..

Отдав Маше Однорукой свежеоторванный моток кабеля на две плетёнки и раздолбав в задаток пару глыб (хотя Лика и предупреждала, что, разжившись задатком, Маша по обыкновению уходит в запой), Ромка решил прошвырнуться по окрестностям. Скептически поглядывая на товарищей по работе, бездарно корпящих над простенькими камушками, он шёл и прикидывал, не наведаться ли ему в «конуру» и не попробовать ли самому смеха ради что-нибудь намыслить. Куклы Маши он теперь не боялся. Пугало другое: намыслишь вдруг тоже что-нибудь этакое — позора ведь потом не оберёшься! Как это ни забавно, но Ромка уже всерьёз начинал заботиться о собственной репутации…

Внезапно где-то поблизости грянул мат-перемат, и из-за скругления опоры навстречу Ромке выскочил от кого-то улепётывающий Никита Кляпов. Следом показался легок на помине Лёша Баптист. Был он разъярён и багроволиц. Слава богу, сообразил остановиться, и только благодаря этому избежав неминуемого щелчка от мигом подлетевшей надзорки, потряс издали железом.

— Ты мне больше не попадайся, понял? — взревел он вдогонку. — Увидишь, что иду, — в переулок сворачивай!..

Задохнувшийся от ужаса Никита Кляпов затормозил в двух шагах от изумлённого Ромки. Ткнул себя двоеперстием промеж близко посаженных безумных глаз, потом уставился на собственные пальцы и с омерзением встряхнул всей кистью.

— Он что, сумасшедший? — крикнул Никита, оглядываясь.

Лёша Баптист ещё раз погрозил железякой, плюнул в сторону надзорки, обдёрнул на бёдрах мутный целлофан — и скрылся.

— Я, главное, подошёл… вежливо обратился… — сбивчиво принялся объяснять взволнованный Никита. — Задал совершенно невинный вопрос — а он…

— А насчёт чего? — жадно спросил Ромка.

— Я хотел узнать относительно… Ну, словом… — Никита замялся. — Насчёт этой… в доме…

— Куклы Маши, что ли? — Ромка заржал.

Никита Кляпов смотрел на него с подозрением.

— А вы что-нибудь о ней знаете?

Ромка утвердительно гоготнул в ответ. Отсмеялся и напустил на себя важность.

— Значит, так… — начал он, с удовольствием изображая старожила. — Хозяева для нас построили «конуру». Ну и вот…

— Простите, — перебил Никита. — А почему вы их называете хозяевами?

— Ну а как ещё? — удивился Ромка. — Конечно, хозяева.

— Простите, — снова сказал Никита. — Но мне кажется, в этом есть что-то унизительное. Конура… Хозяева… Как будто мы — домашние животные!

— Ты деда меньше слушай! — обиделся Ромка. — Он тебе такого наплетёт!.. Мы — гости, они — хозяева. Чего тут этого… унизительного?

— С гостями так не обращаются… — сдавленно возразил Никита Кляпов. — Но вы начали говорить о доме.

— Ага, — сказал Ромка. — Ну вот… Построили «конуру». И там так: что представишь — то и появляется. Плейер запросто намыслить можно. Если, конечно, знаешь, что у него там внутри… Платы там всякие…

Тут Ромка заметил, что Никита смотрит на него со страхом, и умолк.

— Вы… хотите сказать… — чуть ли не пятясь, вымолвил Никита, — что это не они, а мы сами?..

Ромка не понял.

— Эти вещи, — пояснил Никита. — Вся эта кунсткамера… То есть они предоставили нам всё для творчества, а мы…

Он плотно зажмурился и с тихим стоном замотал головой.

— Ну! — радостно вскричал Ромка. В отличие от Никиты он не видел в ситуации ничего трагического. — Никто ж не знает, как что устроено. Вот и налепили горбылей!

Никита Кляпов медленно разъял бьющиеся веки и затравленно взглянул на Ромку.

— А вы? — с горечью молвил он. — Вы тоже к этому приложили руку?

— Не-а, — беззаботно ответил Ромка. — Чего мне там делать? У меня и так всё есть.

— Но хоть кто-нибудь… хоть один человек… справился?

— Приплыли! — с достоинством сказал Ромка. — А самогонный аппарат у Пузырька — откуда? Намыслил только так!

Никита Кляпов затосковал, ссутулился, свесил руки чуть не до колен и даже больше прежнего стал похож на маленьких лупоглазых побирушек.

— А уничтожить это уродство… не пробовали?

— Дедок пробовал, — гордый своей осведомлённостью сказал Ромка. — У него койка железная не вышла, ну и он давай её это… уничтожать. Поддаётся, но медленно, трудно… Даже, говорит, намыслить её было — и то легче. Ну он и плюнул.

— А кукла? Кажется, вы так её назвали?..

Для начала Ромка огляделся — нет ли поблизости Лёши.

— Только тихо… — предупредил он, понизив голос. — Значит, Лёша Баптист…

Кляпов вздрогнул.

— Почему баптист?

— Баб тискает, — пояснил Ромка. — Он, короче, дома с ними позапутался — ну там с жёнами со всякими… И, значит, — сюда…

Кляпов испуганно вскинул слабую руку.

— Я понял, — мёртвым голосом сообщил он. — Пигмалион и Галатея…

— Чего-чего? — поразился Ромка, но Никита его не услышал. С изжёванным переживаниями лицом он тоскливо смотрел на свои босые косолапенькие ступни.

— Скажите, — выдавил он наконец, — а в этой, как вы говорите, «конуре»… что-нибудь съестное намыслить можно?

— Пожрать, что ли? Так давай я тебе сейчас во-он тот камушек долбану! Мне это — как два пальца!

Никита боролся с собой. По худому горлу его медленно прокатился кадык.

— Нет, — сказал он наконец. — На это я не пойду…

Ромку разбирало любопытство.

— Слушай, — сказал он. — А чего ты их долбать боишься?

— Да вы взгляните! — с неожиданной страстью в голосе взмолился Кляпов. — Ну хотя бы вон на тот, с прогибом!

Ромка взглянул. Камушек как камушек. С прогибом.

— И чего? — спросил он, снова поворачиваясь к Никите Кляпову.

— Да это же произведение искусства!..

Внезапно глаза Кляпова, устремлённые в сторону глыбы, стали такими беспомощными, словно их опять поразила близорукость. Ромка обернулся. Сияя серебряным своим балахончиком, к ним стремительной лёгкой походкой приближалась Лика.

— Поздравляю! — язвительно сказала она Ромке.

— С чем? — не понял тот.

— Задаток Маше дал?

— Ну…

— С этим и поздравляю. Сидит у Пузырька. Если через три дня начнёт плести — слава богу. Большой хоть задаток?

— Н-ну… — Ромка в замешательстве показал ладонью высоту пригорка отваленных Маше капсул. — Вот столько…

— Ты бесподобен, — процедила Лика и, одарив обоих ослепительной улыбкой, пошла прочь.

Ромка хмыкнул и поскрёб ногтями намечающийся ёжик.

— Она… здесь живёт? — услышал он совершенно идиотский вопрос Кляпова.

— Ну а где же ещё?

— А из того, что я видел в доме… она тоже что-нибудь… намыслила?

— Кровать трёхспальную — видел? Ну вот это она.

— Я почему-то так и думал, — с облегчением проговорил Никита Кляпов. — Единственный предмет, на который приятно взглянуть. Только… — Он встревожился вновь. — Почему-то холодная, почти ледяная. И очень твёрдая.

— Так это ж не настоящая кровать, — с готовностью объяснил Ромка. — Просто декорация такая. Лика раньше художником в театре работала. Ну а это, значит, из какого-то спектакля кровать… Она её так, не для спанья намыслила, а чтобы формы, говорит, не потерять…

— Понимаю… — Никита кивал, всё ещё глядя вслед Лике. — Это я вполне понимаю…

Внезапно он осёкся.

— Послушайте… — Голос его упал до шёпота. — А когда… когда вы следили за мной в этом доме… она там тоже была?

— Все были, — сказал Ромка. — И она тоже.

Бледный с прозеленью Никита закрыл глаза и долго их не открывал. Ромка даже встревожился.

— Э! — опасливо позвал он. — Ты чего?

Никита Кляпов заставил себя поднять веки.

— Как отсюда выбраться? — сипло спросил он.

— Куда?

— Обратно… Я не могу здесь больше…

Ромка ухмыльнулся, взял Никиту за локоть и подвёл к проёму между опорами, выводящему на площадь с пятиэтажкой. Из-за угла здания выглядывал округлый блестящий бок и крохотный лапоток посадочной опоры.

— Вон там, — сказал Ромка, указывая пальцем, — летающая тарелка стоит. А в ней два придурка — никак улететь не могут. Иди, третьим будешь… Да не бойся. Кукла Маша, говорят, наружу вообще не выходит.

— Ужасно… Ужасно… — бормотал Никита Кляпов, ковыляя по кварцево посверкивающей пустыне. — Видела… Всё видела…

И хохотала вместе со всеми? Нет. Не может быть…

Торцовая стена пятиэтажки была уже совсем близко. Никита взял левее — так, чтобы между ним и домом оказалась летающая тарелка. Подобравшись к люку, остановился, прислушался. Внутри два мужских голоса вели неторопливый навевающий жуть разговор.

— …борзота без понятий, — угрюмо излагал один. — За такой базар, я не знаю, нос по уши отрубить, а попробуй! Раковые шейки, мать иху!.. Щелчка отпустили — дня три буксовал. Кликуху свою еле вспомнил…

— Да… — со вздохом соглашался другой. — Вантажа тут нету. И хвостом бить — бесплатно…

Первый помолчал сердито и заговорил снова:

— Нашли рогомёта — камень долбать! Да я тяжелее стакана отродясь ничего в руках не держал… Если бы не пацаны, хрен бы я в шлюмку полез! Язушок пригнали. Так, мол, и так, без разборки не выпрыгнешь — отрихтуем на штыке…

— Здравствуйте, — робко сказал Никита Кляпов, ступая на трап.

Двое мужчин совершенно уголовной наружности повернули к нему головы. Никита содрогнулся. Особенно жуток был тот, справа — коренастый, с беспощадным рельефно вылепленным лицом. Убийца да и только!

— Я, собственно… — молвил Никита Кляпов, продвигаясь ещё на шажок по аппарели. — Я хотел узнать… нельзя ли мне с вами… Словом, мне очень нужно назад, на Землю!

— Ушёл отсюда! — тихо и страшно выговорил второй уголовник, не сводя с Никиты волчьих жёлто-зелёных глаз. — Резко ушёл!

— Что за дела, Крест? — Голос коренастого угрожающе рухнул на низы. — Хочет — пусть летит!

Не отвечая, тот, кого назвали Крестом, легко поднялся с корточек. Был он жилист, долговяз, а из одежды на себе имел только длинные и кривые шорты веревочного плетения. Стремительно шагнул к выходу — и Никита невольно отступил, сойдя при этом с трапа. Рука по старой памяти дёрнулась было к очкам и замерла на полдороге.

— Ты даже не петух, — с невыносимым презрением процедил Крест. — Ты — хуже петуха. Тебя кукла Маша опустила.

— Эх ты! — поразился коренастый. — А сам-то? Кто к ней вчера на третий этаж бегал? Не ты, что ли?

— Сравнил! — Крест оскалился. — То я — её, а то она — его!.. — Он снова уничтожающе оглядел Никиту. — На парашу бы тебя посадить… Была бы только параша!

— Ты тут свои лагерные замашки брось! — громыхнул коренастый и тоже встал. На этом было что-то среднее между индийскими вздутыми штанами до колен и набедренной повязкой — белоснежное, складчатое, схваченное где попало многочисленными узлами. — Залезай, никого не слушай.

Последняя фраза была обращена к Никите Кляпову. Тот снова поставил босую ступню на краешек трапа, но в этот миг Крест спрыгнул из люка на покрытие.

— В чём дело? — проскрежетал коренастый.

Крест отступил на шаг и посмотрел на него с вызовом.

— С петухами в побег не иду. Понял?

Размерами глыба наводила оторопь. Слегка приплюснутый деформированный куб со скруглёнными углами и гранями достигал чуть ли не двух метров в высоту. Обнаружила его, конечно, правдоискательница Клавка.

— Ну это твою не мать? — бушевала она, тыча в глыбу растопыренной пятернёй. — Вконец обнаглели! Ни стыда ни совести!.. Они что, хотят, чтобы мы все здесь с голоду передохли?..

Лёша Баптист с лицом оторопелым и озабоченным обхаживал и ощупывал это новоотгруженное хозяевами чудо.

— Может, Ромку позвать? — неуверенно предложил он.

— Ну да, Ромку! — тут же вскинулась Клавка. — А тюбики кому? Тоже Ромке? Или этой цаце его?.. А если так и дальше дело пойдёт?

Пьяненькая и весёлая Маша Однорукая сидела на глыбе поменьше и болтала ногами.

— А чего? — задорно сказала она. — Вот, помню, год назад… Тебя ещё, Клавка, не было… Мы ж тут субботник устроили. Лёгкие камушки-то все раздолбали, а трудные остались… Так мы их, значит, коллективом…

— А как потом тюбики делили? — с подозрением спросила Клавка.

— А поровну!

Клавка замолчала, что-то, видать, напряжённо подсчитывая в уме. Седенький розовый Сократыч печально оглядывал глыбу издали.

— Что, собственно, подтверждает мою последнюю версию… — изрёк он наконец, обводя всех младенчески невинным взором. — Не знаю, почему, но камушки становятся всё крупнее и крупнее. Я уже начинаю опасаться, как бы нас в самом деле не постигла судьба побирушек…

— Дедок, ты субботник помнишь? — перебила его Маша. — Во повкалывали, а?

Но тут из проулка послышалось шлёпанье бегущих ног, и все невольно обернулись на звук. Из-за скругления опоры вылетел Ромка — с таким видом, будто за ним надзорки гнались. Остановился. Одичало оглядел собравшихся.

— Сидите? — крикнул он звонко и зловеще, хотя из присутствующих сидела одна только Маша. — А тарелка-то — улетела!

Последовала немая сцена. Известие ошеломило всех. Предполагалось, что выбраться отсюда просто невозможно. Правда, Крест не однажды хвастался, что убежит, но на то он и Крест… Зашевелились, переглянулись ошарашенно… Клавка опомнилась первой.

— Двумя дармоедами меньше! — брякнула она напрямик.

— Тремя, — поправил Ромка. — С ними ещё новенький увязался.

Лёша Баптист с весьма таинственным, чтобы не сказать злодейским выражением лица, крадучись канул в противоположный проулок. Не иначе — делиться новостью пошёл.

— Простите, Рома… — послышался взволнованный голосок дедка Сократыча. — Но это точно? Вы не ошибаетесь?

— Ну, сам пойди посмотри!.. — запальчиво предложил тот. — Выхожу на площадь, а тарелки — нету!

— Неужели домой попадут? — вымолвила трезвеющая на глазах Маша Однорукая.

— Совершенно необязательно, — мягко заметил дедок. — Попасть они могут теперь куда угодно… Кто вообще утверждал, что Земля и этот наш мирок — единственные остановки маршрута?..

Он уже хотел было развить эту глубокую мысль, как вдруг осёкся и округлил прозрачные голубенькие глаза.

Из-за того же угла, откуда недавно вылетел взбудораженный Ромка, вышли, устало доругиваясь на ходу, мрачный Василий и не менее мрачный Крест.

— С петухами он в побег не идёт! — цедил Василий. — А с ментами, значит, идёт. У, трёкало!..

Вторая немая сцена была куда короче первой.

— С приехалом вас! — радостно завопила Маша Однорукая. — Путешественнички вы наши!..

— Что случилось, Василий? — кинулся навстречу жадный до сведений дедок.

Василий насупился и матерно пошевелил губами.

— Да вышли на минуту из тарелки, — расстроенно объяснил он. — А она, сволочь такая, тут же закрылась — и с концами… Пойти к Пузырьку напиться, что ли? Зла не хватает…

— Пузырёк в долг не наливает, — чуть ли не торжественно объявила Маша Однорукая.

Василий с ненавистью огляделся.

— Чёрт, железяка в тарелке осталась… Слушай, Сократыч, дай свою на минуту!

Дождавшись, когда компания, подобрав все капсулы, покинет пустой пятачок (даже колоссальная кубических очертаний глыба — и та не избежала общей участи), Крест повернулся и обогнул опору. Там, понуро прислонясь к золотистой, словно набранной из коротких соломинок стенке, ждал своей участи Никита Кляпов.

— Ты! — Крест наставил указательный палец Никите в грудь. — Ты понял, пидор противный, что это мы из-за тебя не улетели?

— Я не хотел… — беспомощно начал Никита, чувствуя уже, что договорить не дадут.

— Ты понял, сколько ты теперь мне должен? — нависал над ним Крест.

— Сколько?.. — испуганно выдохнул Кляпов.

— Сделаешь сегодня двадцать тюбиков. Не сделаешь — включаю счётчик. — Крест страшно подался вперёд. — Да? Да? Нет? Да? Нет? Да?

— Да… — шепнул Кляпов и, обмякнув, закрыл глаза.

Василия разбудило робкое прикосновение к плечу. Первое, что он увидел, открыв глаза, были стеклянные корешки оборванных световодов, свисающие из бледно-золотистой пористой стены, и по корешкам этим ритмично, как в танце, бегали радужные отражения вспышек. Сами стены, понятно, не отражали ничего… Пузырёк на днях из штанов вылезал — доказывал, что стены эти вроде бы впитывают свет. И запросто: чем их ни освещай — они всё равно светло-соломенные…

Робкое прикосновение повторилось. Василий скосил глаза. Шестипалая опушённая серебристой шерстью лапка деликатно, но настойчиво поталкивала его в плечо.

— Никак жрать захотел? — потянувшись, через зевок осведомился Василий.

— Зать! Зать! — взволнованным чирикающим голосом подтвердил Телескоп. Нагнулся и с трудом приподнял за один конец кривоватый металлический штырь. Не удержал — и уронил с глухим стуком.

— Ничо, бывает, — утешил его Василий и сел в упругой невидимой выемке.

Глянцевитый чёрный кабель толщиной с мужскую голень выходил из овальной дыры в полу возле самой стены; поднявшись на полметра, скруглялся подобно нефтяной струе и далее тёк в десяти сантиметрах над покрытием к центру помещения. Что-то он всё-таки содержал в себе весьма ценное, потому что дотронуться до него никому ещё не удавалось — некая сила встречала руку и отталкивала. Но если сложить его вот так, кольцом, то эта самая сила образовывала ложбинку, в которой было очень удобно спать…

Итак, Василий сел и с удовольствием стал разглядывать фартук, свисавший со стены тяжёлыми чугунными складками. А что? Очень даже солидно смотрится… Четыре световода оборвали, пока выкроили… Кстати, как там с трубой? Василий оглянулся.

— Н-ни хрена себе! — вырвалось у него в следующий миг.

В центре округлого помещения, как и положено, произрастала целая рощица световодов. Главный из них — колонна полуметрового диаметра — замедленными толчками бесконечно гнал то ли вверх, то ли вниз тяжёлые сгустки сиреневой мглы. Так вот, у подножия этой колонны, рядом с освежёванным участком кольцевой трубы, по которому, наращивая на него новую кожицу, ползали ремонтные улитки, к полу припал крупный пригорок нежного серебристого меха. Он заметно подрагивал и пялился на Василия без малого двумя десятками круглых, как пятаки, глаз.

Василий, несколько ошарашенный, повернулся к Телескопу.

— Ты их что, по всему потолку собирал?

— Зать! — чуть не подпрыгивая от нетерпения, повторил Телескоп.

Василий почесал в затылке.

— Ну ты даёшь… Что я вам, универсам, что ли?

Он сбросил босые ноги на прохладное покрытие и, поднявшись, строго посмотрел в многочисленные глаза.

— Сачков буду гнать в шею, — предупредил он. — Такой у меня закон, ясно?

Несмотря на то, что произнесено это было самым суровым тоном, пушистый бугорок облегчённо защебетал и распался на восемь точных подобий Телескопа — таких же хрупких и невероятно лупоглазых… Но до Телескопа им, конечно, далеко, с тайной гордостью отметил про себя Василий. Чистый, ухоженный — сразу видно, что домашний…

— Фартук тащи, — распорядился он.

В смятении Телескоп схватился за металлический штырь, но тут же бросил и растерянно уставился на Василия.

— Фартук! — сводя брови, повторил тот. — Что мы вчера с тобой весь день мастрячили?

Телескоп просветлел и кинулся к стене.

— Ат! Ат! — в восторге вскрикивал он, барахтаясь в рухнувшем на него фартуке.

Перед тем, как надеть обновку, Василий полюбовался ею ещё раз. Чтобы добыть на неё материал, они вчера ошкурили полтора метра большого кольца — Ромка присоветовал. Оказывается, если оборвать тонкий, как спица, световод тускло-серого цвета (рвать надо у самого пола, иначе до трубы не дотянешься), то он ещё минут пять будет работать. Саму трубу не прорезает, а обшивку — насквозь. Главное, только себе что-нибудь не отхватить впопыхах.

Василий завязал тесёмки фартука за спиной и, приосанившись, оглядел бригаду.

— Ломометр! — негромко приказал он.

Пятеро Телескоповых родственников, отпихивая друг друга, ринулись к металлическому штырю подлиннее. Помещение наполнилось сердитым чириканьем.

— Кувалдометр!

Остальные с писком набросились на штырь покороче, немедленно пришибли кому-то палец (пострадавший пронзительно заверещал) и гурьбой поволокли инструмент туда, где на сером пористом полу угадывалось, если присмотреться, светлое пятно скока.

— Ну, с богом!..

Их выбросило дальше, чем обычно, — чуть ли не на середину улицы.

— Эх, мать!.. — восхищённо молвил Василий. — Прям разлив на Волге…

Такого красивого утра он ещё здесь не видел. Бледно-золотистые громады возносились со всех сторон к влажно-сиреневому с жемчужными наплывами небу. И такое же небо сияло под ногами — словно рухнувший недавно ливень затопил улицы, и вода стояла теперь, отражая подвижную жемчужно-сиреневую высь. В лицо веяло дождевой свежестью. Тёмные едва приметные кляксы скоков лежали, как незатопленные участки асфальта.

Одно время Василий гадал, сами ли хозяева выбирают, какому сегодня быть утру, потом заметил, что здесь вообще нет ничего одинакового: ни световодов, ни колонн — ничего. И утро здесь тоже каждый раз хоть чуть-чуть, но другое…

Перед домом (хотя поди докажи, что опора, возле которой тебя каждый раз выбрасывает, и есть твой дом!) делать сегодня было практически нечего. За ночь возникли всего две курбастенькие глыбы, с которыми бы и дедок справился. Вот пускай и справляется — дедку тоже лопать надо. А нам даже и неловко как-то с такой ерундой связываться.

Слегка вразвалочку Василий двинулся по блистающему покрытию, и взволнованный щебет за спиной напоминал ему утреннюю перекличку птиц, которых здесь, честно говоря, очень не хватало.

Из общего гвалта звонкими щелчками выделялось яростное «тьок! тьок!». Василий усмехнулся. Он знал, что означает этот возглас. Так в произношении Телескопа звучало русское слово «сачок».

— Телескоп! — сказал Василий, оборачиваясь. — Ты что тут из себя прораба корчишь? Тебя ещё, по-моему, никто не назначал…

Телескоп притих, но всё-таки продолжал идти с пустыми руками и вид имел начальственный. В следующий раз дам ему фартук нести, решил Василий.

Обогнув украшенный непристойным словом выступ, они свернули в узкий проход между башнями. Здесь тоже ничего из ряда вон выходящего не наблюдалось. На червеобразной глыбе, именуемой завалинкой, сидел и таращил бессмысленные мутные глаза Лёша Баптист.

— Привет передовикам! — старательно выговорил он. — Спозаранку — на долбанку?

На Лёше, как всегда, было что-то вроде пончо из толстого мутного целлофана, подпоясанного по низу живота обрывком мягкого световода.

— А ты, я смотрю, успел уже? — поздоровавшись, хмуро сказал Василий. — Тоже, небось, спозаранку?

Честно говоря, ему было неловко, что Телескоп и его орава видят кого-то из людей расхлюстанного и в нетрезвом виде.

— А фартук-то, фартук! — пропустив укоризненную фразу мимо мясистых малиновых ушей, восхитился Лёша. — Ну ты прям Рабочий, тебе б ещё Колхозницу!.. С серпом…

— Конечно! — сердито сказал Василий. — Если всё время у Пузырька торчать да завалинку просиживать… На тебе хоть штаны-то есть?

— Штаны? — искренне удивился Лёша. — Да это ж в самую чащу лезть — за кабелем! Какой-нибудь не тот световод перервёшь — так и штанов не потребуется… А чо? Мужики не возражают, бабы — тем более…

Василий плюнул и, не желая с ним больше ни о чём толковать, зашагал прочь. Мимо Лёши с писком и щебетом промаршировала лупоглазая команда Телескопа.

— Э! — ошеломлённо позвал Лёша. — Погодь!..

Василий обернулся.

— Слышь! А мартышки твои — они как? Тоже разного пола? Не проверял, нет?..

Василий плюнул вторично и свернул за выдающийся мыском уступ. Следом за ним уползла и вся процессия. Лом они волокли, как муравьи гусеницу. Со стороны казалось, что кривоватый металлический штырь отчаянно отбивается.

Скрылись… Лёша приуныл и оглядел в тоске пустую улицу. Сломать что-нибудь да снова сходить к Пузырьку?.. Это ведь вставать, переться за железяками… Может, в долг нальёт?..

Лёша горестно подпёр кулаком небритую щеку, отчего правый его глаз принял несколько монгольские очертания, а левый вытаращился ещё сильнее. Половина верхней губы заворотилась в тоскливом оскале.

Приняв такой страхолюдный образ, Лёша Баптист надолго оцепенел, пока наконец вытаращенный глаз его не уловил какое-то движение неподалёку. Тогда Лёша сделал над собой усилие и навёл уехавшее в сторону око на резкость. Плывущая цветными пятнами улица подобралась, стала рельефной, и в нескольких шагах от Лёши прояснился высокий юноша с красивым исполненным меланхолии лицом. Обильные светло-русые волосы свободно падали на большие оттопыренные уши, скрывая их почти полностью. Из одежды на юноше были одни лишь короткие облегающие штаны типа балетного трико — тёмно-серые, без единого шва, с приглушённым узором, напоминающим плетёнку змеиного брюха.

— Во! И этот с обновкой! — подивился Лёша. — Прям как сговорились…

— А кто ещё? — равнодушно осведомился юноша.

— Да этот твой! Вася-мент! Такой, понимаешь, фартук себе оторвал!.. Не иначе трубу раскурочил… Мент-мент, а додумался…

Юноша хмыкнул и величественно отвесил нижнюю губу.

— Кто додумался? — с ленивым презрением переспросил он. — Это я ему насчёт трубы посоветовал…

— Да ты что? — не на шутку обрадовался Лёша Баптист. — Вот и я думаю: ну не может быть, чтоб он сам… Тупой он, Васька-то!.. Не иначе, думаю, Ромка подсказал… Парнишка-то сообразительный, всё на лету хватает…

Несмотря на то, что произнесено это было самым искренним, чуть ли не подобострастным тоном, русоволосый Ромка нахмурился и подозрительно покосился на неопрятного Лёшу Баптиста.

— Так ты его видел, что ли?

— Да вот как тебя! — тараща глаза, заверил Лёша. — Идёт в фартуке, через губу не переплюнет… Мартышек этих набрал целый взвод, ломограф ему тащат… Ну мент же, ясно: лишь бы кем покомандовать!.. Па-теха… — неожиданно приуныв, закончил Лёша Баптист и снова пригорюнился. — А ты вот молодой, талантливый, — с упрёком сказал он вдруг. — Видишь же, сидит человек, мается… Нет чтобы сломать что-нибудь, ну хоть вон ту хренотень… Я б тогда к Пузырьку сходил поправился…

— Ты ж у него только что был, — сказал Ромка.

— Мало ли что… — уклончиво молвил Лёша. — Ты молодой, ты этого не поймёшь… Недобрал, понимаешь?

— Недоперепил, — сказал Ромка.

— Ой, ну Ромка! — подобострастно восхитился Лёша и закашлял, засмеялся. — Ну скажет же!.. Слушай, тебе ж вот этот камушек… — Лёша указал на ближайшую глыбу, имеющую вид узла со спрятанными хвостиками. — …сломать — раз плюнуть! Тюк — и все дела! А? — Лёша с надеждой уставился на бесчувственного Ромку.

Тот, кажется, даже и не слушал.

— А куда пошли, не заметил? — рассеянно спросил он.

— Кто?

— Да Вася со своими…

Лёша Баптист жалостливо скривился и долго смотрел на Ромку, укоризненно качая головой.

— Вот ты с ним дружишь, — назидательно проговорил он. — Фартуки кроить помогаешь… Лучше бы за Ликой за своей приглядывал. Смотри! Пока ты с ментом трубы на стороне курочишь, она тебе такой фартук скроит…

— А вот интересно, — проговорил вдруг Ромка, как бы не услышав последних слов Лёши Баптиста. — На четыре тюбика твоя завалинка потянет?

— Э! Э! — встревожился тот. — Ты это… Ты так не шути!.. Ты… Но штаны у тебя, конечно, блеск! — поспешно сменил он тему. — Из чего ж ты их сделал, не пойму…

Ромка досадливо шевельнул высокой бровью.

— У малого кольца, знаешь, такая рогулька есть, в чехле, — небрежно объяснил он. — Так это чехол… — Он озабоченно провёл ладонями по бёдрам. — Только вот ужимаются сразу, как снимешь, — сокрушённо сообщил он. — Приходится на ночь их снова на рогульку натягивать…

— Так они ж к ней опять прирастут! — усомнился Лёша.

— Не прирастут, — успокоил Ромка. — Кабель-то я отрезал…

— Ловко… — Лёша в восхищении покрутил головой. — А Вася — он вон туда пошёл, вон за тот угол… Ты ему покажись. Обязательно. Штаны-то, а? Ни у кого таких нет!

— Да он уж вчера их видел… — равнодушно сказал Ромка и поволок ноги в указанном направлении.

Лёша Баптист дождался, когда он скроется, и с облегчением перевёл дух.

— Ишь… — пробормотал он, ревниво оглаживая насиженную глыбу. — Завалинку ему… Я тебе дам завалинку…

— Дьот? Дьот? (Пойдёт?) — с трепетом допытывался разведчик.

— Дьот, — сказал Василий. — Как раз то самое, что надо. Считай, что тюбик ты себе уже заработал.

Открытая разведчиком глыба напоминала выбеленный дождями череп доисторического чудовища с мощным наростом на затылке. Василий хмурясь обошёл её кругом, оглаживая выступы, как это делал непревзойдённый Ромка, когда собирался ломать на спор такое, к чему никто и подступиться не решался.

— Так… — проговорил наконец Василий, останавливаясь. — Выступ-то мы, конечно, сколем… А дальше?

Он обошёл глыбу ещё раз и, поколебавшись, скомандовал:

— Кувалдометр!

Телескоп пронзительно перевёл, хотя никакого перевода не требовалось — слово было знакомо каждому. Возбуждённо чирикая и немилосердно мешая друг другу, лупоглазые помощники подтащили тот штырь, что покороче да поувесистей, и, подчиняясь властному мановению руки Василия, отбежали на безопасное расстояние, стали полукольцом.

— Никого с той стороны не осталось? — строго осведомился Василий. — Па-берегись!

Он откачнулся и, хакнув, как при рубке дров, ударил снизу. Глыба треснула — ровно выстрелила, и выступ, распавшись надвое, тяжко упал на покрытие. Лупоглазые кинулись на обломки и поволокли их в сторону. У кого-то в шестипалой лапке оказался осколок помельче, которым он немедленно начал молотить по одному из кусков. Ничего хорошего, правда, из этого не вышло — после второго удара хрупкое рубило рассыпалось в мелкую крошку.

Василий стоял перед выпуклым сколом и озадаченно чесал в затылке. Ясно было, что в эту точку бить можно до вечера — толку не будет. Цвет скола был белесоватый без никаких тебе радужных переливов (первый признак того, что чуть глубже располагается так называемая напряжёнка). Василий покружил около глыбы, трогая и обстукивая выступы, но так и не понял, где же она, зараза, может прятаться. Звук везде был глухой, поверхность — матовая, белёсая.

Ну что ж! Если не знаешь, откуда начинать, долби сверху. Первое правило, когда имеешь дело с такими вот громадами. Василий прислонил кувалдометр к глыбе и полез наверх. Наверху тоже ничего глаз не радовало — череп и череп.

— Ломограф!

Приняв длинный заострённый штырь, Василий примерился и ударил. Похожий на матовое стекло материал кололся чуть лучше бетона.

«А, ладно! — решил Василий. — Не раскусим — так продолбим! В армии стены вон вручную сносили — и то ничего…»

Хакая, он вгонял лом в неподатливый утёс, в фартук били осколки. Притихшие лупоглазы сидели внизу на корточках и встревоженно следили за единоборством Василия с глыбой.

«Конечно! — стискивая зубы, думал он. — Любой из вас так: не поддаётся — значит и чёрт с ней… Дедок говорит — одичали… Конечно, одичаешь, если упорства нету… А мы вот не так!.. Мы по-другому!.. Не поддаётся — а мы всё равно долбим!.. И будем долбить, пока не поддастся!..»

Из-за скруглённого угла бледно-золотистой опоры, высматривая, видать, глыбу полегче, вышел розовый седенький дедок Сократыч. Остановился и, чуть запрокинув голову, с восхищением стал наблюдать за титаном в фартуке.

— Доброе утро, Василий, — вежливо проговорил он. — Знаете, я, конечно, не скульптор, но будь я скульптором, то лучшей бы модели не пожелал. Вам в Петергофе место, право слово.

Василий ударил ещё раз и остановился передохнуть.

— Здорово, Сократыч, — сказал он. — Там у меня возле дома два камушка — как раз для тебя. Тюбика по два-по три, не труднее. Только ты, слышь, не тяни, а то лодыри наши проснутся — ты ж их знаешь: что полегче — себе, а другие — хоть задавись…

Сократыч растроганно округлил голубенькие глазки.

— Спасибо, Василий, — сказал он. — Тогда я прямо сейчас и пойду, вы уж извините… Хотел бы составить компанию, но, как говорится…

— Так а зачем идти? — не понял Василий. — Скоком до «конуры», а оттуда уже куда угодно…

— Нет, знаете, я лучше так… — с вежливой улыбкой отвечал старичок. — Незачем ноги баловать. А то ведь не ровён час вовсе атрофируются…

Дедок ушёл, и Василий продолжил долбёж, потихоньку уже сатанея. Стекловидная масса кололась с трудом, цвет по-прежнему имела матово-молочный, признаков напряжённой зоны не было и в помине. День тем временем терял жемчужные тона, сирень выцвела, приобрела обычный серо-голубой оттенок.

— Привет, Вась, — раздалось совсем рядом.

Василий снова сделал остановку и посмотрел. Это был Ромка — с разочарованно отвешенной губой и приподнятыми бровями. Как всегда.

— Трудишься? — спросил он.

— Как видишь, — сердито отвечал Василий. — А ты чего же?

— А! — Ромка вяло махнул рукой. — Всё на свете не раздолбаешь…

Василий опёрся на лом.

— Не пойму я тебя, — сказал он со всей прямотой. — Такой тебе бог талант дал! Камушки, можно сказать, насквозь видишь! Да будь у меня хоть половина твоего таланта, я бы… — И в избытке чувств Василий глубоко и отвесно вонзил лом в выщербленную вершину.

Склонив голову набок, Ромка без интереса разглядывал глыбу.

— А чего сверху бьёшь? — спросил он наконец.

— А откуда бить?

— Вон туда тюкни, — посоветовал Ромка, указывая на неприметную вмятину в боку ущербного молочно-белого утёса.

Василий наклонился, посмотрел — и чуть не плюнул. Ну конечно! Она самая и есть. Напряжёнка. Он-то, как всегда, бугорки высматривал — напряжёнка обычно бугорками выпирает… А тут как раз вдавлина…

— Ладно, — буркнул он почти враждебно. — Каждый долбит, как ему сподручней. Ты — сбоку, а я вот — сверху…

— Как знаешь, — изронил Ромка и присел у стены на корточки.

Вот такого поворота Василий, честно говоря, не ожидал. Он-то думал, что Ромка пожмёт плечами и пойдёт своей дорогой, а он, Василий, дождавшись, пока тот скроется из виду, слезет с камушка и без свидетелей воспользуется мудрым советом. Теперь же оставалось одно — долбить дальше.

Василий стиснул зубы и вырвал глубоко вонзённый лом. С неприязнью покосившись на зловредного Ромку, размёл ногой осколки — и сам себе не поверил. Под босой подошвой ласково круглилась заветная выпуклость. Напряжёнка. Вылезла, родимая…

Он выпрямился и победно развернул плечи. О такой возможности утереть нос самому Ромке можно было только мечтать. Василий выдержал паузу — и ударил.

Лучше бы он, конечно, вместо того, чтобы паузы держать, подумал вот над чем: сам-то он теперь как спрыгивать будет? Но когда глыба грянула и стала рваться прямо у него под ногами, думать о чём-либо было уже поздно. Память сохранила лишь первую секунду катастрофы. Сначала Василий провалился на метр вместе с серёдкой глыбы, а слева возник медленно и неодолимо кренящийся скол. Чисто инстинктивно Василий упёрся в него кончиком лома и, надо полагать, угодил в ещё одну напряжёнку, потому что скол как по волшебству покрылся сетью белых трещин и, страшно рявкнув в лицо, разлетелся вдребезги…

Просев в коленях, временно оглохший, закостеневший, с ломом в руках Василий оползал по склону двугорбого холма обломков. Вокруг, рассыпавшись кольцом, оцепенела лупоглазая команда Телескопа. Шёрстка на зверьках стояла дыбом. Вскочивший с корточек Ромка беззвучно разевал рот и выразительно стучал себя по голове костяшками пальцев.

Василий прислушивался к ощущениям. Вроде цел… Морщась, поджал ногу и вынул впившийся в пятку мелкий осколок. Осторожно ступая, сошёл на покрытие.

— Вот так вот… — сам себя не слыша, сказал он Ромке. — Мы, видишь, тоже не лыком шиты…

Слух помаленьку возвращался. Словно из ушей вату вынимали — клок за клоком. Василий сидел на покрытии и озабоченно изучал уже запёкшуюся дырку в пятке.

— Обувку бы придумать какую-никакую… — проворчал он.

— Ага! — сказал Ромка. — Латы тебе придумать. Как у рыцаря…

С тем и отбыл. Василий недовольно посмотрел ему вслед и поднялся с пола. Две надзорки, тихонько подвывая, въедались в оползающий холм обломков. Команда Телескопа яростно выясняла, кто из них заработал тюбик, а кто нет. Сердитые щелчки и трели так и сыпались. Мелькали розовые ладошки. Казалось, что кому-нибудь вот-вот выпишут затрещину.

— Что за шум, а драки нету? — строго осведомился Василий и вдруг осознал, что драк между пушистыми побирушками и впрямь никогда не бывает. А ведь ссорятся постоянно… То ли не принято у них, то ли надзорок боятся. Неужто им тоже щелчка дают — как людям?

Василий погрузил пятерню в нагрудный карман фартука (деталь, вызывающая особую гордость) и извлёк авоську, сплетённую Машей Однорукой всего за десять капсул. В то время как уничтоженная глыба, насколько мог судить Василий, тянула тюбиков на двадцать с лишним.

— Телескоп! Ну-ка займись! — Не глядя, кинул авоську в сторону чирикающей толпы, а сам подошёл поближе к съехавшимся лоб в лоб надзоркам и весь обратился в зрение. Чернильные, как бы облитые жидким стеклом корпуса механических тварей, на секунду просветлели — и Василий озадаченно ругнулся. Так ему опять и не удалось подсмотреть, откуда же у них всё-таки вылетают эти самые капсулы…

Как и предполагалось, каждая надзорка сыпанула на искристое покрытие не менее десятка тюбиков. Поразило другое: все тюбики были ярко-алого цвета. Возбуждённый щебет оборвался. Приторный сироп, заключавшийся в алых капсулах, лупоглазые побирушки терпеть не могли.

Телескоп, развернувший авоську и уже пританцовывающий в радостном предвкушении, отпрыгнул и вздыбил серебристую ухоженную шёрстку.

— Дьец! — щёлкнул он.

— Телескоп! — Василий обернулся, грозно сведя брови. — Ещё раз услышу — хвост надеру!

Что такое хвост, Телескоп не знал, и поэтому слово наводило на него прямо-таки мистический ужас. Притих и принялся собирать капсулы в плетешок под разочарованное чивиканье соплеменников.

— Ну чего приуныли! — прикрикнул на них Василий. — Бывает… Редко, но бывает. Сейчас выменяем у кого-нибудь… Да у того же Пузырька!

Бригада приободрилась. Телескоп уже волок битком набитую авоську.

— Значит, так, — распорядился Василий, беря её за петли и с удовольствием взвешивая на руке. — Инструмент доставить домой… Телескоп, отвечаешь! Хоть одну железяку потеряете — никто ничего не получит. И ждать меня там. Всё. Свободны.

Наверное, с педагогической точки зрения это было неверно. Власть тут же ударила Телескопу в пушистую головёнку, и он, забыв о недавней выволочке, разразился пронзительной тирадой, в которой чередовались и «тьок», и «дьец» и чего-чего только не чередовалось. Бригада засвиристела и кинулась к железякам.

Василий вздохнул, покачал головой и, подхватив увесистую авоську, бодро зашагал в сторону скока, выводящего в лабораторию Пузырька. Прикидывая на ходу нынешний курс обмена, он обогнул основание Клавкиной опоры, потом услышал непрывычно мягкие хрусткие удары, вскинул глаза — и остановился. Клавка крушила стену. Метра три соломенно посверкивающей вогнутой поверхности было уже изрыто. Справа от повреждённого участка одиноко красовалась глубоко выдолбленная буква А. На покрытии вдоль фронта работ лежала гряда бледно-золотистой трухи.

С пеной у рта Клавка повернулась к Василию.

— А? — закричала она, вне себя тыча ломиком в ещё незадолбленную букву.

«А», — чуть было не согласился Василий.

— Он думает, никто не догадается! — гневно грянула Клавка. На крепких её щеках пылал румянец, отросшие за пару месяцев тёмные волосы растрепались. — Думает, все дураки! А то неясно, чьих это рук дело!.. Ну ладно! Я ему такое выдолблю!.. Прямо над завалинкой!..

Тут взгляд оскорблённой стеновладелицы упал на распёртый алыми капсулами плетешок — и лицо её просветлело.

— Ка-кое безобразие… — напевно, с наслаждением выговорила Клавка, опуская ломик и зачарованно глядя на свисающую до пола авоську. Подошла поближе и вскинула глаза, напомнившие Василию две пистолетные пули. Со свинцовыми скруглёнными головками.

— Ведь это же надо!.. — горестно и проникновенно продолжала Клавка. — Трудился-трудился человек, а ему за всё про всё… По-вашему, это правильно?

От обращения на «вы» Василий несколько ошалел. Всё-таки что ни говори, а Клавка была весьма неожиданной особой.

— Завезли людей людей чёрт знает куда — так обеспечьте! — Голос Клавки вновь налился силой, загремел. — Хозяева называется! Таких хозяев…

Внезапно Василию пришло в голову, что Клавка ведёт себя подобно не слишком опытному осведомителю: поливает хозяев почём зря к месту и не к месту, словно надеется, что какой-нибудь дурачок начнёт ей поддакивать…

«По-свойски тебе говорю, — вспомнилась вдруг давняя зловещая фраза Креста, — кладёт всех по-чёрному…»

Не то чтобы сам Василий шибко верил в эту ерунду, но по вошедшей в привычку осторожности тему он всё-таки решил сменить.

— А ведь раньше-то, наверно, так ни разу не было — чтобы одним цветом выдавали… — заметил он. — Надо бы дедка спросить.

Услышав про Сократыча, Клавка мигом забыла и про хозяев, и про осквернённую стену.

— Да много он, ваш дедок знает! — фыркнула она. — Дедок! Ему вон Крест однажды так дал, дедку вашему!..

— А за что, кстати? — полюбопытствовал Василий.

Клавка вдруг смутилась.

— Ну… Вы же знаете, Василий… — в затруднении заговорила она, поводя от застенчивости плечами. — Дедка, его же хлебом не корми — дай только какую дурь придумать… И вот он — представляете? — дошёл до того, что сказал Кресту… прямо в лицо… будто камушки — это хозяйские… ну… экскременты, — чуть ли не с жеманством выговорила она.

— Эх, ни хрена себе!.. — поражённо выдохнул Василий.

— Ну вот… — интимно зашептала Клавка. — А у них же там, в зоне, это позор… Там же за такие слова и убить могут…

— Вот это дедок загнул!.. — Василий вдруг поперхнулся и заржал в голос. — Это ж какие должны быть хозяева!..

— Да вы что, сговорились сегодня все? — подивился Пузырёк, комкая в ухмылке мудрое морщинистое лицо. — Этак вы мне сырья на неделю вперёд натаскаете — чем расплачиваться буду?..

— Ты о чём? — с подозрением осведомился Василий, опуская на пол плетешок с капсулами.

— У вас там что, одними красненькими сегодня зарплату выдали? — Пузырёк глядел на авоську и озадаченно чесал в затылке. — Ты уж третий за сегодня…

В змеевиках уютно журчало и побулькивало, перепархивающие по стенам цветные блики время от времени проваливались стайками в чёрный пролом кладовки, обозначая на миг груду полупрозрачных бурдючков.

— А кто ещё? — спросил Василий.

— Да сначала дедок три тюбика менять принёс, потом Маша… — Пузырёк присел на корточки перед расползшейся по полу авоськой. — Чего-то много у тебя… Камушка три раздолбал?

— Да нет, один, — не без тайной гордости сказал Василий. — А раньше так было? Чтобы только красненькими?

— …пятнадцать, двадцать… Двадцать три. — Пузырёк разложил капсулы пятериками, поднял голову и с уважением посмотрел на Василия. — Ну ты прям, как Ромка, долбать начинаешь… Чего ты спросил-то? Раньше?.. Да нет, раньше я что-то такого и не помню даже… Ну, бывало, половину серенькими выдаст… Но чтобы все одним цветом… Тебе какими менять-то?

— Да любыми, только лиловых не надо, ну их! Серенькими давай, можно жёлтеньких пару…

— Ну и правильно, — одобрил Пузырёк. — Лиловые-то теперь — один к двум. Не знал?

— Было ж два к трем…

— Ну, было… — Пузырёк недоумённо подвигал бровями, от чего кожа у него на голове тоже заездила вместе с волосами. — А теперь, веришь, почти совсем их не выдают. В чём дело — не знаю…

Пузырёк собрал капсулы в пластиковый мешок и поковылял за световоды, где у него располагалась ещё одна кладовка.

— Может, дедка спросить? — сказал ему в спину Василий.

Но тот уже скрылся за рощицей пульсирующих светом колонн.

— Спроси… — ворчливо и насмешливо донеслось оттуда. — Дедок, он всё знает…

Минуты через полторы Пузырёк вернулся и вытряхнул на пол из того же мешка груду салатных капсул и две нежно-лимонные.

— Вот, — сказал он, раскладывая их по порядку. — Семнадцать сереньких, две жёлтеньких (один к двум) и два тюбика за услуги…

— Это уж как водится, — вздохнул Василий, собирая капсулы в авоську. — А с других тоже за услуги берёшь?

— Ну, а как же… — уклончиво отозвался Пузырёк. — С Маши вот взял…

— А с дедка?

Пузырёк ухмыльнулся.

— С дедка возьмёшь… Ещё и сам добавишь, на него глядючи… Ты это… Сделку обмыть не хочешь? За счёт заведения, понятно, — добавил он на всякий случай.

Василий было заколебался, но вспомнил расхлюстанного Лёшу на завалинке и решительно мотнул головой.

— Спасибо. С утра не пью.

— Это правильно… — с уважением откликнулся Пузырёк. — Я вон смотрю, у тебя и фартук новый… Сам делал?

— Сам… Ну и Ромка советом помог.

Пузырёк чуть нагнулся, пристально разглядывая крепления лямок.

— А как карман прилепил? Шкурку-то, я вижу, с кольца ободрал…

— Пойдём покажу. — Василий увлёк Пузырька к оплетённой змеевиком рощице световодов.

— Вот этот, серый, тоненький, — принялся объяснять он. — Ты им ещё бреешься. Ну вот… Рвать надо здесь. — Василий присел на корточки и ткнул в основание тускло-серой струны. — Сначала будет резать, а потом, не знаю, энергия, что ли, в нём кончается… Словом, не режет уже, а плавит. Просто момент ловить надо…

— Ага… — Пузырёк покивал. — И ведь сообразили же, черти этакие! Ромка, наверно, докумекал? Как он там? Что-то давно не заглядывал…

Василий поднялся и сердито огладил чугунные складки фартука.

— Да ну его! — нехотя, с досадой проговорил он. — Смурной какой-то, ходит — баклуши бьёт… С Ликой у него вроде всё в порядке… Не пойму я эту молодёжь! — признался в сердцах Василий. — Ну вот сам скажи, Пузырёк: ну какого ему ещё рожна надо? Всё ведь есть!

Пузырёк поскрёб за ухом и лукаво прищурился в ответ.

— А помнишь, что сам поначалу говорил?

Василий крякнул и, надвинув брови ещё ниже, решительно одёрнул фартук.

— Да это когда было-то? Просто не пригляделся поначалу…

— А теперь, значит, пригляделся?

Василий сердито посмотрел на Пузырька — и вдруг усмехнулся.

— Ладно… — проворчал он, доставая из авоськи три салатных капсулы. — Уговорил. Давай по колпачку — чтоб носился дольше…

Оба присели над парящим в воздухе кабелем, и Пузырёк размотал горловину заветной туго налитой дыньки. Выпив, Василий долго молчал, хмурился, крутил задумчиво в пальцах пустой колпачок. Потом вдруг шумно хлопнул себя левой рукой по облитому фартуком колену и взглянул на Пузырька в упор.

— Ну, давай попросту, — прямо предложил он. — Чего крутить-то? Знаешь, что меня здесь купило?.. Порядок.

Пузырёк хмыкнул.

— Ну вот, порядок… А дом на потолке?

Ответом были стальной прищур и ослепительная усмешка.

— Пузырёк! Ты меня моими же словами не доставай… Здесь — порядок! Не бардак, как у нас, а именно порядок. Вот таким вот и должен быть социализм! Давай считать… Заработал — получи. А не хочешь камушки долбать — сиди голодный. Скажешь, нет?

— Ну так вот я же не ломаю, — напомнил Пузырёк.

— Да ладно тебе! Ты тоже пашешь. Может быть, даже больше других. Да если рабочему человеку не выпить после смены — это ж с ума сойдёшь… Дальше! Надзорки. Что? Скажешь, плохо службу знают? Ну-ка, тронь кого пальцем — тут же щелчка тебе! Так?

— Так, — кивнул Пузырёк.

— Лечение! — напористо продолжал Василий. — Ты хоть одного больного здесь видел? Маше Однорукой кисть трамваем по пьянке оттяпало. Так у неё здесь новая отросла! У дедка — зубы, как у молодого! Ты подумай! Где так ещё о людях заботятся?

— А про Лику чего молчишь?

— А что Лика? — не понял Василий.

— Да морда у ней вся в прыщах была, когда она сюда прилетела… Так не поверишь — за день сошли. А теперь, видал, королевой ходит. Кожа — зеркало…

— Ну вот… Стало быть, ещё и Лика… Так?

— Так-то оно так, — не унимался Пузырёк. Любил он, любил такие разговоры. — Ну ты же сам говорил, Вась: мол, ломать — это не работа…

— Ты погоди. — Василий предостерегающе поднял тяжёлую ладонь. — Что значит — не работа? Ты вообще знаешь, зачем мы эти камушки долбаем?

Пузырёк моргнул.

— Не-ет, — с интересом глядя на Василия, сказал он. — Не знаю. А зачем?

— Вот и я не знаю! Но они-то… — Василий запрокинул голову и взглянул на заплетённый мерцающей паутиной невероятно высокий потолок. — Они-то — знают! Вот, допустим, работал ты на заводе, точил какую-то деталь. Тебе объяснял кто-нибудь, куда она идёт, деталь эта?.. Да чёрта с два!.. Но раз они нас сюда выписали, раз они о нас так заботятся — то, значит, нужны мы им! А? Ну ты сам подумай, Пузырёк…

Жмурясь от удовольствия, Пузырёк покрутил головой и снова наполнил колпачки.

— Хорошо говоришь… — сказал он. — Ну а как же насчёт баб? Баб-то здесь раз-два — и обчёлся!

— Ещё прибудут, — уверенно отвечал Василий. Насупился, покряхтел. — И знаешь… — добавил он другим голосом. — Честно тебе скажу: вот если бы Маша Однорукая пила поменьше — не глядя бы к ней перебрался…

— Да ты и так от неё не вылазишь, — заметил Пузырёк. — Ну, давай по второй, что ли?

Выпили. Василий чинно поставил колпачок в воздух над кабелем, поднялся и достал из авоськи ещё одну капсулу.

— На вот, для ровного счёта. А я, ты уж не обижайся, пойду. Мне там ещё со зверушками своими рассчитаться надо…

Рассчитавшись со зверушками, Василий отправился искать дедка Сократыча и нашёл его сидящим на маленькой изящно изогнутой глыбе. Судя по всему, в таком положении Сократыч пребывал уже давно.

— Вот вас-то мне и нужно, Василий, — обрадовался он. — Скажите, как у вас дома обстоят дела с мебелью?

— С какой ещё мебелью? — не понял тот.

Сократыч поднялся и, умильно просияв щечками, указал на глыбу.

— Верите ли, сижу на ней чуть ли не полдня. Всё жду, кому предложить. Ломать, сами понимаете, жалко. Ну, сколько в ней? Ну, от силы пара тюбиков… Да вы её переверните, переверните, Василий! Я бы и сам перевернул, да сил не хватает.

Василий, поднатужась, опрокинул глыбу выпуклой стороной вниз. В этом положении она напомнила ему подставленную в ожидании подачки пустую горсточку.

— А? — ликующе вскричал Сократыч. — Обратите внимание, она ещё и качается! Причём не вправо-влево, а вперёд-назад… Да вы сядьте, сядьте!

Василий сел и покачался. Действительно, было очень удобно.

— По-моему, такая роскошь стоит куда больше двух тюбиков, — заметил Сократыч.

— А как я его домой заволоку? — спросил Василий.

— Тоже продумал! Полдня сидел и прикидывал. Сначала вы заталкиваете ваше кресло вот в этот скок…

Василий озадаченно посмотрел на теневой овал, разлёгшийся на светлом покрытии метрах в пяти от них.

— Ну и закину его на потолок…

— Правильно! — с улыбкой согласился Сократыч. — А там буквально в двух шагах ещё один скок. И вы оказываетесь возле «конуры». А уж оттуда, сами понимаете, в любом направлении…

— Ага… — сказал Василий, соображая. — И сколько ты за него хочешь?

При появлении кресла Телескоп пришёл в восторг, и Василию это решительно не понравилось. Вздыбив шёрстку и раздув ноздри чуть ли не до размеров глаз, зверёк кинулся к камушку и принялся с трепетом обхаживать его и ощупывать. Столь соразмерных себе глыб он, надо полагать, давно уже не встречал. Наслушав ладошками напряжёнку, издал победную трель и запрыгал к стене, где висели на крюках ломограф и кувалдометр.

— Телескоп! — остановил его Василий. — А по хвосту?

Телескоп притих и уставился.

— Значит, так, — веско промолвил Василий. — Камушек этот — не трогать. Даже если захочешь жрать…

— Зать… — еле слышно повторил Телескоп.

— …к камушку не прикасаться! Сьок? (Усёк?)

— Сьок!.. — растерянно отозвался Телескоп.

— Ну вот… — смягчившись, продолжал Василий. — И вообще, вести себя прилично. У нас сегодня гость.

— Гость! — совсем по-человечески чирикнул Телескоп, вытулив на Сократыча выпуклые глазищи.

— Всё-таки, согласитесь, Василий, — задумчиво заметил тот, в свою очередь разглядывая Телескопа с таким вниманием, словно видел подобное существо впервые, — что гипотеза моя насчёт ласок и кошек, кажется, весьма близка к истине… Кстати, мне показалось, или вы меня в самом деле зачем-то искали?

— Да как… — сказал Василий. — Ты, Сократыч, садись… Я чего хотел-то?.. На обед тебя хотел пригласить. Ну и выспросить кое-что…

Дедок Сократыч, уже откачнувшийся в кресле, растроганно округлил глаза.

— Знаете, Василий, — сказал он, уютно колеблясь вместе с камушком. — По-моему, только вы (да ещё, наверное, Рома) единственные здесь люди, считающие, что за информацию надо платить… Так что вы хотели?

Василий снял с натянутого между световодами шнура авоську с тюбиками и присел над свёрнутым в кольцо кабелем.

— Да я насчёт сегодняшнего… Как думаешь: с чего бы это нам с утра одними красненькими платили?

Дедок оживился.

— Думал, — сказал он. — Сам думал. Только, Василий! Не ждите от меня готовых ответов. Давайте порассуждаем вместе… Можно, конечно, предположить, что причиной всему — сами хозяева. Но это скучно. Это всё равно что сказать: «Так было угодно Богу…» Никакой информации эта фраза, согласитесь, не несёт… Благодарю вас. — Дедок приподнялся и принял из рук Василия гонорар за кресло. — Гораздо интереснее полюбопытствовать: а что ещё из ряда вон выходящего случилось у нас за последние сутки? Всё ведь, как правило, взаимосвязано, Василий…

— Из ряда вон выходящего?

— Ну да, — подтвердил дедок, наклонив глыбу-качалку вперёд, чтобы оказаться поближе к разложенной Василием закуске. — Чего-нибудь этакого, знаете, небывалого…

Василий подумал.

— Н-ну, не знаю… Фартук вот вчера смастерил, а так… Не знаю.

— Фартук? — переспросил Сократыч и огляделся. — Вот этот? — уточнил он, устремив взор на свисающие со стены складки чугунного литья. — Точно, точно, вы же в нём глыбу ломали… И как же вы его смастерили? Из чего?

Василий объяснил.

— Ну вот видите! — победно вскричал дедок. — Я же говорю: всё в этой жизни взаимосвязано! Вы наносите кольцевой трубе неслыханные доселе разрушения. В информационной сети хозяев немедленно возникают помехи. И как результат — надзорки начинают выдавать одни алые тюбики. По-моему, картина совершенно ясна…

Василий ошалело оглянулся на кольцевую трубу. По ней по-прежнему ползали похожие на улиток комочки слизи. Поблёскивала стеариновыми наплывами тонкая свеженарощенная кожица.

— И надолго это, как думаешь? — спросил он, невольно понизив голос.

— Насколько мне известно, — задумчиво откликнулся дедок, — Лёше Баптисту надзорка (это уже ближе к полудню) выдала три алых и два оранжевых тюбика. Надо полагать, по мере продвижения ремонта трубы, эффект будет проявляться всё слабее и слабее… Скажите, Василий, а кроме вас ещё кто-нибудь знает, как смастерить такой фартук?

— Ромка знает… Пузырьку ещё сказал… А в чём дело?

— Так… — Дедок Сократыч уныло воздел седые бровки. — Просто хотелось бы знать, что нас там ждёт в будущем…

— Ты что мне тут принёс? — страшно осведомился Крест. — Это что?

Никита Кляпов облизнул губы и безнадёжно посмотрел на пяток алых капсул.

— Так выдали… — выдавил он.

— По барабану мне, чем тебе выдали, понял? — Крест прищурился. — Иди меняй.

— Я пробовал, — уныло сказал Никита. — Никто не хочет. Говорят: сегодня всем так платили…

Крест осклабился, и Никита почувствовал, как опять накатывает эта отвратительная трусливая слабость, за которую он ненавидел себя всю жизнь. Волчья улыбка Креста, как всегда, лишила его последних сил. Сопротивляться было бессмысленно.

— Ну ты, бродяга… — задушевно сказал Крест. — Фуфло толкаешь? Тебе что, кранты заделать с фи-фуром?

Никита вскинул голову.

— А по-человечески можно?

Но это уже была даже и не агония. Никита огрызнулся устало, почти равнодушно. Видно было, что ему давно на всё глубоко наплевать. В том числе и на собственное достоинство.

— Как? — словно недослышав, Крест приставил ладонь к уху. — По че-ло-ве-чески? Ну ты козё-ол… За человека себя стрижёшь?

Он поднялся с воздуха над кабелем и с омерзительной ленивой вихлецой приблизился к положенной на пол дани. Босой ногой указал на капсулы.

— Всё. С вещами на парашу! Свободен.

Никита затравленно посмотрел на эту ненавистную ногу, издевательски шевельнувшую пальцами, и нагнулся за неумело связанной сеткой. В следующий миг Крест сделал резкое короткое движение, и Никита дёрнулся, заслоняясь алыми тюбиками…

Как бы удивленный его испугом, Крест медленно отряхивал край короткой плетёной штанины. Кляпов стиснул зубы, повернулся к светлому пятну скока и, не зажмуриваясь, шагнул из колышащегося цветного сумрака в латунно посверкивающий день. Голова тут же закружилась, Никиту понесло, как пьяного, и он чуть было не налетел на поджидавшую его снаружи надзорку.

— Тебе-то от меня что надо? — с болью бросил он в глянцевое чернильное рыло каплеобразного чудища. — Что ты за мной по пятам ходишь?..

Тут ему пришло в голову, что это совсем другая надзорка — та, первая, проводила его до входа, а эта ждёт на выходе. Никита горестно присмотрелся. Размеры — те же, а в остальном все надзорки одинаковы…

Пожал плечами, ссутулился — и побрёл, сам ещё не решив, куда идти. Надзорка потекла следом.

— Ну, в чём дело? — уже с надрывом спросил он, оборачиваясь. — Щелчка мне давать не за что — жизни я ничьей не угрожаю. Вы бы вон лучше Крестом занялись… Блюстители!..

На глянцевом рыле змеились блики. Казалось, что надзорка тревожно принюхивается.

Никита Кляпов с тоской запрокинул голову и посмотрел в серо-голубой зенит, стиснутый со всех сторон верхушками бледно-золотистых опор.

«Хорошо бы упасть оттуда… — внезапно подумалось ему. — Или туда… И не больно, наверное — сразу в пыль разобьёшься…»

А ещё говорят: монтажники, если срываются с высоты, живыми до земли не долетают. Разрыв сердца на полдороге. Ещё проще…

Движением, каким обычно поднимают за шиворот нашкодившую кошку, Никита поднял и встряхнул сетку с пятью алыми капсулами. Менять… Да для него было подвигом даже в долг попросить до зарплаты, а уж менять… Да и у кого? Пузырёк, надо думать, до сих пор на Кляпова сердит за то, что зря поил… Уж лучше ещё один камушек разбить — время прошло; может быть, они уже не только красненькими выдают…

Сопровождаемый бдительной надзоркой (прямо вороньё какое-то!) Никита Кляпов свернул в проулок, где маячили две довольно сложные глыбы. Одна была больше, другая — изящнее.

«Да пошло оно всё…» — цинично подумал Никита и, решительно подойдя к той, что изящнее, обнаружил вдруг, что левая рука у него давно уже ничем не отягощена. Он где-то оставил свой ломик!

Неужели у Креста? Никиту бросило в жар… Нет, слава богу, не у Креста. Точно, точно… Он положил его на соседний камушек, когда собирал с пола капсулы… Ах, как плохо! Стащат, как пить дать, стащат…

Никита сорвался — и побежал к скоку. Надзорка рванула следом.

Подоспел он почти вовремя. Возле глыбы цепенел от радости пушистый лупоглазый зверёк с ломиком в лапках. Судя по всему, он уже вволю налюбовался находкой и явно собирался сгинуть с нею в неизвестном направлении. Никита пал на него коршуном. Ломик в своё время достался ему в жестокой борьбе с самим собой и с некой узловатой железякой у основания главного световода.

Похититель был необычайно крупным — чуть ли не по грудь маленькому Никите. Застигнутый врасплох, он взметнул седую нежную шёрстку и отпрыгнул к стене, причём весьма неудачно. Латунно посверкивающая опора примерно с середины расседалась глубокой отвесно ниспадающей канавой, достигавшей внизу размеров рва. В эту-то глубокую вдавлину и отскочил лупоглазый, сразу отрезав себе все пути к бегству.

— Отдай! — задыхаясь, проговорил Никита и сделал шаг вперёд.

Раздув зрачки во весь глаз, похититель истерически чирикнул, наежинился — и такое впечатление, что изготовился к бою. Никита струхнул. Невольно вспомнились байки о том, как ведёт себя кошка, если загнать её в угол…

«Ну его к чёрту…» — неуверенно подумал Никита Кляпов, но тут взгляд его снова упал на ломик. Отступить и открыть дорогу — означало потерять инструмент.

Лицо Никиты исказилось совершенно зверски, а пальцы сами собой медленно подобрались в кулаки.

— Дай сюда, козёл! — срывающимся голосом потребовал Кляпов, глядя с безумием в выпуклые, как линзы полевого бинокля, глаза. — Кранты заделаю…

Трудно сказать, что именно поразило пушистого жулика — смысл слов или же интонация, с которой они были произнесены. Но так или иначе, а супостат затрепетал, бросил ломик и, вжимаясь горбиком в стену, начал потихоньку выбираться из вдавлины.

В свою очередь сторонясь противника, Никита подступил к ломику и на всякий случай сначала поставил на него ногу. Лупоглазый тем временем, достигнув края вдавлины, подпрыгнул и, так вереща, словно с него черти лыко драли, пустился наутёк. Кляпов с облегчением поднял инструмент и оглянулся, ища глазами брошенную во время поединка сетку с капсулами.

Возле глыбы, с самым угрюмым видом, маячила надзорка.

«Запросто мог щелчка получить…» — растерянно подумал Кляпов.

— А что мне ещё оставалось делать? — бросил он. — Идти новый ломик выкорчёвывать? Так там одни только тупые остались…

Надзорка не шевельнулась — как присосалась к покрытию.

Кляпов подобрал сетку и, подойдя поближе, определил её вместе с ломиком на глыбу.

— Сволочи вы всё-таки… — уныло сказал он надзорке. — Ну вот, смотри… — Он огладил молочно-белый выступ. — Скульпторы о таком изгибе и не мечтали! Того же Генри Мура возьми… Да у нас бы… Ну, не у нас, конечно — на Западе… На пьедестал бы поставили! В каком-нибудь, я не знаю, Люксембургском саду… А я это должен ломать. Почему? Зачем это вам?..

— Добрый день, Никита! Вы что это, с надзоркой разговариваете?

Кляпов подскочил и обернулся. Перед ним, изумлённо улыбаясь, стояла Лика — стройная, яснолицая. Бёдра её были до колен влиты в тёмно-серые брючки — без единого шва, с приглушённым змеиным узором. Кольчужно мерцала плетёная короткая безрукавочка.

— Д-добрый день… — в панике пряча глаза, пробормотал Никита. — Нет, я… Так, с самим собой… Д-досада, знаете, взяла… — Он отважился взглянуть на Лику. Та улыбалась.

— И что же вас так раздосадовало?

Положение у Никиты было довольно дурацкое. Не признаваться же, в самом деле, что вёл с надзоркой душеспасительные беседы, да ещё и с искусствоведческим уклоном… К счастью, блуждающий взгляд его вовремя коснулся глыбы, где лежали отбитый у врага ломик и сетка с пятью капсулами.

— Да вот… выдали одними красненькими, — нашёл он наконец оправдание. — Теперь менять надо…

Лика засмеялась.

— Боже, какие всё-таки мужчины одинаковые! Можно подумать, вы вообще не различаете оттенков. Алые называете красненькими, салатные — серенькими…

«Вы, мужчины…» Кляпов был потрясён. Она причисляла его к мужчинам. То есть ставила на одну доску с Крестом, Василием, Ромкой… И даже не в этом суть! Она видела в нём человека. И с Никитой немедленно приключился приступ высокого, чреватого откровениями идиотизма.

— Лика! — взмолился он, чуть не схватив её при этом за руку. — Я слышал, вы и сами художница. Значит, вы должны чувствовать это особенно тонко… Ну скажите: как такое вообще можно ломать?

Улыбка Лики несколько застыла, стала холодной и настороженной.

— Никита, — с лёгкой укоризной молвила Лика. — Это хозяева. Что вас удивляет? У них прекрасно всё. Даже то, что идёт на слом…

— Но зачем?!

Лицо Лики слегка затуманилось.

— Доверьтесь хозяевам, — многозначительно изронила она.

— Довериться… — глухо повторил Никита. — Я уже однажды им доверился. Когда влез в летающую тарелку…

Лика закусила губу и взглянула поверх головы собеседника, словно высматривая что-то вдали. Разговор становился всё неприятнее и неприятнее.

— Знаете, Никита, — прямо сказала она, окинув его откровенно недружелюбным взглядом. — Вас, по-моему, просто обуяла гордыня. Я понимаю, вам здесь приходится трудно. Но поверьте, что во всех ваших бедах виноваты вы сами. Поймите: хозяева каждому воздают по заслугам…

Никита задохнулся и чуть отпрянул, заставив Лику удивлённо округлить глаза. Сейчас он почти ненавидел её — красивую, холёную, благополучную.

— И чем же я заслужил, позвольте узнать, — сам содрогнувшись при звуках собственного пронзительно-скрипучего голоса, начал он, — чтобы со мной обращались, как… как с этими… Как вы их называете?.. Побирушками!

— А не надо ставить себя с ними на один уровень, — отрезала она и, обогнув Кляпова, надзорку и глыбу, пошла, не оглядываясь, прочь.

«Видела! — наотмашь полоснула догадка. — Видела, как я тут воевал из-за ломика с этим… лупоглазым…»

— Значит, побирушка… — медленно проговорил Никита, глядя вслед Лике. — Ладно…

Он ссутулился и снова повернулся к молочно-белому валуну. Долго стоял, бессмысленно глядя на авоську и ломик.

— Да не буду я ничего менять… — безразлично сказал он горстке алых, как выяснилось, тюбиков.

Взял ломик и направился к стене опоры. Размахнулся как можно выше и нанёс сильный колющий удар. Золотистая, словно набранная из латунных стерженьков стена оказалась куда менее прочной, чем те же глыбы. Ломик вошёл в неё чуть ли не до половины.

«Вот и отлично… — с отвращением подумал Кляпов. — И забивать ничем не надо будет… А петлю можно из кабеля…»

— Свет посильнее сделай, — попросила Лика. — А то не видно ничего…

Маша Однорукая взяла железяку, отдалённо похожую на мощную кочергу без ручки, и выборочно перебила несколько световодов. В результате ритмичное биение стеклистых труб пошло на убыль, а две из них (не толще женского мизинца) вспыхнули, как раскалённые добела стальные прутья. Опору наполнил тихий шепелявый свист.

— На примерку — становись! — Маша была слегка под мухой — иными словами, в самом что ни на есть рабочем состоянии.

Пористые стены соломенных оттенков были сплошь увешаны кольцами, косицами и пучками бог знает где вырванных с корнем кабелей и световодов. Иные из них отдавали фиолетовым, иные — вишнёвым, но в основном преобладали неопределённые серовато-мутные тона. На полу воздвиглась торчком полутораметровая глыба фаллических очертаний. Слегка уплощённая голова её имела определённое сходство с женским торсом и была облачена в незавершённую разлохмаченную понизу плетёнку.

— Пока только правый, — объявила Маша, извлекая из корзинки, висящей на растяжках меж двух светоносных стволов, что-то вроде гетры с подошвой. — Ну-ка прикинь!

Однако Лика, взяв загадочный предмет туалета, примерять его не торопилась. Сначала она поднесла изделие к одному из раскалённых добела световодов, осмотрела, ощупала до последнего проводка, потом недоверчиво взглянула на Машу.

— А? — ликовала та. — Что б вы тут без меня все делали? Нет, ты глянь! Ты на подошву глянь!

— Она же плетёная была… — в недоумении выговорила Лика.

— Ну! — вскричала Маша. — То-то и оно что плетёная! А теперь?

Теперь подошва была литая, цельная, вся в мелких бугорках. Околдованная зрелищем, Лика приблизилась к толстому смоляному кабелю и, присев на отвердевший вокруг лоснящегося ствола воздух, осторожно продела ладную ножку в плотное кольчужное голенище. Натянула почти до колена. Обувь была, мягко выражаясь, оригинальна, и всё же это была именно обувь. Пальцы ноги — открыты, ступня — охвачена тугим плетением. Ближе к подошве проводки, словно расплавленные, каким-то образом сливались в плотную чернозернистую ткань.

Лика встала, топнула, призадумалась.

— А не растянется? — усомнилась она.

— Попробуй! — широко улыбаясь, предложила Маша. — Знаешь, как это делается? Во! — И мастерица торжествующе ткнула пальцем в глубоко взрезанный участок кольцевой трубы, где так и кишели слизняки, наращивающие на страшную рану новую кожицу. — Перво-наперво — что? Обдираешь до самого до железа. Ну и тут же наползают эти… сопливые… и давай трубу по новой обмазывать. Тогда берёшь подошву вязаную — и туда! С одной стороны проклеят — переверни. И так раза четыре… Потом накладываешь проводки — и опять туда, к ним… А сплетёшь — опять то же самое. Они тогда ещё и вязку прихватят. А там, где проклеено, уже не тянется — проверяла… И пол такую подошву не проедает! А? — Мастерица подбоченилась. — Так бы сама себя в лоб и чмокнула — жаль, губы коротки! Кто ещё кроме Маши додумается? Ну, Ромка твой… Штаны вон, вижу, сделал… Ничего штаны… Так ведь Ромка-то — лентяй! Все мужики лентяи… Ладно. Снимай давай, если по ноге.

— А левый скоро готов будет?

Маша прикинула.

— Дня через четыре… Я пока ещё с подошвой вожусь.

— Вот если бы ещё каблук… — мечтательно вздохнула Лика, берясь за голенище.

— Каблук! — хохотнула Маша. — Ишь ты чего захотела… Каблук ей! — Хмыкнула, задумалась. — А что ж ты думаешь? Вот выпью — и с каблуком что-нибудь соображу! Будешь тогда на каблуках ходить…

— Никиту сейчас видела, — обронила Лика, бережно освобождая ступню. — Смешной какой-то… Как ни встретишь — всё ломает, ломает… Копит, что ли?

— Лёша говорит, он Кресту сильно задолжал, — объяснила Маша. — Вот, расплачивается…

— Кресту? Не представляю…

— Задолжал-задолжал. А Крест возьми и счётчик включи…

— Господи!.. — с притворным ужасом сказала Лика, возвращая Маше Однорукой её изделие. — Да послал бы он этого Креста куда подальше!

— Ну вот такой совестливый, значит…

— А по-моему, просто дурак!

— Ну так если совестливый… — резонно заметила Маша, снова бросая изделие в корзинку на растяжках.

Тихий глуховатый свист помаленьку смолкал. Концы порванных световодов уже нащупали друг друга и слились, образуя на месте стыка этакую рюмочную талию. Света в помещении стало меньше, стеклистые трубы помаленьку усиливали биение.

— А ещё кто-нибудь обувь заказывал? — спросила вдруг Лика.

— Люська с потолка… Но не такую, на ремешках, попроще…

— Типа сандалий? Слушай… Тогда и мне тоже. Чтобы нос не задирала.

Маша ухмыльнулась.

— Не расплатишься…

— Расплачусь. — Лика задорно вскинула подбородок. — Мой-то — на что?

Ломик всё-таки пришлось забивать на манер гвоздя. Стена колонны оказалась на изумление рыхлой. Вдобавок внутри её, как выяснилось, сплошь и рядом имелись пустоты, в одну из которых ломик чуть было не улетел с концами.

Волей-неволей Никита посетил нежилую опору и, вернувшись с ещё одной железякой, вновь приступил к делу. Встал на цыпочки и старательными точными ударами принялся загонять ломик в стену. Вскоре поймал себя на том, что боится промазать и угодить по пальцам, злобно ощерился, грянул с маху — и долго тряс ушибленной кистью. С угрюмой усмешкой подумав, что без техники безопасности даже здесь не обойдёшься, снова перешёл на частое точное постукивание.

Место он выбрал на этот раз правильное, без каких бы то ни было пустот. Ломик плотно вошёл в стену на три четверти, металлическое жало высовывалось наружу с небольшим уклоном вверх. То, что надо. Никита нагнулся, чтобы положить железяку — и опять увидел надзорку. Продолговато-округлая чернильно-глянцевая тварь застыла в паре метров от Кляпова, явно наблюдая за происходящим.

— Похоронная команда? — отрывисто спросил Никита. — Не надоело ещё?

Выпрямился, взялся неушибленной рукой за торчащий конец ломика и повис, поджав ноги. Заскрипело, застреляло стерженьками, но железо сидело в стене крепко. Однако не успел Никита этому порадоваться, как раздался рыхлый хруст, металлический хвостик резко пошёл вниз, и в следующий миг на покрытие грянулись ломик, килограмма полтора желтоватой трухи и сам Никита Кляпов. В опоре зияла глубокая рытвина.

«Как же они стоят вообще? — ошеломлённо подумал Никита, невольно возводя глаза к потолку, в который на неимоверной высоте врастали золотистые колоссы. — Такая масса…»

Опять накатила тоска. Время шло, решимость убывала. Будь оно всё проклято! Будь он проклят, весь этот дурацкий мир с его хрупкими стенами и гениально изваянными глыбами… с Крестом, с Ликой… с затаившимися неизвестно где хозяевами… Как просто дома: выбрал гвоздь потолще, вогнал в притолоку — и никаких тебе проблем…

Безобразное предчувствие охватило Никиту Кляпова: он потратит весь день на поиск верного способа, а когда наконец найдёт, то будет поздно. Вернется жалость к себе любимому, страх перед смертью — и прочее, и прочее…

Он снова поднял глаза к глубокой, как от снаряда, выбоине. Стало быть, на улице — не стоит и пробовать… Обидно. Хорошее было бы зрелище…

Никита машинально отряхнул подпоясанную световодом простынку, поднялся с пола и, прихватив на всякий случай обе железяки, поплёлся к скоку, ведущему в одну из необитаемых опор. Ноги на покрытие ставил бережно, словно боялся расплескать отчаяние до срока.

…Внутри опоры тоже ничего глаз не радовало. Вот только разве что кабели, оплётшие стену… Никита подковырнул один из них ломиком, протиснул пятерню и, ухватясь, потянул. С хрустом отделившись от стенки, кабель провис до пола. Вдобавок оказалось, что растягивается он — немилосердно…

Анекдот! Повеситься не на чем…

— Ну почему?.. Почему я ещё должен… — Задыхаясь от весьма кстати нахлынувшей злости, Никита подошёл к рощице световодов, влез на кольцевую трубу и пощупал стеклистые стволы. Одни обжигали холодом, другие — жаром, а те, что имели вполне приемлемую температуру, оказались удивительно скользкими. Даже если обмотать кабелем — всё равно растянется и съедет…

Никита неумело выругался и в угрюмом раздумье присел на кольцевую трубу. Натянуть верёвку между световодами, а к ней уже крепить петлю?.. Это на какой же высоте её надо натягивать? Взобраться, как по канату? Так ведь скользкое всё, будто нарочно намылили…

«Да что я, собственно, дурака валяю! — осенило его внезапно. — Вон же „бритва“! Ромка ей трубы режет!..»

Вскочив, Никита обошёл рощицу светоносных стволов и, взявшись за тускло-серую струну у самого основания, дёрнул. Та лопнула с коротким вскриком, и с таким же вскриком что-то оборвалось внутри самого Никиты. Обмер, выждал, когда отхлынет позорная мерзкая слабость, и, судорожно сглотнув, вызвал в памяти ненавистное лицо Креста. Плохо… Отчаяние и впрямь шло на убыль.

Да и чёрт с ним, с отчаянием! Обойдёмся как-нибудь и без отчаяния. Тупенько так, обыденно… Чик — и всё…

Никита присел и провёл кончиком световода по чугунной шкуре кольцевой трубы. Оболочка расселась, как от удара бритвой.

«Ну вот, видишь, как славно…»

С жестокой усмешкой Никита Кляпов выпрямился и напоследок оглядел колышущиеся полотнища полусвета и соломенно поблёскивающие стены в серых ветвящихся жилах. Потом ему в голову пришло, что у него в любом случае останутся в запасе несколько минут, чтобы вдоволь всем этим налюбоваться…

Осмотрел запястье, несколько раз сжал кулак, но вены так и не проступили… Или, может быть, сразу по горлу? Нет… По горлу почему-то страшно…

Никита отвернул лицо — и полоснул. Боли он не почувствовал — разрез, надо полагать, был не толще микрона. Пошевелил кистью, надеясь, что боль всё-таки возникнет. Наконец решился взглянуть. Нигде ни царапины. Не веря, полоснул ещё раз… Да что же это? Неужели сломалось?.. Нагнувшись, дважды чиркнул по кольцевой трубе. Чугунного цвета шкура расселась, расползлась крестообразно…

Сомнений быть не могло: оборванный световод резал трубы — и только.

«Болтуны… — с омерзением подумал Никита Кляпов. — „Осторожно!.. Палец отхватишь!..“ Болтуны…»

Никита отшвырнул «бритву» и огляделся, стиснув кулаки. В окно пятиэтажки он уже прыгал. Когда выдирался из объятий… При мысли о кукле Маше Кляпова передёрнуло.

Минутку, минутку… А если надеть на голову пластиковый пакет и обмотать шею световодом?.. Взять световод подлиннее — и мотать, мотать, пока хватит дыхания… А размотать он уже потом не успеет… Даже когда струсит — в последний момент… Решено.

Волоча за собой пятиметровый шнур, Кляпов вышел на перекрёсток между четырёх опор. Следом катила осточертевшая надзорка.

«Хорошо, что мешок непрозрачный… — испуганно мыслил Никита. — Или плохо? Не знаю…»

Ему очень не нравилось, что он уже боится.

«Неужели не смогу?..»

Хотя бы попробовать…

Бросив ломик на покрытие, он надел на голову мешок, выдохнул и сделал первый виток по горлу. В следующий миг его подбросило, обдало жаркой болью, перед глазами закривлялись ярко-зелёные амёбы — и Никита судорожным движением сорвал с лица липкий от пота пластик. Первое, что он увидел, было глянцевое чернильное рыло надзорки.

Лишь несколько секунд спустя до Никиты Кляпова дошло, что ему просто-напросто дали щелчка.

— Ты что? — заорал он на припавшую к покрытию тварь. — Сволочь ты поганая, ты что себе позволяешь? Я кого-нибудь трогал? Я чьей-нибудь жизни угрожал?..

Тут он запнулся, сообразив, в чём дело.

— А-а… — протянул Никита и жутко при этом оскалился. — Значит, и себя тоже нельзя?..

Он медленно нагнулся и подобрал с пола ломик.

— Ах ты мразь… — выдохнул он, занося железо.

Надзорка не двинулась с места и терпеливо снесла удар, а вот Кляпов руку себе так отсушил, что чуть не выронил ломик. Секунды три стоял, уставив безумные глаза на угрюмо неподвижную тварь, потом вдруг обессилел и побрёл к стене. Присел, положив железку на колени, и вдруг истерически захихикал. Всё правильно… По-другому с ним и быть не могло…

Одному богу известно, сколько времени он просидел так под этой стеной, скорчившись и уткнув лицо в колени. Потом его вдруг оглушило пронзительное злорадное чириканье, и Никита нехотя поднял голову. Перед ним, встопорщив шёрстку, бесновался давешний лупоглазый знакомец, чуть было не похитивший утром его инструмент. А вскоре в поле зрения попал и Василий, с самым грозным видом направлявшийся прямиком к Никите.

— Ну? — спросил он, поворотясь к лупоглазому.

— От! От! — Зверёк подпрыгивал и тыкал розовым пальчиком в кончик ломика.

Василий вгляделся, и в течение нескольких секунд его широкое смуглое лицо выражало только оторопь и ничего кроме оторопи.

— Телескоп! — выговорил он наконец. — Это же не наш ломограф! Это чужой!.. Зой! Сьок?

— Зой… — растерянно чирикнул Телескоп, не сводя выпуклых глазищ с ломика. Сложное это понятие, должно быть, никак не укладывалось в его пушистой головёнке.

Днём гулкие светлые комнаты «конуры» теряли таинственность, и сквозное здание становилось похоже внутри на обычную городскую незавершёнку: линолеум настелен, стены и потолки побелены, осталось навесить двери, вставить стёкла — и сдавай под ключ. Сведённые гримасами предметы, разбросанные где попало, тоже, как это ни странно, не нарушали общей картины, поскольку решительно в неё не вписывались. Ночью — другое дело…

В одной из комнат второго этажа, примостясь на краешке твёрдой вечномерзлотной кровати, сидел задумчивый Ромка. Трёхспальное ложе сияло полировкой, ласкало глаз нежными тонами квадратных подушек и немилосердно леденило задницу. Ромка не раз уже спрашивал Лику, как это её угораздило сотворить декорацию-холодильник, но та вечно начинала плести в ответ что-то возвышенное и непонятное. Сама, короче, не знала…

— А вот фиг вам!.. — еле слышно выдохнул Ромка.

Закусил губу и снова сосредоточился.

Через некоторое время в том углу, куда был направлен напряжённый взгляд Ромки, прямо из воздуха отвесно полилась тоненькая серая струйка. Достигнув пола, она, однако, не растекалась лужицей, а оседала покатым холмиком.

Наконец Ромка расслабился, и струйка оборвалась. Поглядел исподлобья на окутанный белёсым облачком бугорок и досадливо дёрнул краешком рта. Чёрт его знает, что такое… То ли гипс, то ли алебастр. Когда оно вот так первый раз посыпалось из воздуха, было даже забавно… Однако Ромка-то сейчас пытался намыслить сигарету! Одну-единственную, с белым (чтобы не отвлекаться на цвета) фильтром… Начал-то он, конечно, с пачки «Мальборо», но раз за разом всё упрощал и упрощал задачу. Бесполезно. Из воздуха сыпался один только серый строительный порошок.

— Дьец… — расстроенно пробормотал Ромка.

По этажу давно уже разносились нетвёрдые и словно пьяные шаги босых ног. Потом дверной проём напротив заполнили бледные телеса куклы Маши. Раскинув объятья, безликое создание враскачку двинулось к Ромке на широко расставленных истончающихся книзу ногах. Надо думать, в понимании Лёши Баптиста идеальная женщина должна была пробуждаться ото сна как можно реже. Во всяком случае, кукла Маша бСльшую часть времени лежала пластом, но если уж просыпалась… Мужчину чуяла — за семь комнат. Проверяли…

— Да ну тебя… — Ромка встал, отводя слабую четырёхпалую ручку. На голом лбу Маши чётко была оттиснута вдавлина от рукоятки пистолета. И Ромка вдруг пожалел, что не боится больше этой куклы. Испугаться бы, кинуться снова наутёк, упасть с бьющимся сердцем на покрытие… Жить было скучно.

Он подошёл к оконному проёму и угрюмо взглянул на опоры, издали напоминавшие золотистые облачные башни, громоздящиеся чуть ли не до самого зенита. Сзади снова зашлёпали босые ноги. Ромка разозлился, приготовился стряхнуть с плеч нежные пальчики, но кукла Маша у него за спиной так и не возникла. Обернувшись, он увидел, что комната пуста.

Не иначе, где-нибудь поблизости объявился более притягательный мужчина. Ромка снова взглянул в оконный проём и заметил, что возле угла «конуры» кто-то стоит. Подался чуть вперёд, чтобы разглядеть получше, и его немедленно выбросило у первого парадного — как раз за округлым плечом Лёши Баптиста.

Уловив движение, Лёша стремительно обернулся. Чудо чудное — на этот раз он был трезв как стёклышко. Естественным путём так быстро очухаться нельзя — стало быть, нарвался на надзорку… Увидев Ромку, почему-то испугался, глаза забегали.

— Куда это ты? — полюбопытствовал Ромка.

— Мимо шёл… — выдавил Лёша и в самом деле направился к ближнему углу «конуры». Скрылся.

Ромка недоумённо посмотрел ему вслед и снова повернулся лицом к пятиэтажке. Постоял, подумал… Попробовать, что ли, ещё раз? Он вошёл в подъезд, миновал первую площадку — и остановился. Навстречу ему по лестнице спускалась Лика.

— Так я и знала, что ты здесь, — сообщила она, тоже останавливаясь. Губы её сложились в насмешливую улыбку. — Цемент на втором этаже — надо полагать, твоя работа?

— Может, я бетонировать что-нибудь собираюсь! — недружелюбно отозвался он.

— Да, конечно. — Она кивнула. — Бетонировать. Можно ещё ручное рубило вытесать. Или каменный топор… Когда же ты поймёшь, Рома? «Конура» — это пройденный этап. Это просто наглядное доказательство, что человек — сам, без помощи хозяев — не может ни-че-го. Даже если ему предоставить все возможности…

Ромка бочком присел на ступеньку и снизу вверх взглянул искоса на Лику.

— Но я тебя уже довольно хорошо знаю, — продолжала она, нисходя по ступеням, — и ни в чем переубеждать не собираюсь. Такой уж ты человек, что пока сам не набьёшь себе шишек, ни во что не поверишь. Горку цемента ты уже намыслил. Действуй дальше…

Ромка подвинулся, и Лика присела на ту же ступеньку. Положила руку на его облитое змеиной кожей колено.

— Рома, что с тобой? — участливо спросила она, заглядывая ему в глаза. — Ты как-то странно себя ведёшь в последние дни… Ты чем-то недоволен?

— Да нет… — полуотвернувшись, ответил он. — Всем доволен… Скучно.

— И со мной тоже скучно?

Застигнутый врасплох Ромка издал озадаченное покряхтывание.

— Нет… С тобой — нет…

Лика язвительно улыбнулась.

— Ну и на том спасибо… А я уж чуть было не подумала, что ты мне тут с куклой Машей изменяешь.

— Знаешь, что? — обидевшись, сказал Ромка и дёрнулся встать. — Сама ты… Может, ты с Лёшей Баптистом мне это… изменяешь!..

— Ой, какая прелесть! Первая сцена ревности! — Лика забила в ладоши. — Хотя, позволь… — Она запнулась. — Почему именно с Лёшей?

— А он сейчас у подъезда кого-то ждал, — объяснил Ромка.

— Лёша? У подъезда? Странно… — Кажется, Лика и впрямь была озадачена. — Да ладно, бог с ним… Слушай, я вот зачем тебя искала, — сказала она, вновь становясь серьёзной. — Мне с Машей Однорукой расплачиваться — за сапоги и за сандалии… А кладовка почти пуста…

Ромка закряхтел.

— Н-ну… — страдальчески выговорил он. — Ближе к вечеру что-нибудь раздолбаю…

Лика, изумлённо отодвинувшись, глядела на него во все глаза.

— Что-то всё-таки с тобой происходит… — вымолвила она наконец. — Я понимаю, медовый месяц кончился, пошла притирка… Но почему я должна напоминать тебе об элементарных вещах? Ты — мужчина, добытчик…

Ромка встал.

— В чём дело? — всполошилась Лика и тоже встала.

— Ни в чём, — буркнул Ромка. — Просто мать так всегда говорила. Отцу.

Вернувшись на второй этаж, Ромка выбрал совершенно пустую комнату и, сев в углу по-турецки, попробовал установить внутреннюю тишину. Вскоре достиг желаемого и осторожно вызвал в памяти образ сигареты «прима». Всё. Проще уже ничего не бывает…

— А вот фиг вам… — шепнул он заветное своё заклятье и уже собрался рывком напрячь воображение, когда его отвлекли какие-то посторонние звуки. Недовольно поднял голову. Нет, определённо, кто-то ещё шастал по второму этажу. Позориться при свидетелях Ромке не хотелось. Он поднялся на ноги и прислушался. Похоже, баловались с куклой Машей…

Ромкину хандру мгновенно как корова языком слизнула, и, распялив рот в восторженной улыбке, он двинулся на звук. Накрыть кого-нибудь в момент интимной близости с куклой Машей считалось верхом остроумия. Всё равно что застращать ночью в «конуре» только что прибывшего новичка.

Беззвучными перебежками Ромка миновал три комнаты и затаился.

— Дура ты, дура… — горевал тихонько за стеной голос Лёши Баптиста. — Не брыкалась бы тогда — да разве б ты такая вышла?.. Ожила вот, полезла раньше времени… Эх, дурочка…

Ромка почувствовал, что кожа на голове — шевельнулась. Будь у него волосы чуть покороче, они бы неминуемо встали дыбом. Удалялся он оттуда на цыпочках, то и дело оглядываясь и мягко налетая на косяки. Подслушивать такое было страшновато… А это подчас куда хуже, чем просто страшно.

Пронизав этаж чуть ли не до следующего лестничного колодца, он услышал знакомое чириканье и вскинул глаза. Кажется, пятиэтажка помаленьку становилась чуть ли не самым людным местом. В проёме, выводящем на площадку, уставив по-бычьи выпуклый лоб, стоял и смотрел на Ромку недовольный и чем-то, видать, озабоченный Василий. Вообще-то, с такими лицами приходят арестовывать.

Из-за косяка выглядывали клок нежной серебристой шёрстки и выпуклое испуганное око. Сойдёт за понятого…

— Чего там? — хмуро спросил Василий, заглядывая за узкое Ромкино плечо.

— Ничего… — ответил тот, облизывая губы. — Так…

— А чего глаза, как у Телескопа?

— А!.. — Ромка как можно небрежнее махнул рукой.

Докапываться до истины Василий не стал. Не до того ему было.

— Лику сейчас встретил, — хмуро объяснил он своё появление в «конуре». — Сказала: ты здесь сидишь…

После этих слов глаза у Ромки и вправду стали, как у Телескопа.

— Нажаловалась? — восторженно ахнул он. — В ментовку?

— Да иди ты на хрен! — рявкнул Василий. — Нажаловалась! Я спросил — она сказала… Ты вообще знаешь, какие у нас там дела делаются? Никита голодовку объявил!..

Сгоряча раздолбали столько, что Василий вынужден был закинуть сильно растянувшуюся авоську, как мешок, через плечо. Это при том, что добрая треть тюбиков оказалась алого цвета, и её пришлось отдать Сократычу — обменяет потом…

Сопровождаемая взбудораженным Телескопом, троица спасателей стремительным шагом приближалась к тому месту, где вот уже третий час подряд голодал Никита Кляпов.

— А если не уговорим? — озабоченно спросил Ромка.

— Значит, сами слопаем! — отрубил Василий. — При нём! Живо аппетит проснётся!..

— Как-то неловко, знаете… — подал исполненный сомнения голос малость поотставший дедок. Ему было довольно трудно угнаться за мощным Василием и длинноногим Ромкой.

— Неловко… Неловко штаны снимать через голову!.. Ты имей в виду, Сократыч: на тебя сейчас вся надежда! Лучше мозги ему никто не запудрит… А! Вот он, страдалец хренов…

Никита Кляпов полулежал, привалясь лопатками к стене опоры и далеко выставив босые косолапые ступни. При виде спасательной команды он не двинулся — лишь слабо шевельнул глазом.

— Голодающему Поволжью!.. — буркнул Василий, скидывая с плеча сетку и присаживаясь рядом. — Располагайтесь, ребята… Ну и кому ты чего хочешь доказать?

Кляпов шевельнул глазом в сторону набитой капсулами сетки.

— Зря… — изронил он и прикрыл веки.

— Ты думаешь, это мы тебе, что ли? — сказал Василий. — Хрен там!.. Это мы сами перекусить собрались. А заодно на тебя на дурака посмотреть… Чего ты добиваешься-то?

— Умереть хочу, — проговорил Никита Кляпов, и в горле у него что-то пискнуло.

— Так а в чём проблема? Разгонись — и головой в глыбу!

Никита встрепенулся и открыл глаза. Даже слегка приподнялся на локте. Посмотрел с надеждой на Василия, на отдалённую россыпь молочно-белых глыб… Потом обессилел разом и снова прилёг.

— Не допустят… — равнодушно вымолвил он. — Я уже задушиться пробовал — щелчка дали…

— И правильно сделали! — убеждённо проговорил Василий. — Дураков учить надо. Вместо того, чтобы Креста взять и послать — он душиться вздумал!..

— Да при чём здесь Крест?.. — Кляпов поморщился — еле-еле, словно экономя силы.

— А кто же? — опешил Василий.

Кляпов закрыл глаза и долго не отвечал.

— Я не хочу ломать… — еле слышно молвил он наконец.

— Устал, что ли?

Никита презрительно скривил рот и не ответил.

— Он говорит: это произведения искусства, — пояснил Ромка.

Василий крякнул, почесал в затылке и взглянул на Сократыча. Выручай, мол…

— Никита, — с трепетом обратился к голодающему дедок Сократыч. — Вы в самом деле полагаете, что камушки — это что-то вроде скульптур?..

Ответа не последовало, но дедок в нём и не нуждался.

— Ах, какая прелесть… — выговорил он, и потёр ладошки, как перед трапезой. — Иными словами, перед нами две версии. Первая: хозяева — гуманоиды, и тогда мы, стало быть, имеем дело в лице камушков с искусством абстрактным…

— Ох, гоняли когда-то за эту самую абстракцию… — ворчливо заметил Василий. — И правильно, кстати, гоняли! Вот ещё дурь-то полосатая…

Дедок Сократыч резко выпрямился и повернулся к Василию. Голубенькие глаза его мистически вспыхнули.

— Вы хотите сказать, Василий, что хозяева таким образом тоже ведут борьбу с абстрактным искусством? — озадаченно спросил он. — Конфискуют скульптуры… и отправляют их сюда, к нам?

Недвижно лежащий Никита зажмурился и тихо застонал. Сократыч поглядел на него с интересом.

— Не спешите стонать, Никита, — утешил он. — Предположение, конечно, остроумное, но не более того. Какое-то оно, знаете, больно уж простенькое… человеческое больно…

Пристально взглянул на авоську с капсулами, поколебался, не взять ли одну, потом перевёл взгляд на голодающего — и решил воздержаться.

— Гораздо интереснее вторая версия, — бодро сообщил он. — Хозяева — негуманоиды. В этом случае перед нами опять возникают два варианта. Либо хозяева всё-таки приверженцы абстрактного искусства, либо… (и этот вариант мне как-то ближе)…либо они — реалисты! То есть камушки — это изваяния, изображающие наших с вами хозяев.

— Так они же все разные! — возмутился Ромка.

— Разумеется, — согласился дедок. — И это наводит на мысль, что постоянной формы хозяева не имеют. Как, скажем, амёбы.

— Так они и по размеру разные!..

— Ну, Ро-ома… — укоризненно молвил Сократыч. — Вашу статую тоже можно сделать и с палец размером, и с эту вот колонну… Хотя… — Он призадумался, прищурив глаз и закусив губу. — Знаете! А вполне возможно, что они ваяют самих себя именно в натуральную величину. То есть маленький камушек — это как бы портрет ребёнка…

Никита скрипнул зубами. Сократыч испуганно замер.

— Слу-шай-те… — потрясённо выдохнул он. — Так может быть, ещё проще?.. И это, кстати, не противоречит тому факту, что раньше камушки были помельче… Не монументализм, а просто акселерация!

— Дед!.. — приглушённо взвыл Василий.

— Сейчас объясню, — заторопился Сократыч. — Суть предположения такова: камушки — это не копии хозяев. Это оригиналы.

Он сделал паузу. Все, включая Никиту, смотрели на него, жалобно приоткрыв рты.

— Боже мой! — искренне огорчился дедок, видя такое непонимание. — Да всё же просто! Камушки — это мумии усопших хозяев. Как бы окаменелости!..

Ромка взвизгнул и захохотал, ударяя себя ладонью по худому узловатому колену. Никита вскочил.

— Да что же это такое?! — плачуще выкрикнул он. — Дайте спокойно умереть с голоду!..

Смех оборвался. Никита упёр подбородок в грудь и, немилосердно косолапя, устремился вдоль стены. Простынка на спине и на заднице Кляпова была почти уже насквозь проедена жадным мелкогубчатым покрытием. Дошёл до угла — и канул.

Несколько секунд никто не мог выговорить ни слова.

— Слушай, дед! — повернулся наконец Василий к Сократычу. — Ну ты хоть соображай, что говоришь! Видишь же: интеллигент! Так с ним помягче надо, побережнее… А ты! Я не знаю… Меня — и то замутило, когда ты про покойников начал! Ты из нас-то могильных червей — не надо, не делай… Обидно, знаешь…

Он засопел и хмуро глянул на золотистый выступ, за которым скрылся Никита.

— Догнать? — предложил Ромка.

— Да ладно… — буркнул Василий. — Всё равно он сейчас ничего слушать не будет… Сколько он уже голодает? Часа три? Вот пусть пару деньков помается, а там посмотрим…

— Н-да… — печально молвил Сократыч. — Конечно, Василий, вы правы… И, главное, убежал-то зря! Ни к чёрту ведь версия-то! — Хрупкая старческая ладошка взмыла в направлении гряды довольно мелких глыб. — Не может же у них быть, в самом деле, такой детской смертности…

Бочком подобрался взъерошенный Телескоп, о котором в пылу разговора забыли напрочь, и первым делом стянул из сетки тюбик. Всё это время он ошивался поблизости, сердито чирикая и выжидая, когда наконец Никита уйдёт. Вот дождался…

— И вообще, — расстроенно сказал Василий. — Даже если статуи… Чего их ломать, спрашивается?

— Бракованные, — предположил Ромка.

— Хм… — задумчиво молвил Сократыч, как бы машинально извлекая капсулу из авоськи. — Вы полагаете?.. А ведь вполне вероятно. Помните, когда-то в продажу поступали бракованные стаканы из напряжённого стекла? Чуть дотронешься — стакан вдребезги… Так что, знаете, Рома… Весьма, весьма возможно, что так называемая напряжёнка в камушках — это тот же брак… И, обратите внимание, как сразу увязываются все концы с концами! Брак — стало быть, надо уничтожить. Произведение искусства — стало быть, уничтожать нельзя. Единственный выход: пригласить существо без моральных запретов, и оно мигом всё расколотит, даже не задумываясь… Хотя… При их технологическом уровне — и такой процент брака?..

Сократыч с задумчивым видом отбросил оболочку. Василий вздохнул и тоже взял капсулу. Ромка подтянул сетку поближе и долго ворошил тюбики пальцем, выбирая нечто особенное.

Из-за противоположной опоры, воинственно размахивая пластиковым мешком, вылетела растрёпанная деловитая Клавка. В мешке погромыхивало что-то железное. Поравнявшись с закусывающими, правдоискательница вдруг остолбенела и уставилась на них в злобном изумлении.

— Совсем обнаглели! Ну ни стыда, ни совести!..

Плюнула и пошла дальше.

Трое переглянулись недоумённо и наконец сообразили поднять глаза на стену. Там, приблизительно на высоте человеческого роста, красовалась нервной рукой выбитая надпись «Это — голодовка!»

— Слушай, уйдём отсюда на фиг! — взвился Ромка. — Позориться ещё…

Они подхватили пожитки и перешли на другую сторону, где теснились некрупные глыбы. Одну из них, приземистую и плоскую, использовали вместо скамьи.

— Слышь, дед, — сказал Ромка, ухмыльнувшись. — Вот тебе ещё одна гипотеза. Колонны видишь? Ну вот, это и есть хозяева!..

Сильного впечатления Ромкина шутка на Сократыча не произвела.

— Как ни странно, Рома, — ответил он, смакуя глоток за глотком содержимое нежно-лимонной капсулы, — когда-то я вполне серьёзно рассматривал такую возможность…

— Да ладно вам чепуху-то молоть, — нахмурился Василий. — Мы ж в них живём, в колоннах!

— А вот это возражение как раз неубедительно, — заметил дедок. — В человеке тоже много чего живёт. Аскариды, цепни…

Василий поперхнулся.

— Знаешь, Сократыч! — сказал он, прокашлявшись. — Я смотрю, у тебя прямо страсть какая-то людей унижать. То с кошками сравнишь, то…

— Василий, — ласково улыбнулся в ответ дедок Сократыч. — Успокойтесь. Эта гипотеза тоже критики не выдержала. Хотя было время, когда она казалась мне довольно убедительной…

— Чего ж в ней убедительного? — не понял Ромка. — Мы ж им то кабель оторвём, то трубу ошкурим…

— То есть причиняем вред? — уточнил дедок. — Ну а разве человек подчас не вредит своему здоровью? Причём делает это со вкусом, с удовольствием! Курит, пьёт…

Ромка засмеялся.

— Это мы, значит, отрываем им кабель, а они кайф ловят?

— Айф!.. — тихонько чивикнул из-за камня Телескоп, не иначе, чтобы лучше запомнить новое слово.

— Н-ну… Примерно так. Однако, повторяю, от этой версии я уже давно отказался.

— Теоретики… — проворчал Василий. — Дом как дом. Дверь есть? Есть. Значит, дом…

— Под дверью, я так понимаю, Василий, вы имели в виду скок?

— А то что же!

— Так вот, возможно, вы этого ещё не знаете, но у Маши Однорукой дома целых два скока. Да-да, два входа и два выхода! И напрашивается мысль: если есть колонна с двумя скоками, то где-то найдётся колонна вообще без скока… Колонна, попасть в которую невозможно никоим образом. Мне вот, например, кажется, что скоки возникают как побочный эффект работы этих… — Сократыч широким жестом обвёл золотистые побледневшие под вечер громады. — …ну, скажем, кабелей.

— Ни хрена себе кабели! — возразил Василий. — В кабелях разве живут?

— Позвольте-позвольте! — в свою очередь возразил Сократыч. — Возьмем трубы или, скажем, открытую электропроводку. Там зачастую селятся… Да те же тараканы!..

Василий гневно раздул ноздри. Мало ему кошек и аскарид — теперь ещё и тараканы, которых он всю жизнь терпеть не мог!

Но, к сожалению, Сократыч не видел в этот миг лица собеседника. Похоже, дедка опять осенило.

— Вот ведь странно… — задумчиво молвил он. — Раньше я как-то над этим никогда не задумывался. Ведь летающие блюдца до сих пор не завезли сюда ни одного иностранца. Обратите внимание — одни русские…

Василий встал. Лицо его было страшно.

— Знаешь, дед! — проскрежетал он со всей прямотой. — Мне иногда тоже хочется тебе одним ударом все зубы выбить!

Повернулся и пошёл. Растерянно щебечущий Телескоп пустился следом.

— Ну вот… — уныло молвил поникший дедок Сократыч. — И не дослушал, главное… Я ведь к чему вёл-то? Что мирков таких, наверное, несколько, и хозяева, видимо, подбирают для каждого людей одной национальности… Для простоты общения…

Ромка веселился от души.

— Да ну его! — сказал он. — Давай дед, гони дальше. С тобой хоть не соскучишься…

С печальной улыбкой дедок Сократыч слез с глыбы.

— Нет, знаете, Рома… — удручённо молвил он. — Вы уж не обижайтесь, но я лучше пойду. Всё-таки что ни говорите, а замолчать вовремя — это великое искусство…

Дождавшись ночи, Никита Кляпов вновь перебрался под выбитую им надпись. Проулки наполнил прозрачный сумрак. Мерцало гладкое серое покрытие, похожее на небывало чистый и ровный асфальт. Колоссальные, как айсберги, опоры были, казалось, слабо подсвечены изнутри. Несколько раз округлыми сгустками мрака к Никите подкатывались надзорки и, изучив босые косолапые ступни, отъезжали. Надо понимать, криминала в голодовке не было…

Желудок помаленьку сокращался. Ощущение — болезненное, но, постоянно недоедая, Кляпов привык к вечному чувству лёгкого голода, как, наверное, привыкают к ломоте в суставах. Только вот лежать без движения обернулось для Никиты удивительно трудным занятием. Руки откровенно и бесстыдно тосковали по ломику. Так и подмывало встать да разбить пару глыб. «Привык… — с горечью мыслил Никита. — Интересно, у отставных палачей — то же самое? Дремлет, небось, в кресле, а сам тоскует: заняться бы делом, намылить верёвку…»

Спать не хотелось. Да оно и к лучшему. Сны Никиту в последнее время одолевали дурные. Лучше уж полежать, подумать…

Улицу стремительно и бесшумно пересекла наискосок косматая пыльно-серая тень. Приостановилась, просияла парой совиных глаз и попятилась, прижимая к груди что-то блеснувшее металлом. Веки Никиты были полуприкрыты, и зверёк, должно быть, счёл его спящим. Любопытство одолело, и лупоглазый стал подбираться поближе к прилёгшему у стены человеку. Никита слегка приподнял голову. Зверёк замер. Сокровище, прижимаемое к пушистой шёрстке, имело вид толстого хромированного крюка сантиметров пятнадцать длиной.

— Зой? — печально осведомился Никита, глядя на железку.

Телескоп воровато оглянулся и пододвинулся почти вплотную.

— Зой! — тихонько свистнул он по секрету.

— Такой симпатичный… — устало упрекнул его Кляпов. — А воруешь…

Телескоп взъерошил шёрстку и толкнул Никиту в лодыжку кончиками розовых пальчиков.

— Сьо зой! — сообщил он, возбуждённо указывая куда-то краденой деталью. — Сли!

— Не понимаю… — сказал Никита, закрывая глаза.

Телескоп не унимался.

— Зой! Сьо зой! Сли! Зьом!..

— В сообщники, что ли, зовёшь? — Никита безнадёжно усмехнулся. — Нет, Телескоп, ты уж как-нибудь без меня…

Тот уставил на него недоумённые зыркалы.

— Тьок! — осуждающе чирикнул он — и канул в прозрачных сумерках.

Было очень тихо. Таинственно мерцали айсберги опор. Потом где-то неподалёку раздался хруст удара, и Никита снова приподнял голову. Кто-то что-то ломал. Даже ночью. Представилось вдруг, что это оголодавший без ежедневного приношения Крест вышел тайком разбить пару глыб, — и злорадная улыбка коснулась пересохших уст Никиты Кляпова. Крест был теперь над ним не властен. Над ним никто уже был не властен. Даже хозяева…

Однако следует сказать, что удары были какие-то необычные. Не слышалось, к примеру, выстрелов лопающейся глыбы, металл звякал о металл, а в промежутках раздавались знакомый рыхлый хруст и шорох, словно от оползающего по склону песка. Долбили стену… Странно. Никита приподнялся на локте и повернул голову. Причём где-то совсем рядом долбили — видимо, неподалёку от завалинки Лёши Баптиста… Пойти взглянуть? Никита подумал и вновь опустился на покрытие. «Меня это не должно волновать, — надменно напомнил он себе. — Меня уже ничего не должно волновать…»

Хрустящие удары слышались довольно долго, потом смолкли. Никита задрёмывал и тут же, вздрогнув, просыпался. Стоило закрыть глаза — начинались прежние ночные кошмары… Где-то он читал или слышал историю о том, как старую прачку спросили, что ей снится. И та со вздохом ответила: «Стираю…» Прачка во сне — стирала. Никита — ломал.

Наконец он вздохнул, сел и, упёршись ладонями в покрытие, перенёс крестец ближе к стенке. Привалился спиной и недовольно оглядел окрестности. Располагавшиеся слева от него пять колонн и впрямь складывались в некое подобие улицы, и в конце её Кляпов уловил некое движение. Всмотрелся. Там, вяло переставляя ноги, брела понурая и долговязая человеческая фигурка, причём направлялась она именно в сторону Никиты.

«Ночная жизнь… — подумалось ему. — Вот уж не предполагал, что здесь по ночам так людно…»

Фигурка тем временем приблизилась, и Никита узнал Ромку. Молодой человек брёл, недоумённо озирась, словно, попав за полночь в незнакомый район, высматривал телефон-автомат. Потом безрадостный взгляд его упал на Кляпова. Ромка остановился, подумал. Потом подошёл, сел рядом. Подтянул колени к груди и обхватил их длинными, как плети, руками.

Оба долго молчали. Наконец Ромка хмуро спросил:

— Ты это… До смерти решил голодать или как?

Никита не ответил. Ромка вздохнул.

— Мне, что ли, тоже с тобой голодовку объявить?.. — молвил он с тоской в голосе.

Кляпов удивлённо повернул к нему голову.

— А вам-то — с чего? — неприязненно осведомился он.

Ромка уныло боднул колени.

— Скучно… — сказал он. — И не спится ни фига!..

— Странно, — заметил Никита. — Уж, казалось бы, вам-то!..

Ромка отнял лоб от колена и с вялым интересом посмотрел на Никиту Кляпова.

— А чего это ты ко мне на «вы»? Давай на «ты»…

— А я со всем этим миром на «вы», — объяснил Никита. — Я не хочу с ним близких отношений…

— А-а… — Ромка уважительно взглянул на собеседника, хотя вряд ли что понял из его последних слов. — А на дедка — не обижайся. Он сам потом жалел, что насчёт мумий загнул… Он вообще-то ничего дедок, хороший…

Произнесено всё это было довольно уныло, и сопровождалось ещё одним удручённым вздохом.

— Был сегодня в «конуре», — продолжал Ромка. — Сигарету хотел намыслить — ни фига! Так, цемент какой-то сыплется…

Он было задумался, как вдруг унылая физиономия его оживилась и стала совершенно разбойничьей.

— Во! — сказал он. — Точно!.. Пойду сейчас в незаселёнку…

— Простите, куда? — не понял Кляпов.

— Ну, где не живёт никто… Оборву пару этих… световодов… Крест-накрест — и перемкну на фиг!

— Зачем? — поражённо спросил Никита.

Ромка поднялся, недобро ухмыляясь.

— А так!.. — бесшабашно отвечал он. — Для интереса. Может, опять какой прикол получится…

Утро началось со скандала и скандалом продолжилось. Грозный рёв Лёши Баптиста ворвался во сны так неожиданно, что Никита Кляпов, по правде сказать, испугался. Несколько секунд он со страхом глядел на склонившееся над ним искажённое чугунно-сизое лицо Лёши, но вдруг вспомнил, что бояться ему теперь, собственно, нечего — и снова закрыл глаза.

— Твоя работа? — неистово гремело над ним. — Твоя работа, я тебя спрашиваю?.. Нет, ты глаза не закрывай!.. Ты ответь!..

Никита лежал в темноте и развлекал себя тем, что жмурился то плотно, то слабо, отчего под веками возникало причудливое пятно, становясь то пронзительно-синим, то тускло-багровым.

— Чего разорался? — произнёс из пятнистой темноты недовольный голос Василия.

— Над завалинкой — видел? Видел, что выдолбили?..

— Нет… А чего там?

— Ну пойди посмотри!..

— Так а он тут при чём?

— А чего он тут лежит!..

Кто-то издал негромкое рычание. Наверное, Василий.

— Ты читать умеешь? — тихо проскрежетал его голос, и Никита представил себе упрямо склонённый лоб Василия и суровый взгляд из-под сведённых бровей.

— Ну?.. — озадаченно отозвался голос Лёши Баптиста.

Дальше, наверное, Василий увлёк его в сторонку, и расслышать, что они там говорят, стало весьма трудно.

— …голодовку объявил. Станет он тебе стены похабить!..

— Как голодовку? — оторопело переспрашивал Лёша. — Я думал: хохма… Так он серьёзно, что ли?..

Голоса удалились, и Никита снова открыл глаза. Утро имело странный изумрудный оттенок, а верхушки опор отдавали рыжиной. Невольно вспомнился ночной разговор с разочарованным Ромкой. Что-то он там собирался перемкнуть… Может, и впрямь перемкнул?

Где-то за углом вновь стали рваться страшные матерные заряды. Потом добавился женский визг. Потом началась исступлённая разноголосица. «Интересно, — подумал Никита. — Что ему там такое выдолбили? Хотя нет… Ничего интересного…»

Очень хотелось пить. Вспомнилось вдруг, что голодовка бывает двух видов: сухая (когда даже воду нельзя) и… И какая-то ещё. Когда можно.

Воды в этом мире не водилось. Зато водились иссиня-чёрные капсулы с содержимым, слегка напоминающим сильно разбавленный лимонный сок. Никита спохватился и запретил себе даже думать об этом…

За углом тем временем стало потише. Слышалось только злобное ворчание, тупые удары и рыхлый хруст. Лёша Баптист задалбливал оскорбительную надпись.

Начинался трудовой день. Звякало железо, трещали и лопались глыбы. До Никиты Кляпова никому не было дела…

Потом появился Крест. Настроен он был, надо полагать, весьма агрессивно, поскольку рядом, как по волшебству, возникло сразу две чуткие надзорки. Крест взглянул на них с волчьей усмешкой и перевёл взгляд на Никиту. Тот равнодушно смотрел в зеленовато-жёлтые уголовные глаза и втихомолку радовался своему спокойствию.

— Мочалки жуёшь? — зловеще осведомился Крест. — К-козёл…

Повернулся и пошёл в ту сторону, где вновь шумно заваривалась какая-то новая склока. Орали, как на митинге.

Сборище и впрямь напоминало митинг. Такого стечения народа на одном пятачке здесь ещё не бывало. Пузырёк — и тот выполз из своего логова, прицепив, надо полагать, к заветному крантику рукав подлиннее. Кое-кого Василий и Ромка не то чтобы видели здесь впервые… Видеть-то, конечно, видели, но по именам так до сих пор и не знали. Того, скажем, мужичка неопределённых лет. Или вон ту мосластую девицу с пугающе безумным взглядом. Кстати, вела она себя потише других. Просто, наверное, знала, что у неё маленькие глаза, — вот и старалась раскрывать их как можно шире.

Люська с потолка, крепенькая, как кегля, сидела подбочась на краешке одной из глыб. Муж её, хмурый молодой человек в спецовке-самоплётке, стоял рядом.

— Да никогда такого не было! — кричала Люська, ударяя пяткой в глыбу. — Наглость! Самая настоящая наглость! Вчера с утра — одними красненькими, сегодня — одними лиловыми!..

— Позвольте-позвольте… Мне сейчас и серенький тюбик выдали, — с довольным видом сообщил Сократыч.

— А остальные?

— Ну, остальные… Остальные, конечно, лиловые. Да там всего-то, собственно, было три тюбика…

— Хозяева хреновы!.. — рявкнул Лёша, выкатывая глаза.

— Лёшка! За хозяев — пасть порву! — весело предупредила пьяненькая уже с утра Маша Однорукая.

Подошёл Крест и молча стал в отдалении.

— Да ладно вам бухтеть-то, — скривясь, проворчал безымянный мужичок неопределённых лет. — Чего, спрашивается, без толку глотку рвать? Хозяин — барин. Что хотят — то воротят!..

Вновь грянула яростная разноголосица. Оробевшие мохнатые зверьки пялили на толпу глаза из-за рёбер и выступов необычно рыжеватых колонн.

— А вот нечего на хозяев сваливать!.. — перекричала всех растрёпанная Клавка, влезая на громоздкую, как постамент, глыбу. Сцена окончательно обрела черты митинга. — Нашли крайних! Тут не хозяева — тут другие виноваты!..

— Это кто же?

— А вот! — Разящий перст неистовой Клавки вонзился в воздух. Все ошарашенно оглянулись. Вне всякого сомнения, палец был наставлен на Машу Однорукую. — Тюбики — лопатой гребёт, с утра до ночи не просыхает!..

— Да на твои, что ли, пью? — опомнившись, взвилась та на дыбки.

Ромка, обнявшись с одним из камушков, тихо изнемогал от смеха.

— Сколько из-за неё одних кабелей пооборвали? — надсаживалась Клавка. — Так ей всё мало — она теперь ещё с сапогами затеялась! Всю трубу изрезала! Что? Не так? Только бы хапать, хапать!.. А эти! — Клавка развернулась и продолжала, тыча пальцем то в Люську, то в Лику. — До сих пор босиком ходили — ничего с ними не делалось! А теперь они уже, видите ли, не могут! Ножки боятся бить! Белые!.. А что из-за ихних сапог кабели рвут и трубы обдирают, это им — тьфу! У, бесстыжие!..

Ответом был яростный женский вопль в несколько глоток. Как будто кто-то нечаянно облокотился на клавиши органа.

— А свет? — визжала, вскочившая Люська. — Свет!

— Что свет?

— Что же теперь, и свет не выключать?

— Выключать! — грянула Клавка. — Но совесть-то иметь — надо? Ну одну трубку перебила, ну другую… Но ведь не десять же кряду! Сегодня кольцо ободрали, завтра совсем перережут!.. Вот вы что тогда получите вместо тюбиков! Вот! — И Клавка выбросила в воздух два полновесных кукиша.

Толпа примолкла. Мысль правдоискательницы многим показалась резонной. Василий невольно покосился на Сократыча, вспомнив, что тот совсем недавно говорил примерно то же самое. Дедок слушал, изумлённо отшатнувшись.

— Или вот ещё гусь! Фартука ему захотелось!..

Василий взглянул и увидел, что палец Клавки наставлен теперь на него. Прямой наводкой.

— Ишь! Лучше всех он, понимаешь! Все, значит, без фартуков обходятся, а ему фартук подавай!.. Сколотил, понимаешь, банду из побирушек! Ночью на грабёж их посылает…

Выступы и вдавлины ближайших опор взорвались возмущённым щебетом. Последние слова Клавки были приняты зверьками близко к сердцу.

— Ты ври да не завирайся! — побагровев, рявкнул Василий. — Какая банда?.. При чём тут тюбики?

Но поборница справедливости и сама почувствовала, что её малость занесло. Действительно, лупоглазые пушистые побирушки по хрупкости своей серьёзных повреждений нанести не могли. И Клавка развернула стволы на следующую цель.

— А этот… Чего за камушком прячешься? Рогульку — ошкурил, а провод — отрезал! Штаны ему! Без штанов он уже не может!.. А вдруг нам тюбики как раз через эту рогульку и выписывают?..

Тихо подвывая, Ромка оползал по глыбе.

— Бли-ин… — привизгивал он. — Я та-щусь…

Лика, видя столь несолидное поведение любимого человека, попыталась приморозить Ромку взглядом, но безуспешно.

— Ну вот видите, Василий, — печально молвил Сократыч, оборачиваясь. — Ещё одна моя версия благополучно скончалась…

— Это почему? — не понял тот.

Дедок вздохнул, шевельнул бровями.

— Да примета, знаете, такая. Если то же самое пришло в голову и Клавдии, стало быть, гипотеза, скорее всего, неверна. Тут что-то иное…

А неутомимая Клавдия тем временем взялась аж за самого Пузырька.

— …трубы змеевиками своими погаными обмотал! Да как же они после этого работать будут, трубы-то?.. А? Что скажешь?

— Что скажу? — лучась мудрой морщинистой улыбкой, отвечал Пузырёк. — Ладный у тебя броневичок, Клавка. Вы уж его — не надо, не долбайте… Пригодится ещё…

— И ответить нечего! — ликующе объявила Клавка и, воспылав очами, повернулась к Лёше Баптисту. — А похабень всякую на стенах писать — это как? Да может, ты нарушил что-нибудь в стене, ты ж её чуть не на полметра прорубаешь… И, главное, ведь не пойдёт, не напишет у Креста на доме — побоится! А на стенке у слабой, беззащитной женщины…

— Ах ты, курва! — внезапно прозревая, взревел Лёша. — Так это, значит, ты над завалинкой отметилась?..

Тут поднялся такой хохот и крик, что ничего уже больше разобрать было невозможно. Ромка отлепился от глыбы и, заливаясь, двинулся враскачку к одной из вновь зазолотившихся опор. На полдороге сломился в пояснице и, мотая головой, пошёл на четвереньках. Бледная Лика с застывшим лицом беспомощно смотрела ему вслед.

Добравшись до Никиты Кляпова, Ромка лёг на покрытие животом и попытался отдышаться, всё ещё постанывая время от времени.

— Рома… — слабым голосом умирающего позвал его Никита. — Скажите… Ведь это, наверное, всё из за вас, да? Вы ведь, наверное, в самом деле что-то там перемкнули?..

Ромка упёрся в покрытие ладонями и поднял физиономию, сведённую от долгого смеха судорогой.

— Ага… — сипло выговорил он. — Скажи, прикол?..

На следующее утро Никита Кляпов проснулся от голода. Это чувство уже никак не напоминало лёгкую ломоту в костях, к которой можно притерпеться. Скорее оно было сравнимо с мигренью. Или с больным зубом.

Никита попробовал взять себя в руки — и не смог. Тогда он замычал и, накрепко зажмурившись, зашарил растопыренными пятернями по покрытию. Правая внезапно нащупала ласково-округлый предмет, и Никита в ужасе открыл глаза. В ладони у него была капсула нежно-лимонного оттенка.

Он отбросил её, как отбросил бы тарантула.

— Да вы что же, издеваетесь? — взвизгнул Кляпов — и осёкся.

Рядом с ним никого не было. Только горстка лимонных капсул и чернильно-глянцевая надзорка.

Сотрясаемый крупной дрожью, Никита сел.

— Это ты? — не веря, спросил он припавшую к полу угрюмую тварь.

Надзорка молчала. По гладкому рылу змеились блики.

Вот такого удара он не ждал. Эта продолговато-округлая сволочь просто-напросто каким-то образом усилила в нём чувство голода.

— Подло… — хрипло сказал Никита. — Просто подло… Ты что же, думаешь, я поддамся?..

Но тут голод обрушился с новой силой. Никита даже обомлел. Он боялся теперь пошевелиться, зная, что в этом случае пальцы первым делом ухватят капсулу. Может быть, тихо перевалиться на бок — так, чтобы рука оказалась прижатой к полу, и ткнуть коленом? Тюбики тогда откатятся… и не будет такого соблазна…

Краем правого глаза он уловил движение и разрешил голове (только голове!) повернуться. Чуть-чуть. На долю градуса.

Там, хищно озираясь, пробиралась проулками вышедшая на утреннюю охоту Клавка.

— Клава… — еле слышно позвал он, осторожно размыкая пересохшие губы. — Клава, пожалуйста…

То ли Клавка услышала, то ли почуяла добычу, но только она резко свернула и направилась прямиком к изнемогающему Никите. Увидев капсулы, застыла, как пойнтер в стойке.

— Клава… — взмолился Кляпов. — Ради бога… Возьмите это…

Клавка не верила своим ушам. Так не бывает.

— А это чьё? — с сильнейшим подозрением спросила она.

— Моё… — стонал Никита. — Заберите, заберите, заберите…

И хватательный рефлекс победил. Клавка решительно шагнула к горстке капсул, но тут надзорка легко развернулась и перекрыла ей путь. Клавка попробовала обойти округлую лоснящуюся тушу, но та с той же ловкостью повторила манёвр.

— Кши! — закричала Клавка. — Вот я тебя!..

Однако уверенности в её голосе не слышалось.

Не решаясь пробиваться напролом, Клавка попыталась зайти справа, слева — и везде натыкалась на угрюмое округлое рыло.

— Так ты издеваться? — накинулась она тогда на бедного Никиту. — Ты что тут разлёгся? Людей дразнить?..

Отойдя уже шагов на пять, Клавка остановилась в сомнении. Затем вернулась и ещё раз попробовала завладеть тюбиками. И опять получила отпор. Влепила Никите по первое число, кем-кем его только ни назвав, и ушла насовсем.

Никита сидел и всхлипывал, плотно зажав руки под мышками и не доверяя уже ни левой, ни правой. Наконец, не отпуская хватки, поднялся на колени, потом на ноги. Соскользнула на пол распавшаяся опояска. За спиной мотались, шурша, недоеденные покрытием белоснежные клочья простынки. Никита покачнулся и хотел было сделать первый шаг, когда надзорка проделала с ним то же, что и с Клавкой. Только Клавку она не подпускала к капсулам, а Никите не давала от них отойти.

«Сейчас даст щелчка», — испуганно подумал он, отступая и снова опускаясь на пол.

По щекам текли слёзы. Плача, он высосал одну за другой все капсулы (их оказалось четыре) и, чувствуя прежний голод, поднялся, пошатываясь, на ноги.

Его сломали. Его просто сломали. Как завязавший алкоголик, расколовшийся на первую стопку, Никита уже не мог остановиться. Доковыляв до своего скока, он выкорчевал в рощице световодов новый ломик и, оказавшись снаружи, накинулся на первую подвернувшуюся глыбу. Мастерить себе одеяние взамен изъеденного полом — не стал, просто обмотал обрывками бёдра и перетянул по талии куском наспех отхваченного провода.

Он ненавидел, он презирал себя, но что сделано — то сделано. Теперь не переиграть. На вторую попытку его просто не хватит…

Уже развалив глыбу на треть, Никита вдруг понял, что за ним наблюдают, и поднял голову.

В каком-нибудь десятке метров, прислонясь жилистым плечом к стене опоры, стоял Крест. Некоторое время он с любопытством глядел на Кляпова. Потом поманил пальцем.

Никита отложил железо, зачем-то отряхнул руки и, сгорбившись, побрёл к ненавистному кровопийце.

— Сколько ты ему должен? — гремел Василий. — Ты голову-то не морочь! Ты скажи, сколько ты ему должен?

Выяснилось, что Никита и сам толком не знает. Много, короче…

Василий исторг вздох, похожий на рык, и взглянул на Ромку. Тот озадаченно улыбался и чесал в затылке.

Дело происходило возле Клавкиного броневичка, хотя, по правде сказать, глыба размерами и формой напоминала скорее постамент Медного Всадника, несколько осаженный назад и вправо, — пошире, погрузнее, покривоватее. Все прочие камушки раздолбали, а этот вот оставили. И вряд ли причиной тому был мудрый совет Пузырька. Просто никому не хотелось связываться с этакой глыбиной. Чтобы развалить её, требовались либо гений Ромки, либо упрямство и мощь Василия.

Василий поиграл желваками и снова повернулся к Кляпову.

— Ну и как ты с ним собираешься расплачиваться? Он же тебя не выпустит!

— Мне всё равно… — сдавленно отозвался Никита.

Василий выругался, а потом ещё раз — теперь уже из-за Телескопа, старательно прочирикавшего только что услышанный оборот.

— А ну брысь отсюда! — гаркнул он.

Выждал, пока Телескоп уберётся подальше, насупился и, недовольно поведя носом, спросил:

— Слушай… А он тебя это… Только честно!.. Не опустил, случаем?

— Куда? — устало спросил Никита.

Василий и Ромка ошарашенно переглянулись. Чтобы такой взрослый дядя — и не знал общепринятых слов? Василий крякнул и попросту, без выкрутас объяснил Кляпову, о чём идёт речь. Тут на лице Никиты отразился столь неподдельный ужас, что Василий даже вздохнул облегчённо. Стало быть, уберёгся…

— Ну сам смотри, — проникновенно сказал он, беря Никиту за край простынки. — Пугнуть мы его не можем. Потому что надзорки! То есть от нас помощи не жди… — Стиснул простынку в кулаке и тут же бросил, резко раскинув пальцы веером. — Вот убей — не пойму, чего ты его так боишься! Да ничего он тебе не сделает!.. Тебе что, совесть мешает? Так по совести ты ему вообще ни тюбика не должен… Не улетел он… И не улетит. Кто ему там будет прислуживать? Таких дураков дома больше не осталось — ты последний был…

— Чего ты его на фиг не пошлёшь? — с любопытством спросил Никиту Ромка.

— Я пробовал… — безнадёжно вздохнул тот.

— Интеллигент ты хренов! — вспылил Василий. — Как ты пробовал? «Ах, простите…» «Ах, спасибо…» Да за «спасибо» на зоне, знаешь, что делают?.. Ну так, короче! Я тебе сейчас скажу, как послать… Наизусть выучишь, понял? И чтобы слово в слово!.. Телескоп! — рявкнул он, оборачиваясь. — Я т-тебе дам подслушивать! Хвост надеру!..

Услышав про хвост, Телескоп сжался в пушистый комок и вновь отступил, сердито посвечивая глазищами.

— Та-ак… — молвил Василий, сосредотачиваясь. — Значит, скажешь ему…

И медленно, слово за словом выговорил такое, что даже Ромка хмыкнул и поглядел с уважением. Никита оторопело моргал.

— Повтори, — потребовал Василий.

Никита, запинаясь, повторил. Василий заставил затвердить фразу назубок и результатом остался доволен.

— Когда будешь посылать, смотри в глаза, понял? И понаглее, понаглее, не дрожи!..

Никита Кляпов печально поблагодарил за науку и косолапо побрёл дальше — искать подходящий камушек. Василий и Ромка глядели в его сутулую спину, пока не затерялась среди опор.

— Чёрт его знает… — проворчал Василий. — В пробирке его выращивали, что ли?..

— Не пошлёт… — с сожалением молвил Ромка, присаживаясь на приступочек глыбы. — Вот ведь клоун, блин…

— Есть клоуны и покруче, — хмуро и многозначительно изронил Василий.

Ромка медленно повернул голову.

— Не понял, — надменно молвил он.

— Чего не понял-то? — проворчал Василий и, кряхтя, присел рядом. — Давно я с тобой поговорить хотел…

После этих слов Ромкина физиономия вновь стала утомлённой и разочарованной. Василий сидел, упрямо склонив лобастую голову и с преувеличенным вниманием разглядывал сломанный ноготь большого пальца.

— Может, к Пузырьку пойдём? — сердито спросил он.

Ромка поморщился.

— Да чего там у Пузырька делать? Водку жрать?

— Оно иногда и невредно, — буркнул Василий. — Чтобы дурь из башки выбить…

— Это из чьей же?

— Да из твоей!.. — Василий хмуро покосился на Ромку. — Мы ж с тобой вроде как бы уже и не чужие, а, Ром? Я вон тебя в тарелку загнал, потом назад тащил… пока сам не поумнел. По «конуре» опять же вместе шастали, от куклы Маши драли… Думаешь, мне легко теперь смотреть, как ты тут без дела шлёндаешь?..

— Не смотри… — безразлично посоветовал Ромка.

Справа подобрался Телескоп и присел на корточки, стреляя круглыми бойкими зыркалами то на Василия, то на Ромку.

— Ром! — Василий повернулся к собеседнику всем корпусом. — Ну что за сдвиг такой? Камушков не ломаешь, слоняешься… Водку вон уже даже не пьёшь…

— Курить хочу, — сказал Ромка.

Василий моргнул.

— А ты разве дома курил?

Ромка вяло пожал одним плечом.

— Так… Баловался…

— Ну ты даёшь! — только и смог сказать Василий. — Баловался… Я вон всерьёз дымил — и то бросил. А знаешь, как?.. Помолчи, Телескоп… Врач знакомый в морг привёл и показывает: два трупа, причём оба молодые ещё, лет по тридцать каждому… Вот, говорит, смотри. Берёт долото, рубит одному грудную клетку, там лёгкие — чистые, розовенькие! Ну, ясно, некурящий… А потом — другому. Так ты не поверишь — хлопья какие-то чёрные вместо лёгких… И я — всё. В тот же день и завязал…

— А им не всё равно было? — спросил вдруг Ромка.

— Кому?

— Трупам…

— Да ну тебя на хрен! — с досадой сказал Василий. — Распустил ты себя просто, вот что!.. Сачок ты! Самый настоящий сачок!..

— Тьок! Тьок! — возрадовался Телескоп, услышав знакомое слово.

— Тнись! — цыкнул на него Ромка.

Телескоп прижух и опасливо передвинулся поближе к Василию.

— Чего ж ты с ним так грубо-то?.. — упрекнул тот. — Дурак ты — и уши холодные, вот что я тебе скажу! Сам счастья своего не понимаешь!.. Ну вот подумай: кто ты был дома? Да никто. Так, шпана подворотная… А здесь? Специалист, золотые руки… Да хозяева, может быть, таких, как ты, нарочно ищут… Какого тебе ещё рожна надо? От армии открутился, девка тебе досталась — позавидуешь…

— Армия… — недовольно сказал Ромка. — Да что армия? Армия — два года, и на дембель. А тут всю жизнь…

— А «деды» тебя хоть раз метелили? — наливаясь кровью, рявкнул Василий. — Ты что ж, думаешь, в армии служба — мёд? Слушай… — осенило его вдруг. — Может, у тебя с Ликой нелады?

— Строит из себя больно много… — нехотя отозвался Ромка. — Такое гонит!.. И с хозяевами она знакома, и мыслями она с ними обменивается… Всю жизнь на мозги капали, а тут она ещё! Того нельзя, этого нельзя…

— Чего нельзя-то? — не понял Василий.

Вместо ответа Ромка ухмыльнулся ехидно и вроде бы даже повеселел.

— А правда, пошли к Пузырьку! — предложил он, изменчивый, как ветер. — Чего ступеньку просиживать!..

Обдаваемый неторопливым прибоем разноцветных световых волн, Пузырёк стоял в классической позе погорельца над пепелищем и скрёб в затылке. Змеевики, ранее оплетавшие рощицу стеклистых труб на манер повилики, — исчезли. В чёрных провалах кладовок уже не играли ласковые блики на грудах полупрозрачных бурдючков. О былом великолепии напоминала лишь свернувшаяся на полу карликовая глыба в виде человеческого уха. На некоторых трубах, правда, остались спиральные вдавлины, но чувствовалось, что скоро и они распрямятся.

— Да-а… — озадаченно тянул Пузырёк. — Это хорошо ещё, я вчера догадался кое-что в незаселёнку перетащить… Ну вот как это они так делают? Снаружи, что ли?

Кроме него, в помещении находились расстроенный Лёша Баптист и злобно усмехающийся Крест.

— Давно? — профессионально озираясь, спросил Василий.

— Да только что! — сказал Пузырёк. Особого расстройства на его мудром морщинистом лице, впрочем, не наблюдалось. Он, видимо, привык уже к таким налётам надзорок и относился к ним, как к чему-то неизбежному. — На десять минут вышел — спросить у Маши, как она подошвы заливает. А вернулся…

— Епишкин пистолет!.. — сокрушённо молвил Лёша Баптист. — Теперь, наверно, цены поднимешь?..

— А как же! — ухмыльнулся Пузырёк. — Мне, считай, всё по новой начинать…

Василий тем временем осмотрел помещение и, естественно, не найдя никаких следов, вновь присоединился к остальным.

— Чисто работают, — с уважением признал он. — Не иначе, дали снаружи щелчка — и всё в пыль.

— Пыль… — недовольно повторил Пузырёк. — Ну покажи мне эту пыль, раз ты такой умный! Пыль… Да они и пыли-то не оставляют!

— Зуб даю, Клавка навела, — с недоброй улыбкой изронил Крест.

Оживлённо потирая изжелта-розовые ладошки, возник дедок Сократыч.

— Так-так-так… — радостно озираясь, проговорил он. — Что ж, могу себя поздравить! Сроки погрома, согласитесь, я в прошлый раз назвал почти правильно… А что в кладовках?

— Пусто… — проворчал Пузырёк.

— Вели-колепно! — бодро воскликнул дедок. — Стало быть, можно считать доказанным, что причина погромов не в усталости труб, а в самом факте самогоноварения. Иначе, согласитесь, надзоркам было бы достаточно уничтожить только аппарат… И в этом случае возникает всего лишь один вопрос: почему они не сделали этого раньше?..

Крест брезгливо скривил рот и двинулся к скоку. Проходя мимо Сократыча, приостановился и окинул сияющего дедка недобрым взглядом.

— Голова — Бетховена, — процедил он, — а в голове — …

Сказал в рифму, что именно, — и канул с глаз.

— Ну ладно… — вздохнул Пузырёк. — Чего зря время терять? Пойду в «конуру», новый змеевичок соображу. А бак — уж завтра…

— Давай я с тобой! — встрепенулся Ромка. — Хоть посмотреть, как это у тебя получается!

— Пошли, — с мудрой усмешкой согласился покладистый Пузырёк. — Только уговор — сидеть тихо. С этим делом так: чуть отвлёкся — начинай всё по новой… Тут, брат, терпение нужно. Это тебе не камушки долбать…

Оба сгинули, и Сократыч с Василием остались вдвоём в голой опустевшей опоре, по которой так привольно теперь было разливаться радужным волнам приглушённого света.

— А вы что же, Василий? — полюбопытствовал дедок. — Посмотреть не хотите? Между прочим, довольно впечатляющее зрелище — прямо из воздуха, представьте, образуется змеевик… Кстати, я никогда не встречал вас возле «конуры». Неужели вы так ни разу и не попытались сами что-нибудь намыслить?

— Да как… — с неохотой отозвался Василий. — Пытался, конечно…

— И что?

— А ничего. Вытаращусь, как дурак, и всё без толку. У Ромки хоть цемент какой-то из воздуха сыплется…

Тут Василий наконец сообразил, что от душеспасительной беседы Ромка со свойственной ему ловкостью просто-напросто улизнул. «Вот ведь паразит лопоухий…» — по старой памяти с досадой подумал Василий.

Откланялся и, не зажмуриваясь, шагнул в скок. Просто не было теперь нужды зажмуриваться — устройство давно уже стало привычным, и голова при переходе не кружилась.

Телескоп терпеливо ждал на корточках неподалёку от выхода. Ему часто случалось сопровождать Василия к Пузырьку (хотя внутрь его, конечно, ни разу не приглашали), и поэтому расположение скоков он знал назубок.

— Ну что, Телескоп? — сказал Василий. — Домой?

— Мой! — с готовностью пискнул зверёк.

…Василий шёл и думал о Ромке. Что ж у него там, интересно, вышло с Ликой? «Этого нельзя, того нельзя…» Что может женщина запретить мужчине?.. Пить, допустим… Но ведь Ромка почти не пьёт. Что ещё? Гулять… В смысле — по бабам… Тоже не слишком правдоподобно. Кроме Лики, все остальные для Ромки вроде староваты… Василий с неохотой вспомнил свою собственную семейную жизнь и заполошный вопль жены: «Иди ищи себе образованную!..» Нет, кажется, это из другой оперы… У Лики и у самой образование. Чего, кстати, нельзя сказать о Ромке…

А что если, в самом деле, взять и потолковать обо всём об этом с Ликой? Как ни крути, а Ромку-то ведь спасать надо… Пропадает парень на глазах… Как-нибудь повлиять с двух сторон — может, и выправится…

Всё более утверждаясь в этой благой мысли, Василий свернул в нужный проулок и уже у самого скока опять столкнулся с печальным Никитой Кляповым.

— Ну что? Видел Креста?

— Видел…

— Сказал?

— Нет…

— Почему?

Никита устало прикрыл глаза (раньше он в таких случаях снимал очки).

— Странно… — молвил он с жалкой улыбкой. — Дома я мечтал, что у нас в стране объявят когда-нибудь свободу слова… Мне как-то в голову не приходило, что свобода эта приходит не извне, а скорее изнутри…

Василий поймал себя на том, что мелко потряс головой.

— Ты о чём?

Никита медленно поднял веки.

— Понимаете, даже если отменить внешние, административные запреты (как это сделано здесь), всё равно остаются запреты внутренние… Застенчивость, нерешительность. Да элементарная вежливость наконец!..

Василий продолжал оторопело глядеть на Никиту Кляпова.

— Так ты… чего хочешь-то?

— Боюсь, что уже ничего, — удручённо ответил тот. — Просто с некоторых пор я заподозрил, что дело и раньше заключалось не в общественном устройстве, а во мне самом…

Телескоп издал жалобный щебет. Он тоже ничего не понял. Никита Кляпов вздохнул и, с ласковой рассеянностью взглянув на зверька, двинулся дальше. Василий ошалело посмотрел ему вслед, выругался изумлённо и ступил в скок.

Уютный колышущийся сумрак родного жилья ласково обнял зверька и его хозяина.

— Гость! — пронзительно чирикнул Телескоп.

Василий обернулся — и замер. В глыбе-качалке, овеваемая лёгкими цветными волнами, сидела Лика.

— Вы уж простите, Василий, что ворвалась к вам без спросу, — взволнованно заговорила она, вставая. Серые глаза её были тревожны. — Но ждать возле вашего скока я тоже не могла. Сразу поползли бы сплетни… В общем, сами понимаете…

— Что-нибудь случилось?

— Н-нет… Пока ещё нет…

Василий расслабился.

— Ага… — озадаченно молвил он, берясь за подбородок тем же задумчивым жестом, каким раньше брался за козырёк. — Да вы садитесь, Лика, садитесь… — спохватился он вдруг. — Будьте, как дома.

При этих словах он как бы невзначай окинул взглядом своё жилье и в общем остался им вполне доволен. Сегодняшним утром к глыбе-качалке добавился ещё и столик — плоский сверху и снизу камушек полуметровой высоты, выторгованный за семь сереньких тюбиков у прижимистой Клавки. Стена тоже выглядела внушительно. Инструмент (четыре предмета) покоился на хромированных крюках, выломанных в самом центре светоносной рощицы, куда ещё не всякий сунется. Тускло лоснились тяжёлые чугунные складки фартука.

Солидно, солидно…

— Телескоп, — барственно распорядился Василий. — Света добавь…

И, пока тот бежал вприпрыжку к стене за своей железячкой, а потом обратно — к рощице стеклистых труб, Василий подошёл к молочно-белому причудливому столику-глыбе и сел напротив гостьи — на кабель. Вскрикнул перерубленный белый световод, зато три-четыре ему подобных вспыхнули поярче, сразу прояснив подвижный цветной полумрак.

— Дьец? — вопросительно чирикнул Телескоп, готовый к дальнейшим действиям.

Василий закашлялся. «Хвост тебе надрать!» — смущённо подумал он.

— Нет, одного хватит, — сказал он, искренне надеясь, что это Телескопово словцо Лика слышит впервые. — Ломограф свой повесь на место, а сам давай поухаживай за гостьей. Графинчик — в баре, колпачки и закуска — тоже…

Лика ошеломлённо следила за тем, как польщённый высоким доверием Телескоп скачет к простынке, за которой, надо полагать, скрывалась ниша, именуемая баром. Вот он появился оттуда с подносиком, на котором, действительно, стояло что-то вроде графина, наполненное на две трети рубиновой жидкостью, пара колпачков и несколько капсул — лимонных и пурпурных. Осторожно переставляя кривые опушённые серебристым мехом ножки с розовыми пролысинками на коленях, лупоглазый мажордом опустил подносик на стол и отпрыгнул, гордый собою.

— Зать! — немедленно потребовал он.

— Конечно, — сказал Василий. — Заслужил. Держи…

Лика перевела широко распахнутые глаза с пушистого слуги на осанистого хозяина. Зрачки её дышали.

— Так вот вы их зачем… — с огромным уважением выговорила она. — А наши-то, дураки, смеялись… — Лика тряхнула волосами. — И какое, главное, облегчение в хозяйстве…

— Да я над этим поначалу даже и не думал, — признался Василий. — Просто, гляжу, симпатичные зверушки…

И он протянул мощную свою пятерню к графинчику.

— Боже, какая прелесть! — сказала Лика, глядя теперь на прозрачный сосудец. — Как вы это сделали?

— Да как колпачки, только чуть сложнее, — охотно объяснил Василий, разливая рубиновый напиток. — Обрезаешь световод, а шкурку чуть задираешь. Ну и смолы сразу набегает много, здоровая такая капля набухает… И как только сверху затвердела — чик её по горлышку! А внутри-то смола — она ж ещё мягкая… Ну вот, потихоньку её оттуда и вытягиваешь вместе с сердцевиной… Получается такая вот колба. И пробка точно так же делается, только капля должна быть меньше… Ладно. За встречу!

Оба выпили. Василий протянул гостье пурпурную капсулу, но та с интересом разглядывала только что осушенный колпачок.

— Что это? — спросила она, кивнув на графинчик, но, видимо, уже имея в виду сам напиток.

— Да это-то просто… — Василий махнул рукой. — На литр водки — один чёрненький тюбик и половину красненького. А вы так разве не смешиваете?

— Смешиваю… Просто в другой пропорции… — Лика поставила колпачок на стол, и лицо её снова омрачилось.

Кажется, пора было завязывать с любезностями и переходить к делу.

— Так что случилось-то, Лика?.. Или там случится, вы говорите…

— Я пришла посоветоваться… — сказала она. — Насчёт Ромы.

Василий кивнул. Именно этого он и ожидал.

— Вы — старше, опытнее, — надломленным голосом продолжала Лика. — Я знаю, вы ещё дома пытались как-то воздействовать на него, направить…

— Н-ну… в какой-то степени… — осторожно согласился Василий.

— Я в отчаянии, — сказала Лика. — Это совершенно неуправляемый человек. Вы даже представить себе не можете, сколько я вынесла за последние дни… Я знаю, с талантливыми людьми жить сложно, но не настолько же! Все мои слова для него — пустой звук. Он отбился от рук окончательно… Мне неловко в этом признаваться, но, когда я расплачивалась с Машей за обувь, не хватило трёх тюбиков… Мне пришлось сломать камушек самой… Как будто в доме нет мужчины!

— Ну, это уже совсем никуда не годится… — мрачнея, проговорил Василий и вновь наполнил колпачки. Возложить обязанность виночерпия на Телескопа так и не удалось — он и графин-то соглашался тащить только в закупоренном виде. Спиртного лупоглазые на дух не переносили.

— А как начинал! Как начинал!.. — с тоской говорила Лика. — Все ведь были просто потрясены… И я, кстати, тоже… Ну как же! Талант! Гений!.. И что теперь с этим гением стало? Раньше только и слышалось: Рома, Ромка… А теперь все говорят: Вася…

— Да ладно тебе… — смущённо пробормотал Василий, как-то незаметно для самого себя переходя на «ты».

Нервно чокнулись. Лика залпом опрокинула свой колпачок, судорожно вздохнула, разрумянилась.

— Боже мой… — сказала она, горько смеясь. — Ну вот что нам с ним, с дураком, делать?

— Да пацан ещё… Может, образумится… — без особой надежды в голосе проговорил Василий.

Лика молчала. Болезненная складочка обозначилась между бровями.

— По дому опять же затосковал… — добавил Василий. — Бывает… Я сам вон поначалу… Хотя… Странно! Мне казалось, он вроде в последние дни повеселел как-то…

— Повеселел? — Серые глаза Лики гневно сверкнули. — А почему — знаешь?

— Н-нет… А почему?

Лика раздула изящные ноздри и отважно наполнила колпачки.

— Представляешь?.. Приходит позавчера и хвастается. Перемкнул накрест какие-то световоды в незаселёнке…

— Зачем? — поражённо спросил Василий.

— А так! От скуки! И посыпались из надзорок одни алые тюбики… Я ему говорю: «Рома! Не надо так больше делать. Это же самое настоящее вредительство! Не дай бог, узнают, чьи это шутки, нам же обоим бойкот объявят…» Надулся. Ничего не ответил. А на следующий день посыпались одни лиловые…

— Ах, паразит!.. — изумлённо выдохнул Василий. — Так это, значит, его работа?

— Весь день где-то мотался, заявился только под вечер, — слегка уже задыхаясь, продолжала Лика. — Я говорю: «Всё, дорогой! Кончилось моё терпенье. Выбирай: или я, или эти твои проказы…» И вот с тех пор его ещё не видела… Где бродит?..

— Да с Пузырьком он, в «конуре»… — чувствуя себя крайне неловко, сказал Василий. — Змеевик соображают…

— Кто? Он?

— Ну, не он, конечно, — поправился Василий. — Пузырёк соображает, а Ромка — так, посмотреть пошёл…

Перерубленный Телескопом световод вовсю уже сращивал концы. Свет убывал. Вновь наплывал, колыхаясь, цветной лирический полумрак.

— Слушай… А может, он просто хулиган? — безнадёжно спросила Лика.

— А то кто же! — Василий недобро усмехнулся, помолчал, потом кашлянул осторожно. — Ну, так мне — что? Потолковать с ним или как?

— Да нет, наверное… — чуть помедлив, печально отвечала она. — Я ведь к тебе, оказывается, просто выговориться шла…

Встала, огляделась напоследок — и вдруг поникла.

— Хорошо у тебя… Пойду…

В мужественном сердце Василия какая-то мышца сократилась щемяще. Вскочил, подошёл к Лике; пытаясь заглянуть в глаза, схватил за плечи.

— Ну, Лик… Уладится, ну… Что ты?..

Она всхлипнула и уткнулась лицом в его широкую грудь.

Так они стояли довольно долго, пока не поняли, что этак чувству взаимопонимания недолго и перерасти в несколько иное, куда более сильное чувство. Оба уже готовы были смущённо отстраниться, как вдруг рядом истерически зачирикал Телескоп:

— Ок! Ок!

— Ты что, сдурел? — рявкнул Василий, оборачиваясь. — Черти тебя надирают! Вот же он, скок…

Василий осёкся. По искристому покрытию танцевали цветные блики, но смутного светового овала нигде не было. Скок исчез. Да, но… Как же теперь наружу-то выбраться?..

Несколько секунд Василий и Лика испуганно озирались. Телескоп, в ужасе вздыбив ухоженную шёрстку, дрожал всем тельцем.

— Он… — хрипловато выговорила Лика. — Опять что-нибудь перемкнул…

— Кто? Ромка?..

Лика не услышала.

— Да пошёл ты к чёрту! — бешено выкрикнула она, запрокинув искажённое лицо к мерцающей вверху радужной паутине. — Со своим талантом! Со своим… — Стремительно повернулась к Василию и, всхлипнув, обвила руками его могучую шею.

…И дальше Василию как-то стало всё равно: выберутся они потом наружу или не выберутся.

Пожалуй, Никита Кляпов был единственным человеком, не затронутым паникой, когда исчезли скоки. Исчезновения этого он просто не заметил, поскольку, связавшись с совершенно безнадёжной глыбой, провозился с ней до наступления ночи. Обколов её со всех сторон и так и не подобрав ключика, Никита рассвирепел. Дело в том, что с момента прекращения голодовки ему постоянно хотелось есть. Причём зверски. Сам процесс ломки уже не доставлял Кляпову таких мучений, как прежде, — напротив, он вызывал в нём теперь чувство извращённого циничного удовлетворения.

«Да, крыса!.. — в такт ударам мыслил Никита, как бы нанося их в исступлении самому себе. — Хотели крысу?.. Получите крысу!.. Завершённость?.. Соразмерность?.. Вот вам завершённость!.. Вот вам соразмерность!.. В мелкие дребезги…»

До мелких дребезг, впрочем, было ещё далековато. Глыба упрямилась. Создавалось впечатление, что никакой напряжёнки в ней нет вообще, а если и есть, то затаилась где-нибудь в середине. День померк, нахлынули серые сумерки, а взаимное истязание всё продолжалось. Глыба постепенно съеживалась в исклёванный колобок и наконец взорвалась, когда там уже, казалось, и взрываться-то было нечему.

Никита бросил ломик и, чувствуя полное душевное опустошение, присел у соседнего камушка. Все выданные надзоркой шесть тюбиков (почему так мало?) он прямо на месте слопал чуть ли не с оболочкой. Крест сказал: завтра рассчитываться… Да провались он, этот Крест…

С такими вот отчаянными мыслями Никита Кляпов, учтя на этот раз свой прежний опыт ночёвок на голом полу, влез на комодоподобную глыбу с удобной продольной ложбинкой наверху и устроился в этой ложбинке на ночлег. Идти к себе — не было сил. Да и что там делать?..

Одной из жизненных трагедий Никиты Кляпова был сладкий утренний сон. Дома он из-за этого вечно опаздывал на работу, а здесь упускал самые выгодные камушки, поскольку хозяева отгружали их перед самым рассветом. И, если верить тому же дедку, момент появления новых камушков подстеречь никому ещё не удавалось.

Короче, разбудило его тревожное чириканье побирушек. Никита поднял голову и несколько оторопел. Утро было — как утро. Но в десятке метров он увидел пару совершенно прелестных глыбок с выпяченными чуть ли не наружу напряжёнками. А день, между прочим, давно уже занялся. Как это они убереглись, такие простенькие, от хищного взора той же Клавки?.. К счастью, Никита за последнее время довольно крепко усвоил первый принцип бытия: не зевать! Поэтому он не стал задаваться пустыми вопросами и, нашарив ломик, соскользнул со своей глыбы.

Оба камушка Кляпов буквально расплескал, потратив на каждый ударов десять, не больше.

«Почин есть», — мысленно отметил он, собирая в прикреплённую к поясу сетку сначала два, а потом ещё три тюбика.

Впрочем, пока обогнул опору, сетка, можно сказать, опустела. Никита отбросил оболочку предпоследней капсулы — и замер вновь. Открывшийся перед ним проулок нежно сиял россыпью некрупных белых глыб. Пиршество для ломика — да и только!

И лишь когда набитая капсулами сетка огрузла, растянулась и стала поскрипывать на ходу узелками, Никиту наконец посетила мысль: а что это ему до сих пор никто не попался навстречу?

Откуда-то набежала стайка взъерошенных и непривычно притихших побирушек. Отяжелевший, благодушный от сытости Никита хотел даже бросить им пару тюбиков, но понял вдруг, что зверьки окружили его полукольцом вовсе не ради подачки.

— Де? — взволнованно чирикнул один из них (Не Телескоп. Телескоп — крупнее). — Ок!

— Что где? — не понял Кляпов.

— Ок! — Лупоглазый взволнованно тыкал розовым пальчиком в покрытие.

Никита огляделся. Овалов неизвестно откуда падающей тени на мерцающем стеклистом покрытии нигде не наблюдалось.

— Н-не знаю… — проговорил Никита, ощутив внезапный озноб.

Стало быть, никто не вышел поутру разбивать глыбы, потому что… Потому что не смог. Потому что исчезли скоки… Никита в ужасе обвёл взглядом бледно-золотистые громады опор, ставшие вдруг в его понимании склепами. Ромка, Василий, Крест, Пузырёк, Лика… все они были заперты там, внутри… Может быть, сейчас они колотятся о стены, пытаясь…

«Да ладно тебе чушь молоть! — мысленно прикрикнул на себя Никита Кляпов. — Колотятся! Да эти стенки пинками прошибить можно…»

Однако же не прошиб до сих пор никто…

«Это Ромка! — осенило Никиту. — Опять что-нибудь натворил с кабелями…»

Ну, если так, то ничего страшного. Исправят, что он там разворотил, — и опять всё придёт в порядок…

А вдруг — не Ромка? Вдруг — сами хозяева? Этакий вариант Ноева ковчега, а? Грешников — к ногтю, а праведника…

Никиту вновь обдало ознобом.

С обществом у него были давние счёты, но жить одному? Здесь?

Не зная, на что решиться, он двинулся к ближайшей опоре и, возможно, минут через пять, взвинтив себя окончательно, принялся бы крушить стену, пытаясь проломиться к кому-нибудь из узников.

Но тут он увидел скок. Теневое пятно лежало аккуратным овалом у самой стены, словно никуда и не исчезало. А секунду спустя из проулка неподалёку прянул и заметался по пятачку истошный нечленораздельный вопль. Как выяснилось впоследствии, это вопила от радости вырвавшаяся наружу Клавка.

Прав, трижды прав был мудрый Пузырёк: без Клавкиного броневичка жизнь теперь стала просто немыслима. Вот уже второй раз кипели страсти вокруг глыбы, слегка похожей на постамент Медного Всадника. Кто первым произнёс имя Ромки — неизвестно. Такое впечатление, что все заподозрили его одновременно. Хотя, если вдуматься: Лика с Василием о его проказах уже знали, знал и Никита, но они вроде никому Ромку не продавали… Разве что обмолвились невзначай…

— Что? Неправда? — надрывалась Клавка. — Я вас когда ещё предупреждала — кто-нибудь меня послушал? Ну, правильно, не вашу ведь стенку развалили — Клавкину!.. А я уже тогда видела, что это за чудо к нам пожаловало!.. И все молчали! Слова никто не сказал! Маше от него — навар, Пузырьку — навар! Лёше колпачок нальёшь — он тебе лезгинку станцует!.. А эта бесстыжая! У всех на глазах к себе его уволокла! Что? Не так?..

— Закрой пасть! — гаркнул Василий. — Чего ты тут без разбора поливаешь-то?

— А ты вообще прижухни! — вскинулась Клавка. — Кто его в тарелку загнал? Я, что ли?

— Во! — молвил Пузырёк с видом тонкого ценителя. — Заплющила языком. Лоском всех кладёт…

— Дозвольте слово молвить… — давно уже блеял и дребезжал дедок Сократыч.

— Нет, пусть она выйдет! — не унималась Клавка. — Пусть она скажет!..

Бледная Лика раздвинула стоящих и стремительно шагнула к броневичку. Обернулась. Все примолкли.

— Я сама обо всём узнала позавчера, — несколько надтреснутым, и всё же твёрдым голосом начала она. — И сказала. Или — или. Или я, или продолжай в том же духе. Ночью он отключил скоки. Сегодня утром я его встретила. И сказала. Что больше его знать не желаю. — Лика с вызовом оглядела собравшихся. — Ещё вопросы будут?

Толпа ошарашенно молчала. Лика прошла на место и присела на камушек рядом с Василием. Тот ободряюще пожал ей руку.

— Дозвольте слово молвить…

— Тихо! — рявкнул Лёша Баптист. — Дайте сказать! Тут вон дедок рвётся!..

Седенький румяный Сократыч тоже на броневичок не полез — стал у подножия и с ласковым любопытством оглядел собравшихся.

— А какие вы, собственно, собираетесь принять меры к нашему… м-м… нарушителю спокойствия?

— Да бойкот объявить — и все дела! — напрямик брякнул кто-то.

— Очень мило… — Сократыч благосклонно покивал. — И как, по-вашему, он на это отреагирует?

— Да пусть как хочет, так и реагирует!

— Например, отключит скоки на несколько дней кряду?.. — предположил Сократыч.

Собрание так и оцепенело.

— Спасибо, у меня всё, — кротко молвил дедок, отходя в сторонку.

— Да что ж это такое? — страдальчески взвыла с вершины броневичка опомнившаяся первой Клавка. — Из-за одного поганца…

Все разом загомонили. Потом рядом с Клавкой на выдающемся вперёд уступе глыбы появилась кольчужно мерцающая спецовка Пузырька. С извечной своей мудрой улыбочкой морщинистый умелец простёр руки, словно нашаривая дорогу в темноте, и вскоре добился относительной тишины. Уж больно странно было видеть аполитичного Пузырька, собравшегося толкать речь.

— Значит, чего?.. — сказал он. — Мне ж ведь тоже работать надо. Сами же скулить начнёте, если гнать перестану… Меры, да?.. А какие тут меры? Дедок-то прав: обидится — хуже будет… Значит, что я предлагаю… А перетерпеть недельку!..

Толпа помедлила мгновение, а затем взорвалась, как глыба, если тюкнуть её в самую что ни на есть напряжёнку. Мудрый Пузырёк подождал, пока вопли спадут, и снова принял позу слепца, наслушивающего руками дорогу.

— Причём — как?.. — невозмутимо продолжал он. — А как обычно. «Здравствуй, Рома… Как дела?..» Будто ничего и не было… Вы мне поверьте! Я в людях не ошибаюсь. И в Ромке тоже… Вот Вася не даст соврать… А? Вась? Что я тебе тогда говорил?..

— Идёт! — приглушённо и отрывисто предупредил безымянный мужичок, выглянувший на всякий случай за ребро опоры и тут же отшатнувшийся назад.

Толпа с голодным урчанием повернулась к выступу, из-за которого вот-вот должен был показаться виновник смуты.

— Цыть! — страшным шёпотом одёрнул всех Пузырёк. — Кто на него разок покосится — ни колпачка потом не налью! Клавка, закрой рот!.. Чтобы слова от тебя никто не слышал!..

Из-за угла ленивой расслабленной походкой выволокся Ромка. Остановился. Чуть выдвинул вперёд голенастую ногу, сложил руки на груди и с откровенным ехидством оглядел собравшихся. На устах его играла демонская улыбка. Что Василий и Лика сидят рядышком на одной глыбе, он как бы и не заметил.

— А-а, Рома?.. — умильно сощурился Пузырёк. — Ну хоть ты им скажи… Ну куда это годится, что все стены матом исписаны? У Клавки вон кто-то словечко вырубил, а вчера вот у Лёши над самой завалинкой…

— Главное, у кого! У слабой, беззащитной женщины!.. — весьма натурально заголосила Клавка. Дура-дура, а подыграла — в самую точку.

Лёша сообразил огрызнуться — и пошло-поехало. Скандал заваривался — пальчики оближешь! Слишком уж свежи были раны, связанные с наскальными надписями.

На веснушчатой физиономии Ромки проступило смятение. Он даже вроде обмяк малость: выдвинутую вперёд ногу подобрал и руки расплёл. Нет, не такой он ждал встречи…

— А у меня! У меня! — визжала вскочившая Люська. — Всё равно ведь узнаю, кто этим занимается!..

Ромка попятился. Демонская улыбка — сгинула. В отверстых глазах хулигана стыли теперь обида и растерянность.

— А вот фиг вам!.. — злорадно выговорил Ромка, протискиваясь среди пульсирующих стеклистых труб, дышащих на него то жаром, то холодом. В правой он чуть на отлёте держал провисший конец тонкого тускло-серого световода-бритвы. Было теперь в Ромке что-то от зубного врача со шнуром бормашины в руке.

Жертвами его на этот раз стали две трубы, каждая толщиной примерно с запястье. Одна пульсировала алым, другая — изумрудным. Перерезав обе на уровне собственной талии (чтобы удобнее потом было работать), Ромка отбросил за ненадобностью тускло-серый световод и, должно быть, подражая ковбою, вскинул оба гибких стеклистых шланга срезами вперёд.

Два луча (а точнее — два потока вспышек) прорезали цветной колышащийся полумрак, и на соломенно отсверкивающей стене возникли два стремительно мигающих пятна — алое и изумрудное.

— Ду-ду-ду-ду-ду-ду-ду!.. — кровожадно протарахтел Ромка.

Затем состыковал верхний конец алого световода с нижним концом изумрудного и начал бинтовать стык. Ту же операцию он проделал и с другой парой концов. Выбрался из чащи, перешагнул лоснящееся, как чугун, большое кольцо и, сняв с плеча белоснежные ленты шириной с ладонь, озабоченно пересчитал. Маловато. Надо бы ещё подрезать…

Выбросился наружу и огляделся, прикидывая, какой ещё скок может вести в незаселёнку. Кажется, там, за углом…

Скок, действительно, оказался за углом, но, попав в очередную необитаемую опору, Ромка сразу увидел, что никакая она не очередная. Здесь он уже был. Перемкнутые и перебинтованные световоды словно побывали под дождём. Крупными каплями вспыхивали на них комочки слизи — ремонтные улитки поспешно проедали Ромкину обмотку, чтобы дать световодам возможность разомкнуться и срастись правильно.

— А вот фиг вам!.. — сказал Ромка, подходя и смахивая слизняков на покрытие. — Кши! А то Клавку позову…

Выбравшись поздним утром из последней повреждённой им незаселёнки, где он и заночевал, свернув кольцом смоляной парящий над полом кабель, Ромка не на шутку струхнул. Покрытие под ногами полыхало алым, колонны яростно тлели, как золотые уголья в топке. По полу и потолку время от времени пробегали голубые сполохи. Казалось, мир был объят пламенем.

«Вот это я даю!..» — возникла наконец трепетная запинающаяся мысль.

Малость опомнившись, Ромка осторожно коснулся раскалённой с виду стены и убедился, что она по-прежнему прохладна. Босые подошвы тоже никакого жара не ощущали. Удостоверившись в безобидности изменений, Ромка немедленно исполнился обычной своей гордыни и двинулся проулком, любуясь золотыми отсветами на розовых глыбах.

За скруглением опоры стояли сильно озадаченные Лёша Баптист, Маша Однорукая и дедок Сократыч. Руки их и лица при таком освещении казались окровавленными. Каждый вертел в пальцах хрустальные полупрозрачные пирамидки размером с грецкий орех, а дедок — так даже пробовал острие кристалла на зуб.

— Нет, как хотите, а съедобным это быть не может, — подвёл он итог. — Во всяком случае, для людей… Хм… Надо бы предложить побирушкам… Хотя, нет, вряд ли. Наверняка откажутся…

— Привет, — сказал Ромка, подходя. — Дай-ка посмотреть…

— Чего хватаешь! — Лёша ревниво отдёрнул пирамидку. — Иди вон камушек долбани — они тебе тоже таких отвалят…

— Вместо тюбиков, что ли?

— Ну!

— Только, Рома… — встревожился дедок. — Вы уж побольше какой-нибудь, потруднее камушек возьмите! А которые полегче мы уж сами после полудня разобьём, когда всё починят… Экзотика — экзотикой, но есть-то, знаете, хочется…

Ромка хмуро на него покосился и ничего не сказал. Трудиться чуть ли не полночи, перемкнуть чёртову уйму световодов — и никакого впечатления!.. «Когда починят…» Конечно, починят — куда денутся!

Маша Однорукая крутила кристалл так и эдак. Пирамидка вся изнутри переливалась, от граней отскакивали фиолетовые искры. Красивая штучка.

— Световодом дырку проколоть… — сосредоточенно бормотала Маша. — А не выйдет — так просто оплести, и пускай болтается…

Лёша озадаченно хмыкал и почесывал мясистое ухо.

— А знаете, кстати, что всё это доказывает? — увлечённо журчал дедок. — Это доказывает, что для ломки камушков хозяева используют не только людей. Ведь вполне логично предположить, что где-то рядом располагается мирок, подобный нашему, и что трудятся там существа, для глаза которых эта жуткая цветовая гамма вполне привычна. И, стало быть, сейчас они точно так же удивляются нашим капсулам, как мы удивляемся их кристаллам… Позвольте, Маша, вы куда? Что вы собираетесь делать?

Маша Однорукая с ломом наперевес весьма решительно направлялась к россыпи глыб, выбирая камушек полегче. Обернулась.

— Так ведь и вправду вот-вот починят! — взбудораженно крикнула она. — Когда нам ещё эти штуки выдавать будут? А я из них такое смастрячу — закачаетесь!..

И даже насчёт недельки оказался прав мудрый Пузырёк. Кошмар, действительно, длился дней шесть-семь. Потом Ромка то ли устал, то ли просто спёкся, убитый равнодушием бесчувственной толпы. Во всяком случае, на седьмой день дедок Сократыч застал его понуро сидящим на волнистом приступочке Клавкиного броневичка. Вид у хулигана был самый унылый. Никаких отклонений от нормы в окружающем мире с утра не замечалось.

Сократыч осмотрелся и, не обнаружив поблизости лишних глаз и ушей, подошёл и сел рядышком.

— Рома! — зашептал он. — Между нами говоря, я ведь прекрасно знаю, что последние события — это ваших рук дело. Не бойтесь, я никому не скажу, но и вы меня тоже не выдавайте, ладно?..

— А я и не боюсь… — безразлично отозвался Ромка. — Было б кого бояться!..

— Вот какая у меня к вам просьба, Рома, — продолжал дедок, по-прежнему стараясь говорить потише. — Между нами: какие именно световоды вы перемыкали? Ну, скажем, в тот раз, когда опоры стали чёрными, а камушки возникли только к вечеру…

— А я помню, что ли? — вяло ответил Ромка. — Там этих световодов — как собак нерезанных…

Дедок опечалился.

— Жаль, жаль… Но, может быть, в следующий раз…

— А ну его на фиг, — сказал Ромка. — Надоело…

Сократыч посмотрел на него с любопытством.

— А чего вы, собственно, хотели всем этим добиться, Рома?

— Достать хотел… — сквозь зубы ответил тот.

— Э-э… Простите, что вторгаюсь… Лику?

— Всех!

— Вот как?.. — Дедок неопределённо пошевелил седыми бровками, гоняя по лбу морщины. — Всех… Только не подумайте, что я вас осуждаю! — всполошился он. — Хотя, должен признаться, жить при ваших… м-м… экспериментах стало, с одной стороны, труднее — в смысле пропитания, а с другой — интереснее… Достать всех… Хм… Сложную, сложную задачу вы себе поставили, Рома… Ну, судите сами: каждый прекрасно сознаёт, что унять вас невозможно. Стало быть, выход один — приспособиться. Рано или поздно хозяева исправят нанесённые вами повреждения и всё опять войдёт в прежнее русло…

— Да может, я не вас доставал! — буркнул Ромка.

— Оч-чень интересно! А кого же, позвольте узнать?

— Хозяев!

Дедок слегка отстранился и оглядел Ромку с некоторым изумлением.

— Боже мой! А вы, оказывается, ещё и богоборец, Рома… Только боюсь, что хозяев достать будет и вовсе трудненько. Вас вывезли сюда зачем? Ломать, не так ли? То есть, иными словами, повреждая световоды, вы нисколько этим хозяев не удивите. Они должны были предвидеть, что неминуемо найдётся активная личность, которая не ограничится одними глыбами и начнёт крушить всё подряд. И такой вариант наверняка ими предусмотрен… Вы же сами видите, как быстро они залечивают даже, казалось бы, самые страшные раны…

— Значит, говоришь, без пользы?.. — Ромка засопел.

С сокрушённым видом дедок Сократыч развёл ладошки.

— Не вижу возможности, Рома, не вижу возможности! Вот если бы вы вместо того, чтобы ломать камушки, создавали их — это ещё, пожалуй, хозяев и озадачило бы… А то бы, глядишь, и оскорбило. А так…

Ромка нехотя повернулся и враждебно оглядел волнистый покатый склон глыбы, на оконечности которой они сидели. Создать такое хулигану было явно не под силу… Отвернулся, ссутулился.

— Так, стало быть, световоды вы не запомнили… — задумчиво продолжал Сократыч. — Жаль, жаль… Но, знаете, даже если не вникать в детали, картина всё равно складывается интереснейшая. Я и сам давно уже подозревал, что мы находимся как бы внутри некоего компьютера…

Ромка приподнял голову и посмотрел на дедка с недоумением.

— Ты чего, дед? Ты хоть раз в жизни компьютер видел? Это же телик с кнопками!..

— Это всё частности, Рома. Я имею в виду, что наш мирок, возможно, малая деталь некоего вычислительного устройства…

— Такое здоровое? — усомнился Ромка.

Дедок Сократыч покачал головой.

— Как сказать, Рома, как сказать… Всё зависит от размеров самих хозяев. Допустим, что окружающий нас мир для них — не более чем микросхема, или как там это называется?.. Я, знаете ли, не кибернетик… Допустим, что глыбы возникают самопроизвольно и каким-то образом вредят работе всего устройства… Скажем, вносят помехи…

— А я сам? — взъершился Ромка, окончательно вовлекаясь в разговор. — Не вношу, что ли?

— Стало быть, причиняемый вами вред, — невозмутимо отвечал дедок, — сущие пустяки по сравнению с тем вредом, которые причиняют эти симпатичные камушки… А представляете, каких трудов в этом случае хозяевам стоило построить ту же «конуру»? Это даже не блоху подковать! Это…

— Дед, а, дед? — внезапно повеселев, перебил Ромка. — Вот ты всю дорогу говоришь: я не физик, я не химик… А ты кем вообще работал?

— В библиотеке, Рома, — с ласковой улыбкой отвечал ему дедок. — Всю жизнь в библиотеке…

— А-а… — с уважением протянул Ромка. — А кем?

Сократыч замялся.

— Н-ну… Словом, в библиотеке.

— Гардеробщиком, что ли? — ляпнул Ромка, раскатавши рот до ушей.

Сократыч обомлел и уставился на него чуть ли не с ужасом.

Неужто и впрямь — гардеробщиком?..

Славный выдался денёк. Впрочем, всё на свете, чего не коснулась рука этого хулигана, неминуемо оказывалось славным. Сандалии, например. Взять подошву — не плоская, как у Люськи с потолка, а утолщающаяся к пятке. Маша Однорукая, чтобы сотворить этакое чудо, чуть ли не всю кольцевую трубу изрезала. Шутки — шутками, а пятка-то — трёхслойная.

С удовольствием ставя на покрытие ладные ножки в новых сандалиях, Лика шла на примерку. Обогнув опору, вовремя остановилась и предостерегающе ухватила Телескопа за пушистое плечико. В каких-нибудь десяти-пятнадцати шагах на приступочке Клавкиного броневичка сидели и беседовали дедок Сократыч и Ромка. А вот этой встречи — не надо!

Хулиган, едва не сломавший всю её жизнь, был возмутительно весел. Чего нельзя было сказать о Сократыче.

— Гардеробщиком?.. — донеслось до Лики с восторженным привизгиванием произнесённое слово, и её даже передёрнуло от омерзения. Какой всё-таки негодяй! Другой бы на его месте в ногах валялся, прощения просил…

— Обойдём-ка сторонкой… — сказала она недоумённо уставившемуся Телескопу.

Они взяли на две опоры левее и прошли по краю площади с пятиэтажкой. Льдистое покрытие отливало привычными глазу слюдяными тонами. Серой коробкой из-под обуви маячила вдали «конура». Свернув в проулок между складчатых бледно-золотистых громад, Лика вновь обрела хорошее настроение и, когда им попался навстречу смешной косолапый Никита Кляпов, остановилась и заговорила первой.

— Добрый день, Никита, — приветливо сказала она. — Ну что? Кончился террор?

Он вскинул вечно опущённую голову и уставился сначала на неё, потом — на важного Телескопа, прижимающего к груди какой-то свёрток. Снова повернулся к хозяйке и, понятное дело, залюбовался. Лика была хороша. Сандалии с перекрещивающимися на щиколотках плетёными ремешками, серебряный балахончик, на шее — проводок, хитро оплетающий три хрустальные, стреляющие искрами пирамидки.

— Добрый день, Лика… Вы имеете в виду…

— Да вот, то, что творилось… Кажется, унялся наш скандалист.

Лицо Никиты стало вдруг по-детски беззащитным, близко посаженные глаза поехали куда-то в сторону.

— Я слышал, у вас с ним… размолвка…

Лика рассмеялась. Что ни говори, а забавный человечек был этот Кляпов.

— Вы мягко выражаетесь, Никита. Ушла я от него. Понимаете? Ушла.

— Что вы говорите… — пробормотал он и пригорюнился окончательно.

— Да бросьте вы, Никита. Трагедии в этом уже никакой нет. Кончилась трагедия.

Он растерянно оглаживал переносицу, снова, наверное, затосковав по очкам, которые можно было в любой момент снять и протереть, собираясь с мыслями.

— Вот и от меня тоже… — грустно сообщил он ни с того ни с сего. — Ушла…

Заждавшийся Телескоп присел на корточки и сердито чивикнул что-то непонятное. Не иначе — на родном наречии.

— Вы были женаты? — поражённо спросила Лика, тщетно пытаясь представить себе женщину, согласившуюся выйти замуж за Никиту Кляпова.

— Да… — вздохнул он, зачем-то осматривая кончик своего ломика. — Сказала, что я гублю не только себя, но и всю семью… Понимаете, у меня были неприятности… Как бы это выразиться?.. Политического характера…

— У вас?!

Диссидентов Лика представляла как-то, знаете, по-другому.

— Да, — смущённо улыбаясь, признался Никита. — Хотя сам я — ни сном, ни духом… Просто работал в обществе книголюбов, заведовал, как ни странно, клубами… И вот организовали там один такой клуб… Честно сказать, я так до сих пор и не понял, что они, собственно, натворили, но шум был большой. Председателя общества выгнали из партии, меня, естественно, уволили — ну и жена… испугалась, короче…

— Йест! — пронзительно предупредил Телескоп.

Оба обернулись. Действительно, в трёх шагах от них стоял жилистый сухощавый Крест и с ленивой усмешкой оглядывал Никиту.

— Начальнице!.. — издевательски-вежливо осклабился он, отпуская полупоклон в сторону Лики, после чего вновь повернулся к Кляпову. — Ты! Трёкало! Слазь с метлы! Там у тебя широкий фронт работ…

И Лика увидела, как Никита (пусть смешной, но всё же культурный, интеллигентный человек) на глазах увядает, опадает… Вот он поглядел на неё виновато, ссутулился — и побрёл прочь. Лика растерянно смотрела ему вслед. Как-то так вышло, что из её жизненного опыта напрочь выпала знакомая многим девушкам ситуация: любезничаешь, скажем, с молоденьким солдатиком — и тут подходит старший по званию…

— Никита!

Он остановился.

— Что вы ему позволяете!.. Как же так можно?..

Перегнул палку Крест, ох, перегнул… Не учёл, что Никита — из тех людей, вытирать об которых ноги можно до бесконечности. Если наедине. Но при свидетелях-то зачем?..

Секунду сутулая спина под белой складчатой простынкой была неподвижна. Потом вдруг судорожно передёрнулась, и Никита Кляпов медленно повернулся к Кресту. Вперив в уголовника совершенно безумный взор, он отцепил от пояса авоську с тремя капсулами и шваркнул оземь. Стискивая ломик, шагнул вперёд, и губы его шевелились, словно Никита затверживал на память какую-то стихотворную строфу.

— Ты! Ёрш опомоенный! — пронзительным, срывающимся на фальцет голосом выкрикнул он, глядя Кресту в глаза. — Гуливаном? Горлохватом набушмачился?.. Осину — не гну! Устриг?

Оцепенела не только Лика — оцепенел и Крест. Повторялась история с Валаамовой ослицей. Во всяком случае, Никита Кляпов, внезапно заговоривший по-свойски, представлял собой не меньшее чудо.

Но Никита, увы, непредумышленно повторил при этом ошибку самого Креста. Такие слова следовало произносить с глазу на глаз, но уж никак не в присутствии Лики.

Опомнясь, Крест с искажённым лицом шагнул навстречу и вырвал ломик из рук Никиты. Из-за дальней опоры немедленно вылетела зловещая торпеда надзорки. И тут в игру вмешалось ещё одно действующее лицо.

— Йоц! Йоц! — Взъерошив от восторга седую шёрстку, Телескоп запрыгал вокруг Креста, одной лапкой прижимая к груди пакет, а другой (чтобы уточнить, кого именно здесь зовут ершом) тыча в онемевшего от злобы уголовника.

По гроб жизни должен быть Никита Кляпов благодарен Телескопу за безумный этот поступок. Ломик свистнул и с хрустом опустился на непрочный череп зверька. Вместо того, чтобы опуститься на столь же непрочный череп самого Никиты.

Запоздало треснул неслыханной силы разряд. Никиту отшвырнуло. Крест подпрыгнул, выронил ломик и упал, как бы сразу прилипнув всем телом к стеклистому покрытию. Даже попятившаяся Лика, которую от места щелчка отделяло несколько шагов, — и та ощутила, как волосы её шевельнулись и затрещали.

Надзорка ткнулась хищным чернильным рылом в голову лежащего и замерла, словно овчарка, готовая кинуться снова при малейшем движении. Никита подскочил к бессильно разбросавшему лапки Телескопу, стал на колени, дотронулся со страхом. Хрустальные глазищи остановились, обессмыслились. Зверёк уже не дышал. Забрызганный алыми каплями полуразвернувшийся пакет лежал рядом.

«А кровь — как у нас, красная…» — с интересом подумал кто-то за Никиту Кляпова.

Тут он услышал полувскрик-полувсхлип — и обернулся. Лика, округлив глаза и зажав рот пальцами обеих рук, отступала к стене. Никита перевёл взгляд на лежащего рядом Креста — и сам чуть не заорал, настолько это было жутко. Надзорка, растягиваясь и изгибаясь, налезала на бесчувственное тело — надевалась на него, как резиновая перчатка на руку. Наружу теперь торчали только большие ступни, повернутые пальцами друг к другу. На глазах Никиты змеящаяся бликами тварь обволокла Креста целиком, потом сократилась, словно разом переварив, — и неспешно потекла прочь.

Вид, пусть не принадлежащего человеку, но всё же мёртвого тела потряс всех настолько, что даже у словоохотливого Сократыча отнялся язык. Люди стояли вокруг Телескопа в боязливом оторопелом молчании, нарушаемом лишь всхлипами Лики.

— Васька знает?.. — тихо, почти шёпотом спросил кто-то.

— Побежали за ним… — так же негромко ответили ему.

Потом толпу раздвинуло, и к распростёртому тельцу шагнул Василий. Все взглянули ему в лицо и тут же отвели глаза. Смотреть сейчас на Василия было страшновато. Несколько секунд он неподвижно стоял над Телескопом, потом медленно присел на корточки и заметно дрогнувшей рукой огладил нежную серебристую шёрстку. В гулкой остолбенелой тишине пронзительный щебет побирушек казался особенно громким. Зверьки уже знали о случившемся.

— Кто? — глухо спросил Василий.

— Крест, — виновато сказал Никита.

— Где?..

К Василию приблизился Пузырёк.

— Вась… — гримасничая от сочувствия, начал он. — Ну ведь не человека же, ну… Не надо, Вась, не связывайся ты… Хватит, пошутил уже разок с надзорками…

— Где? — повторил Василий, поднимаясь. Смуглое лицо его отяжелело, стало угрюмым и беспощадным.

— Да нет его!.. Нет!.. — истерически вскрикнула бледная заплаканная Лика. — Нигде его уже нет!.. Никита! Скажи ему!..

Все, включая Василия, повернулись к Кляпову.

Тот беспомощно скривился, разомкнул было спёкшиеся губы, но объяснить ничего не успел. Толпа раздалась, пропуская непривычно бесцеремонную надзорку. А дальше на глазах у всех произошло то же самое, чему Лика и Никита были свидетелями каких-нибудь десять минут назад. Тварь растеклась глянцевым чернильным пригорком, обволокла пушистый трупик и, сократившись до прежних размеров, устремилась сквозь шарахнувшуюся толпу.

— Вот… — бормотал Кляпов, тыча пальцем вслед надзорке. — Вот так она и его тоже… Сначала щелчка — насмерть… А потом — вот так…

Кто-то испуганно присвистнул. Кто-то принялся с одичалым видом озираться, словно увидев этот мир впервые.

— Интересно, интересно… — проскрипел несколько замороженный тенорок Сократыча. — А хозяева-то далеко не столь безобидны, как нам думалось раньше…

Однако закончить мысль ему не дали.

— Ну, падлы! — взмыл над толпой звонкий, захлёбывающийся от злости голос Ромки. — Ну я вам сделаю!.. Хозяева, да? А вот фиг вам, хозяевам!..

Проулки были загромождены вчерашними глыбами. Второй день мужское население маленькой колонии справляло тризну по двум первым покойникам и всё никак не могло остановиться. Женщины, правда, уже опомнились и вышли на промысел, но что они могли сделать нежными своими руками с камушками чуть ли не в рост человека!

Новый самогонный аппарат Пузырька выдавал литр за литром, и всё же пригорок полупрозрачных бурдючков в заветной кладовке неуклонно таял. Дошло до смешного — стало не хватать сырья, и алые капсулы тут же подскочили в цене.

Правдоискательница Клавка, словно по пояс в облаке, стояла посреди особенно плотного нагромождения камушков и ругательски ругала всех подряд.

— Ну, я вас спрашиваю, есть у них вообще голова на плечах, у хозяев этих? — гремела она на весь проулок, хотя внимал ей один лишь дедок Сократыч, к которому Клавка, кстати, отродясь на «вы» не обращалась.

— Вы знаете, Клава, не уверен, — воспользовавшись паузой, честно ответил он. — Я даже не уверен, есть ли у них плечи…

Но та его даже и не услышала. Должно быть, перед мысленным её взором теснилась целая толпа слушателей.

— Это что же? — с искренним возмущением продолжала она. — Это и не замахнись на них теперь, на побирушек? Они у тебя из-под носа тюбики воровать будут, мартышки лупоглазые, а ты на них смотри?.. Да как это вообще можно — с людьми их равнять!..

— Стало быть, можно… — развёл руками Сократыч, но тут неподалёку от него из воздуха выпал и глухо стукнул о покрытие солидных размеров лом. Затем на том же самом месте, тряся головой, возник муж Люськи с потолка. Нагнулся за инструментом и, словно получив лёгкого пинка под зад, опустился на четвереньки, а следом уже сыпались с матом и гиканьем остальные: Лёша Баптист, Пузырёк, Ромка и мужичок средних лет, которого, оказывается, звали просто Коля.

— Дед! — заорал он. — Чего жмёшься?.. Айда с нами! Помянём рабов Божьих Креста и Телескопа!..

Охотничья ватага, размахивая железом, окружила мощную глыбу, очертаниями напоминающую сильно стилизованного фарфорового слоника.

— Ти-ха! — надрывался Ромка. — Сладили, блин! Десять рыл на один камушек!.. А-атайди!.. Долбайте тот вон… полегче…

В проулке загрохотала канонада. Среди молочно-белых глыб мелькнула округлая лоснящаяся спина надзорки. Клавка плюнула и ушла — при таком шуме и громе обличать пьянчужек было всё равно бесполезно. Хитрый Сократыч — тот остался и, примкнув к троице, обложившей указанную Ромкой глыбу, врубился в камушек с четвёртой стороны.

Новый агрегат Пузырька был куда сложнее и производительнее, чем тот, уничтоженный вредными надзорками. Вообще, глянцевые твари, сами того не подозревая, своими налётами весьма способствовали прогрессу. С каждым разом искусство Пузырька неизменно взмывало на новую ступень. Намыслить столь деликатную деталь, как, скажем, крантик, было теперь для умельца — плёвое дело! Трубчатое детище человеческого разума исправно журчало, побулькивало и благоухало брагой. Гуляли по полу и стенам разъеденные нечёткими тенями цветные блики.

Василий, угрюмый, как глыба с упрятанной внутрь напряжёнкой, проминал собою воздух над толстым смоляным кабелем. Неподвижно и бессмысленно глядя на пульсирующую рощицу стеклистых труб, он время от времени размыкал крупные губы и, словно бык на выгоне, тянул с отчаянием на одной ноте:

— М-матушка, м-матушка… что во поле… пы-ыльно…

Потом надолго умолкал и вдруг заводил снова с прежней тупостью, но на полтона ниже:

— Д-дитятко… м-милое… кони разгуля-ались…

Рядом сидел и плакал пьяненький Никита.

— Из-за меня… — вскрикивал он, неумело тыча кулачишком в грудную клетку. — Он же… должен был… меня! А не его!..

— Д-дитятко… м-милое… — Василий забирал всё ниже.

— Ну почему?.. Почему?.. — захлёбывался Никита. — Я же сам!.. Сам хотел… Я… пойду! Я — скажу им…

— Сядь… — тяжко выдохнул вдруг Василий, но Никита и сам уже, не устояв на ногах, вильнул всем телом и вновь опустился на отвердевший вокруг кабеля воздух.

В этот миг возле аппарата возник Пузырёк с двумя полными сетками, а за ним повалила скопом вся компания. Каждый вновь прибывший раздвигал собой уже имеющуюся толпу, заставляя остальных наступать друг другу на ноги и хвататься за что попало. Запорхали матерки.

— Нет, ну я-то при чём? — обиженно восклицал мужичок по имени Коля, на удивление трезвый. — Я, главное, к камушку, а там уже Лёша! Я — вокруг, а там ещё одна…

— Д-дитятко… — Василий замолчал и непонимающе уставился на собутыльников. Углядев вежливо-скорбное личико и седенькую бородку Сократыча, скривился, замотал тяжёлой головой.

— Сократыч… — жалобно пробасил он. — Телескоп-то, а?..

— Вась… — то ли с сочувствием, то ли с досадой повернулся к нему Пузырёк. Умелые морщинистые руки продолжали работать вслепую, открепляя один из баков. — Ну что ты, ей-богу… Воскресить — не воскресишь, так? Хозяева за тебя с Крестом, прости мою душу грешную, рассчитались… А то бы ещё и по тебе сейчас поминки справляли!.. Тут вон людей уже насмерть бьют, а ты… Собаку у тебя, что ли, никогда грузовиком не переезжало? Ну, погоревал… Ну и будет…

— Сократыч… — упрямо гнул свое Василий, видно, пропустив увещевания Пузырька мимо ушей. — Иди, Сократыч, помяни… Не пьёшь — так закуси хотя бы…

— Вот вам и хозяева!.. — злобно приговаривал Лёша Баптист. — Во делают! Добренькие, блин!.. Зубки чинят, ручки чинят… А мужика за зверушку шлёпнуть — это как?..

Василий медленно, чуть ли не со скрипом, повернул шею.

— Кто… зверушка?..

— Не Телескоп, не Телескоп!.. — торопливо заверил Лёша, примирительно выставив вперёд мясистые ладони.

— А ведь с точки зрения хозяев, — задумчиво начал Сократыч, принимая из рук Василия капсулу, — мы с ними, получается, вполне равноправны… Так что версия моя, увы, подтверждается. Побирушки — наши предшественники, и не дай нам бог дожить до того дня, когда мы окажемся в их положении. Под богом я, естественно, подразумеваю хозяев… Хотя… Как это ни печально, никуда не денемся — доживём.

— Ну, понёс, понёс… — недовольно сказал Лёша. — Вечно ты, дед, мозги запудришь…

— Понёс, говорите? — Сократыч прищурился. — Однако, здоровье они нам всем подарили, согласитесь, отменное. Обе недавние смерти — насильственные и с болезнями никак не связаны. Далее! Как вы думаете, сколько лет побирушкам?

— Ты заткнёшься или мне тебя заткнуть? — рявкнул Лёша.

— Я тебя сейчас сам заткну! — полоснул в ответ высокий отчаянный голос, и бледный от выпитого Ромка, пошатываясь, подошёл к Сократычу. Положил длинную узкую руку на старческое плечико и с вызовом взглянул на Лёшу. — Говори, дед…

Всё-таки авторитет Ромки, несмотря на все его недавние проказы, был ещё очень высок. Лёша поворчал и умолк… Вытирая ладони о спецовку, подошёл послушать и Пузырёк.

— Не удивлюсь, если побирушкам по нескольку сот лет, — объявил Сократыч. — А то и больше. Судите сами, детенышей их здесь никто никогда не видел. Собственно, это и понятно. Сюда прибывают лишь взрослые, так сказать, долбёжеспособные особи… И дальше каждая из них просто перестает стареть. Правда, как вам известно, детей здесь тоже ни у кого быть не может…

— М-матушка… М-матушка… — снова замычал Василий.

— Да помолчи ж ты, Вася! — взмолился Ромка и снова повернул к Сократычу бледное и какое-то перекошенное лицо. — У кого — не может? У нас или у побирушек?

— Ни у них, ни у нас.

— Откуда знаешь?.. Почему это — не может?

— А пробовали, Рома, пробовали… Не беременеют здесь женщины. А почему?.. Спросите хозяев.

— Не-на-ви-жу хозь… зяев… — простонал Никита.

Ромка вскинулся и, вздёрнув верхнюю губу, оскалил зубы. Всем даже слегка не по себе стало — до того он сразу сделался похож на покойного Креста.

— Ты! — с презрением выговорил он в несчастные пьяненькие глаза Никиты. — Ты ненавидишь? Сидишь вот и ненавидишь, да?.. Так ненавидишь, что пальцем пошевелить боишься?..

Василий медленно поднял осоловевшее лицо, недоумевая, что это за шум подняли у него над головой.

— Рома, Рома… — испуганно проговорил дедок Сократыч и, встав, молитвенно сложил ладошки. Розовое личико его было тревожно. — Послушайте меня… Я не знаю, что вы на этот раз затеваете против хозяев, но я уже, честное слово, начинаю за вас бояться… Вы ведь действительно талантливый мальчик, Рома! А хозяева, как выяснилось, ещё и убивают…

Увидев Лику с двумя тяжеленными сетками, Маша Однорукая повалилась на спину (она сидела на свёрнутом петлёй кабеле) и в голос захохотала. Лика опустила сетки на пол и жалко улыбнулась.

— Тут не смеяться, — сказала она с упрёком. — Тут плакать надо.

А Маша всё никак не могла остановиться.

— Вот это загудели мужики!.. — рыдала и взвизгивала она. — Вот это загудели…

Наконец отсмеялась и села, утирая слёзы. Лика печально смотрела на подругу.

— Люська с потолка как раз перед тобой приходила, — отдыхиваясь и разминая ладонями сведённые щеки, сообщила Маша. — Ой, не могу… Аж к сердцу подкатило… Тоже тюбиков приволокла: спрячь, говорит, пока мой всё не пропил… А у тебя чего-то мало… Или ты в два рейса?

Маша задержала дыхание, потом глубоко вздохнула и успокоилась окончательно.

— Вот так, Лика! — с ехидцей заметила она. — Увела у меня мужика? Крутись теперь…

— Да не запойный он, — беспомощно сказала Лика. — Просто Телескопа очень любил… Знаешь, какая умница был Телескоп? Всё подаст, всё отнесёт… А Вася… Ему ж чтоб захмелеть — цистерну надо выпить, и то мало будет…

— А придёт, в долг попросит? — сурово спросила Маша. — Тут ко мне уже трое подгребались — просили…

— Не давай! — взмолилась Лика. — Придумай что-нибудь… Скажи: нету, мол…

Она села рядом с Машей и бессильно уронила руки на колени.

— Что делать, что делать?.. — в тоске забормотала она. — Как с ума все посходили…

— Сойдёшь тут, — помрачнев, процедила сквозь зубы Маша. — Крест, царство ему небесное, не сахар был, а всё одно жалко… Да и потом, знаешь… Сегодня — Креста, а завтра?.. Вот то-то и оно… Ну, ты давай-давай, не рассиживайся, тащи остальное! Может, помочь тебе?

— Да нет, — сказала Лика, поднимаясь. — Всё-то подчистую из кладовок выгребать не стоит. Неловко…

— Ну как знаешь… — Маша помолчала, подумала и вдруг, оживившись, щёлкнула пальцами. — А ты вот что… Посмотри побирушек. Там, по-моему, один бегает — ну вылитый Телескоп! Болтает — вовсю… Так вот ты с Васькой-то начни о Телескопе, а потом возьми да и вверни: бегает, мол, похожий… А?

Лика приподняла бровь, затем лицо её просветлело.

— Спасибо, Маша, — растроганно сказала она. — Правда ведь: клин клином вышибают… Спасибо!

Шагнула в скок и, оказавшись снаружи, огляделась. Побирушки… Как же это ей самой в голову не пришло? Пусть даже и не слишком будет похож — дело-то не в этом! В Василии дело…

Лика решительным шагом направилась было к дому, но вскоре остановилась. Василий — у Пузырька. Может быть, прямо туда? Посидеть с ними, даже немного выпить… Пожалеть о Телескопе, всплакнуть, а потом как бы невзначай… Да, но там же ещё и этот! Ромка…

Огибая многочисленные глыбы, Лика в раздумье двинулась в сторону, противоположную дому. Подходя к скоку, она ещё издали приметила, что неподалёку от теневого овала переминается пушистый лупоглазый зверёк.

«Ой, как хорошо! — радостно подумалось ей. — Даже и врать не придётся…»

Лика хотела ускорить шаг, но потом решила не пугать побирушку. Лучше подойти помедленней… Маша была права, зверёк чем-то и впрямь напоминал Телескопа: почти такой же крупный, седая шёрстка отливает голубоватой волной… Если он ещё окажется таким же говорливым… Но тут лупоглазый повернул к ней розовую, как у Сократыча мордашку, и, подскочив, вздыбил шерсть. Эх, всё-таки испугала…

— Лик! — вскрикнул зверёк, бросаясь ей навстречу.

Лика отшатнулась.

— Бож-же… — не веря, выговорила она. — Телескоп?!

Розовые пальчики вцепились в край балахончика и яростно куда-то потащили. В круглых выпуклых глазищах зверька был ужас.

— Йоц! Йоц!

Лика наконец догадалась оглянуться — и пронзительно завизжала.

…Голый, худой, с широко раскрытыми незрячими глазами за ней по пятам, нелепо припадая на обе ноги, шёл покойный Крест.

Такого никто даже и не помнил. Мужики, потратившие на выпивку не один десяток тюбиков, топтались, озираясь в поисках надзорки — с тем, чтобы молниеносно протрезветь. Сельские жители в таких случаях окунают голову в ведро с холодной водой. А то и в прорубь.

И надзорки себя ждать не заставили. Вскоре вся компания была трезва, как нашатырь.

— Ну всё, всё… — прерывисто приговаривал Василий, одной рукой прижимая к груди вздрагивающую Лику, а другой оглаживая шёрстку на маковке воскресшего Телескопа. — Сейчас разберёмся…

Глаза у него, однако, были совершенно очумелые.

— Ну, ожил, ну… — ошарашенно объяснял всем мужичок по имени Коля. — Дома вон реанимация… на том свете достанут! А уж здесь…

— Но это точно Телескоп? — вот уже во второй раз с подозрением спрашивал Пузырёк.

— А то кто же!.. — отвечал ему счастливый Василий.

Лика ударила его кулачками в грудь и яростно передёрнула плечами, сбрасывая тяжёлую нежную руку.

— Вы что? — закричала она, оборачиваясь то к одному, то к другому. — Не понимаете, что ли, ничего? Там Крест ходит!.. Совсем никакой! Смотреть страшно!..

— Так! — решительно сказал Василий, принимая командование. — Пошли разбираться… Какой там дурак с ломографом припёрся? Лёха! Совсем уже пробки перегорели? Брось железо, я сказал! Хватит нам тут покойников…

И ватага перебежками, как какая-нибудь диверсионная группа, потекла от камушка к камушку в направлении той опоры, за углом которой, по словам Лики, скрылся невменяемый Крест.

— Тихо! Вот он!..

Головы канули за глыбы, словно погрузились в хлопья мыльной пены. Потом осторожно выглянули вновь.

Точно — голый… И, кажется, сам того не замечает… А в остальном… Да нет, конечно, Лика всё со страху перепутала. Невменяемый… Какой же он невменяемый? Просто растерянный.

— Всем оставаться на местах, — процедил Василий и, поднявшись в рост, направился прямиком к Кресту. Тот стоял к нему спиной и с напряжённым вниманием разглядывал самый обыкновенный камушек.

— Крест!

Он обернулся, но как-то странно. Обычно, когда окликнешь, люди оборачиваются быстрее и с бСльшим интересом. Василий взглянул в желтовато-зелёные глаза Креста — и поразился, увидев в них, как это ни чудовищно, робость.

— Т-ты… к-куда… идёшь? — Первые два слова Крест протолкнул с трудом, причём после каждого смолкал чуть ли не в страхе. Зато последнее выпалил радостно, с явным облегчением.

— Как… к-куда?.. — от неожиданности Василий и сам заговорил, слегка заикаясь. — Ты… где парился?

— Что?.. — беспомощно переспросил Крест.

— Н-ну… парился где?..

— Как?..

Василий заморгал. Из-за камушков, осмелев, один за другим стали подтягиваться любопытные.

— А?.. Чего он?..

— Чего-чего… — недовольно сказал Василий. — Щелчком контузило, вот чего! Кликуху — забыл, жаргон — не понимает…

— А мат? — с интересом спросил дедок Сократыч.

— Что — мат?

— Мат понимает?

Василий задумался на секунду, затем снова повернулся к Кресту и самым дружеским тоном осведомился насчёт погоды. Из четырёх произнесённых им слов приличным было лишь одно — «денёк». Пара предлогов — не в счёт…

Крест заискивающе улыбнулся. В желтовато-зелёных глазах тлело отчаяние.

— Я… сюда… пришёл!..

Все невольно поежились.

— А вы уверены, что это именно контузия, Василий? — задумчиво спросил дедок.

— А что же ещё? Не рассчитали заряд — ну и…

На розовом личике Сократыча обозначилось вежливое сомнение.

— Видите ли… — промолвил он. — Я как-то не представляю себе надзорку, не рассчитавшую заряд. Рома!.. Вы ведь, как я понимаю, не проводили больше своих… м-м… опытов?

— А ну их на фиг!.. — буркнул Ромка.

— Ну вот, видите! — сказал дедок, снова обращаясь к Василию. — С чего бы тогда надзорке так ошибиться?.. Да она, мне кажется, в любом случае не ошиблась бы. Уж больно, согласитесь, дело серьёзное. Тут ведь даже не о количестве тюбиков речь! Речь-то — о жизни человеческой! О рассудке!..

— Ну, не тяни, не тяни! — вмешался Лёша. — Чего ты там надумал-то?

— Да не то чтобы надумал… С точки зрения хозяев, Крест — безусловно, преступник. Не подвернись ему тогда Телескоп, он бы раздробил ломиком голову Никите… А в какой-то, по-моему, стране одно время преступников подвергали лоботомии…

— Чему-чему?

— А это, видите ли, такая операция на мозге, после которой убийца теряет агрессивность, но, с другой стороны, как бы… тупеет… Я, конечно, не психиатр… — Тут взгляд Сократыча упал на Ромку, и дедок жестоко поперхнулся. Озабоченно потрогал себя двумя пальцами за кадычок, покрутил головой и закончил сдавленно: — Словом… Во всяком случае, мне так кажется… Картина похожая… похожая…

— Я… — с натугой произнёс Крест и замолчал. На низком жалобно наморщенном лбу мерцали крупные капли пота.

Потом толпа как-то на удивление быстро стала разваливаться. Ушёл насупленный Ромка. Василий полетел к ненаглядному своему Телескопу. Пузырёк испугался, что у него там, наверное, уже перелилось. Муж Люськи с потолка схватился за голову при мысли, что ему ещё отмазываться перед благоверной за этот запой, и побежал долбать глыбы. Остальные просто испарились, не утруждая воображения, и на пятачке остались только Крест да ошеломлённый Никита Кляпов.

Всё складывалось для Никиты как нельзя удачнее. Крест — жив, а значит, и совесть — чиста. А с другой стороны, ни о каком долге теперь и речи быть не может… Кончен бал, господа! Хозяева расплатились с Крестом за все долги Никиты Кляпова…

Оба растерянно смотрели друг на друга.

— Ну что, Крест? — негромко спросил наконец Никита. — Достукался?

Хотел — злорадно, но вышло — с сочувствием. Крест скривился от умственного напряжения — и не ответил.

— Ты хотя бы простынку, что ли, нацепил… — расстроенно посоветовал ему Кляпов. — Голый же… А тут женщины ходят…

— Я… — внезапно заговорил Крест и вновь запнулся, — куда… пойду?..

Секунду Кляпов смотрел в желтовато-зелёные испуганные глаза, потом вдруг зажмурился до боли и замычал, мотая головой.

— Да что же это?.. — пожаловался он неизвестно кому. — Ну неужели нельзя было как-нибудь по-другому?..

Он стиснул зубы и лишь после этого смог открыть глаза. Видимо, состояние Никиты требовало болезненного напряжения хотя бы какой-нибудь одной мышцы.

— Сядь! — бросил он. — Вот сюда, на камушек. И сиди жди меня. А я сейчас…

Никита не без тайной гордости, что командует самим Крестом, усадил его на маленькую глыбу и кинулся к виднеющемуся вдали скоку, ведущему в одну из незаселёнок. Шагнув в теневое пятно и очутившись в колышущемся цветном полумраке опоры, Никита нашёл световод-бритву и оборвал под корешок. Затем выбрал тлеющую без биения бледно-фиолетовую трубу толщиной с мужское бедро и опоясал её двумя глубокими кольцевыми разрезами, отстоящими друг от друга приблизительно на метр. Потом отвесно чиркнул по трубе, соединяя засечки. Первые слои, естественно, оказались попорчены, но уже на шестом витке простынка пошла разматываться целенькая, без единой царапины.

«А вообще, конечно, поступили все по-свински, — с горечью мыслил Никита, отсекая кусок метра в три длиной. — Убедились, что жив-здоров, — и разбежались… А что он даже одеться не сообразит — это их уже и не волнует…»

Кончиком световода-бритвы он вырезал посередине белоснежного полотна отверстие для головы. А чем подпоясать?.. А, сойдёт и этот! И Никита отмахнул полтора метра толстого шнура, полыхавшего до сей операции пронзительной синевой.

Выход из незаселёнки выводил чуть ли не на потолок, и Кляпову пришлось воспользоваться ещё парой промежуточных скоков, прежде чем он выбежал на пятачок, где должен был его ждать Крест.

Слава богу, тот ещё был на месте, хотя уже поднялся с камушка и стоял, недоумённо вертя головой. А вокруг кривлялись, щебетали и злобствовали мохнатые побирушки.

— Йоц!.. Йоц!..

Даже появление Никиты не слишком-то их смутило.

— И не стыдно? — укоризненно сказал он им. — Раньше-то, чай, не больно дразнили… Главное, вы-то здесь при чём? Это нам с Телескопом досталось!..

Никита заставил Креста сесть, надел на него простынку, снова поднял на ноги и крепко подпоясал.

— Вот, — удовлетворённо отметил он. — Теперь хотя бы прилично…

— Йоц! — азартно чирикнули сзади. — Зать!

Кляпов оглянулся. Вконец обнаглевший лупоглаз пританцовывал в каких-нибудь двух шагах и издевательски крутил капсулой салатного цвета.

— А ну кши отсюда! — прикрикнул Никита и топнул ногой. — Ты у меня сейчас дождёшься!..

— Зать!.. — неожиданно сказал Крест, протягивая руку к капсуле.

Прошло дня три. Жизнь помаленьку налаживалась, и только вот Ромка совсем куда-то запропал. Василия уже начинала легонько покусывать совесть. Опросив чуть ли не каждого встречного и выяснив наконец, что Ромка опять засел в «конуре», Василий оставил Телескопа с Ликой и отправился к пятиэтажке.

Ромку он нашёл на четвёртом этаже в позе медитирующего йога. Уперев руки в широко расставленные мосластые колени и сурово сведя брови, хулиган пялился в угол, где из воздуха тонкой струйкой лился серый мягкий порошок. Правда лился он на этот раз не на пол, а в аккуратно расправленный пластиковый мешок. Несколько таких мешков, полных до верху, стояли рядком вдоль стены, а неподалёку от правого Ромкиного колена лежала стопка порожних пакетов. Комната была припудрена серой пылью, на полу подсыхали грязевые разводы, в углу валялись разноцветные оболочки от капсул и что-то до омерзения похожее на коровью лепешку.

— Ром, — позвал Василий. — Поговорить бы надо…

— Да пошёл ты на фиг, — процедил в ответ хулиган. — Лике привет передавай…

Василий покряхтел.

— Ром, — снова начал он. — Да я тебя понимаю… Ну… так уж вышло, Ром… Прости, но… сам ты во всём виноват.

Ромка не ответил и продолжал исступлённо таращиться в угол.

— Да ну тебя на хрен! — рявкнул Василий, становясь между мешком и Ромкой. Тонкая серая струйка оборвалась. Ромка потянулся, хрустнув суставами, и со скукой поглядел на Василия.

— Ну чего? — спросил он. — Два дня вместе гудели — молчал. А теперь поговорить ему… Чего надо?

— Из-за Лики бесишься? — хмуро осведомился Василий.

В ответ Ромка скорчил рожу — похлеще Пузырька.

— Да на фиг она мне сдалась, Лика твоя! Я лучше вон, если что, к кукле Маше на второй этаж сбегаю — та хоть мозги не пудрит…

От такого бесстыдства Василий на несколько секунд утратил дар речи.

— Да-а… — протянул он на низах. — Докати-ился…

Поиграл желваками и, насупившись, повернулся к мешку. Ухватил щепоть порошка, растёр в пальцах и с неодобрением оглянулся на Ромку.

— Ну и какой же это на хрен цемент?

— Да никакой… — нехотя согласился тот. — Попробовал из чёрного тюбика развести: он засохнет — и снова рассыпается… А из красненького развёл — вроде ничего, схватывается. Вон, в углу…

Оттискивая в тонкой серой пыли следы босых ног, Василий направился в угол. Оторвал от пола засохшую лепешку, разломил с натугой, осмотрел оба скола. Вроде и впрямь схватилось…

— Нет, ну а что ты с ним делать-то будешь?

— Не скажу! — Ромка злорадно осклабился.

Василий метнул оба обломка на пол.

— Дурью маешься! — бросил он с досадой. — Тут только в «конуре» строить и позволено! Ну вот выйди наружу, попробуй… Ты сверху — бетонировать, а пол снизу — подъедать!..

— А вот фиг там! — с затаённым торжеством, сказал Ромка. — Всё рассчитано…

— Рассчитано у него… Главное — зачем?!

— Допросились…

— Кто?

Ромка ответил не сразу. На губах его блуждала шалая улыбочка, не предвещавшая ничего хорошего.

— Думаешь, они одного Креста опустили? — спросил он вдруг. — Они нас всех опустили…

— Ты соображай, что говоришь! — наливаясь кровью, громыхнул Василий. — За такой базар — знаешь…

Но Ромку его громыхания давно уже не впечатляли.

— А вот фиг им… — с нежностью молвил он. Потом, как бы иллюстрируя свою мысль, сложил кукиш и невольно им залюбовался.

— Раскидался фигами! — буркнул Василий. — Что ни слово — то «фиг», «фиг»…

— А у тебя что ни слово — то «хрен»! — огрызнулся Ромка — и вдруг замер. Ошеломлённо взглянул на Василия. Хмыкнул. Задумался. Ещё раз внимательно оглядел кукиш.

— Нет, — решительно сказал он наконец. — Всё-таки «фиг» — лучше! Красивее!..

Процессию возглавлял Никита Кляпов. Он шёл и озабоченно высматривал подходящую глыбу. За ним следовал безучастный Крест с двумя ломиками. Полы его простынки Никите пришлось укоротить до колен, а то поначалу Крест то и дело в них путался с непривычки. И наконец замыкали шествие три пушистых лупоглазых зверька. Время от времени кто-нибудь из них отважно подбегал и, дёрнув за край простынки, отскакивал с преувеличенным ужасом.

— Йоц! Йоц!..

Крест недоумённо оглядывался, а Никите было не до того — он высматривал глыбу.

Поодаль стояли и наблюдали печальную эту картину две женщины.

— Говорила же, обнаглеют! — зловеще молвила Клавка, с ненавистью глядя на лупоглазых. — Ну ты посмотри, чего делают!.. А всё хозяева ваши разлюбезные… И главное — за какую-то зверушку безмозглую!.. Он же теперь — чисто дитя малое… Корми его, пои… Одевай…

Маша Однорукая вздохнула.

— Изувечили мужика… — обронила она, печально глядя вослед процессии. — Всё равно что яйца отрубить…

Клавка вдруг всполошилась и, опасливо оглядевшись, понизила голос:

— Ты вот говоришь: отрубить… А мне Люська с потолка, знаешь, чего сказала? Ум-то у Креста отшибло, а остальное-то всё… работает… Так Никитка… представляешь?.. Когда Крест, ну… беспокоиться начинает… Он его к кукле этой водит Лёшкиной, в «конуру»… А может, и придумала Люська — с неё станется! За что покупала — за то продаю…

— Лучше бы он его ко мне водил! — осклабившись, ляпнула Маша и, оставив Клавку в состоянии столбняка, пошла к ближайшему скоку.

Кляпов тем временем, приглядев тройку крепеньких камушков средней величины, приказал Кресту остановиться и принялся ощупывать их и оглаживать.

— Крест!.. — позвал он наконец.

Тот не отреагировал, и Никита, ворча, направился к бестолковому питомцу.

— Тебя! Зовут! Крест! — отчеканил он, тыча пальцем в костистую грудь.

— Зовут… — с трудом выговорил Крест. — Меня…

— Ну? Зовут! А как зовут-то? Ну!..

Ответом была жалкая улыбка.

— Боюсь, что вы зря теряете время, Никита… — послышался сзади исполненный сочувствия голос дедка Сократыча. — Добрый день!

Кляпов обернулся.

— Добрый день, Платон Сократович! — неприветливо отозвался он. — Пришли поделиться новой версией?..

— Угадали! — Дедок так и просиял. То ли он не услышал горькой иронии в голосе Никиты, то ли сделал вид, что не слышит. — Вы знаете, думал всю ночь… Так вот… Всё, что я говорил о лоботомии, — забудьте. Это я сгоряча… Скажите, Никита, а слово «крест» имеет какое-либо значение в уголовном жаргоне?

— Н-наверное… Это Василия спросить надо.

— Верно, верно… Спрошу обязательно!.. Так вот, Никита, мне пришло в голову, что хозяева обезвредили нашего с вами знакомого весьма просто. Они каким-то образом изъяли из его сознания все бранные и жаргонные слова. Так неудивительно, что он то и дело запинается! Фразу-то теперь склеить — нечем…

— Сволочи они, ваши хозяева, — безразлично ответил Кляпов.

— Ах, Никита… — с улыбкой упрекнул его дедок. — А ещё интеллигентный человек!.. Любить и ненавидеть — штука нехитрая. На это особого ума не требуется. Понять! Вот это куда сложнее…

— Да что за чушь! — с некоторым запозданием взорвался Никита. — Вы хотите сказать, что хозяева предварительно изучили русский мат и лагерный жаргон?

— Зачем? — изумился дедок. — Зачем это им изучать, когда у них рядом мы? Да-да, мы с вами! Достаточно спроецировать нашу с вами неприязнь на Креста — и всё! Понимаете? Изъять из его сознания то, что не нравится нам! Мат, жаргон, агрессивность…

— Я не знаю лагерного жаргона, — хмуро напомнил Кляпов. — Да и вы тоже.

— Зато знает Василий! — возразил дедок. — И потом, Никита… Мне вас просто жалко. Вы третий день повторяете, как попугай: Крест, Крест… И никак не поймете, что слово это в его сознании просто-напросто заблокировано. Услышать-то он его услышит, а вот воспринять…

Какое-то время Никита стоял, повесив голову. Думал. Потом хмыкнул неуверенно и покосился на равнодушное лицо Креста.

— Йоц! — сказал он, снова уперев палец в костистую грудь. — Ты — Йоц! Сьок?

— Сьок, — отозвался Крест. — Йоц… Зать!

Дедок Сократыч попятился от них в благоговейном ужасе, не иначе, опять осенённый какой-нибудь новой идеей.

— Никита… — вымолвил он. — И давно вы общаетесь с ним на этом… м-м… пиджин-рашене?..

Беззвучно порхали цветные блики. Удобно откинувшись в глыбе-качалке, Лика наслаждалась покоем. Всё уладилось… Василий безболезненно вышел из запоя, Телескоп — вернулся… На пушистой черепушке — ни шрамика, и такой же забавный, смышлёный… Соседи, правда, ворчат, что хозяева из-за него Креста дураком сделали… Ничего. Поворчат да перестанут… Да и поделом Кресту, если уж быть совсем честной… Когда всё окончательно утрясётся, надо будет придумать Телескопу простенькое самостоятельное поручение и послать его с ним, ну, скажем, к Маше Однорукой… Вдруг справится!..

Теплый пушистый зверёк, тихонько чивикая, прильнул к колену хозяйки, и Лика рассеянно пропускала сквозь пальцы мягкую нежную шёрстку.

За этим занятием её и застал не в настроении вернувшийся Василий. Телескоп радостно заверещал и сразу кинулся за графинчиком.

— Этот твой… — мрачно сообщил Василий, садясь на недавно добытую глыбу, напоминающую одновременно и кресло, и оплывший свечной огарок. — Опять какую-то пакость затевает…

Лика вздёрнула подбородок.

— Могу я просить тебя не называть его больше моим? — мелодично осведомилась она.

Василий смущённо крякнул.

— Да, конечно… — сказал он. — Прости…

Помолчал, похлопал ладонью по молочно-белому изгибу, служащему подлокотником. Единственным, к сожалению.

— Прихожу к нему в «конуру», — расстроенно начал он. — Сидит, цемент свой из воздуха в мешки сыплет… Слушай, он, по-моему, ненормальный!

— Тебе видней, — уклончиво заметила Лика.

— Нет, правда! — уже распаляясь, продолжал Василий. — Сложит фигу — и давай разглядывать. Будто ему ни разу таких штук в жизни не показывали!.. Хозяевам грозит… Испугались его больно хозяева!..

Тут уже и Лика встревожилась. Села в глыбе-качалке попрямее. Закусив губу, посмотрела исподлобья.

— А что именно затевает… Не узнал?

— Да в том-то и дело! — с досадой сказал Василий. — Цемент… Ну что можно натворить с помощью цемента? Световоды забетонировать? Да ну, ерунда какая-то… Да и не цемент это вовсе! Схватывается только на сиропе этом, из красненьких тюбиков… Спасибо за службу, Телескоп!..

— Ты не слишком увлекаешься? — спросила Лика, с неприязнью глядя на полный графинчик.

— Да ладно тебе… Мне это — как слону дробина! Просто нервы успокоить. Достал он меня… Твоё здоровье!

Лика кивнула со вздохом и откинулась, закачалась вместе с глыбой. Василий выцедил стопку и задумался вновь.

— Что ещё?.. — угрюмо размышлял он вслух. — Развести раствор пожиже и бултыхнуть в него надзорку?..

Глыба-качалка остановилась.

— Слушай, я боюсь! — тихонько сказала Лика.

— А? — взглянул он на неё из-под тяжёлой насупленной брови. — Да нет… Тоже ерунда. В чём разводить-то? Пол везде ровный… Ям нету… Ну-ка давай логически! В опорах — улитки, снаружи — надзорки. Да ещё пол снизу будет разъедать… То есть строить он может только в «конуре»… Ну, допустим, замурует проёмы в какой-нибудь комнате… Так там всё равно скоки… И окна… Нет, не понимаю…

— А если на камушке? — спросила Лика.

Василий усмехнулся.

— Много ты чего на камушке выстроишь!.. Разве что сами камушки пустить вместо кирпичей… Но их же ведь не свернёшь! Это какую силу иметь надо?..

Лика резко выпрямилась, покачнув глыбу.

— Я в самом деле боюсь! — Она повысила голос. — Это очень серьёзно, Вася! Ты вспомни, что было в прошлый раз… Ад кромешный! А ведь он тогда не грозил, он просто развлекался… А теперь, ты говоришь, грозит… Да ещё и хозяевам!

— Да плевать на него хозяевам, — буркнул Василий.

— Хозяевам — да! А нам?.. Боже мой! — В голосе Лики зазвенело отчаяние. — Только-только всё стало налаживаться — и опять он!..

Минуло ещё несколько дней. Мрачные пророчества Лики сбываться не спешили. Ромка вёл себя по-прежнему странно — и не более того. Время от времени он, правда, что-нибудь да отчебучивал, приводя обитателей колонии в изрядное недоумение, однако поступки его теперь можно было скорее назвать чудачествами, нежели озорством.

Так, однажды утром он вдруг вооружился заветной своей кувалдочкой и вышел крушить самые что ни на есть исполинские глыбы. Каждая — тюбиков на двадцать с лишним, не меньше. Кое-кто даже высказал робкое предположение: слава богу, взялся, мол, за ум…

Ничуть не бывало! Покончив с трудами праведными, Ромка двинул прямиком к Пузырьку и, даже отказавшись принять традиционный колпачок, обменял всю добычу на алые капсулы с тягучим приторным сиропом. По неслыханному, кстати, курсу — три к одному. Пузырёк был изумлён, обрадован и встревожен. Редко кому удавалось сбить его с толку, а Ромке вот удалось. Спрошенный о том, на кой ему пёс столько красненьких, хулиган промямлил что-то невнятное, но клятвенно заверил, что Пузырьку он — не конкурент. Как будто и так не было ясно! Какая ж к чёрту конкуренция — без змеевика-то…

Кое-что прояснилось после того, как наиболее любопытные наведались в «конуру» и посмотрели, чем он там занимается. Вне всякого сомнения, Ромка прилежно осваивал не то бетонные, не то глинобитные работы. Удивлялись, пожимали плечами, крутили пальцем у виска… Слава богу, хватило хоть ума не дразнить! Последствия были бы непредставимы.

— Ну вот, как я и думал, Никита… — с печальной улыбкой молвил дедок Сократыч. — Слово «крест» бытует в уголовном жаргоне. И, согласно Василию, означает оно всего-навсего — нож. Которым режут…

— Что-то вы какой-то грустный сегодня, Платон Сократович, — заметил Кляпов.

Дедок вздохнул.

— Есть причины, Никита, есть причины… Каковыми, если, конечно, хотите, могу поделиться…

— Тогда подождите минутку… — Кляпов повернулся к переминающемуся рядом Кресту. — Йоц! Сли!..

И, не оглядываясь, двинулся к средних размеров камушку, закрученному спиралью, как домик улитки. Крест, затрепетав, устремился следом.

— От! — сказал Никита, указывая на нужный выступ. — Сьок?

— Зать! — немедленно выпалил Крест.

— Зать тебе… — недовольно отозвался Никита. — Вот раздолбишь — тогда и будет тебе «зать»…

Проследив за первыми ударами, он кивнул и вернулся к Сократычу. Исполненные скорби прозрачные глаза дедка были устремлены мимо Кляпова.

— Собственно, это даже и не версия, Никита… — проговорил Сократыч, по-прежнему не сводя горестного взгляда с Креста, неловко заносящего ломик. — Так, подозрение… Но уж больно, знаете, неприятное… Просто меня поразило, с какой лёгкостью ваш друг утратил родную речь и перешёл на пресловутый пиджин-рашен… Все эти «от», «сли», «тьок»… Скажите, а как у него сейчас складываются отношения с побирушками?

— Да вроде помирились, — нехотя отвечал Никита. — Дразнить стали поменьше…

— Нет, я о другом… Общается он с ними?

— Да больше, чем с нами!

— Вот-вот-вот-вот-вот… — Розовое чело Сократыча вновь омрачилось. — Помните, я излагал версию, что с нашим приходом побирушки остались не у дел и выродились? Так вот в версии этой меня смущал всего один момент: как можно выродиться без смены поколений?.. А сегодня ночью пришла такая страшненькая, знаете, мысль… Что если хозяева, не нуждаясь больше в услугах побирушек, поступили с ними так же, как с Крестом? А? Бац, знаете, и все проблемы решены… А мы вот с вами смеёмся над их ужимками и даже и не подозреваем, что в будущем нас ждёт то же самое… Простите, а что я сказал весёлого, Никита?

Зажмурясь и ухватив переносицу двумя пальцами, Никита Кляпов сотрясался от беззвучного злобного смеха.

— Извините, — сказал он и встряхнул головой. — Просто мне подумалось, что все мои проблемы тогда, действительно, будут решены… Отупеть и на всё наплевать — да я чуть ли не мечтаю об этом!

— Ну да, ну да… — деревянно поддакнул Сократыч, нервно оглаживая бородку. — Блаженны нищие духом… А мне как прикажете быть в таком случае? «Зать»? Сплошное «зать»? Нет уж, увольте. Если у меня и есть что-либо дорогое в этой жизни — так это мой разум! Запомните это, Никита!..

Удары по глыбе внезапно прекратились, и оба услышали, как с глухим стуком упал на покрытие ломик. Обернулись. Крест стоял, обмерев, и с ужасом провожал глазами прокатившую мимо надзорку. Никита бросился к нему.

— Ну, всё, всё… — испуганно приговаривал он, похлопывая и поглаживая Креста по судорожно вздрагивающим мышцам. — Дьец… Уехала…

Кое-как успокоив питомца и снова вручив ему ломик, Никита решительным шагом подошёл к дедку.

— Опровергнуть? — прямо спросил он.

— Что ж, попробуйте. — Сократыч посмотрел на него с любопытством.

Никита оглянулся на Креста.

— Видели, как он испугался? А побирушки надзорок не боятся…

— Н-ну… Возможно, прошло много времени… Забыли, осмелели…

— Хорошо, — сказал Никита. — А с чего вы вообще решили, что они глупее нас с вами? Вы хоть одну фразу на их языке прощебетать можете? А они на нашем чирикают вовсю… Ладно. Взять того же Креста. Да я перед ним хуже всякого побирушки унижался… И что же из этого следует? Что он был умней меня?

С каждым словом личико Сократыча прояснялось всё больше и больше.

— Никита… — растроганно сказал он наконец, пожимая Кляпову локоть. — Спасибо… Не то чтобы вы меня убедили, но…

В этот момент ломик Креста угодил в напряжёнку, и глыба, издав звук пушечного выстрела, как бы провалилась сама в себя, осела грудой крупного белого щебня. Никита извинился и кинулся к питомцу (с минуты на минуту должна была показаться надзорка).

Повеселевший дедок двинулся было своей дорогой, но не пройдя и десятка шагов столкнулся с озабоченным Ромкой. Руки и нос хулигана были обильно припудрены серым порошком. Да и пузо — тоже.

— Дед! — Ромка обрадовался. — Тебя-то мне и надо! Ты ж у нас всё знаешь!..

Чувствовал, стервец, где у Сократыча слабая струнка.

— Ну, во-первых, не всё, — отвечал ему польщённый дедок. — А во-вторых, не уверен, что знаю. Что вас интересует, Рома?

— Вот, например, памятник, — сказал Ромка, и воздел серые по локоть руки, давая понять, насколько этот памятник громаден. — Он — как? Пустой внутри или весь из бетона?

Седенькие бровки взмыли изумлённо.

— Вы собираетесь возводить памятник, Рома? И кому же, позвольте спросить?

— Да нет, — отмахнулся тот. — Поспорили просто… Ну так как?

— Н-ну… Смотря какой памятник… Помельче — те, конечно, монолитные… А вот колоссы всякие… Их, по-моему, собирают из блоков… Укладывают, знаете, такие бетонные кольца — одно на другое…

— Ага… — несколько ошарашенно молвил Ромка, оглаживая ладонями невидимый круг. — Ну, понятно… Кольцами, значит…

Дышащие бледным свечением ребристые айсберги опор отяжелели, налились желтизной, покрытие блеснуло, как пруд в безветренное пасмурное утро. Мир просыпался. Светлые пятна скоков стали тёмными, по верхней и нижней тверди побежали едва уловимые рваные тени, похожие на клочья облаков.

В проулках белели в ожидании людей невесть когда возникшие новые камушки. Рассвет ласково омыл знакомую глыбу, слегка похожую на постамент Медного Всадника, и одинокую человеческую фигуру на её выдающемся вперёд уступе.

Расправив грудь, Ромка оглядел окрестности, потом обернулся. Два мешка, сетка с алыми капсулами и всякий мелкий инструмент удобно угнездились в седловине замечательной глыбы. Клавкин броневичок был просто обречён на роль пьедестала.

— А вот фиг вам!.. — еле слышно шепнул Ромка, запрокинув вдохновенное лицо к невероятно высокому потолку.

Затем перетащил один мешок из седловины на слегка выпуклую маковку глыбы и вытряхнул в самой серёдке, окутавшись при этом по грудь облаком тонкой серой пыли. Подождал, пока пыль осядет, и выволок наверх сетку с капсулами. Присев на корточки, сделал в дышаще-мягком сером холмике глубокую выемку, после чего выдавил туда пять алых тюбиков.

Припудрил ладони — и приступил…

Ромка, действительно, никогда не имел дела ни со строительством, ни с гончарным ремеслом. Всё, что могло ему теперь пригодиться в работе, сводилось к детским воспоминаниям о том, как покойная баб-Варя замешивала тесто для пельменей. Очень похожими приемами он замесил тяжеленный колобок чудовищных размеров и принялся раскатывать его сначала в бревно, а потом в длинную толстую кишку. Вскоре пришлось опуститься на колени. На выпуклой площадке стало тесно. Будь Ромка более начитан, он бы неминуемо сравнил себя с Лаокооном. Наконец догадался порвать липкого удава натрое, и первое кольцо было выложено по частям. В поперечнике оно достигало полуметра, толщиной не уступало кулаку Василия, а цвет имело жирно-коричневый, словно пропитано было масляной краской.

Ромка распрямил сведённую спину и поднялся в рост — полюбоваться. Балдё-ож…

— Ты что ж это, поганец, делаешь?! — разорвал утреннюю тишину вопль, исполненный изумления и злобы. Ранняя пташечка Клавка вышла на промысел.

— Чего вопишь? — благодушно осведомился Ромка. Он был до того очарован первым выложенным кольцом, что даже не удосужился взглянуть на Клавку.

— Ты мой броневичок поганить? Тут люди собираются, вопросы с него решают!..

Ромка присел на корточки и любовно устранил лёгкий извив, пока не схватилось намертво. Нет, отлично легло колечко…

— Я кому говорю?..

Ромка повернул голову.

— Клавк, — задумчиво молвил он. — Вот перемкну пару кабелей, и будешь неделю дома сидеть…

Клавка набрала полную грудь воздуха и уже открыла рот, как вдруг взглянула Ромке в глаза — и поняла, что он не шутит.

Рот медленно закрылся, воздух был относительно тихо выдохнут. Конечно, будь рядом свидетели, Клавка ещё, пожалуй, и пошумела, поерепенилась бы малость — марку поддержать. А так… Словом, когда Ромка, устранив пару-тройку огрехов, снова поднял голову, Клавки на пятачке уже не было.

Следующей, как ни странно, заявилась Лика. Что её выгнало из дому в такую рань — сказать трудно. Обычно она в это время ещё нежилась в гамаке… Остановилась, подождала, когда Ромка поднимет голову, естественно, не дождалась и в недоумении обошла глыбу кругом, приглядываясь к творящемуся на вершине.

Ромка уже заканчивал выкладывать третье кольцо.

— Доброе утро, Рома, — сказала Лика.

— Привет, — буркнул Ромка, головы по-прежнему не поднимая.

Лика, склонив голову к плечу, задумчиво и тревожно смотрела на ещё не завершённую, но уже уродливую композицию.

— И что это будет? — хрустальным голоском осведомилась она.

Ромка встал и вытер руки о штаны. С третьим кольцом было покончено.

— Фиг, — ответил он не без гордости.

— Прости, не поняла…

Он снисходительно улыбнулся и сложил для наглядности известную комбинацию из трёх пальцев.

— И… кому же ты его… адресуешь? — несколько оторопело спросила она.

— А вообще!.. — И Ромка щедрым жестом объял необъятное.

Лика, право, не знала, что и ответить.

— Между прочим, — холодно заметила она наконец. — Фига, если хочешь знать, женского рода, а не мужского.

— Это у тебя женского, — огрызнулся Ромка. — А у меня — мужского.

Лика оскорблённо вскинула плечики — и удалилась.

Потом публика повалила валом. Посмеиваясь, наблюдали, как Ромка, упрямо отклячив нижнюю губу, раскатывает очередного масляно отсвечивающего удава, рвёт его натрое и выкладывает по частям следующий ярус. Задавали вопросы. Чаще всего: «Кому фиг-то?» Сначала Ромка говорил: «Хозяевам!», но потом озверел и начал отвечать: «Тебе!» Покручивая головами, отходили. Дескать, чем бы дитя не тешилось — только бы кабели не перемыкало…

Приковылял Пузырёк, поглядел скептически, почесал за ухом.

— Эх! — сказал. — Знал бы — ни за что бы менять не стал. Сколько сырья загубил — страх подумать!..

Несколько раз в проходах между опорами появлялся хмурый Василий, но к глыбе так и не подошёл. Переживал издали.

Словом, первый день творения никого особенно не встревожил.

Загрузив мешки и сетку с капсулами в скок, Ромка шагнул вслед за ними и невольно присвистнул. Пять надзорок на одном пятачке — не многовато ли? Прямо целый патруль… Поволок первый мешок к пьедесталу — и сразу же наткнулся на округлое акулье рыло.

— Ну чего, чего? — прикрикнул, выпрямляясь. — Иди вон алкашей своих лови…

Такое впечатление, что надзорка колебалась. Дороги не уступила, но, когда Ромка поволок мешок в обход, препятствовать тоже не стала. Хотя (был такой момент) блики на чернильной гибкой броне метнулись зигзагами, и показалось, что тварь сейчас сманеврирует и снова окажется с ним нос к носу.

С одной стороны, всё это Ромке очень не понравилось, а с другой, он вдруг ощутил прилив сил и победное злорадство. Ишь, чувырлы гладкие! Зашевелились?.. Почуяли?..

Уклоняясь от прямых столкновений, он в несколько рейсов забросил мешки и сетку в седловину, после чего надзорки как-то сразу выпали из поля зрения. Теперь для Ромки существовали только покатая вершина глыбы да корявое волнисто вылепленное основание, похожее на обрубок печной трубы. Щёлкнул по нему ногтем — и звуком остался доволен. Схватилось…

Кстати, а который фиг лепить-то? Левый или правый? Сложил два кукиша, сравнил… Правый. Наше дело правое…

Места вот только маловато… Ромка озабоченно огляделся и наконец решил переложить мешки на вершину, сетку с капсулами бросить прямо в трубу, а раствор замешивать в самой седловине. Всё-таки выемка, поудобнее малость…

К полудню ещё пять колец легли одно на другое, и жуткое сооружение достигло полуметра над уровнем глыбы — кривоватое, ребристое, как песок на речной отмели, однако довольно прочное. Пока. А вот дальше… Ромка снова сложил кукиш и окольцевал пальцами левой руки правое запястье. Замерил. Затем повёл пальцы вверх, и хватка разорвалось. Нет, пожалуй, так сильно трубу расширять не стоит. Потом ведь ещё смыкать…

— Рома!.. — продребезжал неподалёку встревоженный голос дедка Сократыча.

Ромка вскинул голову и очумело огляделся. Пятачок кишел надзорками. Их было штук десять, а то и больше. С высоты трёх с лишним метров (Ромка поднялся в рост) они до отвращения напоминали огромных чёрных тараканов, бестолково суетящихся на светлом линолеуме.

Дедок Сократыч тоже боязливо озирался. Должно быть, ему потребовалось немало мужества, чтобы приблизиться к Ромкиному пьедесталу.

— Рома, послушайте меня!.. — взволнованно заговорил он. — Поскольку одна из моих гипотез подтверждается, увы, прямо на глазах, я обязан вас предостеречь, Рома!..

— Ну, давай… — согласился тот и сел на край глыбы, свесив ноги с уступа. Словно дразня надзорок, пошевелил босыми пальцами.

— Рома, я преклоняюсь перед вашим упорством и мужеством, но вы, кажется, в самом деле пересекли грань дозволенного… Посмотрите, как они беспокоятся! Такого никогда не было!..

— Ну так… — самодовольно хмыкнул Ромка.

— Поймите, Рома! Вас вывезли сюда совсем для других целей. То, чем вы сейчас занимаетесь, возможно, наказуемо… А вы уже знаете, как они могут наказывать!..

— Не нравится, значит, когда им фиг лепят? — Физиономия Ромки прямо-таки дышала злорадством.

— Да не в этом дело, Рома! Хозяева, скорее всего, и понятия не имеют, что именно вы там лепите! Важен сам факт… Занявшись творчеством, вы как бы присваиваете себе божественные функции… А боги, как правило, ревнивы, Рома! Прометею, например, пришлось в итоге расплачиваться собственной печенью…

— Дед! — ласково сказал Ромка. — Мне работать надо…

Добравшись до того места, где полое лепное запястье расширялось, переходя в собственно фиг, Ромка взмок и разозлился. Вот уже несколько раз, сердито сопя, он отрывал и перекладывал неправильно уложенные кольца. То и дело возникала необходимость свериться с оригиналом, а одной левой тоже не больно-то полепишь… К перечисленным неудобствам следовало добавить невозможность сойти с глыбы и осмотреть свое детище издали — на пятачке по-прежнему крутились надзорки.

Покончив с последним мешком, Ромка обнаружил, что золотистые громады вокруг побледнели и обесцветились. Начиналось время серых сумерек.

Спрыгнул с приступочки и, сделав пару-тройку шагов, обнаружил, что окружен надзорками. Сердчишко прыгнуло, заметалось…

— Ребята, ребята… — забормотал Ромка, снова отступая к глыбе. Что-то ткнулось ему под коленки. Взмахнул руками, оглянулся… Так и есть! Ещё одна…

Терять было нечего, и Ромка кинулся вперёд — прямо на широкие акульи рыла. Дерзко оттолкнувшись босой ногой от выпуклого панциря, перелетел на ту сторону и метнулся к светлому пятну скока.

Напоследок ещё и обернулся.

— А вот фиг вам! — торжествующе сказал он сумеркам, где смутно белела глыба и ворочались округлые сгустки мрака.

Сегодня-то — фиг… А вот завтра как?

— Во, блин!.. — озадаченно вымолвил Ромка.

Пятиэтажка сияла огнями. Собственно, ничего чудесного в этом не было — Ромка и сам мог приказать «конуре», чтобы она осветилась целиком. Но кому, хотелось бы знать, взбрело в голову нагрянуть сюда на ночь глядя?

В озарённом изнутри проёме первого подъезда, привалясь плечом к косяку, темнела коренастая фигура Василия.

— И чего? — с интересом спросил Ромка, подойдя.

Василий тяжко вздохнул.

— Пошли, — сказал он. — Все уже собрались…

Ромка хмыкнул и, покручивая головой, поднялся вслед за ним на второй этаж, где в комнате с трёхспальным ложем и бугорком серого порошка в углу он, действительно, увидел знакомые лица. Отсутствовали, пожалуй, только Лёша, Пузырёк да ещё та лупоглазая девица, имя которой Ромка так и не смог запомнить.

— Вы бы ещё куклу Машу пригласили, — нагло сказал он и, пройдя в угол, сел, уперев одну руку в пол, а другую положив на вызывающе вскинутое колено.

Клавка надувалась и вращала глазами. Сократыч сидел, смущённо подняв плечики. Никита был равнодушен. Крест обеспокоенно вертел головой. Этих двоих, надо полагать, затащили сюда насильно.

— Ну давай ты, что ли, Вась? — недовольно молвил мужичок по имени Коля.

Василий засопел, нахмурился, однако противиться не стал и вышел на середину комнаты.

— Рома, ты всех достал, — рубанул он наотмашь.

Ромка повесил голову и такое впечатление, что пригорюнился. Самые наивные даже переглянулись с надеждой: да уж не раскаивается ли? Ромка молчал довольно долго, потом вздохнул.

— Кого — всех?..

— Всех! — громыхнул Василий. — Даже хозяев! Надзорки вон с ума посходили!..

— А вам-то что? — не понял Ромка.

— Да как это что? Как это что?.. — взвилась Клавка, но на неё тут же зашикали и замахали руками. Умолкла, раздувая глаза и ноздри.

— Объясняю, — процедил Василий и вдруг тоже взорвался: — Да ты же, паразит, всех надзорок на себя стянул!.. Возьми того же Сократыча! Раздолбает камушек — ждёт надзорку… А та, сволочь такая, хуже скорой помощи! Не едет и не едет… Понял теперь?

Ромка моргал.

— Совсем не едет? — с любопытством спросил он.

— Н-ну… потом-то, конечно, приезжает… — нехотя признал Василий. — Но всё равно ведь ждать замучишься!

— Ага… — медленно проговорил Ромка. — Значит, всё-таки приезжает…

Теперь уже и Василий раздул ноздри.

— Ты что, издеваешься?..

— А?.. — Ромка поднял на него замутнённый взор. — Нет… я… думаю…

— Думает он!.. Короче, Рома! Все тебя просят… Понимаешь? Все! По-хорошему просят: Рома, завязывай!..

— Послезавтра, — сказал Ромка.

— Что послезавтра?

— Послезавтра закончу…

После этих слов рухнула такая тишина, что дедок Сократыч даже заёрзал, жалобно покряхтывая.

— Василий… — позвал он. — А может быть, в самом деле?.. Ну что решают два дня в конце-то концов?.. Вы же знаете: он ведь не отступится…

Василий метнул на него бешеный взгляд через плечо и снова повернулся к Ромке.

— Как же я тебя раньше-то не раскусил?.. — процедил он. — Там тебе ломать запрещали — ломал! Здесь тебе строить запрещают — строишь! Тебе же всё равно, что делать, лишь бы наперекор! Лишь бы закон нарушать! Что? Не так?

Ромка утомлённо прикрыл глаза.

— Вась, — сказал он. — Ну тебя на фиг… Упахался я сегодня. Да и завтра денёк предстоит…

— А мы, выходит, не упахались? — взревел Василий.

Ромка неспешно поднялся на ноги и, пренебрежительно отклячив нижнюю губу, оглядел Василия с головы до ног.

— Ломать — не строить…

Выглянув утром из «конуры», Ромка обнаружил, что у подъезда его поджидают две угрюмые надзорки.

— Всю ночь, что ли, дежурили? — спросил он их и, не получив ответа, свернул за угол, к скокам. Чернильные глянцевые твари потекли следом. Мешки и капсулы остались на четвёртом этаже, но после вчерашнего Ромка чувствовал, что для начала неплохо бы провести разведку.

С пересадкой в три скока он достиг окрестностей пятачка и осторожно выглянул из-за опоры. Кажется, Василий был прав: своим поползновением на творчество Ромка и впрямь стянул к пьедесталу чуть ли не всех надзорок. Кишмя кишели. Создавалось впечатление, что сегодня туда не прорваться. Может, выждать пару дней, пока успокоятся?.. Или всё-таки попробовать внаглую пробежать по спинам?.. Ну да! А мешки? А капсулы?..

Ромка для опыта выбрался на открытое место, и глянцевые твари немедля пришли в движение.

— Ну ни фига себе… — испуганно пробормотал он.

От вчерашней неуверенности надзорок и следа не осталось. Чёткий хищный вираж — и бросок. Так они обычно кидаются, когда видят, что склока грозит перейти в рукопашную.

— Что за дела? — с достоинством сказал Ромка подлетевшим вплотную каплеобразным тушам. — Да я вообще мимо шёл… камушек искал подходящий…

В подтверждение своих слов он отцепил от пояса и предъявил им зеркальную кувалдочку. Особого впечатления на надзорок это не произвело.

Двинулся в сторону противоположную пьедесталу. Пропустили. И на том спасибо. С тремя конвоирами за спиной он добрался до средних размеров камушка. С ненавистью окинул глазом молочно-белые округлости — и уничтожил одним ударом. Сорвав злобу, пошёл было дальше, но, оглянувшись, приостановился. За ним теперь следовала всего одна надзорка. Остальные две прилежно подъедали осколки.

— Ага… — соображая, молвил он. — Ну правильно… Васька же говорил: всё равно приезжают…

Последовал ещё один взмах зеркальной кувалдочки — и следующий валун лопнул с грохотом. Последняя сопровождающая надзорка немедленно забыла о Ромке и занялась обломками.

Нет, не будет больше такого дня в Клавкиной жизни! По обыкновению выйдя раньше всех на промысел, она уже приглядела пару лёгких камушков, когда в соседнем проулке громыхнуло — тюбиков этак на десять, если не на пятнадцать. Изумившись, Клавка двинулась прямиком на звук и была ошеломлена ещё одним громовым ударом. Потом навстречу ей вылетел Ромка — с вылупленными глазами и с кувалдочкой в руке.

— Клавка! — заорал он. — Хватай тюбики! Халява!..

На её глазах он подскочил к чудовищной глыбе, похожей на оплывшего снеговика, и подбил снизу, куда по-трезвому и тюкнуть-то не додумаешься. Белоснежный гигант ещё только стонал и кряхтел, намереваясь оглушительно ахнуть, а Ромка уже казнил следующий камушек. В благоговейном ужасе Клавка заглянула в проулок, откуда только что выскочил обезумевший громовержец. Проулок был завален обломками. Ромка уничтожал всё подряд. Как Тамерлан.

То, что он тронулся окончательно, в доказательствах не нуждалось. Да, но Клавка-то была ещё в своём уме! Подхватив подол простынки, она стремглав кинулась в проулок. А навстречу ей танковым клином катились ошалелые надзорки.

Нескончаемый грохот гулял между бледно-золотистых громад, на стеклисто мерцающее покрытие оседали всё новые и новые холмы, холмики и пригорки ослепительно-белого щебня. Ромка крушил вдохновенно, не задумываясь. Заметив, что вокруг становится черным-черно от надзорок, кидался в скок и, очутившись в противоположном конце лабиринта среди непорушенных глыб, вновь пускал в ход сокрушительную сталь.

Вышедшие к тому времени на утреннюю охоту обитатели опор ошалело озирались. Не в пример правдоискательнице Клавке им было как-то неловко подбирать неизвестно кем заработанные тюбики, но, заслышав ликующие вопли Ромки насчёт халявы, они быстро теряли застенчивость и принимались набивать капсулами сетки и пакеты. Вскоре, как этого и следовало ожидать, начались делёж и ругань. Надзорки метались, как очумелые.

Ромка же, внезапно прекратив буйствовать, возник в «конуре» и торопливо перекидал в скок все стройматериалы. Потом выбросился на пятачок и остался весьма доволен зрелищем. Ни одного чернильно-глянцевого рыла возле пьедестала он не увидел.

Обливаясь пСтом, перенёс и свалил в седловину сначала мешки, а потом две сетки алых капсул. В последний миг из-за дальней опоры вылетела наконец-то подъевшая все осколки надзорка, но Ромке было уже наплевать — и на неё, и на всю их свору.

Говорят, что самое сложное — это ваять руки. Лицо, говорят, и то проще ваять… Короче, к полудню Ромка почти отчаялся. Поперечные борозды на стыках колец получались у него чуть ли не глубже, чем вертикальные — между пальцами. Да и сами пальцы выходили разной толщины. Подмазывал, заглаживал — и наконец решил не маяться. Потом. Сейчас главное — смыкать помаленьку свод. Обидно будет, если предназначенный хозяевам фиг вдруг возьмет да и провалится сам в себя…

А как там, кстати, поживают вертухаи? Тыльной стороной ладони Ромка смахнул пот с бровей и исподлобья оглядел окрестность. Замер, затем медленно поднял голову и всмотрелся попристальней. Надзорок на пятачке собралось не много, но вели они себя довольно зловеще. Никакой суеты, никаких метаний. Четыре твари блокировали проулки, две караулили возле скоков. На выходе будут брать — не иначе…

Ромка невесело усмехнулся, замешивая очередной колобок, как вдруг в голову пришло, что отвлекающий манёвр с глыбами повторить ему, скорее всего, не удастся и, стало быть, к пьедесталу его больше не подпустят. Значит… Не вставая с корточек, он покосился снизу вверх на свое уродливое детище… Значит заканчивать фиг надо прямо сегодня! Ромка стиснул зубы и с удвоенной силой захлопал припудренными ладонями по липкому колобку.

Свод помаленьку смыкался. Суставы на пальцах изваяния, правда, так и не удалось обозначить, да и бог с ними! Главное — чтобы сразу было ясно, что изображено…

— Ромк!.. — откуда-то издали грянул голос Василия.

Осторожно уложил последний шмат кольца и лишь тогда обернулся. В проулке виднелись встревоженные лица Пузырка, Сократыча, Лики… Ну и Василия, конечно.

— Чего надо?

— Рома, ну нельзя же так! — отчаянно крикнула Лика. — Ну что ты всех нас считаешь врагами? Давай поговорим…

— Завтра, — бросил он.

— Да никакого завтра не будет! Ты что? Не видишь? Они же тебя караулят!..

Ромка выдвинул вперёд ногу и бережно возложил левую длань на изваяние. Словно за плечи обнял.

— А чего ты за сто вёрст кричишь? Подойди — поговорим…

— Да не подойти уже! — заорал Василий. — Надзорка не пускает!..

Честно говоря, при этих словах желудок у Ромки провалился куда-то в район почек. А шутки-то и впрямь кончились.

— А ты скоком попробуй! — крикнул он, стараясь не подавать виду, что и сам струхнул. — Возле «конуры» есть скок! Прямо сюда выбрасывает…

— Пробовали! Они уже и у скоков дежурят!..

Ромка беспомощно огляделся. Надзорки словно вросли в покрытие чёрными блестящими валунами. Ждут…

— Рома! — напрягая старческий голос, закричал Сократыч. — Рома, у вас один выход! Даже скорее шанс, чем выход!.. Сломайте эту вашу скульптуру! Сломайте!.. И глыбу разбейте!.. Возможно, тогда они вас не тронут!..

Ромка заколебался. Сломать… Может, вправду сломать? Слепил какую-то уродину, не поймёшь: то ли фиг, то ли кулак, то ли вообще бог знает что! Кривая, приплюснутая. Чего позориться-то? Эту — сломать, а потом подучиться малость — и…

Потом?

Когда потом?

Ромка ещё раз оглядел припавших к покрытию надзорок и медленно облизнул припудренные пылью губы.

— А вот фиг вам… — проговорил он и, спрыгнув в седловину, решительно вытряхнул в выемку предпоследний мешок.

Купол большого пальца, венчающий композицию, Ромка водрузил уже в сумерках. Порошка, как он и опасался, не хватило, и поэтому вместо красивого и гордого навершия пришлось лепить какой-то коротенький, неубедительный бугорок.

Всё!

Ромка звонко отряхнул руки, помедлил и сошёл вниз, в обезображенную корявыми грязными разводами седловину. На приступочке приостановился. Сердчишко на мгновение зависло. Да не может быть, чтобы с ним — как с Крестом… Никого не трогал, не убивал… Подумаешь там, фиг вылепил!..

— Ну, берите, давитесь! — презрительно бросил он наплывающим из серого полумрака плотным округлым теням. — Вот он я!..

Сделал последний шаг — и тут же был отрезан от глыбы, причём манёвр надзорка провела по-хоккейному жёстко — толкнула, чуть не сбив с ног.

— Сладили, да?.. Все на одного?.. — бормотал Ромка, пятясь перед наступающими гладкими тварями. Самый страшный миг остался позади: если сразу сознания не лишили, а теперь явно куда-то ведут, подталкивают, то, стало быть, не всё ещё так плохо…

Его уже вытеснили в проулок. Нигде ни души. От льдистых айсбергов веяло холодноватым полусветом. Надзорки обрели чёткость, по гибким панцирям гуляли блики.

Улучив момент, Ромка метнулся к светлому овалу скока — и тут же удостоился лёгкого щелчка. Так, наверное, в четверть силы… Подпрыгнул, шарахнулся, но на ногах устоял.

— Менты поганые!.. — хрипло выговорил он, оборачиваясь.

Надзорки надвинулись снова. Ромка повернулся и с независимым видом пошёл, куда вели. Следующий попавшийся по дороге скок он на всякий случай решил обойти сторонкой, но тут на пути его стала одна из надзорок.

— Ну чего? — с вызовом спросил Ромка. — Туда — нельзя, сюда — нельзя…

Вне всякого сомнения, его прижимали к стенке. Точнее — к светлому овалу. Ромка знал этот скок. Он выводил к «конуре» — выбрасывал в аккурат перед третьим подъездом.

— Под домашний арест? — осклабившись, осведомился Ромка. — А жратву кто мне таскать будет? Вы, что ли?

Полукольцо акульих рыл сомкнулось теснее, и Ромка, более не хорохорясь и не дразня судьбу, шагнул в скок…

Издырявленная чёрными оконными проёмами пятиэтажка серой глыбой тонула в сумерках огромного зала. На выходе Ромку, естественно, ждали. Надзорок пять или шесть. Неестественно было другое: вместо того, чтобы загнать арестанта в «конуру», они сразу же отсекли его от парадного.

Заподозрив неладное, Ромка обернулся — и обмер.

В каком-нибудь десятке шагов, раскинув мощные посадочные опоры, стояла летающая тарелка. Из открытого люка лился нежный розовый свет, окрашивая серое, похожее на пемзу покрытие в коричневатые тона…

Неужели — домой? Да он о таком и мечтать не смел… Домой! В город, к нормальным людям, к своим ребятам… К ментам? Да пускай даже и к ментам! Они хотя бы ломать не заставляют…

Ромка хотел было кинуться к люку, но спохватился. Во-первых, хозяевам он давно уже не верил ни на грош и постоянно ждал от них очередного подвоха. А во-вторых, внутри встрепенулся и толкнул локотком в рёбра неугомонный чёртик противоречия.

— А чего это я туда полезу? — сердито сказал Ромка, снова поворачиваясь к надзоркам. — Может, мне и здесь хорошо?.. Подумаешь, сенсация: фиг вылепил!..

Округлые глыбы мрака угрожающе шевельнулись — и Ромка попятился. Его откровенно загоняли в летательный аппарат.

— Не нравится, да?.. — злорадно бормотал он, уже ставя босую ногу на край аппарели. — А вот фиг вам! Во! Видали?.. Чувырлы гладкие!..

Нагло крутя кукишем, он отступал вверх по трапу. Стоило ему очутиться в озарённом розоватым свечением коридорчике, как прямоугольная броневая плита поднялась и наглухо запечатала вход.

Оказавшись в одиночестве, Ромка с сатанинской усмешкой растопырил пальцы обеих рук и издевательски повилял тощим задом.

— Камушки вам долбать? — осведомился он у закрытого люка. — А вот пускай вам их Васька долбает! Он лоб здоровый!..

Тут Ромке почудилось, что пол под ногами дрогнул, и физиономия хулигана внезапно стала тревожной, чтобы не сказать испуганной.

А вдруг — не домой?.. Дедок говорил: тарелки куда угодно могут завезти… Вдруг закинут в какую-нибудь… типа исправительной колонии?.. С них ведь станется… Хозяева…

Несколько минут прошли в жутком напряжённом ожидании, а потом прямоугольная металлическая плита медленно начала вываливаться наружу. Даже не дожидаясь, когда дальняя кромка коснётся грунта, Ромка упёрся раскинутыми руками в края люка и с замиранием выглянул наружу.

Последовал ликующий вопль — и хулиган кинулся стремглав в открывшийся просвет. По дороге, разумеется, оступился, в результате чего достиг родной земли кувырком. Вскочил, победно вскинул кулак.

Он стоял — наяву! средь бела дня! — в центре знакомого разваленного скверика, у гипсовых руин фонтана, ныне окончательно вмятых в почву гусеницами бульдозеров.

Внезапно повеяло запахом гари. Это ещё что такое? Пожар здесь, что ли, был?.. Ромка медленно опустил кулак и огляделся.

Стволы изувеченных акаций обуглились и теперь чернели, как бы сведённые предсмертной судорогой. Высокая бетонная стена была вся исклёвана, как будто по ней садили в упор из пистолета. На одной из её секций кто-то размашисто вывел масляной краской: «Долой…» Кого «долой», Ромка не понял, потому что дальше стена была обрушена и размолота траками. Асфальтовое полотно автострады местами как бы расплеснулось, а на обочине горбился остов сгоревшей «Волги».

Ромка поднял глаза — и вздрогнул. Такое впечатление, что развал, царивший на пустыре, за время Ромкиного отсутствия перешёл в наступление и захватил весь район. Здания стояли с выбитыми сплошь стёклами, угол одной из многоэтажек был как бы неровно откушен. Из пролома тянулся тяжёлый чёрный дым.

Откуда-то издали внятно прозвучала короткая автоматная очередь.

Ромка вновь перевёл оторопелый взгляд на обрушенную и размолотую траками стену. За выщербленным шоссе припали к земле пыльные руины частного сектора. Бомбили их, что ли?

Гений кувалды попятился в ужасе.

Развалить целый город? Для него это было просто непредставимо.

— Ну вы долбаете!.. — испуганно пробормотал Ромка, потихоньку отступая и отступая к летающей тарелке. Потом вдруг резко обернулся и чуть присел, явно собираясь кинуться к трапу.

Но делать это надо было немного раньше. Люк уже закрылся.