Высокий, тонкий бокал, наполняясь пурпурной влагой, издавал нежный звон, который не только ласкал слух, но и свидетельствовал, что напиток безвреден, не содержит яда.

Чуть слышно звякнул графин, занимая своё место в сервировке низкого столика.

Немолодой слуга, заметно прихрамывающий, но подтянутый, явно младший офицер в прошлом, взглянул на старика, занимавшего массивное кресло.

Тот кивнул. Дождавшись, когда слуга выйдет, потянулся к бокалу.

Слабая, холёная рука потомственного аристократа преклонных лет, похоже, давно уже не поднимала ничего тяжелее бокала с изысканным напитком.

Пригубив вино, старик блаженно откинулся в кресле, прикрыл набрякшие веки.

Породистое лицо, немного оплывшее, расчерченное морщинами.

Зэрбо Джай, старейший работник, ведущий эксперт по чрезвычайным ситуациям.

Я — Ги Хэнхо, ученик, которому он намерен передать накопленный опыт.

Не знаю, по каким параметрам выбрал меня. Говорят, я похож на его сына, погибшего лет двадцать назад в одной дипломатической миссии.

К чему-то обязывает.

К примеру, я не ем после шести вечера.

Зэрбо Джай потакает своим прихотям.

У противоположной стены тихо потрескивал настоящий камин — ради комфорта этого человека пойдёшь и на такое.

Приглушённый свет придавал небольшому кабинету старомодный уют, делал немного таинственным. Пышные складчатые шторы окон позволяли забыть, что окна — всего лишь декорация, поскольку наш кабинет расположен глубоко под землёй.

Мы собрались тут в поздний час по чрезвычайной причине.

Джай заговорил:

— Вы не хуже меня знаете, что за конфиденциальной информацией ведётся настоящая охота. К сожалению, любой цифровой носитель можно дистанционно идентифицировать, взломать. Защита совершенствуется, но средства шпионажа — тоже… С чем связано много дипломатических провалов — сокрушительных провалов, которые не только перечеркнули карьеру видных политиков, но и нанесли болезненные удары по национальным интересам, престижу звёздных объединений. В последнее время используют не цифровые носители и не древнюю бумагу.

— Что же?

— Органику.

Признаюсь, я невольно вскинул брови.

Зэрбо Джай улыбнулся:

— Да, мой друг. Используется память живого существа, его речь, графические навыки, на базе лингвистического кодирования. Причём носитель и не подозревает о собственной роли, поскольку информацию загружают под гипнозом. Остаётся лишь сделать так, чтобы носитель оказался поблизости от того, кому текст предназначен. Адресат получает доступ к посланию, когда произносит фразу-ключ. Носитель, впав, по сути, в транс, произносит или же графически воспроизводит нужные слова, чтобы затем, придя в себя, забыть их… Носителя выбирают из числа тех, кого менее всего можно заподозрить в чём-либо этаком. Нередко — совершенно посторонних людей, которых адресат встречает как бы случайно… Бывает, что используют птиц, имеющих способность к звукоподражанию… В принципе технология надёжна. И всё же сбои не исключены. Риск есть всегда.

Старик вновь пригубил вино, помолчал, наслаждаясь букетом.

Затем нажал кнопку на подлокотнике.

Стена превратилась в экран. Пошло изображение.

Хорошо освещённая, скудно обставленная комната, по виду обычная допросная.

Вот два спецагента ввели человека, усадили на стул. Худощавый интеллигентный мужчина средних лет. Его лицо показалось знакомым, но я не видел человека прежде совершенно точно. Может, он просто кого-то напоминал.

Агент постарше сел напротив, через стол, другой встал у выхода.

— Повторите, что вас привело к нам, — предложил сидящий агент, сведя на переносице густые брови.

Задержанный вздохнул и начал рассказ:

— С месяц назад, проснувшись утром в субботу, обратил внимание, что в блокноте на прикроватной тумбочке исписана страница… Я привык фиксировать пришедшие в голову мысли, как правило, связанные или с работой, или с бытовыми делами… Но текст сильно удивил. Незнакомый язык, незнакомый алфавит. Рука — моя. Словно чья-то шутка… Живу один. На кого подумаешь… Вероятно, что-то ночью приснилось… Не отдавая себе отчёта, сделал запись… Я бы забыл, только через две недели повторилось. Ещё через две недели — опять. Слово в слово… Я стал искать в Сети, какой язык, нашёл — аратонский… Никогда его не изучал, не сталкивался… Бывает, люди вдруг начинают говорить на чужом языке, почему нельзя писать? Я выяснил, что же там. Перевёл с помощью автопереводчика. И понял — секретное дипломатическое послание. У нас ведь договор с Лавийской системой. Лавийцы второй год воюют с Аратоном… Пока что мы не участвуем в боевых действиях, но дело к тому идёт. По крайней мере, официально… В послании же наше правительство делает Аратону предложение заключить мирный договор.

— Понимаете, что говорите? — с искренним возмущением прервал агент, — Ваши слова провокация! Ваша цель — вбить клин между нами и дружественным лавийским народом!

— Я знал, что первая реакция будет такой, — ответил задержанный. — Если бы опасался неприятностей, вообще не стал бы ничего делать… Текст письма откуда-то взялся. Может, я невольно перехватил чью-то передачу. Некие силы ведут политическую интригу. Нужно их найти, обезвредить. Поэтому я пришёл к вам.

— Из патриотических, очевидно, побуждений, — с иронией добавил агент.

— Конечно, из патриотических, — спокойно подтвердил задержанный.

Выключив запись, Джай повернулся ко мне:

— Человека зовут Дэки Радо. Что скажете о нём, Ги?

— Или провокатор, или наивный идиот. Политическая ситуация довольно острая. Тип несомненно опасен. Необходимо изолировать. Необходимо тщательно проверить, кто мог видеть его писанину… А мы делали предложение Аратону?.. Помнится, у нас побывала их неофициальная делегация — под видом коммерческой деловой поездки… Я хотел бы уточнить — мог задержанный выступить как носитель, а потом, в силу неясных причин, заблокированная информация всплыла…

— Давайте сконцентрируемся на другом… Если данный инцидент получит огласку… В общем, правительство оказалось перед угрозой дипломатического скандала, последствия которого будут катастрофическими.

— Разве мы не можем отмежеваться, выдать наивного доброхота за одиночку, за психа? Навеки упрятать в психиатрическую лечебницу?

— Отмежеваться можем, с гадательным успехом. Но упрятать не получится. Доброхот получил весьма квалифицированную помощь. И сбежал.

— Печально. — Я свёл брови на переносице, как специальный агент в недавнем ролике.

— Вам предстоит найти беглеца.

Встав, я щёлкнул каблуками, давая понять, что готов совершить невозможное.

На орбитальном вокзале заглянул в бар с намерением промочить горло.

Пока не знал, куда полечу.

Надеялся, как всегда, на озарение. Радо наверняка постарается унести ноги с планеты, из системы в целом.

Я присел на круглый высокий табурет у стойки.

Бармен в жилете, в белой сорочке и при галстуке-бабочке, ловко наполнял стаканы.

Льда не жалел, пены — тоже. Лёд и пена хлеб бармена.

Любуясь отточенными движениями, я почувствовал, как меня жёстко взяли за локоть.

Незнакомец. Толстяк с глазами навыкате.

Ухмылка была у него довольно подлая. Кроме того, настораживал горящий взгляд под непрерывно шевелящимися бровями.

— Такого не встречали? — спросил толстяк, показывая экран коммуникатора.

Я краем глаза приметил, как некий человек, сидевший у столика неподалёку, опустил голову, уставился в пол и — начал смещаться куда-то в сторону, за пределы нашего поля зрения.

Выходит, не только я люблю промочить горло на дорожку.

— Постойте… — Я взял комм и стал вглядываться, то приближая к носу, то отдаляя.

Доброхот был на стереофотографии как живой. Кого же напоминает?

Толстяк замер:

— Что, прямо здесь? На вокзале?..

Продолжая тянуть резину, я старательно изображал раздумье.

Тем временем Дэки Радо испарился.

Толстяк от нетерпения приплясывал. Его брови снова зашевелились, как две мохнатые гусеницы.

Помотав головой, я подробно, в деталях, рассказал ему, что знать не знаю этого типа.

Скрежет зубов и полный ярости взгляд достаточно ясно говорили о том, какие чувства испытывал толстяк по отношению ко мне.

— Чтоб ты сдох, кретин!.. — прошипел он.

— Ценю вашу искренность, — поклонился я в ответ.

Направился к ближайшему туалету.

Радо оказался там, в дальней кабинке. Ну где же ещё. Дилетанты считают туалет едва ли не самым надёжным укрытием.

Когда он выглянул, я бросил вытирать сухие руки, широко улыбнувшись, подмигнул.

Клиента нужно клеить. Так же, как ты клеишь девушку.

С целью дискредитации конкурента, я рассказал доброхоту, как провёл толстяка.

Повествование закончил словами:

— Наплевать, что вы натворили, приятель! Я целиком на вашей стороне!.. Уж больно у него ухмылка подлая.

Доброхот расчувствовался. Начал твердить, что в моём лице обрёл настоящего друга.

Возражать я не стал.

Можно сразу взять Дэки Радо и доставить к Зэрбо Джаю.

Но плакали тогда немалые командировочные.

Вдруг тут замешана целая организация? Возьмём Радо — остальные попрячутся.

Нет уж, надо раскрыть заговор полностью, вывести на чистую воду их всех.

Так что — в дорогу. На полную сумму выданных командировочных.

Закончилось тем, что мы взяли билеты на один звездолёт, в одну каюту.

Я сказал Дэки, что ему лучше пока не маячить, лучше посидеть в каюте. Спиртное можно в баре купить, навынос.

Чем я, кстати, решил, не откладывая, заняться.

Однако в дверях бара я притормозил, так как заметил у стойки Шевелящиеся Брови.

Контакт не входил в планы категорически.

Пришлось дать задний ход.

Шёл быстро, но толстяк, успевший меня засечь, лучше знал систему коридоров.

За очередным поворотом ждала засада из пяти человек.

Толстяк выглядел предводителем шайки. Сказал, его зовут Дирхен, сейчас он покажет всяким там, где раки зимуют.

Повели, тыча в спину бластером.

Скоро мы оказались перед техническим шлюзом.

Видимо, за ним располагался корабельный ангар.

Желая быть вежливым, я предложил Дирхену войти первым.

Дирхен отказался в довольно резких выражениях.

— Дальше полетишь своим ходом, — сообщил он, нажав пару кнопок.

— Там же холодно, — поёжился я.

— Ты не успеешь замёрзнуть.

Голова лихорадочно искала выход, разумеется, не тот, что вёл за пределы корабля. И не могла найти.

Створки двери медленно разошлись.

Все механизмы тут были словно больны артритом, всё двигалось натужно, рывками, с мучительным скрежетом.

Внутренний ангар лайнера, освещение слабое. Ряды малых судов.

Холод собачий, но с холодом космического пространства не сравнишь.

Мне стало очень тоскливо. Превращаться в ледышку не хотелось.

Неожиданно поблизости вспыхнул яркий свет.

Фарами заполыхала яхта, похожая на кухонный тостер.

У трапа стоял Дэки и призывно размахивал обеими руками.

Верно, подумал я. Надо срочно заканчивать эту вечеринку.

Я вырвался из рук противника и через секунду был возле Дэки.

Мы взяли яхту на абордаж: взбежали по трапу, люк закрыли перед носом у Дирхена.

Совсем неплохо для импровизации.

Плюхнувшись в кресло и запустив программу, я видел на экране, как Дирхен орёт на свою шпану.

Сирена, взревев, добавила веселья.

Сообразили, что сейчас откроются ворота ангара, за которыми — вакуум.

Дружно устремились назад. Успели чудом.

— Яхта принадлежит им, — злорадно хихикнул Дэки.

Раскрылись ворота. Чёрную бездну отчасти разбавляли светящиеся точки звёзд.

— Пристегнись, — сказал я спутнику.

И дал старт.

Было круто. Я видел подобное только в мультфильмах.

Но, увы, тыловой экран показал, что за нами движется быстроходное судно, внешне — похожее на обломок сверла.

— Почему они преследуют нас? — спросил Дэки возмущённо.

— Мы же похитили их корабль.

— И что, надо вот так изводить людей?

Ясно было, что в космосе уйти не удастся.

Пролистав атлас, нашёл кислородную планету, освоение которой лишь в начальной стадии.

Яхта послушно устремилась к ней.

Дирхен сидел у нас, можно сказать, на хвосте. И в атмосферу мы ворвались не под тем углом.

Затрясло. Да так, что я почти ничего уже не соображал.

Вдобавок начались какие-то неполадки с посадочной автоматикой.

Дэки что-то орал, протестуя, но я не пытался вникнуть.

Сели едва не кувырком, на утренней стороне.

Дрожащими руками, ломая ногти, расстегнули привязные ремни.

Кряхтя, выбрались наружу.

Тостер уткнулся в груду камней, вся морда всмятку.

От двигателей валил пар. С треском отлетали куски окалины.

— Видишь, как весело? — прохрипел я бодро, хлопнув Дэки по спине. — А ты возражал.

Дирхен отыскал нас быстро. От разбитой яхты мы не успели далеко отойти.

Полыхнув фарами, его корабль начал полого снижаться.

Местность сильно пересечённая. Технику использовать нельзя, только пешком.

Честно говоря, думалось, что оторвались. Разумеется, я заблуждался.

Настигли в каменистом ущелье.

Заставили повернуть обратно.

Вскоре показалась огромная палатка, раскинутая на голом плоскогорье. В таких много веков назад устраивали цирковые представления.

Какой цирк предстоит увидеть нам?

Едва ступили на порог — в зале воцарилась мёртвая тишина. Воздух, окружающий нас, словно замёрз.

Эффектное появление.

Зрителей человек тридцать. Взялись непонятно откуда.

Сидят на походных стульях, полукругом. Солидные, почтенные.

И пялятся на Дэки.

Приглядевшись, я рассмотрел на многих аратонские мундиры.

Явно политическая интрига…

Началась какая-то официальная процедура.

И до меня дошло наконец.

Выездное заседание Совета, время не терпит.

Стало ясно: моего спутника приводят к присяге. Он — наследник умершего правителя.

Вот кого напоминал Дэки Радо!

Получается, Дирхен организовал побег Дэки. А затем опекал, руководствуясь своим пониманием задачи.

А Дэки опекал меня. Я казался ему честным и верным.

Поведение Радо выглядело, наверное, странным, в свете новой информации. Но тогда он правителем ещё не был и приказать Дирхену просто не мог.

Члены Совета поздравляли избранного правителя.

Дэки вдруг повернулся в мою сторону и сказал что-то о верном спутнике.

Почти все посмотрели с одобрением.

Только Дирхен не посмотрел. Ему характер не позволял.

Новый правитель Аратона пожал руку верного спутника.

— Постарайтесь не добавлять напряжённости в международных отношениях, — сказал я на прощание…

Вернувшись назад в подземный кабинет, я спросил Джая:

— Вы знали, что он наследник трона?

— Это моя обязанность. Теперь — и ваша.

— Дэки Радо — псевдоним?

— Вовсе нет. Имя, фамилия даны матерью, здешней уроженкой.

— Так он незаконнорожденный, бастард?

— В аратонской традиции главное — кровь отца. Так что он вполне законный.

— Вы специально привлекли его как носителя? Многоходовая комбинация?

— Ну, честно говоря, как наследника престола его никто всерьёз не принимал. Он был третьим в очереди. Но двое погибли в ходе войны. Дэки стал единственным, в ком течёт кровь правителя.

— Намеренно подослали к той неофициальной делегации?

— Верно. Радо очень похож на отца, больше других наследников. А для аратонцев факт внешнего сходства очень важен. Испытали потрясение. Дело закрутилось.

— Почему Радо полжизни даже и не догадывался, кто папа?

— Встретились здешняя девушка и молодой аратонский химик, находившийся тут на стажировке. В результате на свет появился Дэки. Мать не говорила, что он сын правителя. Который не был тогда правителем… Через много лет стал. Мать узнала про это. Решила не сообщать сыну, чтобы не вызывать нереализуемых амбиций… Дэки придётся нелегко. Идёт война, которая совсем ни к чему нам… Я не знаю, сумеет ли Дэки её прекратить, но уверен — будет стараться.

Мой наставник отпил немного из бокала. И добавил:

— А вы неплохо выкрутились. Будем считать, вы готовы к самостоятельной работе.

Я польщённо склонил голову.

С раннего детства Вася любил красивые книжки-раскраски и мультики, особенно те, где появлялись рисованные динозаврики. Со временем мальчик подрос. Стал сам включать телевизор и с большим удовольствием смотреть полнометражные фильмы, где этих своеобразных животных показывали с изумительной точностью.

Затем Куравлёв, как и все семилетки, отправился в среднюю школу. Быстро научился читать и писать, и стал глотать книги о динозаврах одну за другой. Из них он узнал, что самым большим представителем вымерших ящеров являлся Amphicoelias.

Этот зверь был травоядным. Достигал шестидесяти пяти метров в длину и весил до ста пятидесяти тонн. Самым маленьким оказался Maniraptoran, размерами с обычную домашнюю кошку.

Успешно окончив курс простой образовательной школы, Вася отлично сдал выпускные экзамены. Поехал в столицу России — Москву, где поступил в институт, на престижный факультет биологии.

Здесь он узнал, что любое животное имеет несколько главных жизненных стадий: зародыш, эмбрион, младенец и, наконец, взрослая особь, способная к продолжению рода.

Причём оказалось, что пока зародыш млекопитающего успешно растёт, он минует ступени развития всех своих предков от начала начал и до настоящего времени.

То есть, проходит стадию одноклеточных, двуслойных, кишечнополостных и прочих животных. Вплоть до рыбы, саламандры, черепахи и крысы. Все эти ступени дают представления о родстве и единстве происхождения живых организмов Земли и позволяют изучить весь ход эволюции.

К тому времени, когда Вася поступил в институт, наука прошла длинный путь и разобралась в очень многих проблемах. В том числе стало понятно назначение таинственных генов, из которых составлена двойная спираль ДНК. Оказалось, что это нечто вроде программы компьютера, по которой строится весь организм любого существа на планете.

Теперь учёные поняли, что гены собой представляют, как все работают и чем они занимаются? Осталось только точно узнать, какой из них за что отвечает? А так же научиться «включать и выключать» их по своему усмотрению.

Этим и занималась небольшая компания, в чью лабораторию попал Куравлёв после отличной защиты диплома. Десятки учёных изучали развитие обычных домашних животных и птиц. В первую очередь кур.

— Почему именно их? — спросите вы. На это есть очень много важных причин. Во-первых, куры и яйца, а значит, и их эмбрионы, достаточно дёшевы. Во-вторых, улучшенье породы сулит огромные прибыли агрономическим холдингам. Значит, свои разработки можно будет успешно продать и хорошо заработать. А в-третьих, кур можно съесть после неудавшихся опытов. Причём с большим аппетитом.

Изучая ступени развития эмбрионов цыплят, учёные сразу заметили, что на определённом этапе у них появляются хвост и трёхпалые передние лапки, подобные тем, что имелись у всех динозавров.

Со временем длинный хвост исчезает, а все пальцы срастаются в единые кости, которые превращаются в крылья. То же самое происходит и с головой эмбриона. Сначала появляется удлинённая морда, как у всех земноводных Земли. Затем она уменьшается и превращается в простой птичий клюв.

Учёные лаборатории бились над тем, как удешевить производство куриного мяса, и пробовали самые различные методы. Начиная от увеличения скорости роста, плодовитости и веса своих подопечных. И кончая попытками лишить их красивого перьевого покрова.

Ведь вы только подумайте, сколько усилий уходит на то, чтобы ощипать великое множество кур, которые поступают в продажу? Да и с тоннами перьев потом возникает уйма проблем.

Пуховики и перины давно вышли из моды, а подушки набиты в основном синтепоном. Да и сколько нужно человеку подушек? Хватит и двух-трёх штук на каждого жителя, а кур нужно щипать каждый день. Иначе люди будут голодными.

Вот и делай с перьями то, что только сможешь придумать. Хочешь, сожги, а хочешь, закопай на помойке. Но всё это, конечно, не выход. Ведь такие неразумные действия наносят сильный урон экологии нашей бедной Земли.

Учёные улучшали породу несушек с помощью старой и доброй селекции. Куравлёв был человеком новой, современной формации. Имел специальность биолога широкого профиля, и ему поручили заняться ДНК подопытных кур.

Проработав несколько лет, он изучил многие тысячи генов и нашёл среди них те несколько штук, которые очень искал. Действуя методом генной инженерии, он их слегка изменил и ввёл в десяток яиц.

Всё получилось именно так, как Вася задумал. Яйца попали в тепло инкубатора, и в них появились зародыши. Изменённые гены включились в определённое время. Остановили развитие эмбрионов на нужной учёному стадии и не дали им превратиться в обычных цыплят. Так что в положенный срок из скорлупы появился десяток очень странных существ.

Во-первых, на них не было тех коротеньких тоненьких пёрышек, что бывают на вылупившихся птенцах. Вместо этого имелась зеленоватая кожа, покрытая странным рисунком из мелких чешуек.

Во-вторых, у всех тварей оказался маленький хвостик, словно у недавно родившейся крысы. Только он не был одной толщины по длине, как у всех грызунов. Он оказался тоненьким с краю и сильно утолщался у гузки.

В-третьих, у всех новых животных напрочь отсутствовал остренький клюв. Его заменила продолговатая мордочка, как у юных рептилий, например, речных крокодилов.

Руководитель лаборатории увидел десяток уродцев, которые появились на свет благодаря усилиям генетика Васи. Внимательно их осмотрел. Задумчиво потёр подбородок рукой и сказал:

— Общественность рада, ты вывел ужасного гада, — После чего угрюмо закончил: — Посади их в вольер, что стоит во дворе. Посмотрим, что из них со временем вырастет.

Половина приплода скончалась по разным причинам, непонятным учёным. Так что выросли лишь пять странных зверушек, похожих на маленьких рапторов. Так назывались сильные хищники, жившие во времена динозавров.

Один из них был самцом и имел хохолок, растущий на темени, а остальные четыре принадлежали к женскому роду. Все они были ростом с обычную домашнюю кошку, но имели строение плотоядных дромеозавров: небольшое яйцеобразное тело, длинная шея и хвост, и четыре трёхпалых лапы.

Стояли уродцы на задних конечностях, которые весьма походили на крепкие куриные ноги и прижимали к груди тонкие «ручки» с кривыми когтями. Кстати сказать, когти оказались достаточно острыми и могли всерьёз поцарапать учёных.

Появление странных животных вызвало мировую сенсацию. Их срочно показали по всем телевизионным каналам. Их фото появились в газетах, в журналах и, наконец, в Интернете.

Прошла всего пара дней, как какой-то продвинутый блогер назвал этих существ курозаврами. То ли в честь их родителя молодого генетика Василия Куравлёва? То ли просто соединил два русских слова: куры и завры, что значит по-гречески — ящерица.

Какое-то время всё шло замечательно. Лаборатория находилась в благодатном Крыму. Большую часть года там стоит умеренно тёплая и сухая погода. Так что не нужно строить дорогих зимних вольеров.

Курозавры жили в просторной сетчатой клетке, стоящей прямо на улице. Бегали по площадке словно мелкие страусы. Вечерами сбивались в плотные группки и перед тем, как уснуть, «общались» друг с другом. Причём их голоса походили на крики местных древесных лягушек.

Твари несли много круглых яиц в мягкой кожистой скорлупе и садились на кладку, как обычные куры. Спустя три недели из яиц вылуплялись детёныши, которых с большим удовольствием брали все зоопарки планеты. Да и ещё и платили за это огромные деньги.

Потом наступила зима, и учёные испугались за своих странных питомцев. Мол, как они перенесут такую погоду? К счастью, выяснилось, что климат для тварей оказался весьма подходящим. Они покрылись короткими серыми перьями. Нисколько не мёрзли в холодные месяцы и были живы и веселы до тех пор, пока у них имелась еда. А ели они всё, что попало: от зерна и растений до насекомых и падали.

Затем на просторах Чёрного моря разыгралась ужасная буря. Сильный ветер свалил могучее дерево, растущее в лабораторном дворе. Толстый ствол рухнул на обширную клетку и порвал её сетку в мелкие клочья.

Многие курозавры погибли от удара ветвей, но часть из них уцелела. Они разбежались в разные стороны и скрылись в ближайших кустах. А оттуда умчались в невысокие горы, которых много на полуострове.

Там они быстро ко всему приспособились. Стали быстро плодиться и скоро оказались настолько привычными для жителей Крыма, что те перестали обращать на них какое-либо внимание.

Ну бегают по кустам и оврагам зверюшки размером с тощую курицу. Пусть себе бегают. От них не больше вреда, чем от кошек, что совсем одичали и шныряют повсюду.

Лишь руководитель лаборатории печально сказал:

— Вот Вася ты и стал виновником нового витка эволюции. Со временем человечество изобретёт корабли, способные летать со скоростью света. Все люди оправятся к звёздам, и Земля совсем опустеет. А спустя многие тысячи лет планету снова заселят потомки твоих курозавров. Глядишь, они вырастут до размеров больших Amphicoelias, и повторится всё то, что уже было когда-то.

Вечерние прогулки по малознакомым районам города всегда таят в себе некий ореол риска и глупости. Первый или второй вариант (а то и оба) выбирать приходится Судьбе, но размер нависшей над гостем опасности целиком зависит от него самого. Человеком, решившим бросить вызов Вечности, был Самсон Г. От своего библейского тёзки он унаследовал только неутомимую тягу к женщинам, так как в остальном он был достаточно мелкого роста, без пышной шевелюры, да и царских кровей в нём отродясь не было.

Мистер Г., как его называли сотрудники офиса торговой компании «Кола Инт.», уверенным, но нетерпеливым шагом продвигался по тёмной аллее вглубь одного из кварталов родного города. Он часто озирался по сторонам, а внутри него шла смертельная битва между страхом и вожделением. О да! Ему было страшно, страшно было встретить какого-нибудь случайного знакомого или работника конторы. Незначительный обмен приветствиями, вежливый, но короткий разговор, прощание, сплетни и слухи на следующий день. Рано или поздно всем станет известно о его вечерней прогулке, а Самсону это было совсем не нужно. Там, в конце аллеи, стоял неприметный дом с малогабаритными квартирами. В одной из них должна была ждать его Она.

Четыре дня Г. потратил на виртуально-словесную беседу и обмен фотографиями с незнакомкой. Они встретились на сайте знакомств. Наверное, девушка считала, что Самсон выбрал её одну из тысяч обитателей сайта, возможно, так оно и было в какой-нибудь романтической книжке. Правда была куда более прозаичной. Самсон просто писал всем, кто мало-мальски походил на его внутренний идеал женщины. А идеал этот у него был очень неприхотливым. Ему отвечали редко, а на первое и тем более второе свидание соглашались еще реже.

Поблизости послышались певчие голоса. Мужчина напрягся и переместился ближе к ветвям деревьев, росших вдоль тропы. Через мгновение навстречу ему из темноты выскочили две девушки, оживлённо болтающие на какие-то подростковые темы. Самсона они не заметили и исчезли где-то у него за спиной. Г. проводил их задумчивым взглядом, подмечая все изгибы тел. Вздохнув, он продолжил свой путь.

Всего пять минут, и он будет набирать трёхзначный номер квартиры на домофоне в подъезде. Ему ответит нежный голос. Самсон назовётся, и дверь перед ним откроется. Девушка пригласит его внутрь, как бы иносказательно это не звучало. Милая беседа, взаимная оценка, прочь страхи! Что-что, но болтать Г. умел как никто другой. Он тщательно репетировал фразы, подбирая тон и эмоции. Ему хотелось звучать уверенно, страстно. Мире, а именно так называлась на сайте девушка, будет сказано всё… или практически всё. Зачем ей знать о Тасее, ждущей его дома с двумя детьми и ста килограммами радостных потных объятий; или о его долге по кредитам; о разбитой машине. Нет, он будет говорить только тщательно отцензуренную правду. Ведь нет ничего убедительнее лжи, основанной на чуточку изменённой истине. О Натали и других он вообще даже думать не посмеет. Этим вечером для него будет только Мира. Для других единственных и неповторимых половинок существует завтра, послезавтра…

Динь-дон!

— Кто там?

— Самсон, милая!

О, боже! Её голос был прекрасен. Самсон взлетел на третий этаж, даже не вспотев. Его встретила приоткрытая дверь, из-за которой пахло какими-то пряностями.

— Заходи. Как добрался?

— Чудесно, у тебя симпатичный район, а ты сама прекрасна в этом шёлковом платье.

— Хи-хи! Проходи… А ты?..

— А я… Ноты…

Диалог плавно перетёк в ужин. Самсон старался поглощать незнакомые яства крайне деликатно. Физическая нагрузка на полный желудок не очень его радовала. Девушка была весьма недурна собой в реальности. Бледная кожа придавала ей вид слабой и нуждающейся в защите особи. Природные мужские инстинкты уверенно заглушили страх. Самсон решился…

Он подошел к смущенной даме и не встретил решительного отпора. Диван, пол, немного на столе и чуть позже в ванной пара кружилась в невероятном и приятном танце. Ещё никогда Самсон не испытывал такого наслаждения.

— Скажи, а ты не против детей?

— Нет, дети это прекрасно.

— Ты знаешь, я только за серьезные отношения…

— И я…

Тут бы надо было провести черту, но разум Г. отдыхал на перинах сексуальной разрядки. Последующие вопросы лишь косвенно отразились в его сознании, стремительно боровшимся с неотвратимым сном. В воздухе плыли размытые фразы о необычных детях, отклонениях, сортировке бруга и часто ли его тошнит в самолётах. Полная бессмыслица! Слишком много болтовни. Самсон устал слушать распалённую даму и, промычав что-то утвердительное, заснул.

Проснулся он от какого-то склизкого ощущения на своей шее. Рядом с ним сидел осьминог. Нет, это было что-то похожее на осьминога.

— Привет.

— Привет.

Говорящий осьминог, кто бы мог подумать! Самсон встал и ударился головой о металлическую балку. Задумчивый анализ обстановки выдал заключение, что на квартиру это помещение никак не походило. Скорее всего это…

В комнату вошла Мира.

«Проснулся?! Познакомься с моим сыном-дочкой Триро. Остальные дети там, в детской. Конечно, тебе понадобится время, чтобы всех их запомнить, но они у меня терпеливые. Через пять парсеков мы доберёмся до склада бруга, где я уже нашла тебе постоянную работу. Контракт на пятьдесят лет! Небывалая удача!»

Что-то в облике Миры изменилось. Неуловимая перемена с конечностями. Должно быть Самсона смутила третья рука, державшая стакан с кофе. Выводы напрашивались сами собой. Теперь он припомнил, что во время вечернего танца девушка показалась ему чрезвычайно гибкой. Триро покрыл слизью правую ступню мистера Г.

«Постой, у меня же там…»

Остаток фразы утонул в смертельном холоде глаз Миры. Эта прохлада ревности ему была очень знакома. Вот ведь переделка. Хотя, с другой стороны… Ему предложили какую-то новую работу, от прежних коллег уже воротило. Никаких долгов по кредитам, никакой разбитой машины. Нет Тасии. О, боже! Нет Тасии и её спиногрызов! А Мира удивительно ласкова, с её осьминогами он что-нибудь придумает. Да-да… жизнь-то налаживается!

— Что ты сказал?

— Хотел сказать, что подарок тебе в машине оставил, но ничего страшного!

— О…

Мира обвила его щупальцами и прильнула к груди.

— Ты самый лучший! Я так долго тебя ждала!

— Покажи мне корабль, кстати, здесь же есть аварийный выход или спасательная капсула? Это так, на всякий случай. Как-то раз у меня на прежней работе произошёл такой случай...

Самсон пустился в рассказ о преступной небрежности, повлекшей жертвы, из-за неправильного и неумелого использования специальных спасательных средств. Ведь всегда нужно быть наготове…

Юрий Германович торопливо шёл по лестнице. Точнее, не шёл, а, в меру поубавившихся уже сил, пытался бежать. По природе своих биоритмов он был совой, и каждое пробуждение от ночного сна было для него мучительнейшим процессом, растягивавшимся на недобрых полчаса. Пробки на дорогах, следующие за пробуждением и выходом из дома, приводили к тому, что по утрам он постоянно опаздывал на занятия. Здание, в котором располагался лицей, являлось памятником архитектуры, и наличие лифтов в нём не предусматривалось. Поэтому педагоги волей неволей тренировали свои организмы пешими перемещениями по лестницам, доведшими двух из них до инфаркта.

Юрий Германович работал преподавателем в художественном лицее. Обучение будущих художников, во времена распада государства, — это отдельная песня и не стоит её начинать, чтобы не портить настроение. После снятия идеологических шор и почти полной ликвидации художественных канонов каждый из лицеистов считал себя круче какого-нибудь Кандинского или Малевича. И вёл себя такой потенциальный Энди Уорхолл соответственно. Плюс на поведение учеников накладывалась происходившая в стране сексуальная революция, ведущая к потере нравственных ориентиров. Эпикурейское отношение к жизни немалой части молодёжи привело к смене идеалов. Атмосфера анархии повергала педагогов в шок, на что директриса лицея, потомственная чиновница, объясняла мастерам рисунка и живописи: вы ратовали за свободу творчества, так радуйтесь, вот она ваша долгожданная свобода!

Вскарабкавшись на четвёртый этаж, Юрий Германович остановился, чтобы перевести дыхание. Сердце бешено колотилось, давление наверняка перевалило за двести, но войти в класс он должен был не задыхающимся красно-бордовым варёным раком, а внушающим уважение педагогом.

И вдруг Юрий Германович увидел лежащего в коридоре лицеиста Романа Андреева. Это был симпатичный парень, подающий большие надежды, но, как большинство талантливых людей, отнюдь не являвшийся образцом хорошего поведения. Роман, лежал, распластав по грязному паркету руки и уставившись своими ясными голубыми очами в потолок, коричневатый от никотина. Вообще-то, курить в лицее, конечно, было запрещено, но кто в те годы обращал внимание на подобные запреты?! На переменах будущие художники группировались возле открытых окон и смолили импортные сигареты, девятым валом обрушившиеся на рынок бывшей Страны Советов.

С некоторой опаской Юрий Германович остановился перед лицеистом. Рядом с Романом лежала его чем-то набитая сумка с ремнём, перекидывающимся через плечо. Бог его знает, что было в этой сумке и что в данный момент могло происходить в голове этого ученика. Ведь некоторые лицеисты, Юрий Германович знал это наверняка, не брезговали и наркотиками.

— Отдыхаешь? — спросил Юрий Германович, подойдя к Андрееву.

— А что? — ответил ученик.

— Может, тебе плохо? — осторожно поинтересовался Юрий Германович.

— Нет, — молвил Роман Андреев. — Мне очень даже хорошо…

— А что же ты тут? — Юрий Германович с трудом сдерживал раздражение.

— Размышляю о бесконечности мироздания и бренности бытия, — лицеист не торопясь поднялся с паркета и отряхнулся. — Вот вы нас тут штудиями всякими мучаете, а через пару лет технологии и зрительские вкусы сменятся. И к чему тогда вся эта суета сует?

— Пошли, Спиноза, — Юрий Германович подтолкнул Романа, направляя его в сторону классной комнаты.

— Про суету сует — это Экклезиаст, а не Спиноза, — поправил Юрия Германовича лицеист. — Это любой пользователь Фидонета знает…

— Фидонета? — невольно переспросил Юрий Германович.

— Это такая компьютерная информационная сеть, — снисходительно пояснил Роман. — А скоро весь мир завоюет информационная сеть под названием Интернет! Вот тогда такое начнётся!..

Юрий Германович преподавал в Лицее Анимационной Кинематографии, причём преподавал он самый главный предмет — анимацию, то есть одушевление персонажей. Юрий Германович считался отличным мультипликатором, но после того как закрыли студию, в которой он трудился, долго не мог найти работу. Пока не устроился педагогом в лицей.

Личная жизнь у Юрия Германовича не сложилась. Работая мультипликатором, он неплохо зарабатывал, поскольку работа была сдельная, а трудолюбием он отличался с детства. Однако после закрытия студии жена ушла от него, забрав дочь Наташу, которую Юрий Германович обожал. Жена была молодой, красивой и очень избалованной. Чтобы делать ей дорогие подарки, приходилось подрабатывать. Юрий Германович принимал участие в создании рекламных роликов и музыкальных клипов, а когда заработков и приработков не стало, выяснилось, что жена любила не столько его, сколько его деньги. То есть произошла типичная история, после которой Юрий Германович так и не смог оправиться. Ну что он мог поделать с тем, что был «до мозга костей» художником! Он мог «потерять голову» и жениться только на молодой и красивой женщине. А иначе — зачем жениться? С годами, несмотря на свою наивность, Юрий Германович понял, что в стране с рыночной экономикой это глупо и не рационально, что многие женщины после развала Советского Союза словно переродились, став прагматичными и корыстными. Потому он больше так и не женился.

— Мультипликатор должен быть не только отличным рисовальщиком, но и актёром, и режиссёром своей сцены, — объяснял Юрий Германович ученикам. — А по мере компьютеризации, он должен ещё и разбираться в компьютерах, чтобы шагать в ногу со временем.

Все эти качества редко совмещались в одном лице, но любимейший из его учеников Роман Андреев был именно таким человеком, который мог по настоящему «вдохнуть душу» в анимируемого персонажа. Юрий Германович завидовал Андрееву и другим ученикам, с детства привыкшим к пейджерам, компьютерам, а позднее и к сотовым телефонам. А вот для него, приближающегося к сорокалетнему рубежу, мир компьютеров был страной неведомой. Не мог он стать с компьютерами на «ты». Хотя и понимал, что за ними будущее.

Войдя в класс, Роман выложил из сумки ноутбук (это сейчас все знают, что такое ноутбук, а тогда в России о них имели ещё довольно смутное представление). Затем он нахлобучил на голову бейсболку, утыканную проводами, тянущимися к ноутбуку, и деловито пощёлкал клавишами.

На мониторе возникла девушка, очень похожая на первую красавицу лицея Дашу Кирееву. Причём было видно, что девушка на экране была не живой, а цифровой. Модель, синтезированная в компьютере, была неким идеализированным вариантом Даши. Она была выше и стройнее, талия её была значительно тоньше, а глаза компьютерной дивы лучились не только неземной одухотворённостью, но и вполне земным эротизмом.

— Вот, подлец, — мысленно произнёс Юрий Германович. — До чего же, чертяка, талантлив! Такой показать эту недотрогу! А ведь, по большому счёту, в ней кроме выдающихся первичных половых признаков ничего и нет!

Юрий Германович прекрасно осознавал, что врёт сам себе. Как в басне «Лиса и виноград». О том, чтобы быть возлюбленным такой девушки, Юрий Германович не мог и мечтать! Он прекрасно знал, что практически все лицеисты тайно влюблены в Дашу, а они были моложе, красивее, а часто и богаче его, получавшего за свою преподавательскую деятельность сущие копейки. Увы, некоторые лицеисты, Юрий Германович прекрасно понимал это, были, к тому же, и талантливее его. Хотя бы потому, что шагали в ногу со временем. А главное — Даша была в два с лишним раза моложе Юрия Германовича. И это он считал непреодолимым препятствием на пути к счастью с этой красавицей.

Между тем обладательница выдающихся половых признаков на экране ноутбука начала танцевать. В качестве фонограммы Роман подставил в ролик музыку из эротического фильма «Эммануэль», победно шествовавшему по экранам видеосалонов России. Экранная Даша под музыку сбрасывала с себя одежду. Причём проделывала она это эротичней, чем пресловутая Эммануэль.

Юрий Германович и лицеисты не могли оторвать взглядов от экрана. Эпоха стриптиза в России только начиналась, всего несколько лет назад по экранам страны прошли фильмы «Маленькая Вера» и «Интердевочка», вызвавшие возмущение у представителей старшего поколения и бурный восторг у сексуально созревшей молодёжи. А вот люди среднего возраста пребывали в растерянности. С одной стороны они смутно предвидели, к чему может привести такая сексуальная свобода, но вместе с тем в них ещё бушевали гормоны, требовавшие сбросить ханжеские покровы с темы красоты человеческого тела и с такого естественного процесса, как дело продления рода людского.

— Это ж надо, что творит! — продолжал мысленно восторгаться Романом Юрий Германович. — Ведь он даже не представляет, что создал!

— Как ты этого добился? — молвил Юрий Германович, когда компьютерная дива, так полностью и не обнажившись, замерла в поклоне. — Взял видеосъёмку стриптизёрши и покадрово поменял её лицо на лицо Даши?!

— Я похож на идиота? — спросил компьютерный гений. — На западе создана программа захвата движения «моушн кэпча». Внедрение этой технологии приведёт к революции в кинематографе. Можно будет создать в цифре какого угодно монстра, или инопланетянина, который будет повторять движения человека и его мимику! У меня тот же принцип. Но именно только принцип! Мне не надо облеплять датчиками тело и лицо актёра. Датчики — во мне!.. — Роман ткнул себя в грудь, а затем в голову, от которой к компьютеру тянулись провода…

К концу занятий Юрий Германович уже имел представление о том, какими средствами лицеист Роман Андреев достиг столь впечатляющих результатов. Оказывается, его дед когда-то был ведущим сотрудником Института Кибернетики, а отец работал в одном из секретных советских институтов, занимавшихся тайнами психики. Старший брат Романа Александр пошёл по стопам деда и уже несколько лет занимался программированием в Силиконовой Долине. Именно Александр подарил младшему брату ноутбук, в который закачал новейшие программы, созданные его группой, состоящей преимущественно из бывших граждан СССР. Участвовал в разработке этого проекта и Роман. В результате синтеза разноплановых знаний появилась технология, которую Роман условно назвал «ММ», то есть «Мысленное Моделирование». Это был несомненный прорыв в создании и одушевлении компьютерных образов. Отныне Роман мог мысленно конструировать и анимировать компьютерные миры и самых необыкновенных персонажей. Впрочем, как и обыкновенных…

Прошло больше двадцати лет. Незадолго до выхода на пенсию Юрий Германович начал вести в одной из московских школ анимационный кружок, который посещали ученики начальных классов. Анимационные компьютерные программы Юрий Германович так и не освоил, поэтому учил детей азам мультипликации, создавая с ними мультики при помощи изобретённой им технологии с использованием программы «Фотошоп». И в Сети появился достаточно широкий круг поклонников этих мультиков. Сей факт подтверждал мнение Юрия Германовича о том, что главное в искусстве не техника, а душа и талант.

И всё же стареющий аниматор огорчался по поводу того, что такие, как Роман Андреев, жили теперь в других странах и дарили свой талант американцам, европейцам, индусам и китайцам. Да, Роман подобно тысячам сверстников, был прагматиком и прекрасно знал, где есть шансы достичь своих целей. Юрий Германович видел фильмы, созданные Романом Андреевым при поддержке китайских продюсеров. Они были прекрасны в техническом отношении и пользовались заслуженным успехом в прокате. Но как профессионал Юрий Германович прекрасно видел, какими средствами достигался этот успех. Это были типично «продюсерские проекты», с целью достижения максимальной прибыли. Всё было прекрасно просчитано, и все затраты на создание этих фильмов многократно окупались. Но не было в этих фильмах магии Искусства! После их просмотра Юрий Германович испытывал ощущение какого-то обмана и… пустоты!

Впрочем, возможно он был необъективен, потому что обижался на то, что Роман за десятки лет так и не нашёл времени, чтобы встретиться со своим учителем.

Юбилей Юрия Германовича отмечали в актовом зале школы, где он преподавал анимацию. Кроме педагогов и родителей, на юбилее присутствовали ученики младших классов, которые декламировали стихи и даже спели песенку, посвящённую Юрию Германовичу.

И вдруг на сцене появилась Даша. Она была столь же прекрасна и чиста, как тогда, двадцать с лишним лет назад, когда училась в Лицее Анимационной Кинематографии. Теперь Даша появилась в скромной школьной форме с белоснежным фартуком.

— Дорогой Юрий Германович, — произнесла она со сцены. — Вы не обижайтесь на нас, учеников ваших нерадивых… — неожиданно Даша стала полупрозрачной, и голос её изменился.

— Простите, Юрий Германович, — продолжила полупрозрачная Даша мужским голосом постаревшего Романа Андреева. — Произошёл технический сбой, ведь я нахожусь в шести тысячах километров от вас! На таких больших расстояниях я ещё не применял Мысленное Моделирование…

Голографическое изображение Даши окончательно растаяло, но голос Романа продолжал звучать под сводами актового зала:

— Юрий Германович, к сожалению, достижение больших целей требует больших жертв. Я понимал, что задуманное мной не получит ни государственной поддержки, ни финансирования частных фирм. Поэтому я решил сам заработать деньги на реализацию своих проектов. Теперь, когда эта задача выполнена, предлагаю объединить наши усилия! Уверен: ваш талант и профессионализм в синтезе с моими знаниями и деловыми качествами приведут к выдающимся результатам. Простите меня и поймите: теперь часто приходится идти на компромисс, но, как выразился классик: «времена не выбирают, в них живут и умирают!» К концу месяца я приеду в Москву, и мы поговорим обо всём подробнее…

По дороге домой Юрий Германович никак не мог укротить свою разбушевавшуюся фантазию. Он видел грандиозные шоу, в которых участвовали управляемые силой мысли голографические существа, реагирующие на желания авторов шоу, а также взаимодействующие с окружающими зрителями и с синтезированными цифровыми пейзажами и строениями. Он видел, как где-то в спальных районах Москвы вместо скучных типовых зданий появляются пейзажи планет с двумя и тремя светилами, с фантастической инопланетной фауной и флорой, а над башнями Кремля перемещаются парящие в небе города и множество диковинных летающих аппаратов…

— Простите, — раздался до боли знакомый женский голос, — не помешаю?

Обернувшись, Юрий Германович увидел девушку, очень похожую на его жену, какой она была в молодости. Но это была не жена.

— Наташа?! — не веря своим глазам, спросил Юрий Германович.

— Да, папа, — дочь остановилась и обняла отца. — Я все эти годы помнила о тебе, но жизнь меняется так стремительно и столько надо успевать, чтобы шагать в ногу со временем! К тому же тебя было очень сложно найти. Я случайно в Сети узнала о твоём юбилее и о том, где он будет отмечаться…

Отец и дочь зашли в ближайшее кафе, и начался разговор двух близких людей, прерываемый слезами. Причём предательские слёзы чаще текли по щекам старика. При этом в сознании Юрия Германовича звучал голос Романа, повторяющий: «времена не выбирают, в них живут и умирают…»

Стеклянные двери туристического агентства «Параллакс» выходили прямо на тротуар, и, шагнув в них, Илья Ведерников словно очутился где-то глубоко в космосе. Пол и потолок неопределённой формы помещения искрились звёздными россыпями, вплетённые в сияющие волокна газопылевых туманностей и без оных, а там, где положено быть стенам, сменяя друг друга, возникали прекрасные голографические изображения красот иных миров. Стоящий в глубине обыкновенный письменный стол как-то не вписывался в общий фон этой внеземной феерии, как и старомодный колокольчик на двери, на звон которого откуда-то из воздуха материализовался улыбающийся до ушей клерк.

— Приветствуем вас в «Параллаксе»! — пропел он, встречая посетителя. — Наш девиз: всё, что вам нужно сделать — это выбрать тур и сказать «да». Остальное мы берём на себя. Ваш незабываемый отдых в наших опытных руках.

Выдав эту тираду, он скрестил руки на животе и, продолжая лучезарно улыбаться, уставился на Илью, ожидая его реакции.

Илья тоже улыбнулся в ответ и смущённо кашлянул.

— Это всё, конечно, здорово, — проговорил он, оглядываясь на инопланетные пейзажи, — только вот непростое это, оказывается, дело, выбор…

— Никаких проблем, — заверил его клерк, указывая на одно из кресел, стоящих перед столом. — Я помогу вам. Прошу.

— Итак, — с готовностью произнёс он, усаживаясь за стол. — Какого рода отдых вас интересует? Выбор миров у нас колоссальный, поверьте. Главное — определиться в плане характера…

— Э-э, познавательного, пожалуй, — не совсем уверенно проговорил Илья. — Хочется, знаете ли, не просто валяться на пляже, развлекаться или переходить от одной достопримечательности к другой, а чего-то этакого… необычного. Ну, как вам это сказать… Ну, вы понимаете…

— Конечно, — закивал головой клерк. — Никаких проблем. У нас имеется масса туров, которые не просто доставят вам удовольствие, но и обогатят вас новыми знаниями и расширят ваш кругозор. Планет, предлагающих туристам такой вид отдыха, — огромное количество, вплоть до самых что ни на есть экзотических. Например, исторических.

— Исторических?

— Интригующе, верно? В мире Бернарда Лоу живут последователи весьма необычного течения, так называемые повторители. Всех их объединяет неодолимое влечение к человеческой истории, а потому вся планета, до последнего островка, представляет собой реконструкцию прежних эпох, всех ушедших в былое империй и царств. Причём максимально реалистичные реконструкции. Если вы хотите ощутить себя гражданином Римской империи или, скажем, жителем древнего Вавилона — это ваш тур.

— Подумать только! — изумился Илья. — Я и не подозревал, что есть такая планета.

— Необычайно разнообразный в историческом диапазоне мир, — сказал клерк. — Идентичность реальному прошлому — полнейшая. Законы, нравы, предметы обихода, язык — всё как в выбранной вами стране и эпохе.

— А как же там общаться? — забеспокоился Илья. — Если я ничего не путаю, официальным языком Рима того времени была латынь. Стало быть, я тоже должен буду говорить на латыни. А я латыни не знаю.

— Не проблема. Обучение гипнотическое, всего за один сеанс.

— Неплохо, — отозвался Илья.

— Планета класса «А», — добавил клерк, — поэтому никаких ограничений на её посещение нет. Документов минимум: от вас нужно лишь удостоверение личности и медицинская справка о состоянии здоровья. Формальностей также: подпись под договором и в форме УТ-34.

— Что это за форма такая?

— Отказ от претензий к нашему агентству. Путешествие в мир древности сопряжено с некоторыми негативными моментами, это следует учесть при выборе тура. Перечень их, кстати, прилагается.

— Негативными моментами? — насторожился Илья. — А поподробнее, если можно…

— К примеру, вы можете заболеть.

— И что, это так опасно?

— В мире Бернарда Лоу — да. Тамошние жители очень ревностны в «чистоте» реконструкции, а посему, в случае чего, и лечить вас будут в соответствии с тогдашним уровнем медицины, и теми же методами. Кроме того, не забывайте — это, по сути, прошлое земной цивилизации, а в этом прошлом нередко вспыхивали эпидемии…

— Боже правый! — охнул Илья. — Это что же, я там могу запросто подхватить чуму? И это вы называете развлекательным туром? Не хватало ещё войн или перспективы стать галерным рабом. Ничего себе, было бы развлеченьице — корчиться под плетью надсмотрщика.

— Войн там не бывает, — возразил клерк, — а вот на галеры попасть можете. Зато вы в полной мере испытаете атмосферу выбранной эпохи. Окунётесь в неё, что называется, с головой.

Илья покачал головой.

— Вряд ли мне это подойдёт. Я, вообще-то, не любитель таких вот, гм, излишне натуралистичных исторических реконструкций.

Вздохнув, он поинтересовался:

— А как насчёт активного отдыха, приключений?

— Без проблем! — ответил клерк с неиссякаемым оптимизмом. — Какие приключения вы предпочитаете?

— А какие выбирают больше всего?

— В основном — охоту.

— Да, охота — это интересно, — оживился Илья. — Я всегда хотел попробовать себя в роли охотника на какой-нибудь дикой планете.

— Сетул-Альфа, — предложил клерк. — Дикой её не назовёшь, но зверья там куда больше, чем на многих других вместе взятых. Рай для любителей пострелять в живность. Её там столько, что она сама лезет под выстрел. Никаких ограничений, заповедных зон, квот и прочего. Стреляйте сколько душе угодно, где угодно, в кого угодно и из чего угодно: хотите из дробовика, хотите из лазерной пушки. Более того, если охота будет удачной, помимо трофеев вы получите от правительства Сетул-Альфы ещё и денежное вознаграждение.

— За то, что я истребляю представителей её фауны? — поднял брови Илья. — Да если так пойдёт дело, там скоро одни насекомые останутся.

— Ничуть. Во-первых, как я уже говорил, зверья там тьма-тьмущая, во-вторых, плодится оно сумасшедшими темпами, а в третьих, большинство тамошних зверей очень живучи, и убить их представляется нелёгкой задачей. Они ужасно мешают нормальному развитию этой довольно молодой колонии, а если учесть тот факт, что немалую часть их составляют опасные хищники, сами понимаете, охота на Сетул-Альфа не просто забава, а дело первостепенной важности.

— То есть, — подытожил Илья, — насколько я понял, эффективность тамошней охоты невысока.

— Именно так. И именно поэтому власти Сетул-Альфы всячески стараются привлечь как можно больше туристов-охотников, дабы удержать численность четвероногих, хвостатых и прочих в более или менее приемлемых рамках. Особенно плотоядных.

— Звучит неплохо, — задумчиво проговорил Илья. — Одна беда — в этом деле я полный профан, да и снаряжения никакого…

— О-о, насчёт этого не беспокойтесь. Наше туристическое агентство снабдит вас всем необходимым, за весьма умеренную плату. Плюс услуги инструктора. К тому времени, когда вы достигнете Сетул-Альфы, вы будете уже далеко не профаном. Кроме того, то же самое вы можете получить и на самой планете, от местных фауноистребительских организаций. Либо прямо в МУДЖе. Буквально за гроши.

— Что это за МУДЖ такой?

— Министерство Уничтожения Диких Животных.

Илья открыл рот.

— Министерство Уничтожения? Ну и ну!

— Так что?

— Это, пожалуй, мне подойдёт.

— Прекрасно! — Клерк запустил руку куда-то вглубь стола, достав несколько незаполненных бланков. — Позвольте узнать, как вы хотите охотиться: в одиночку, парой или в группе?

— А как лучше?

— Это зависит от личных предпочтений, но, на мой взгляд, в группе лучше. Больше шансов уложить какую-нибудь зубастую тварь и остаться при этом в живых.

Илья озадаченно заморгал.

— Как вы сказали — в живых?

— Ну да. Летальные случаи на охоте — обычное дело. Поэтому каждый охотник, летящий на Сетул-Альфу, также подписывает форму УТ-34.

— Постойте-ка, — затряс головой Илья. — Что-то я не понимаю. Вы что же, предлагаете мне тур, где придётся рисковать жизнью?

— Зато это самое что ни на есть настоящее приключение, — улыбаясь, нараспев проговорил клерк, — которое запомнится вам на всю жизнь. Схватки с дикими обитателями сетулских джунглей, бок о бок с мужественными людьми, великолепные трофеи… Вы только представьте себе, как вам будут завидовать, если привезёте с охоты бронепанцирного вилохвоста, или серпозубую мурху, или чёрного прыгающего давильщика, или даже мохавра… За каждого убитого мохавра, кстати, выплачивается до тысячи галаксов. Шкуру оставляете себе.

— Ну уж нет, — замахал руками Илья. — Мне своя дорога. Безумие какое-то! И люди покупают такие туры?

— Нарасхват! Не верите, посмотрите статистику. За текущий месяц одно лишь наше отделение продало почти два десятка туров на Сетул-Альфу.

— Не представляю, что движет этими людьми. Это не охота, а самоубийство. Рисковать жизнью ради острых ощущений…

— Не только, — быстро ввернул клерк. — Охотники делают необычайно нужное дело, отвоёвывая жизненное пространство для всё растущего человечества, так что это очень благородная миссия. Поэтому их имена навеки будут занесены в Золотой Список Героев планеты, а особо отличившиеся, помимо всего прочего, будут отмечены и правительственными наградами. Как видите, стимул отнюдь не один лишь адреналин.

— Всё равно он кажется мне весьма и весьма сомнительным, — упрямо заявил Илья, — Я не любитель экстрима вроде русской рулетки.

— Но это отнюдь не русская рулетка, — обиделся клерк. — И потом, чем плох «жёсткий» экстрим? Прекрасный отдых, позволяющий почувствовать неповторимый вкус смертельной опасности. Честное слово, после такового очень многие начинают воспринимать привычные вещи совсем по-иному. В этом плане очень хорош Мороан. Настоящая лотерея судьбы.

— Мороан, — как эхо повторил Илья, копаясь в памяти. — Что-то не припомню…

— Этот тур — хит уходящего года. Необычайно популярен.

— Угу, — выдал Илья. — И чем же хорош этот Мороан?

— Во-первых, своей уникальностью. У этой планеты твёрдое небо.

— Твёрдое небо?! Вот это да!

— Совершенно верно. По сути, Мороан — не планета, а скопления астероидных тел, имеющие форму сфер, причём вложенных одна в другую. Внутренняя, или так называемая Нижняя сфера, образует, собственно, сам Мороан, с необыкновенными по красоте кристаллическими лесами, фосфоресцирующими облаками и плазменными формами жизни, а наружная — Верхняя сфера — это и есть небо Мороана.

— Да, такую планету стоит увидеть, — согласился Илья, — Но твёрдое небо… Как же сквозь него… пролетают?

— В полярных областях, где находятся оси вращения сфер, имеются две зоны, свободные от обломков. Достаточно широкие, чтобы без риска совершать посадку на поверхность Нижней сферы и взлетать с неё. Туристов, в первую очередь, привлекают красоты именно Нижней сферы, но вся фишка, всё же, в Верхней. Время от времени из неё выпадают обломки и рушатся на поверхность. То есть небо постоянно осыпается.

— Ого! Да этак и убить может.

— Так и случается, — подтвердил клерк, продолжая улыбаться, точно разговор шёл о чём-то приятном. — Почти полтора процента туристов не возвращается.

— Ужас!

— В этом-то вся и соль.

Илья растерянно покачал головой.

— Я ничего уже не понимаю. Ну хорошо, опасности и трудности жизни наших далёких предков, охота, с риском самому стать добычей, но такое… Жить под постоянно занесённой косой смерти. Это не экстрим — это чистейшей воды безумие. Лотерея — да, согласен, дьявольская лотерея, скажу я вам, но причём тут переосмысление жизненных ценностей и всё такое прочее?

— Смертельный риск заставляет людей после возвращения из такого тура воспринимать вещи и явления, которые стали для них обыденными, совершенно по-новому. Привычная жизнь словно вспыхивает новыми красками. Нужен контраст. Чтобы по достоинству оценить все прелести нашего бытия, необходимо побыть, как вы верно выразились, под косой старушки-смерти. Пощекотать нервы, побыть под гнётом страха, не загадывать дальше следующей минуты… Нет ничего более возбуждающего и будоражащего, чем осознание зыбкости собственного бытия. Что и придаёт всем двум неделям, проведённым на Мороане, особый колорит.

— Вы говорите об этом так спокойно, потому что сами ни за что на свете не пойдёте на подобную авантюру.

Улыбка клерка стала ещё шире.

— А вот и не угадали. Я был на Мороане и в восторге от этого путешествия. Кроме того, падение сегментов неба — необычайно красочное зрелище. Где ещё можно увидеть подобное?

— Мир съехал с катушек, — испуганно пробормотал Илья.

— Что вы сказали?

— Э-э… я подумаю. — Илья поспешно поднялся.

— Конечно, конечно. — Клерк тоже поднялся, и Илья невольно попятился. На миг ему показалось, что этот ушлый продавец сумасшедших туров, не желая упускать потенциального клиента, сейчас вцепится в него, если он задержится тут ещё хоть на минуту, заболтает его, заморочит ему голову и заставит купить одно из своих кошмарных путешествий.

— Перечень наших предложений вы легко можете найти в Сети, на нашей официальной страничке, — продолжал заливаться соловьём клерк, следуя за отступающим к двери Ильёй. — Там же вы найдёте и контактные номера. Можете обращаться за консультациями в любое время суток. Мы всегда рады видеть и слышать вас. Приятно было с вами пообщаться.

Бормоча что-то в ответ, Илья толкнул плечом мелодично звякнувшую дверь, сделал шаг и снова очутился на тротуаре.

На улице было необыкновенно хорошо. Светило полуденное сентябрьское солнце, шумела листва на ветру, по проезжей части не спеша катили автомобили. В скверике на другой стороне играли дети, и прогуливались люди, наслаждаясь теплом осеннего дня. Ничто не грозило упасть и расплющить его в лепёшку, из-за деревьев и кустов не вылезали кровожадные твари, которых нужно было рвать на куски, чтобы они не разорвали тебя, и никто не грозил ударить тебя палкой лишь за то, что ты не поклонился проезжающему мимо вельможе… Мир, в котором он жил, был тих, уютен и безопасен.

А ещё скучноват и предсказуем. Но…

Но менять его на чудеса большой и сумасбродной Вселенной… Нет уж, сказал себе Илья, благодарю покорно. Клерк утверждал, что две недели, проведённые на Мороане, заставят его взглянуть на привычные вещи по-новому. Для этого не потребовалось лететь на Мороан. Илье хватило и получаса, проведённых в офисе «Параллакса».

Он повернулся лицом к стеклянным дверям агентства, за которыми и начиналась дорога к этим чудесам, и показал им язык. Совершив эту безобидную выходку, он улыбнулся, вздохнул полной грудью, после чего спокойно зашагал домой.

В один прекрасный день Энди сказали, что он ненастоящий. Одним словом, подделка. Ни страха, ни боли, ни обиды он не испытал. Лишь покосился на того, кто высказал эту версию. Администратор смены, тучный и бородатый Алекс.

— Какого чёрта, Энди, на тебя не могут найти бумаг качества? Как же ты устроился к нам на работу? — Сигарета перекатилась с одного уголка рта на другой.

Энди отложил детали, которые перебирал на ленте, и повернулся к админу. Тот не унимался и вновь допрашивал работника. Он попросил его зайти к директору.

— Слушаюсь, — только и сказал робот.

Незамедлительно работник отправился на второй этаж и замер перед кабинетом с табличкой «А. А. Серков. ДИРЕКТОР».

Карта памяти зависла и сызнова заработала. Прокрутились недавние эпизоды. Его отправили на завод новеньким: очень нужны были работники, поэтому на бумаги не смотрели. Вот и оказался он здесь, на производстве деталей для аэрокаров. Автомобилей в небе. Так думал Энди. И вписали ему в память именно такое определение. Аэрокары.

Он постучал и тут же вошёл. Серков бросил короткий взгляд на вошедшего и тотчас усмехнулся: ехидно, издевательски.

— Энди, Энди. Как ты меня огорчил. Не ты, так твои производители. Никаких бумаг. Ничего. И знаешь, что это значит? Поддельные модели заполонили наш рынок. Их отправляют на заводы дабы подзаработать.

— Звонок моим создателям может решить все вопросы, — сказал Энди.

— Хм, я уже позвонил. Никто не тратит на это времени. После продажи ответственность за модель UI-2V, коей ты являешься, ложится на заказчика.

— Экспертиза.

— Ага, слишком дорого. Нам проще тебя…

Молчание.

— Да, да, списать. Прости, я не могу рисковать. Если потрачусь на экспертизу робота на соответствие качества, а она не подтвердится, никто мне не восполнит потраченные деньги. Понимаешь?

— Нет, — отчеканил Энди.

— Тебе и не надо понимать, — добавил Серков и взял трубку телефона. — Пришлите ко мне мусорщиков. Ага. Ну на утилизацию. Да.

— Как же так? Как же так?

— Так, Энди, так. Се ля ви, как говорится.

После ухода мусорщиков А. А. Серков, посвистывая, стал перебирать бумаги на столе. Иногда звонил телефон. Он поднимал трубку, разговаривал, пока его взгляд не упал на стопку в раскрытом ящике. И в дверь тотчас постучали.

— Да?

Вошел администратор смены. В уголке рта — новая сигарета.

— Робота увезли, машина только отъехала, — сообщил он.

Серков заметил в ящике бумаги. Самым первым был лист о заключении насчет Энди. Так вот она где.

— А вот и нашлась, — сказал бесцветно Серков.

Админ тут же понял и предложил вернуть машину мусорщиков.

— Не надо, — махнул рукой директор. — Не стоит тратить время на железяк. Новые привезут. И уж точно не подделки.

Свежий осенний ветер гнал к морю жёлтую листву. На площади перед памятником, вырвавшись из тенистых аллей, он бушевал с особой силой, раскачивал деревья, окружавшие площадь, и пытался сорвать плащ с одинокого человека, стоявшего перед памятником. Человек не замечал ветра. Он вглядывался в гранитное лицо, и губы его время от времени беззвучно шевелились. Он словно разговаривал сам с собой. А может быть, с памятником.

«Пожалуй, он выглядел тогда моложе, — думал человек, всматриваясь в гранит. — Или я старею слишком быстро? Впрочем, прошло столько времени. Сейчас я уже старше его, ведь тогда ему было чуть больше шестидесяти. Неужели прошло тридцать пять лет?! — Человек незаметно огляделся по сторонам и осторожно расправил плечи, словно пытался сбросить тяжесть прожитых лет, — Да, прошло почти тридцать пять лет, подумал он. Жизнь прожита, и ничего нельзя изменить…».

Мысли его перенеслись к временам, когда ему не было и тридцати. Тогда здесь было море. Человек недоверчиво посмотрел под ноги. Плиты, которыми была вымощена площадь, казались многовековыми. Из трещин пробивались тонкие светло-зелёные травинки. Несмотря на осень.

И, тем не менее, тогда здесь было море. Приморский парк расширили лет тридцать назад, ещё до того, как в Каспий начали поступать воды северных рек. С тех пор уровень воды оставался постоянным. Но тридцать пять лет назад здесь плескались волны и резвились дельфины, переброшенные сюда из Чёрного моря.

Человек вновь огляделся по сторонам и твёрдой, слегка напряжённой походкой отошёл от памятника. В тени раскидистой чинары он сел на скамейку.

Несмотря на то, что был уже октябрь, под открытым солнцем было ещё жарко. Но в тени можно было сидеть даже в плаще.

Памятник был хорошо виден отсюда. Человек смотрел в сторону гранитного изваяния, и мысли упорно уносили его в прошлое…

Ему повезло: юность и зрелость совпали с началом великих космических открытий. Звёздные корабли впервые вышли за пределы Солнечной Системы, и человечество начало познавать мир иных звёзд. Это было время романтиков и героев. Время, когда искали и ошибались, но не останавливались на достигнутом, а шли вперёд. «Сквозь тернии к звёздам».

«А может быть, просто я был молод? — человек потёр морщины на лбу. — Может быть, потому так восторженно принимал я окружающий мир? Ведь позднее пришло множество разочарований! Или всё естественно? Просто с годами появились трезвость и усталость? Не слишком ли многого мне хотелось? Юности свойственен эгоизм и переоценка собственных сил. В те годы я считал, что дело, которым занимаюсь, самое главное на свете, что все обязаны понимать это и помогать мне. Даже себе в ущерб…»

Человек недовольно поморщился: сейчас он думал по-прежнему. Он продолжал верить, что занимался самым важным для того времени делом.

Ему не было и тридцати, когда он вплотную приблизился к главному в своей жизни открытию. Его имя пользовалось большой, хоть и несколько скандальной известностью. И многие возлагали на него большие надежды. Он занимался гравитационной физикой. То есть наукой, без которой Эпоха Великих Космических Открытий просто не началась бы. Возможно, его талант и заключался в том, чтобы заниматься самым актуальным делом в науке, нащупать самое интересное и перспективное.

Основной темой его работ была «Теория аномальных искривлений пространства». Теперь каждый школьник знает, что без создания этой теории невозможны были бы переходы в подпространство, а, следовательно, и дальние межзвёздные полёты. Тогда, тридцать пять лет назад, в реальность таких переходов верили немногие. Нужно было иметь мужество, чтобы заниматься тем, что осмеивалось не только в научных статьях, но и в анекдотах, переходивших из уст в уста.

Для доказательства его Теории необходим был эксперимент в космосе. Этот эксперимент был рискован и дорогостоящ, поэтому он даже в мечтах своих не надеялся на его проведение. Но, к счастью, всё-таки нашлись люди, разделявшие его убеждённость, верившие в верность его теории.

Именно они и познакомили его с Командором.

Первая встреча с этим человеком ничем не поразила его. Не таким он представлял себе легендарного космонавта, о котором уже десятки лет ходили самые фантастические легенды.

Командор оказался неожиданно мал ростом и стар. По портретам, знакомым с детства, он представлял его высоким и могучим. И, конечно же, более молодым. Однако портреты его уже лет десять не появлялись в газетах и журналах, и за это время Командор успел невообразимо постареть.

Разговор был краток и скучен. Знаменитый космонавт не задал ему ни одного вопроса, и у него создалось впечатление, что Командор абсолютно ничего не понял в его сбивчивых объяснениях. Да и что мог понять космонавт, пусть даже легендарный, если его не понимали даже многие физики, занимавшиеся, как и он, проблемами гравитации.

Он уже почти забыл о встрече с Командором, когда его неожиданно вызвали в Центр космических исследований и предложили заняться подготовкой к межпланетному полёту. Однако даже тогда он не понял, что это первый шаг к осуществлению его мечты и что этот шаг помог ему сделать Командор. Он узнал обо всём много лет спустя, когда Командора уже не было в живых.

Быстро пролетели месяцы усиленных тренировок, и вот он уже включён в состав экспедиции к Юпитеру. Конечно, он был рад. Кто в юности не мечтал о космических полётах? Но когда поползли месяцы однообразной жизни, не предвещавшей никаких неожиданных открытий, он затосковал. Это была уже девятая экспедиция в систему Юпитера, и он согласился участвовать в ней лишь потому, что близ самой гигантской планеты Солнечной Системы мог проверить кое-какие положения своей теории.

Вспомнив, с какой неохотой отправлялся в экспедицию к Юпитеру, он невольно усмехнулся. Система Юпитера была исследована вдоль и поперёк. Интересными считались полёты в систему Сатурна, особенно на Титан, к Урану, Нептуну, в Пояс Койпера, планеты же внутри орбиты Сатурна годились лишь для новичков. Командир корабля Тенгиз Семёнов не скрывал своего снисходительного к нему отношения. Да и какого ещё отношения к себе мог ожидать он, возрастной стажёр, в тридцать лет бросивший парения в высотах теории и отправившийся «бороздить старушку Солнечную», как говаривал Семёнов.

Лишь надежда на то, что Командор добьётся разрешения на экспериментальный полёт к гравитационной аномалии, недавно открытой близ Юпитера, вселяла в него силы. Иначе он не вынес бы трудностей и насмешек и не получил бы положительной характеристики Семёнова, без которой немыслим был полёт.

Да, ему всегда было трудно ладить с людьми. Характер ли у него был такой, или давала знать о себе добровольная изоляция, без которой, как он думал, невозможно было полное абстрагирование от окружающего мира. Или его отношение к людям объяснялось тем, что его мало кто понимал?.. Короче, замкнутость и неуживчивость, возможно, и были причиной тому, что у него с каждым годом становилось всё меньше друзей и союзников. Но он думал, что без отрешенности от всего мелкого и суетного он ничего не добился бы, хотя не исключено, что воспринимаемое им как мелкая суета — и было жизнью. Он жертвовал всем: юностью, увлечениями, здоровьем…

«Неужели был другой путь? — подумал он вдруг, — Неужели я мог достичь того же, или даже большего, живя нормальной человеческой жизнью?! — Эта мысль с каждым годом посещала его всё чаще. — Неужели вся жизнь могла быть другой?! Более полной и радостной и при этом принести те же плоды без нечеловеческих усилий?..» Он посмотрел в сторону памятника. К гранитному пьедесталу подошла молодая женщина и мальчик лет семи. В руках женщины были цветы. Большой букет алых гвоздик. Некоторое время женщина что-то тихо говорила мальчику, затем передала ему цветы, которые ребёнок осторожно положил на полированный гранит.

«Его память чтут, — подумал он. И, конечно, Командор заслужил это. А я? Разве десятилетия упорного труда, открывшего людям путь к звёздам, значат меньше?..»

Да, Командор добился своего: к гравитационной аномалии был отправлен самый совершенный по тем временам ионолёт. Полёт был рекордным по многим характеристикам и, несмотря на это, Командор добился его участия в полёте, хотя многие были против включения новичка в состав столь сложной экспедиции.

Полезная нагрузка корабля была минимальной, так как большую часть общей массы корабля составляли запас плутония для реактора и цезия, служившего рабочим телом ионных двигателей. Кроме него и Командора, в полёте участвовал опытный штурман Сергей Волков.

За долгие месяцы полёта ему удалось внести существенный вклад в свою теорию. Он смог теоретически доказать, что на окраине Солнечной Системы могут быть найдены своеобразные аналоги чёрных дыр. Главным в его теории являлся вывод о том, что в определённой ситуации можно было, скользнув близ зоны гравитационного коллапса, а точнее — около сферы Шварцшильда, уйти в иное пространство и сквозь него перенестись в иной мир.

Это было неслыханно дерзко, ведь по теории относительности ничего кроме эффекта замедления времени близ чёрной дыры не ожидалось. Да и являлась ли гравитационная аномалия чем-то хоть отдалённо похожим на коллапсар? Многие даже не удосужились разобраться в его теории, которая взрывала старые представления о пространстве-времени. Он и сам иногда сомневался в верности многих своих математических выкладок и общетеоретических рассуждений. Поэтому его так удивляла уверенность Командора в правильности выводов его теории. Ведь ветеран космонавтики был не особо силён в новейшей физике.

Однако последнее слово оставалось за экспериментом, который они должны были провести в окрестностях гравитационной аномалии. А эксперимент этот, как, впрочем, и весь полёт, был крайне рискованным. Дело в том, что для возвращения в центральную часть Солнечной Системы должно было использоваться поле тяготения гравитационной аномалии. Малейшая ошибка в расчётах могла привести к гибели. Ведь цезия ни на торможение в окрестностях аномалии, ни на самостоятельный разгон для возвращения к Земле не хватило бы. Оставалось лишь удивляться, как Командор добился разрешения на столь рискованный полёт. Видимо, прежде всего сказывался авторитет и вера в его навигационное мастерство. Кроме того, разгадка сущности гравитационной аномалии волновала многих учёных. Изучение природы аномалии могло стимулировать дальнейшее развитие физики, космологии и астронавтики. И, наконец, если бы подтвердились выводы новой теории, то началась бы эра межзвёздных подпространственных переходов.

…Сигнал тревоги раздался за два часа до того, как они должны были пересечь невидимую границу зоны, в которой их уже не спасло бы никакое чудо. Такого не мог предвидеть никто. Это было именно то открытие, ради которого они и отправились в полёт. Резкие непредвиденные скачки напряжённости гравитационного поля, совершенно фантастические свойства пространства-времени и поразительные флюктуации в распространении электромагнитных волн в окрестностях гравитационной аномалии превосходили все ожидания.

Никакая теория не могла этого предсказать, и никакой космонавт не мог этого предвидеть. А тем более найти выход из создавшегося положения. Открытие, подтверждавшее теорию и открывавшее новые совершенно непредвиденные перспективы для её развития, несло им смерть. Больше того, они не могли послать сообщение на Землю, так как даже свет в искривлённом пространстве распространялся по законам, ранее неведомым, вследствие чего невозможно было сориентировать на Землю луч передатчика.

— Если в течение часа не включим тормозные двигатели, то будет поздно, — сказал штурман Волков, просмотрев данные бортового компьютера.

— Но тогда у нас не останется цезия на обратный разгон? — спокойно спросил Командор.

— Да… — Волков ещё раз взглянул на показания компа. — Корабль будет перемещаться в направлении созвездия Большого пса и примерно через двадцать тысяч лет пролетит мимо Сириуса.

— Сможем ли мы передать сообщение на Землю? — Командор казался совершенно спокойным, и можно было лишь догадываться, чего стоило ему это спокойствие.

— Боюсь, что нет… Борьба с гравитационным полем аномалии потребует форсирования работы двигателя. Иначе, когда пересечём сферу Шварцшильда, мы просто исчезнем для этой Вселенной. И оттуда уже никакие сигналы…

— Так… — Командор внимательно посмотрел на штурмана, затем перевёл взгляд на него, продолжавшего лихорадочно изучать показания приборов. — Какие будут предложения?

Волков молчал, а он, оторвавшись от приборов, пожал плечами и улыбнулся, как бы извиняясь. Действительно, чем он мог помочь? Он был, прежде всего, учёным, исследователем. Он и сейчас изучал то, к чему стремился столько лет. Его ничтожный опыт астронавта не мог сравниться с опытом штурмана, а тем более Командора. Своёй извиняющейся улыбкой он как бы говорил, что всецело полагается на них, вручая им свою судьбу. И ещё он этой улыбкой как бы отстранялся от ответственности и просил не отрывать его от дела. Собственно говоря, до него тогда толком и не доходила вся опасность положения.

— Ясно, — проговорил Командор, — Но вообще-то, все показания приборов записываются и, если мы выберемся, у вас будет достаточно времени, чтобы проанализировать их.

— Да, конечно… — он вновь улыбнулся и заставил себя сесть спиной к приборам.

— Какие будут предложения? — обыденным голосом повторил Командор.

— Можно демонтировать защиту реактора, — предложил Волков. — Это около пяти тонн свинца…

— Ты предлагаешь весь обратный путь проделать в скафандрах? — Командор с сомнением покачал головой. — Боюсь, что и они не спасут нас от лучевой болезни. Ведь придётся кушать, пользоваться туалетом… Мы будем находиться под облучением больше семи месяцев.

— Если облегчим корабль на семь тонн, то сможем не только вырваться из ловушки, но и послать сообщение на Землю.

— Семь тонн… — задумчиво повторил Командор. — Значит, даже демонтаж свинцовой плиты недостаточен…

— Можно катапультировать аварийные запасы пищи, воды, кислорода, — неуверенно предложил он, искоса взглянув на показания приборов.

Напряжённость гравитационного поля продолжала неумолимо увеличиваться.

— При многомесячном радиационном облучении лишь нормальное питание даёт шанс выжить, — неуверенно проговорил штурман. — К тому же аварийные запасы имеют массу менее тонны…

— Если не начнём торможение через сорок минут, то будет поздно, — напомнил штурман, взглянув на бортовой хронометр и шкалу гравиметра.

— Можно демонтировать и выбросить кресла, — предложил он.

— Их масса меньше трёх центнеров, — возразил штурман.

— А перегрузки при торможении и посадке? — хмуро спросил Командор.

— Можно на пол лечь, — предложил штурман. — Ещё можно демонтировать некоторые дублирующие системы, фальшпанели…

— Итак, слушайте мой приказ! — Командор резко встал и подошёл к люку, ведущему в шлюзовой отсек. — Аварийные запасы — за борт. Штурман демонтирует дублирующие системы и амортизационные кресла, физик складывает всё это в контейнеры и передаёт мне, в шлюзовой отсек. Я отправляюсь облачаться в скафандр. По местам! Дорога каждая секунда!

— А защитную плиту? — растерянно спросил штурман.

— Потом, а пока выполняйте приказ!

…Через двадцать минут около двух тонн грузов уже находилось в шлюзовом отсеке.

— Несите ещё пару контейнеров с продуктами! — тоном, не терпящим возражений, приказал Командор. Он был уже в скафандре и готовился к закрытию люка, ведущего из орбитального отсека в шлюзовой.

— Но ведь уже достаточно! — пробормотал штурман.

— Приказы не обсуждаются, — внезапно изменившись в лице, проговорил Командор.

— Не пускай его!!! — закричал вдруг штурман не своим голосом и бросился к шлюзовому отсеку.

Мощный удар перчаткой скафандра, бронированной от космического излучения, отбросил штурмана назад, в орбитальный отсек.

Ударившись затылком о пульт, штурман повалился на пол.

— Время! — крикнул Командор. — Через восемь минут будет поздно!

И такая была убеждённость в голосе Командора, что он не мог не повиноваться. Он был словно в полусне. Перешагивая через распростёртое на полу тело штурмана, он помогал Командору вытаскивать в шлюзовой отсек всё новые и новые контейнеры с пищей, водой и кислородом.

Прошло три минуты, потом ещё столько же… Штурман уже начал стонать и шевелиться, а они продолжали вытаскивать в шлюзовой отсек запасы, предназначенные для одного из них.

То есть для Командора.

Несмотря на своё состояние, он понимал, что это был единственный правильный выход. Кто-то должен был пожертвовать собой ради жизни остальных. Иначе они погибли бы все. А запасы пищи, воды и кислорода, необходимые для одного человека на время обратного полёта, весили как раз около шести тонн. В этом случае отпадала необходимость в катапультировании противорадиационной защиты…

Позднее, вспоминая эти восемь минут, он пытался понять, как же так случилось, что он смалодушничал?! Ведь не страх, не трусость были тому причиной… Вернее, не только, или, может быть, не столько они?.. Ведь в эти минуты он думал и об открытии, которое только ещё начало формироваться в его мозгу. Вряд ли кто-нибудь, даже изучив записи показаний приборов, смог бы сделать правильные выводы и прогнозы, которые позднее привели к созданию гиперпространственных звездолётов. Ведь он работал в этом направлении многие годы почти в абсолютном одиночестве. Если бы он погиб, если бы погиб его мозг… Впрочем, может ли даже создание теории гиперпространственных переходов служить оправданием?..

С необыкновенной ясностью он вспомнил последние мгновения жизни Командора…

…Штурман уже стоял на своём месте. Ему было легче. Он сделал всё, чтобы помешать Командору, и не его вина, что в роковые минуты он был без сознания.

— Простите меня за первый и последний в моей жизни обман… — раздался усиленный громкоговорителем голос Командора. — Позднее вы поймёте, что иного выхода не было. На дискуссии о том, кто должен был жертвовать собой, просто не хватило бы времени. Я уже достаточно пожил… — из громкоговорителя послышалось тяжёлое дыхание командора. Видимо, он выбрасывал в открытый космос последние контейнеры.

— Вот и всё, успел… — послышался вздох облегчения. — До начала торможения осталась минута…

Штурман, слегка покачиваясь, подошёл к пульту управления и включил обзорные экраны. Орбитальный отсек погрузился во тьму, а на экране засверкали яркие немигающие звёзды.

— Я должен уже покинуть вас, — раздался голос Командора.

На экране с изображением открытого люка шлюзового отсека появилась фигура человека в скафандре. На мгновение Командор замер на краю бездны, затем сделав на прощание жест рукой, резко оттолкнулся от люка и начал быстро удаляться. Через несколько секунд он превратился в едва заметную светлую точку.

— Слушайте мою последнюю команду, — внезапно громко сказал Командор. Видимо, он решил использовать для последних секунд связи всю энергию, запасённую в скафандре. — До пуска двигателей шесть секунд, пять, четыре… три… — с каждым словом голос Командора становился всё тише, но слово «пуск» штурман, державший палец на клавише включения двигателей, всё-таки услышал. Повинуясь властному голосу Командора, палец его как бы сам собой вдавил клавишу, и из могучих двигателей исторглись струи ионизированного цезия, унося корабль из опасной зоны…

…С тех пор прошло тридцать пять лет… Никто, в об-щем-то, и не обвинял его. В конце концов, он тогда выполнял приказы Командора и действовал в полном соответствии с инструкциями. Но он не мог забыть долгих месяцев возвращения на Землю, за которые штурман не произнёс ни одного слова. Они оба выполняли свои обязанности, молча. Это было страшнее любого суда и любого приговора. Впрочем, нет… Суд собственной совести был страшнее, мучительнее.

Все эти долгие годы работой он пытался заглушить внутренние сомнения и искупить свою вину. Если она была. Лишь много лет спустя, когда о Командоре были написаны десятки книг, которые он перечитал не раз и не два, он начал понимать логику поступка легендарного космонавта.

Да, Командор не особо разбирался в теории аномальных искривлений пространства. Но он разбирался в людях. Встреча с молодым творцом теории гиперпространственных переходов нужна была Командору для того, чтобы выяснить степень его убеждённости в верности выводов.

Впрочем, молчание Командора, оказывается, вовсе не означало его некомпетентности. С удивлением он узнал, что Командор с его авторитетом уже десятки лет содействовал всему, что могло приблизить эру межзвёздных полётов. Больше того: к выводу о том, что лишь в случае гиперпространственных скачков межзвёздные полёты будут иметь смысл, Командор пришёл задолго до появления его первых работ по теории аномальных искривлений пространства. Этим и объяснялась та энергия, с какой он добивался разрешения на тот полёт, который стал для него последним…

…Вечерний бриз немного стих. Солнце постепенно спускалось к горизонту, и теперь скамейка под чинарой уже не была в тени. Человек с удивлением увидел, что на приморской аллее появились люди.

Тяжело поднявшись со скамейки, он подошёл к парапету, за которым едва слышно плескались волны, и некоторое время наблюдал за чайками, парящими над водой.

Неподалёку мальчишки кидали корм дельфинам, выпрыгивавшим из воды. Улыбнувшись детям и дельфинам, он медленно побрёл домой. Возле памятника он не остановился, лишь взглянул напоследок в волевое лицо Командора и прошёл мимо. И сегодня он, как всегда, не пришёл к ответу — верно ли он поступил в те роковые минуты у аномалии, оказавшейся первым обнаруженным людьми входом в гиперпространство.

Аномалия эта носила теперь имя Командора…

Начало этой истории я помню смутно. Иногда мне даже кажется, что всё мне тогда просто приснилось. Если бы не брат, я имею в виду своего сводного брата Женю, который старше меня на девятнадцать лет (и который был свидетелем этой истории), то я уже сто раз забыла бы обо всём. Мы с Женей живём в разных городах, и у нас разные мамы. Но иногда мы всё-таки встречаемся. Хоть и не так часто, как хотелось бы. Видно, не судьба.

Это произошло двадцать пять лет назад. Отец зазвал нас тогда к себе, в Крым. Он всю жизнь мыкался по разным медвежьим углам, вот и тогда забрался куда-то в малолюдный уголок полуострова. Мне тогда шестнадцать исполнилось, и была я, честно говоря, ещё совсем глупенькой. У нас в те времена ЕГ ввели и проводили всякие эксперименты в сфере образования. Так вот я, можно сказать, результат этих экспериментов. Своего рода мутант. Впрочем, с географией я никогда особо не дружила и до введения ЕГ. Нужно будет у Жени, уточнить, куда именно отец нас тогда зазвал.

Надо подчеркнуть, что отец в молодости был мужиком хоть куда. То есть любвеобильностью его природа наградила сверх всякой меры. А если учесть, что выглядел он, к тому же, мужчиной, как тогда говорили, представительным, то, понятное дело, женщины сами ему на шею вешались. А какой мужик супротив бабы устоит? Тем более, если женщина — не баба-яга. По себе знаю, ведь я, в какой-то степени его, отца то есть, повторение. Сейчас я дама не совсем уже молодая, но если мужик мне нравится, то проблем затащить его в койку, нет. И это при том, что я вовсе не Мэрилин Монро, хотя с другой стороны, как бы и не уродина. Это мужики думают, что они нас выбирают. Конечно, в какой-то степени так оно и есть, но последнее слово всё равно остаётся за нами. Женщинами. Особенно, если целью нашей не стоит задача затянуть его под венец и осчастливить выводком потомков.

Иногда, конечно, хочется, чтобы рядом были эти тёплые, живые комочки, но как вспомню, что они, к примеру, писают и какают, да ещё и орут до посинения, когда тебе спать хочется! Короче, как говорится: и хочется, и колется. Значит, ещё не созрела, говорит мать. А с другой стороны, ведь когда созрею, может быть уже и поздно. Не хочу же я старухой рожать!

Итак, поехали мы с братом и отцом в эту самую крымскую аномальную зону. Так тогда подобные места называли. Это, конечно, был не Перевал Дятлова, или какой-нибудь «М-ский треугольник», но разнообразные жуткие слухи об этом местечке ходили. А отец именно такими районами и интересовался. Ему — дай только возможность в какую-нибудь историю попасть. Ну, и попал. Да ещё и меня с Женей за собой потянул.

Кстати, меня тоже зовут Женей. Как понимаете, папаня с выбором имени для дочери особо не заморачивался. А мама моя о его первой семье и о моём брате Жене тогда понятия не имела, потому и не возражала против того, чтобы меня Евгенией назвать.

В тот памятный вечер начала лета отец с Женей отправились ловить рыбу в протекающей неподалёку речушке. Я чистила картошку, когда в вечернем небе пролетело нечто вроде небольшого метеорита, окружённого двумя яркими ореолами. Никакого грохота, вроде сопровождающего, к примеру, падение Челябинского метеорита, не было. Просто что-то вроде шипения специфического раздалось и всё. И ещё некоторое время после пролёта этого неизвестного тела медленно гасли окружавшие его ореолы.

Я тут же побежала к речке и увидела, что отец с братом торопливо сматывают удочки. Я подумала, что сейчас мы отправимся на поиски упавшего метеорита, но не тут-то было.

— Утро вечера мудренее, — твёрдо заявил отец, — тем более что на голодный желудок глупостей наделать можно…

И мы отправились к нашей палатке.

Рыбы мои мужики успели наловить достаточно, и перед сном мы насытились ухой, запив это пиршество ароматным зелёным чаем.

Однако, засыпая, я видела, как отец вылезал из палатки.

— Спи, дочка, — шепнул он, — я на пять минут…

Я ему не поверила, поскольку прекрасно понимала, что отправляется он к месту падения небесного тела, которое мы лишь условно назвали метеоритом.

Чего врёшь? — сонно прошептала я. — До утра дождаться не можешь?

— Спи, я быстро, — повторил отец.

И я послушно уснула.

Надо отметить, что папаня обладал чем-то вроде гипнотического дара, в чём я неоднократно убеждалась. Потому и умел он гасить семейные конфликты и оставаться в дружеских отношениях со всеми своими жёнами и женщинами. Да и с отпрысками своими, то есть со мной и Женей, он всегда ладил, несмотря на всю нашу непохожесть и разные наши обиды.

Не знаю, сколько проспала, но пробудилась я от неясного чувства тревоги.

Брат уже не спал.

— По-моему, надо его проведать, — неуверенно сказал Женя. — Он ведь к метеориту пошёл?

— А куда же ещё, — зевая, ответила я. — Потому нас и усыпил, чтобы не рисковать. Ведь никакой это не метеорит…

— Тоже так думаешь? — Женя поёжился и заставил себя выйти из палатки под южное предрассветное небо.

Что мне оставалось делать? Неясное чувство ждущей нас впереди опасности преодолеть было непросто, но оставаться одной в палатке было ещё страшнее.

Место падения «метеорита» мы нашли меньше, чем за полчаса. Как мы и предполагали, никакой это был не метеорит. На небольшой поляне, под скалой, мерцала неяркая прозрачная сфера, диаметром не более трёх метров. А в ней, то есть в этой самой полупрозрачной сфере, мой папаня занимался любовью с длинноногой инопланетянкой, вполне модельной внешности. Единственное, что смущало в прекрасной пришелице — это её зеленоватая кожа.

Инопланетянка ощутила наше присутствие и, повернув голову, пристально взглянула на нас.

Меня чуть не парализовало от страха, когда мой взгляд встретился с взглядом этой инопланетной бестии. Если бы не присутствие брата, я, скорее всего, потеряла бы от страха сознание. Но Женя крепко сжал мою руку, и мы тихо покинули зловещую поляну.

Дальнейшее я помню смутно. Отец вернулся, когда солнце поднялось уже довольно высоко. Выглядел он неважно. «Словно выжатый лимон», — подумала я тогда.

Мы отца ни о чём не расспрашивали. Дождались, когда он выспится, молча собрались и отправились восвояси. Отец, видимо, заметил нас на месте посадки инопланетной сферы или просто догадался, по нашему поведению, что мы видели, чем он занимался с той, так сказать, «сестрой по разуму».

Через год я получила телеграмму от неведомой мне доселе сестры отца. В ней сообщалось, что отец тяжело болеет и хочет перед смертью увидеться.

Несмотря на протесты матери (до выпускных экзаменов оставалось меньше месяца), я поехала. Мой сводный брат Женя уже был у отца, который за прошедшее время изменился до неузнаваемости. Он походил на изголодавшегося узника концлагеря: кожа да кости. Но главное — он был такой же зеленоватый как та… инопланетянка.

— Со временем и вы позеленеете, — с трудом прошептал отец и попытался улыбнуться. — Как ваш братик.

После этих его слов в полутёмную комнату вошла его сестра с младенцем в руках. Младенец был очень хорошеньким, хотя и с зеленоватым оттенком кожи. Приглядевшись, мы поняли, что кожа так называемой сестры отца тоже была зеленоватой. Мне даже показалось, что это и была та самая инопланетянка, с которой он плотно, так сказать, общался год назад. То есть это была мать Ильи, нашего сводного братика.

— Всё в этом мире сложнее, чем вам кажется, — прошептал отец. — Нельзя быть земными шовинистами. Ведь не удивляетесь вы чёрной коже африканцев! И уж, поверьте, в зелёной коже масса преимуществ. Не зря же наши земные растения зелёные…

С тех пор прошли двадцать пять лет. За это время я виделась с Женей всего лишь пару раз. Его теперь трудно узнать, ведь он стал пенсионером.

Как и предсказывал отец, мы с Женей за прошедшие четверть века действительно слегка позеленели. Это доставляло массу неудобств, и я даже переехала на юг, в Анапу, где мы не раз бывали с отцом во времена моего детства. В средних широтах мне теперь не хватает солнца. Как, впрочем, и Жене, который, выйдя на пенсию, тоже переехал в Анапу. Здесь мы с ним сильно загорели, и этот загар отчасти маскирует зеленоватый оттенок нашей кожи. Здесь же мы встретили и нашего младшего братика, Илью. Он загорел ещё больше, чем я и Женя, поэтому выглядит как обыкновенный земной южанин.

— Похоже, мы с тобой зоофитами становимся, сестрёнка, — сказал мне как-то раз Женя. — О них Циолковский ещё в девятнадцатом веке писал. Рождаются и размножаются они на планетах, а после определённого возраста отправляются жить в космос, где им не нужно ничего, кроме солнечного света. Потому и кожа у нас зеленеет. Ведь хлорофилл, при помощи которого растения перерабатывают солнечные лучи, имеет зелёный цвет. Слышала, наверное, про солнцеедов? Так вот мы теперь они и есть. Хотя по закону Кирхгофа лучше всего для поглощения света подходит чёрный цвет. Может быть, поэтому мы так темнеем, когда загораем?

От Ильи мы с братом узнали, что его мать, завершив Трансформацию, покинула Землю и присоединилась к нашему отцу, живущему теперь на астероиде, вращающемся между орбитами Земли и Венеры. И ещё мы узнали, что после Трансформации сможем присоединиться к нашему отцу, чтобы жить в вакууме космического пространства.

Космодром оказался маленьким, но хорошо оборудованным. Сели без задержек.

Уплатив сборы, неторопливо прошлись с напарником по городку.

Удлинялись тени. Густели сумерки.

Девушек на улицах было до обидного мало. Красивых и того меньше.

Наконец, высмотрел лапочку, вышедшую из продуктовой лавки.

Наверное, хозяйственная.

Решил удивить барышню свежестью подхода.

— Мы с вами где-то встречались, — заявил я.

Даже головы не повернула:

— Вряд ли.

— Ох, какая неприступная… Может, увидимся вечером? Где вы живёте, милая?

— Там, где папа. Надеюсь, пристрелит вас, как только появитесь.

Это меня охладило. Невольно отстал, с отвисшей челюстью. Разочарованно посмотрел вслед.

Мисс Антарктида.

Ну что за нравы?

— Есть другая… — Наблюдательный Дэх указал на противоположную сторону улицы. — Вроде ничего.

— Одной достаточно, — буркнул я. — Более чем достаточно… Пойдём к дилеру.

Адрес был точным. А дилер — старым и вредным.

Сразу потребовал документы на корабль.

Не рассказывать же каждому, что выиграл судно в карты у наглого шкипера — который много лет пил кровь из нашей колонии.

— Видите ли… — начал я, надеясь задурить ему голову.

Не получилось.

Старик на меня смотрел так, будто видел насквозь. Ухмыльнулся, как многоопытный сатир:

— Позволите задать вам личный вопрос?

— Да.

— Вы угнали корабль?

До чего же они тут неделикатны.

Я с достоинством произнёс:

— Честность — основа моей жизненной философии.

Дилер покачал лысиной:

— Обратите внимание: ответ на вопрос — не прозвучал.

Заглянули к пятерым торговцам.

Везде облом. Требовали исчерпывающий пакет документов.

А нас уверяли — на Кри легко сбыть что угодно, без формальностей и проволочек.

Тоже мне, Окраина…

За ужином в кафе разговорились с парнем. Слово за слово. Адекватный, вроде бы.

— Чем зарабатываете на сладкую жизнь? — спросил я.

— Торгую. В основном — космической техникой.

Выразительно подмигнув Дэху, я пригласил адекватного за наш стол.

Когда напарник вернулся, неся бутылку, разговор пошёл гораздо живее.

Торговец размяк. Щеки у него раскраснелись, в глазах затеплилась симпатия.

— Ребята, я с вами до конца! — с чувством произнёс он.

— До какого ещё конца? — осторожно поинтересовался я.

— Пока не получу от кого-то более выгодное предложение.

Вот настоящий дилер.

Съездили в космопорт, судно показали.

И направились к нему домой, в пригород.

Расположились в кабинете.

Я надеялся, разговор пойдёт в духе взаимопонимания, согласия.

Но, сев за рабочий стол, новый знакомец словно протрезвел. Начал закручивать гайки:

— Вы пришли ко мне, исчерпав другие возможности. Поэтому я диктую условия.

Дэх скрипнул зубами. Я тоже.

С другой стороны, лучше половина, чем ничего. Хоть что-то купим для колонии.

Мы дали согласие.

— Деньги будут — завтра утром, — сказал новый знакомец. — Держите ваши экземпляры документов. Их нужно предъявить в порту.

— Электронные депозиты и пачки резаной бумаги — не вызывают доверия, — сказал я. — Предпочитаем звонкую монету.

— Ради бога. Если готовы носить тяжести.

Когда утром подходили к дому торговца, насторожила суета.

Полиция, карета «скорой».

Послал Дэха на разведку.

Он вернулся быстро, с мрачным видом.

— Ну? — поторопил я.

— Внезапная смерть. Его сосед уверяет, что — от пули.

— Чёрт… Насколько я знаю, это заразно… Хотелось бы знать, наличка в доме или нет.

— Сосед говорил — от дома уехали две машины, в каждой пять человек. Люди Вагнера, главы здешней мафии. Рванули из города… Нужно уносить ноги, пока целы.

Я недолго раздумывал:

— Хорошо бы взять машину в прокате.

— Но их десять человек.

— Я займусь прокатом. Найди оружие. Так просто я не сдамся.

Выехали через полтора часа.

Отставали мы изрядно. И местность они знали, а мы — нет.

Глядя на детальную карту в навигаторе, я подумал, куда негодяи могли стремиться.

Поехал короткой дорогой.

Впрочем, дорогой это можно именовать с большой долей условности.

Риск оправдал себя. Дэх разглядел на почве следы колёс, свежие.

Мы вышли.

— Две одинаковые машины, — размышлял вслух напарник. — В каждой пять человек. А следы — разные по глубине.

— Тяжёлый груз. Едем. Следи за глубокими следами.

Вскоре следы разошлись.

— Хотят запутать, — хмыкнул Дэх. — Может, обнаружили погоню?

— Вряд ли, мы далеко. Осторожничают, на всякий случай… У них, должно быть, схема отработана.

Поехали за машиной, оставлявшей более глубокие следы.

По карте прикинул, где бы я сам расположился на привал.

Не доезжая пару километров, в предгорьях, заглушим двигатель и — пешком.

А то всполошатся раньше времени.

Этот план реализовать не удалось: нам устроили засаду.

Слава богу — Дэх обнаружил противника, за деревьями, среди камней.

Мы успели выскочить из машины. Укрылись за грудой валунов.

Шквал пуль изрешетил железные борта, прошил лёгкий пластик, разбил стёкла.

— Что за люди, а? — возмутился я. — Слова им не сказал, они сразу — палить!

Вокруг свистели пули.

Некоторые били в каменную баррикаду, некоторые — в машину.

Звенели стёкла, превращаясь в осколки, металл гудел в более низкой тональности.

Хотелось зарыться в землю, и поглубже.

— Ребята полны энтузиазма! — заметил напарник, согнувшись за камнем.

Я решил выложить своё отношение к происходящему.

Что и сделал. Громогласно.

— Это глупо! — крикнул я. — Давайте поговорим! Найдём компромисс!

В ответ прогремел залп.

Двое парней, справа и слева, попытались обойти нас по флангам.

Пришлось вынуть пистолеты, разъяснить, что мы возражаем.

Парни ретировались.

Через десять минут я вновь заорал:

— Это недостойно культурных людей! Предлагаю остановиться!

Ведя переговоры о мире, сменил магазин в пистолете.

И не зря. Мирные инициативы не имели никакого успеха. Стрельба не смолкала.

Я подумал, что выстрелы могут услышать люди из второй машины. И зайти с тыла.

Оглянулся раза два. Активности не зафиксировал.

Потом на меня, вероятно, упал звездолёт, судя по ощущениям.

Всё провалилось во тьму.

Очнувшись, глаза открывать не спешил.

Проанализировал самочувствие.

Раскалывалась голова, особенно — в области затылка. Мутило.

Иных повреждений вроде бы нет.

Всё-таки зашли с тыла…

Я чуть приоткрыл веки, посмотрел.

В двух шагах виднелся Дэх.

Виднелся он смутно, как будто хотел сохранить инкогнито.

Чей-то взгляд сверлил затылок.

Я с трудом повернул шею.

Позади, на камне, сидел абориген в набедренной повязке, тщедушный, сморщенный.

Карн.

Видел я таких в Сети. Напоминают земных бушменов, только у здешних кожа светлее. Живут охотой, собирательством. Охотясь на крупную дичь, применяют яд, вызывающий паралич сердца. Местные жители предпочитают не конфликтовать с ними — себе дороже.

Моего напарника трудно заподозрить в симпатиях к чужакам.

Однако сейчас Дэх себя вёл сдержанно.

Помог сесть на камень, неподалёку.

Я немного отдышался. В голове прояснилось.

Абориген заговорил, без акцента, глядя в глаза:

— Ты с Земли, но у тебя душа карна. Ты не похож на этих головорезов.

— Надеюсь, — пробормотал я. — Почему тихо стало? Где все?

Едва заметным движением головы напарник указал назад.

Там лежали вповалку наши противники. С десяток.

— Что произошло?

Абориген рассказал.

При желании карны мимикрируют.

Услышав перестрелку в лесу, незаметно подкрались.

Вступиться решили за тех, кого меньше.

— В машине контейнер, — продолжил карн. — Чей?

— Наш. Если в нём деньги.

— Проверьте.

— На контейнере замок, — сообщил Дэх. — Ключ не отыскал.

— Что же делать?

— Врежу кувалдой и — куда он денется.

Вынув кувалду из ремкомплекта, врезал.

Дэх крепкий мужчина. Удара замок не выдержал.

— Порядок, — улыбнулся напарник, поднимая крышку. — Звонкая монета.

— Езжайте в город, — сказал карн.

— С места не двинусь без надёжной охраны! — заулыбался я. — Мы заплатим.

— Нам деньги ни к чему… — Абориген встал. — До города спокойно доберётесь, а там — осторожней. Вагнера среди головорезов нет.

Зазвонил мой телефон.

Жена, бывшая, оставшаяся на Земле. Она что-то кудахтала в трубку.

Я сразу убрал телефон подальше от себя.

Дорогой звонок.

Деньги почуяла. За миллион световых лет.

Карн смотрел на меня с иронией.

Дэх завёл двигатель чужой машины.

Осторожно поднявшись, я выпрямился. Переждал накатившую головную боль.

Из телефона продолжало нестись кудахтанье.

Поморщившись, я прервал связь.

Поинтересовался у карна:

— Была веская причина вступиться?

— У нас с Вагнером давние счёты. Но он хитёр. К нему трудно подобраться…

Карн не обманул: в город вернулись благополучно.

И сразу — в космопорт.

Взяли билеты. Оформили груз. Сдали в багажное отделение.

Вопрос с разбитой машиной уладили.

Пара часов до отлёта.

Решили поужинать.

Вряд ли Вагнер что-то предпримет в ресторане.

Уютный зал. Приятная инструментальная музыка, в живом исполнении.

Мы выбрали стол, позволяющий держать в поле зрения всех гостей, всех официантов. Столы и справа, и слева — пустовали. За спиной — глухая стена.

Ели с аппетитом.

Приканчивая десерт, я рассматривал девушек. Приглянулись две красотки, блондинка и брюнетка. Сидели за одним столом, без кавалеров.

Я решил сделать второй заход. В нашей колонии маловато женщин.

Бросая оценивающие взгляды, неторопливо закурил.

Поднялся, воротничок поправил.

Заметив приготовления, команда противника тоже — где взбила, где — пригладила свои пёрышки.

Деньги почуяли?

— Добрый вечер, красавицы, — улыбнулся, подходя, я. — Скучаем?

— Да, — холодно ответила брюнетка. — Но вы не сумеете нас развлечь.

Они все так говорят. Чтобы раззадорить мужика, заставить потратиться.

— Вы же не знаете, на что я способен.

— Нетрудно понять… — фыркнула блондинка. — Изрядно потрёпанный жизнью ловелас-неудачник.

Продолжать не было смысла.

Наверно, у здешних крошек вид спорта — обламывать потенциальных возлюбленных.

Я молча откланялся.

Может, к лучшему. У нас приживётся не всякая.

На место сел, пряча взгляд.

Ловелас-неудачник…

Зато — основал колонию.

— Пятьсот тысяч — хорошее лекарство от разбитого сердца, — попытался утешить Дэх.

В подобных ситуациях не знаешь, то ли обижаться, то ли благодарить.

Тут я сообразил, что и справа, и слева от нас теперь кто-то есть.

Стол, что справа, занимал седой мужчина, в куртке из чёрной кожи. Лицо властное и — недоброе.

Смотрел на меня.

Вагнер, понял я.

Сигарета, прогорев до фильтра, обожгла пальцы.

Я раздражённо бросил окурок.

— Поздравляю, — усмехнулся Вагнер. — Сумели вернуться. Но по любой дороге можно зайти слишком далеко. На своих полуголых дружков — не рассчитывай. Город вызывает у них ужас. Не сунутся и ночью. Тем более средь бела дня. Вообще невозможно. Проверено. А теперь вот что. Затребуйте багаж. Отдайте мне. И можете валить с планеты.

Очень не понравился его ледяной взгляд.

Мы от пистолетов ещё не избавились. Кусая губы, я прикидывал шансы.

Вагнер сокрушённо вздохнул:

— Готовы умереть за деньги?

Повёл головой налево.

Там, за столом у колонны, сидел парень. Из-под стола выглядывал ствол автомата.

Ну а других стрелков, похоже, не имелось. Дефицит.

— Готовы?

Блеф, с надеждой подумал я.

Вслух сказал:

— Обычный трёп.

Он был смущён.

Как будто ожидал совсем другой реакции.

— Убери косилку, — предложил я парню слева. — Не хватало стрельбу устроить.

Тот зло ощерился. Передёрнул затвор.

Что-то едва различимо свистнуло.

Парень вздрогнул. У него застыл, остекленел взгляд. Я разглядел маленькую стрелку, торчащую из шеи. Брякнул выпавший из рук автомат. Затем на пол съехал парень. Вытянулся у стола.

Произошло какое-то изменение справа.

Я повернулся.

Да, кое-что изменилось.

Перед Вагнером, держа в ладошке тростинку, стоял карн, маленький, сморщенный.

Рука Вагнера змеёй скользнула под куртку, за пистолетом.

Снова — негромкий свист.

Вагнер схватил маленькую стрелку, что впилась ему в шею, выдернул.

Карн покачал головой, не спуская взгляда.

Глаза у Вагнера стали закатываться. Он по-волчьи оскалил зубы.

И — рухнул. Загремел опрокинутый стул.

Наверное, полминуты в зале висела тишина.

Её нарушил чей-то прерывистый вздох.

Кивнув мне, карн исчез. Будто и не было.

— Использовал как наживку, — буркнул Дэх.

Я, помолчав, сказал:

— Обижаться не будем. Услуга за услугу.

Нас допросили в качестве свидетелей.

О напряжённых отношениях Вагнера с карнами знали все. Немало пострелял в первые годы освоения планеты. Городскую полицию не удивило происшествие.

А карнов — попробуй найди…

Петрович был человеком здравомыслящим: в сказки и чудеса не верил. Поэтому встречу с чудом таковым не посчитал.

В тот раз, открывая бутылку портвейна, он менее всего был готов к произошедшему. Потому что мысли Петровича были заняты иным.

Дело в том, что накануне Петрович серьезно поругался с женой, и благоверная, собрав некоторые вещички, на неизвестный срок отбыла к своей мамаше. Сперва он даже обрадовался: тишина и покой в доме. Но по прошествии нескольких дней эта свобода стала его тяготить. Всё ж не один десяток лет вместе прожили…

Свою тоску Петрович решил заглушить самым простым общепринятым способом. Благо в баре стояли несколько бутылок, среди которых имелся подарочный коллекционный портвейн, привезённый братом жены аж из самой Франции! Дескать, выдерживается в подвалах не один десяток лет и потому — цены немереной. Сам родственник по полгода работал там сезонным рабочим-строителем. Когда сносили старый заброшенный особняк, там-то он и обнаружил потайной винный погребок, в котором наличествовали запылённые бутылки.

Итак, Петрович открыл бутылку. Однако вместо ожидаемого приятного аромата он ощутил запах серы, и гари. Из горлышка повалил дым и быстро наполнил комнату. Петрович закашлялся и, памятуя инструкции пожарных, быстро лёг на пол. Вспомнился старик Хоттабыч, но эту вздорную мысль Петрович отогнал. В чертовщину и потустороннее он не верил.

Дым сам собой рассеялся, и Петрович осторожно поднялся. Принюхиваясь, посмотрел на потолок, ожидая увидеть следы копоти. Всё было в порядке. Он перевёл взгляд на стол и замер. Там был… нет, конечно, не джинн, но другого названия для невысокого зеленовато-синего человечка он придумать не смог.

Джинн (будем для удобства называть его так) сидел на краешке стола, поставив ноги на тахту, и хмуро разглядывал Петровича. Лицо его было вполне человеческим, за исключением цвета. Самый обыкновенный гражданин с чуть раскосым разрезом чёрных, как угольки, глаз.

— Ну, чего уставился?.. Выпить тащи! — Без обиняков начал командовать Джинн. — Портвейна-то, небось, не одну прихватил?

Петрович чисто автоматически взял первую попавшуюся бутылку, не глядя откупорил и, не сводя глаз с гостя, молча разлил по стаканам…

— Так-то, Петрович, — Джинн блаженно откинулся на стуле. — Такую тьму времени без толку провёл. Почитай две сотни лет маковой росины во рту не было.

— И за что тебя так? — спросил Петрович, подцепляя картошку вилкой прямо со сковороды.

— Да всё за то же. Пил сильно. Не часто, но бывало, как заведусь. Всё бы ничего, да в тот раз космошлюпку угнал, на орбите зонды протаранил… В общем, гулял на всю катушку. — Он вздохнул. — Догнали меня уже в этом секторе, недалеко от вашей галактики. Остановили. Ну, суд у нас недолог. Мне и впаяли три булька — несколько сотен лет по-вашему. По нашим меркам, пустяк. Ну, как суток 15, скажем.

А на вашей планете в то время как раз место отбывания размещалось. Подвергли меня субмолекулярному сжатию и — в контейнер. Нас таких обычно в винных погребах прятали. Маскируя среди настоящих бутылок. Срок подошёл, контейнер автоматически сигнал посылает. Земляки прибывают, и привет, домой. И под контроль.

Он задумчиво отхлебнул из стакана. Продолжил:

— Но видимо случилось что-то. То ли контейнер сбой дал, то ли позабыли про меня. Такое редко, но случается. На Земле войны шли. Где только контейнер мой не побывал. Вот, последние лет 70 в каком-то погребе пролежал.

— Ну что? Ещё по одной?

— А твои тебя искать не будут?

— Обязательно! Думаешь, чего я тебя подгоняю? Прибудут и баста — сухой закон!

Джинн жадно, в три глотка осушил стакан с армянским коньяком.

— А найдут просто. При открытии контейнера сразу аварийный сигнал поступает. Про спин-торсионные поля слыхал? Практически мгновенно дойдёт.

— А я, Петрович, завязать решил, — разглагольствовал заметно захмелевший Джинн. — Вот это только допью…

Он наполнил стакан и принялся жадно пить.

В этот момент сверкнула ярко-синяя вспышка, и в комнате появились двое. По внешнему виду — земляков незваного гостя. Судя по длинным серебристым волосам, одна из них была дамой.

— Собираетесь, нарушитель. Ваш срок окончен, — сказала она строго. — Хотя, я вижу, вы не исправились.

Зелёная женщина с укором посмотрела на стакан в руках Джинна.

— Но это дело поправимое. У нас есть новые способы избавления от этой пагубной зависимости.

Джинн насторожился.

— Это чего? Какой такой способ?

— АнтиАлк-излучатель. Достаточно одного направленного импульса, и полное избавление от зависимости обеспеченно.

— Что, даже по праздникам не смогу? — с испугом спросил Джинн.

— Поймите! За это время ВСЕ наши соплеменники прошли обучение. Больше никто в двадцати трёх секторах не употребляет алкоголь… Давай!

Последнее слово было обращено к ассистенту с серебристой трубкой. Тот кивнул, и раструб излучателя нацелился в грудь Джинну.

— Неееет! — истошно заорал тот, бросаясь из комнаты, не забыв захватить недопитый коньяк. Импульс настиг его в коридоре.

Двое подошли к нему, подключили клеммы прибора возвращения и, помахав Петровичу рукой, исчезли.

Петрович потряс головой: «Привидится же такое». Он автоматически поднял с пола бутылку, на дне которой плескались остатки, и поднёс ко рту. Но сделать глоток не смог. Повторные попытки успеха не принесли, организм отказывался принимать спиртное. Петрович не знал, что широкодиапазонный импульс АнтиАлк-излучателя задел и его…

Наутро Петрович проснулся с совершенно ясной головой, принял душ и, побрившись, первым делом позвонил жене…

Рассказ занял второе место в номинации «Проза» на литературном конкурсе им. С. Н. Дурылина в 2019 г. К сожалению, публикация там не предусматривалась.

То, что отпущенное ему время на исходе, Суилинк понял в ту минуту, когда почти добрался до вожделенного пласта. Забраться сюда было делом нелёгким: пласт располагался на такой круче, что не каждое произрастание смогло бы тут зацепиться. По этой причине здесь почти ничего не росло — редкая картина в наполненном до краёв жизнью мире — хотя желающих пустить тут корни, надо полагать, было немало: от пласта пахло на редкость аппетитно.

Круча была практически отвесной, и чтобы не свалиться, приходилось закрепляться на каждом шагу, глубоко пуская в грунт корни. Такой способ передвижения был страшно медленным, но единственно возможным здесь. Так, шаг за шагом, пласт становился всё ближе и ближе. И вот теперь, когда потрачено столько сил и цель почти достигнута, такой неожиданный поворот! Злая это, всё-таки, штука. судьба.

Суилинк остановился, вцепившись в глинистый склон всеми восемью ходовыми отростками, затем повернул зрительные стебли влево и вниз. Пинг, лезущий метрах в трёх от него, изначально выбрал не самый удобный участок для подъёма и теперь изо всех сил пытался удержаться на осыпающемся склоне.

Суилинк пустил в его сторону всю гамму тревожных запахов, однако резкий порыв ветра отнёс их в сторону. Пришлось звать, используя акустическую мембрану.

— Пинг! Пинг!

— Я слышу! — немного раздражённо отозвался товарищ. Вонзив в грунт очередной ходовой отросток, он подождал, когда вылезшие из него корешки хорошенько ухватятся за почву и проворчал:

— Нечего кричать. На твоём месте, вместо того чтобы тратить сок на болтовню, лучше закрепился бы покрепче на том пласте, да пустил бы в мою сторону пару усов…

— Пинг, кажется моё время закончилось, — перебил его Суилинк. — Я не пойду дальше.

— Досадно, — промолвил Пинг, выпустив горьковатый аромат разочарования. — Раз такое дело, поторопись. До твоей Родовой Поляны отсюда неблизко. Послушай, а может тебе понадобится помощь?

Суилинк отрицательно качнул зрительными стеблями.

— Спасибо, Пинг, не нужно. Я дойду сам.

— Ты уверен, что справишься? Скоро начнётся увядание…

— Я дойду, — упрямо повторил Суилинк. — Прощай, Пинг!

— Прощай, Суилинк!

Благодарный за участие, Суилинк выбросил в сторону друга богатейший «букет» запахов, щедро одарив того самыми изысканными ароматами признательности, и начал спускаться. Это оказалось не проще, чем забраться сюда. Поначалу Суилинк шёл вниз тем же способом, как и до этого вверх — заглубляя в грунт отростки и пуская корни, но потом сообразил, что для этого можно использовать оставленные после подъёма собственные следы — широкую полоску отверстий в склоне. Теперь дело пошло куда быстрее. Шагая словно по ступеням. Суилинк заспешил вниз, однако слишком увлёкся скоростью спуска, и, почти у самого подножия склона, всё же не удержался на нём и сорвался.

Падение с небольшой высоты не причинило его крепко сбитому, приземистому, похожему по форме и расцветке на булыжник, телу никакого вреда. Тем более здесь уже вовсю росли мхи и трава, смягчившие удар. Прокатившись по их плотному зелёному ковру, он угодил прямиком в тянущиеся вдоль склона заросли рядовика.

Потревоженный кустарник заворчал и начал медленно сворачивать листья в устрашающей длины шипы. Не дожидаясь, когда он закончит эту трансформацию и пустит своё оружие в ход, Суилинк выбрался из кустов, отошёл подальше, чтобы до него не могли дотянуться их длинные ветви-плети, и поглядел вверх.

Пинг по-прежнему сидел на склоне, но с того момента, как они расстались, он успел подняться немного повыше. До пласта ему оставалось всего ничего — метр или полтора.

Суилинк хотел было крикнуть ему что-то ободряющее, но передумал; с такого расстояния тот едва уловил бы и альфакторный сигнал, и акустический. Мысленно пожелав другу удачи, он двинулся вдоль недружелюбно настроенного кустарника, раздумывая, разумно ли поступил, отказавшись от помощи Пинга.

Путь и впрямь предстоял неблизкий. Пинг был прав: его Родовая Поляна находилась дальше, чем любая другая. До этого он никогда не заходил так далеко от неё, и теперь приходилось расплачиваться за соблазн полакомиться богатой минералами почвой. Если б предчувствие конца пришло чуть раньше, он был бы сейчас в более выгодном положении, но кто же может сказать заранее, когда наступит его час? А теперь… Теперь нужно было пересечь Сухую Балку, церкатовое поле. Каменный Холм… То, что не близко, это ещё ничего. Этот путь ещё был и опасен. Любой, кто оправлялся в такую даль, должен быть готов к любым неожиданностям, и это притом, что у него в любую минуту может начаться увядание. И даже если он благополучно достигнет Поляны, у него может совершенно не остаться сил к тому времени. А ему ещё необходимо выкопать яму, причём достаточно глубокую, чтобы погрести себя в ней… В противном случае, от его стараний не будет никакого проку.

Заросли ворчливого кустарника, наконец, закончились. Суилинк немедленно повернул к солнцу и зашагал напрямик к далёкой Родовой Поляне, не забывая при этом внимательно поглядывать по сторонам, попутно разбираясь в хитросплетении тончайших запахов, наплывающих со всех сторон.

В Сухой Балке росли миглянки, и те встретили Суи-линка ароматом дружелюбия и радости встрече. Суилинк ответил тем же, добавив к нему немного грустной горечи. Уловив её, миглянки обеспокоенно всколыхнулись, вопросительно поворачивая к гостю свои пятнистые лепестки.

«Видимся в последний раз, — выдал из себя Суилинк. — Ухожу, ухожу…».

«Жаль, жаль, жаль…» — пели ему вслед добрые цветы.

Окутанный испускаемым ими ароматом. Суилинк выбрался наверх, очутившись перед церкатами. В отличие от обитателей Сухой Балки, здесь его ждал совсем иной приём.

Едва завидев пришельца, церкатовое поле недовольно вздохнуло, пустив ему навстречу, для пущего эффекта, ограждающие запахи:

— Уф-ф, непоседа. Это наша территория.

Суилинк не собирался вступать в пререкания с церкатами. Как и рядовиков, он собирался обойти это поле стороной, но едва подумав об этом, вдруг почувствовал себя очень необычно. Ощущение было такое, словно он наткнулся на чей-то шип или острую грань камня, и из него начинает выходить сок. Вытянув, насколько возможно, зрительные стебли, Суилинк внимательно осмотрел себя, однако не увидел ни единого пореза и потёка.

«Увядание, — догадался Суилинк. — Вот они и наступили, мои последние минуты».

Времени на обход поля у него попросту уже не было. Пришлось вступить с церкатами в переговоры.

— Я не претендую на вашу территорию, её почву и воду, — успокоил их Суилинк. — И не собираюсь пускать в неё корни. Всё, что мне нужно, — это пройти на другую сторону.

— Поищи-ка лучше другую дорогу, непоседа, — донеслось в ответ.

— У меня нет на это времени, — ответил Суилинк, пытаясь пробиться сквозь заградительный заслон запахов своими. — Мне нужно попасть на свою Родовую Поляну и как можно быстрее. Или я увяну, не достигнув её…

— Какое нам дело до твоих проблем, непоседа. Сидел бы на месте, возле своей Поляны, не слонялся по округе и не мешал другим нормально расти. Сказано тебе: это наша территория. Только попробуй зайти на неё!

Последнее было дополнено очередной волной заградительных запахов, в которых уже читалась откровенная угроза.

Суилинк невольно попятился. Ощущение, что он теряет сок и вместе с ним силы, стало ещё сильнее. Он увядал, и процесс шёл слишком быстро. Пугающе быстро.

Медлить было нельзя, и Суилинк решился на отчаянный шаг. Втянув в себя, насколько возможно, рецепторные узелки, он сделал ещё один шаг назад, пытаясь этим ложным манёвром обмануть бдительность драчливой травы, а потом неожиданно ринулся напролом через поле.

Церкаты едва ли не взвыли от такой наглости. На Суилинка немедленно обрушился поток брани, а следом в ход пошли самые отвратительные флюиды, на которые эти произрастания были только способны. Вонь, источаемая церкатами, была жуткой. Содрогаясь от окружающего его смердения, Суилинк поднажал ещё, чувствуя, как по телу молотят упругие стебли: церкаты. не ограничиваясь одними словами и запахами, принялись бодать нарушителя спокойствия своими круглыми, усеянными колючками, соцветиями, впрочем, не причиняя ему этим никакого вреда.

Церкаты по праву считались одним из самых несносных и скандальных произрастаний, только в этот раз они явно переусердствовали. Когда Суилинк достиг середины поля, вонь достигла такой силы, что забеспокоились даже те произрастания, что жили по его краям. Там началась какая-то возня и перебранка, сопровождающаяся, как обычно, обменом запахами соответствующего рода. Это отвлекло часть церкатов на соседей, что дало возможность Суилинку более или менее благополучно добраться до противоположной стороны поля.

Здесь он задержался ровно настолько, чтобы добыть из почвы немного влаги, слыша позади продолжающих костерить его на все лады церкатов. Но Суилинку было уже не до них. Он слабел, становясь всё более вялым. А до Родовой Поляны было ещё идти и идти.

Дорога пошла в гору, стали попадаться камни, и лишь когда перед ним оказалась открытая всем ветрам, поросшая ползучим лишайником, выпуклая площадка, он понял, что забрался на самую вершину Каменного Холма. Здесь водились живоглоты, хватающие всё, что движется, но, к счастью, ни одна из этих хищных лиан Суилинку не повстречалась. Противоположный склон Холма покрывали заросли трещоточника, прозванного так за особую манеру говорить; произрастаний крайне любознательных, однако не ходящих, потому немедленно засыпающих каждого проходящего градом вопросов обо всём. За их специфическим ароматом слабо, но всё же ощущался запах Родовой Поляны. Цель была где-то рядом, и это немного успокоило Суилинка.

Трещоточники перешли в небольшую рощицу аркоподобных радужных пальм, окружённых расходящимися во все стороны тонкими извилистыми «ручейками» живой пыльцы, а те, в свою очередь, — в густую поросль тростника. Тростник был глуповат и малоречив, тем не менее. Суилинка он встретил шипящим, переливающимся по зарослям «идёш-ш-шь». Не обращая внимания на этот вкрадчивый шёпот, Суилинк продвинулся вперёд ещё немного и вдруг очутился на краю совершенно голого участка земли.

Пропитанная особыми ферментами, не позволяющими расти здесь ничему, кроме произрастаний особого рода, эта земля источала запах, спутать который с другим было невозможно. Так могла пахнуть только его Родовая Поляна. Выбравшись из тростника. Суилинк огляделся. Первый и последний раз он был здесь много лет назад, и теперь он с немалым интересом осматривал место, где когда-то появился на свет… И где ему предстояло закончить жизненный путь. Питомник и компостная куча в одном лице.

Родовую Поляну усеивало множество углублений — следов прежних погребений его сородичей. В одном месте догнивал росток, заканчивающийся останками чего-то большого, похожего на тонкую кожуру какого-то плода, — «пуповина», соединявшая кого-то из но-вовыросших с матерью-землёй. Где-то среди этих ям предстояло выбрать место и ему…

«Что вырастет на моих останках?» — подумал Суилинк, вяло перебирая ходовыми отростками, бродя по Поляне, в поисках подходящего участка.

Походив туда-сюда, он, наконец, остановился и, не теряя драгоценных минут, принялся рыхлить мягкий плодородный слой. Дело, несмотря на податливость грунта, шло небыстро. Сил уже почти не было, и даже напоённая питательными веществами почва не приносила облегчения. Увядание медленно, но верно сжирало его. Движения Суилинка становились всё более медленными и вялыми, и каждый сантиметр, пройденный вглубь земли, давался со всё большим усилием и требовал больше времени.

Работая всеми ходовыми отростками, он очистил вокруг себя небольшое пространство, затем последним отчаянным усилием отгрёб назад разрыхлённую землю, почти целиком завалив ей проделанный ход. После этого он в последний раз поглядел на просачивающийся внутрь свет дня и вонзил в потолок своей норы все имеющиеся у него хватательные отростки. Это движение немедленно вызвало обвал потолка. Тяжёлая, жирная земля с глухим шумом осела, придавив его страшной тяжестью, и солнечный свет померк для Суилинка навсегда.

Поначалу мрак был абсолютный: чёрный, каким ему и полагается быть. Затем он начал зеленеть. Стало светлее, и теперь он смог увидеть размеры того пространства, в котором находился. Оно было совсем небольшим: сфера, или что-то схожее с ней по форме, образованная оболочкой, которая периодически становилась то чёрной, то вновь светлой, причём в периоды осветления та всё больше и больше зеленела, переходя от малахитового оттенка к желтовато-зелёному. Эта странная смена света и тьмы долгое время оставалась для него загадкой, пока на шестой или седьмой такой цикл он вдруг не сообразил: так ведь это день и ночь!

Такое внезапное понимание этого простого явления удивило его. Он, оказывается, знает, что такое день и ночь. Да и оболочка, внутри которой он находился, тоже неожиданно перестала быть для него непонятной вещью. Попросту кожура, покрывающая медленно созревающий плод…

Правда, осознание этого принесло новые вопросы. А именно: как ему поступить — прорвать её самому или дождаться, когда она спадёт. Покуда он раздумывал над этим, проблема разрешилась сама собой. Кожура лопнула, и внутрь его крошечного мирка проник первый солнечный луч.

Робко, не зная, что увидит снаружи, он толкнулся в эту щель, и та с хрустом разошлась ещё больше. Сфера опала, рассыпаясь в прах. Миг — и он очутился под голубым небом неведомой ему планеты.

Поражённый открывшимся ему необъятным пространством, он распустил пучок зрительных стеблей, оглядываясь. Место, где он очутился, было совершенно голым, и, как ни странно, он узнал его — Родовая Поляна. Вокруг неё высились шепчущиеся о чём-то тростники, а высоко в небе пылало маленькое и очень горячее солнце. От кожуры остались лишь пожухшие ошмётки, да ещё лежал длинный стебель, уходящий куда-то в землю.

Там должно было быть что-то, из чего он вырос, но покопавшись в своей пустой памяти, он так и не мог вспомнить, что именно. Лишь где-то в самой её глубине всплыло чьё-то имя: «Суилинк». То ли это был тот, кто посадил его, то ли так именовали его самого. Так или иначе, он появился в этом горячем и живом мире, на Родовой Поляне, и теперь следовало узнать, что же он из себя представляет.

Он пошевелил тем, что могло двигаться, обнаружив, что таковых частей у него немало: не меньше дюжины ходовых отростков, две пары хватательных и два мешка, в которых было свёрнуто что-то большое. Лепестки? Похоже, что да. Да и сам он был весь яркий и пёстрый, словно цветок.

Перебирая ходовыми отростками, он сделал несколько шагов, наслаждаясь силой и свежестью своего тела, с удовольствием впитывая солнечный свет и льющиеся отовсюду запахи. Окружающий его мир был прекрасен и неведом. И он, едва созревший, делал в нём самые первые шаги. Ему предстояло многое увидеть и узнать, найти в нём своё место, сородичей по Родовой Поляне, друзей… Впереди была жизнь, полная удивительных открытий, и он, вдохновлённый такой прекрасной перспективой, распустил мешки, выпустив наружу огромные, розовато-белые лепестки-паруса. Потом, бросив на Родовую Поляну, прощальный взгляд, взмахнул ими и легко поднялся в воздух.

Чёрный бездонный космос. Воронёная чернота заглядывающего в твои глаза пистолета. И то и другое затягивает. Затягивает раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. И никуда от этого не деться, не сбежать и не спрятаться. Холод и мрак найдут тебя повсюду, и нет тебе спасенья, ведь они давно уже стали частью тебя, твоей тенью — пугающей и манящей…

Чёрный бездонный космос. Мириады разноцветных огоньков бесчисленных звёздных водоворотов. Пылевые туманности и звёздные скопления. Пульсары и чёрные дыры. Загадочные древние «струны». Вселенная многолика и бесконечна. Бесконечна настолько, насколько может быть бесконечна Земля для живущего на ней муравья. Познать все её законы, открыть все старые, затянутые паутиной сундуки с их детскими секретами — прекрасная, но едва ли достижимая мечта человечества. Общаться со Вселенной не с позиции слабости или силы, нет — с позиции равного, не об этом ли мечтают идеалисты? «Мы готовы вести диалог со Вселенной на правах равного!» — кричат они. Готовы ли? Что может слабый человек дать Ей? Способен ли он вообще на Поступок в масштабах Вселенной?..

Чёрный бездонный космос. Безжалостный взгляд чёрных зрачков с далёкими искрами звёзд. Взгляд, который не пожалеет, рука, которая не дрогнет, и разум. которому глубоко наплевать на твои чувства. И не спрятаться от этого взгляда за тонкой скорлупкой космического корабля.

Звёздным капитанам, чьи имена навеки останутся в истории, хорошо знакомо это чувство. Очень немногие могут остаться со Вселенной наедине: один на сто миллионов. На их поиски не жалеют средств, на их обучение и развитие уходят годы, и всё ради того, чтобы однажды они смогли выйти за пределы Солнечной системы. По одному — слишком их мало. Но даже они не в силах сделать это в одиночку. Каждый капитан берёт в полёт какое-либо живое существо. Это может быть зверь, птица, рыба или цветок. Берёт, как напоминание о тех, кто ждёт его на Земле, — о людях. Берёт как равного, как друга.

Среди звёзд, догоняя свет, мчится создание рук человеческих — космический корабль. На его борту двое: человек и цветок. Их жизнь, равно как и смерть, заперта в стазис-поле, и время не властно над ними. Они летят уже не один десяток лет, и впереди их ожидает ещё бездна времени: в результате катастрофы они обречены скитаться вечно или до тех пор, пока шальной астероид не встанет на их пути.

За эти годы они успели узнать друг друга достаточно хорошо, чтобы понять главное: им не прожить друг без друга. Цветок, а это была роза, как создание нежное и тонко чувствующее, поняла это первой, а поняв, испугалась: ведь это большая ответственность — быть в ответе за чью-то судьбу, это совсем нелегко — быть смыслом чьей-то жизни. Подобными качествами вряд ли может похвастаться цветочный мир, не их это стезя, не популярны среди цветов такие чувства. Тем больше чести делает розе её поступок: она решила во что бы то ни стало, но поддержать космонавта. Отныне она всегда будет свежей, яркой и всегда в хорошем настроении.

Космонавт, конечно, заметил эти перемены, да их и нельзя было не заметить: листья до этого вялые и безжизненные вдруг расправились, став сочными и упругими, кончики их потянулись вверх, и сам стебель словно бы расправил плечи, став стройнее и выше. Конечно, он заметил это, а заметив, порадовался за друга. И вспомнилась ему далёкая Земля, синее небо, зелёные луга и быстрые реки, и понял он, что никогда уже не увидеть ему этой красоты, не вдыхать вольного воздуха и не встречать рассвет. И впал бы в отчаянье космонавт, но вновь взглянул он на розу и устыдился собственной слабости.

«Прости меня, друг мой. Вместе мы непременно пройдём через это испытание, а когда будет совсем невмоготу, один из нас всегда поддержит другого», — сказал космонавт и прикоснулся к цветку, и прикосновение это было лёгким и мягким, как гусиный пух.

«Да! Да!» — кричала роза. «Так и будет! Всегда!»

Но это был всего лишь цветок, и космонавт не мог его услышать или понять. И всё же того, что каждый решил сам для себя, оказалось достаточно и для двоих. С тех пор их жизнь перестала быть пустым ожиданием, в ней появился смысл. Теперь они жили друг для друга.

Они глядели друг на друга и не могли наглядеться, дышали и не могли надышаться. Не всё у них было гладко. Случалось так, что общество другого становилось невыносимым. Тогда они, чтобы ненароком не причинить другому боль, уходили в себя и переживали это в одиночку. Но с годами это случалось всё реже, ибо они привыкали друг к другу. Каждый ценил другого за то, чего не имел сам.

За время своих скитаний они повидали много диковинок и не раз оказывались на краю гибели. Однажды им едва удалось уцелеть под ураганным натиском плазменной волны, сброшенной на них сверхновой. В другой раз они были атакованы неизвестным существом. Размеры его потрясали воображение. И если б не его медлительность и госпожа Удача, вовремя оказавшаяся в этом районе галактики, не миновать бы им его бездонной пасти.

Видели они и такое, о чём потом долго не могли забыть. Однажды перед ними явилась во всей красе неуловимая Хрустальная планета. Легенды о ней ходили ещё во времена юности космонавта, и каковы же были его восхищение и радость, когда, проходя мимо невидимого небесного тела, на их корабль внезапно обрушился водопад красок, исторгнутых недрами Хрустальной планеты. И всё это жило, играло, искрилось! Словно сама Вселенная на миг ожила и улыбнулась им. И хотя в следующий миг сияние поблёкло, а затем и растаяло вовсе, и роза, и космонавт навсегда сохранили воспоминание о чуде, и долго ещё им снились только цветные сны…

Но время шло. Как быстро ни летел корабль, как ни был он близок к скорости света, и как ни медленно тянулось время для его экипажа, смерть оказалась куда как быстрее…

Стазис-поле хорошо тем, что защищает тебя от старости. Постареть в нём в принципе невозможно. Таким образом, и роза, и космонавт и сто лет спустя оставались точно такими же, как в день старта. Но есть в стазис-поле и одна существенная особенность: оно действует только на органическую материю и сто лет скитаний (по бортовому времени) ощутимо отразились на электронике корабля. Неполадки в работе его систем стали происходить всё чаще.

Поначалу космонавт с удовольствием забывался за ремонтом на час-другой, но когда на центральном пульте всё чаще и чаще стал вспыхивать сигнал тревоги то из одного, то из другого отсека, стало понятно, что вскоре может возникнуть ситуация, когда он не сможет устранить очередную неисправность. Со спокойствием, какому мог бы позавидовать любой приговорённый, он ожидал самим временем уготованной участи. Рядом с розой он продолжал оставаться прежним и ничем не выдавал своих чувств, ибо знал: ожидание смерти может быть хуже самой смерти. Когда-нибудь этот чёрный день всё равно должен был настать.

В ожидании развязки космонавт больше времени стал проводить на капитанском мостике. Общество розы, всегда действовавшее на него умиротворяюще, теперь вызывало такую тоску, что хотелось выть, дико и безнадёжно. Единственным местом, где он забывал обо всём, был капитанский мостик. Вид безграничной тьмы, окутывавшей его со всех сторон, завораживал. Первозданный мрак был молчалив и холоден. Он был невыразимо далёк и чужд всему живому, но (и это больше всего поражало космонавта) не внушал никакого страха.

Страха больше не было.

Это было странно и невозможно. Во времена космонавта на Земле не было ни одного человека, кто не боялся бы космоса — ведь он был чужд, абсолютно чужд всему живому. И тем не менее, чувство, которое испытывал космонавт, не было страхом. Он смотрел на незнакомые звёзды и был почти счастлив открывшейся под конец жизни истине. Судите сами, разве можно бояться того, что подарило тебе жизнь и продолжает удивлять и восхищать своим совершенством? Ему довелось первому понять, что есть для человека Вселенная на самом деле. Она не страшная, холодная и безжизненная — она добрая и пушистая как плюшевый мишка.

Поверив в это, космонавт включил диктофон и начал говорить. Это был рассказ о ни много ни мало столетнем приключении двух живых существ, по воле случая оказавшихся выброшенными на необитаемый остров, имя которому Одиночество. И он говорил об одиночестве, надеждах и мечтах, о розе и о себе, об удивительных вещах, встреченных ими на полях Вселенной и о самой Вселенной…

Эта запись была последней в его жизни. Закончив, он вернулся в рубку, привычно опустился в пилотское кресло. А спустя минуту неуправляемый корабль вошёл во внешний пояс астероидов одной из безымянных звёздных систем…

- Знакомьтесь, седьмой «Б»! — сказала Светлана Васильевна. — У нас новенький.

Мы переглянулись. Рядом с ней не стоял лопоухий мальчишка, кандидат в местные клоуны, или симпатичная девочка, будущая красавица школы. Учительница прикоснулась рукой к стенке высокой серебристой тумбы.

— Это не ученик, — пояснила она, — а мой помощник.

— Светла-а-ана Васильевна, — протянул с последней парты хулиган Вася Дронов, — зачем вам помощник, если мы всегда рядом?

Она смешно всплеснула руками.

— Он будет мне помогать там, где вы бессильны.

— Вот так да! — сказал Коля Дружный, отличник.

— Объясняю. — Светлана Васильевна хлопнула в ладоши.

Металлическая крышка тумбы сдвинулась, и из тумбы вылезли две гибкие металлические руки. Они карикатурно повторили движения рук Светланы Васильевны. А потом руки, вложив ладонь в ладонь, поприветствовали нас.

Мы засвистели и заулюлюкали.

— Нормуль! — оценил Дронов.

— Руки проследят, чтобы во время урока вы не отвлекались на другие занятия. Телефоны и другие посторонние предметы руки заберут и вернут только после урока.

— Что, прям заберут? — Вася не поверил. И руки сразу же показали, на что они способны. Молнией сверкнули к Васе, выхватили мобильник и положили аппарат на стол Светланы Васильевны.

Кроме того, — учительница как будто не заметила наших растерянных лиц, — руки помогут мальчикам учтивее относиться к девочкам, а девочкам — поменьше болтать.

Все сорок минут руки выстреливали из тумбы, отбирая мобильники, выхватывая еду, игрушки, книжки. Они останавливали нас, если мы лезли к девчонкам, и наконец-то закрыли рот болтушке Вере Званцевой.

Девчонки признали авторитет рук уже к концу урока. но мы так быстро не сдались.

И начали наступление. За два дня мы испытали руки на скорость и жалость, попытались задобрить или перехитрить. Ничего не вышло. Взяток они не брали, а отключить или испортить их мы не смогли.

— Зря стараетесь, — сказала нам Лиля Варшавская. И она была права. Она всегда права. Старались мы зря.

Однако следующим утром очкарик Шура Кошкин вытащил на уроке мобильник и минут пять елозил пальцем по экрану. Руки его не тронули.

На перемене мы обступили Шурика.

— Колись. Гарри Поттер, — посоветовал Вася Дронов, — Что ты с руками сделал?

— Ничего я не делал, — отмахнулся Шурик. — Они сломались.

— А почему они у Дани мобилу отжали? — Васю было трудно обмануть.

— Ну… — Шурик замялся.

— Давай, давай, для общего дела стараешься, — сказал Коля Дружный.

— Я вчера вечером к уборщицам напросился, — признался Шурик. — Пока наш класс убирали, я дружеское рукопожатие с руками тренировал.

На следующем уроке дружба закончилась — левая рука выдернула телефон у Шурика так быстро, что тот даже не пикнул.

— Облом, — сказал Вася Дронов. — Мало ты рукопожатие тренировал, миротворец.

Мы ещё думали, как сладить с руками. Но уже по привычке. Все вдруг поняли, что победить не получится. А так ли важна эта победа? Ладно, пусть живут.

Через неделю руки подхватили потерявшую равновесие уборщицу Марью Ивановну и аккуратно поставили её на ноги. Испугалась она уже потом.

Руки заплетали косички так быстро и хорошо, что по утрам к ним выстраивались две девчоночьи очереди.

Рекорд в рукопожатии они установили на уроке физики — тридцать две пары за две секунды. Больше ладоней для рекорда не нашлось, но мы точно знали, что за это время они пожмут и больше.

На соревнованиях по армрестлингу они положили физрука и обэжэшника. Те пришли к нам бравые, как вэдэвэшники, а ушли тихие и немного обиженные.

Через месяц мы уже не представляли себе школу без рук. Они собирали тетради, работали штативом и мольбертом. Они точно и быстро раздавали проверенные работы. Они делали с нами зарядку, а на переменах показывали пантомимы и побеждали в камень-ножницы-бумага.

Мы огорчались, что не можем видеть их на каждом уроке, и переживали, что кому-то ещё они дарят своё внимание. Они могли обнять нас. Сразу. Весь класс. Мы специально это проверяли. Не потому, что хотели сделать селфи. Нам хотелось, чтобы они просто были рядом.

Сразу после каникул на первом уроке в класс вошли серьёзные дяди в костюмах. Мы насторожились.

Они поболтали о том, как повысилась наша успеваемость и улучшилось поведение. И что всё это благодаря рукам.

— Эксперимент удался! — сказал один. Наверное, главный.

— Эксперименты на крысах ставят! — вполголоса пробубнил Вася.

— Мы решили пойти дальше, — добавил главный. — Высокоинтеллектуальный человекоподобный робот умеет говорить и проявлять эмоции.

— А руки?! — спросила Лиля Варшавская.

— А что, руки? — не понял главный дядя. — Руки мы заберём.

Тишина повисла и вдруг взорвалась гранатой. Мы заорали как резаные и запрыгнули на парты. Все мальчишки. И даже некоторые девчонки.

— Не троньте их, — угрожающе тихо сказала Лиля. Она тоже стояла на парте. — Это наши руки.

Она была права. Она всегда права.

И тут руки вытянулись из тумбы, зависли над всеми и сложили гибкие пальцы в сердечко. Металлическое, но такое настоящее сердечко.

— Это наши руки, — повторила Лиля. И добавила. — А мы друзей на роботов не меняем.