Человеческая память так устроена, что чем дальше мы уносимся в своём воображении в прошлое, тем счастливее оно нам кажется. Ведь всё плохое со временем, к счастью, забывается. Поэтому, несмотря на то, что в детстве имеют место и недопонимание со стороны родителей, и драки с соседскими мальчишками, и шишки после совершенно непонятных падений, оно всё равно кажется нам счастливым. Даже, если самая красивая девчонка твоего класса не обращает на тебя никакого внимания, отдавая своё чистое девичье сердце совершенно несносному парню из параллельного класса.

Олег приехал в Баку в июле, накануне своего дня рождения, чтобы отметить его с мамой, по-прежнему, проживавшей в столице Азербайджана. Естественно он побывал и на родной улице. В шестидесятых годах, окутанных флёром романтических воспоминаний, на этой улице проводились работы по строительству фуникулёра и Зелёного театра, записи концертов в котором показывают даже по Центральному телевидению. А родная Шестая школа, расположенная рядом со знаменитым Бакинским бульваром и остановкой автобусов, доставлявших пассажиров на ближайший к городу пляж, теперь вспоминалась как рай небесный. И это несмотря на то, что нередко даже в этой образцовой школе, имели место драки с ровесниками, а волны Каспия нередко приносили на пляж мазут. Впрочем, эти факты совершенно не омрачали воспоминаний Олега.

Побродив по бывшей Коммунистической улице, он прошёл мимо здания Баксовета в Губернаторский парк. Когда-то он катался в нём на карусели, приводимой в действие мышечной силой самих ребят, а также купался и загорал в огромном фонтане, по периметру которого восседали бетонные лягушки. Из их раскрытых пастей били могучие струи воды. И не было в те светлые беззаботные времена ребят более счастливых, чем дети Страны Советов, победившей в войне с фашистами.

Олег поднялся мимо здания ЦК Компартии Азербайджана на улицу Сарайкина. Отсюда открывался прекрасный вид на город и на бухту, по которой во времена его детства плавало множество яхт и байдарок. А вот сейчас в бухте были видны только танкеры, сухогрузы и небольшие прогулочные корабли, заполненные, как и во времена детства Олега, взрослыми пассажирами и их резвящимися чадами.

Дом, в котором прошли лучшие годы жизни Олега, был снесён, и теперь на его месте возвышалось здание, в котором проживал сам президент Азербайджана. Этот факт свидетельствовал о том, что детство Олега прошло не в самом худшем районе Баку.

Согласно документам Олег был теперь законным жителем златоглавой столицы России, поскольку был скован узами брака с москвичкой Зиной Кривощёковой, на которой был женат уже лет восемь. Со своей новой супругой Волков даже не целовался. В том числе и во время церемонии бракосочетания. Благодаря этому браку семья его фиктивной супруги после сноса дома, в котором она проживала, получила две квартиры. Впрочем, ни в одну из этих квартир нога Олега так ни разу и не ступала.

Последние три года он не имел постоянной работы и зарабатывал на жизнь, рисуя портреты и шаржи на Старом Арбате. Поэтому в Баку он прибыл не только для того, чтобы проведать маму, но также и на разведку на предмет возвращения в родной город.

Уже через неделю пребывания в столице Азербайджана выяснилось, что почти все его друзья и знакомые уехали. Причём преимущественно за рубежи бывшей Страны Советов. Такого Олег, признаться, не ожидал: из Баку уехали не только армяне и русские, но и многие азербайджанцы, евреи, татары и представители других национальностей. Ведь когда-то столица Азербайджана была самым интернациональным после Москвы городом Советского Союза. Вместо уехавших в Баку прибыли так называемые, «еразы», так тогда называли азербайджанцев, проживавших ранее в Армении. Многие коренные бакинцы относились к ним с сочувствием, но по слухам их было больше миллиона, и столица Азербайджана просто не была рассчитана на такое количество беженцев.

Не в самом лучшем настроении Олег дошёл до туннеля фуникулёра, проложенного под его родной улицей. На уровне парапета перед ним колыхались вершины деревьев Английского парка, раскинувшегося до самого Приморского бульвара, рядом с которым находилась нижняя станция фуникулёра. Когда-то в детстве этот парк казался ему огромным. Здесь он с мальчишками играл в партизан. Поскольку Олег являлся чуть ли не единственным русским в многонациональной ребячьей ватаге, он всегда оказывался в «команде советских воинов, защищавших Родину». Дети того времени прекрасно понимали роль русских в борьбе с фашистскими оккупантами. Впрочем, и сейчас к русским бакинцам азербайджанцы относились тепло, ведь они прекрасно владели азербайджанским языком, да и работниками были трудолюбивыми и исполнительными.

Увы, о работе Олега в театре, как и о штатной должности художника на каком либо предприятии, сейчас не могло быть и речи. В Баку был переизбыток своих художников, поэтому многие из них были вынуждены рисовать портреты в наиболее посещаемых туристами точках города. То есть возле Девичьей башни и на пешеходной улице между книжными пассажами, где во времена детства Олега проходили съёмки знаменитого фильма «Человек-амфибия».

У Олега не было ни мольберта, ни стульев для себя и клиентов, чьи портреты он мог бы рисовать. А ещё желательны были раскладные кресла для родственников и друзей портретируемых, которые вынуждено ожидали пока художник запечатлеет клиента или клиентку на листе бумаги. И Олег стоя рисовал шаржи, на которые уходило не более десяти минут. Однако в Баку шаржи не пользовались таким спросом, как в Москве.

Ситуация осложнялась тем, что тяжело заболела мама и Олег застрял в столице Азербайджана надолго. Для лечения мамы необходимы были дорогие лекарства, а деньги, с которыми он приехал в Баку, закончились довольно быстро. К тому же в городе стояла жара, от которой Олег отвык. По ночам он спал плохо, ведь в квартире мамы не было не то что кондиционера, но даже вентилятора. Точнее он был, но вскоре после приезда Олега от частых включений электродвигатель вентилятора перегорел, а денег на его починку, а тем более на покупку нового, не было.

То есть ситуация была безвыходной, и Олег за бесценок продавал вещи и книги из домашней библиотеки, которую он собирал всю жизнь. К тому же по ночам его начали мучить кошмарные сны. Ему снилось, что он падает в бездонную пропасть или тонет в морской пучине, окружённый чудовищами. А утром приходилось вновь идти на «местный Арбат», так он мысленно называл место между книжными пассажами, где работали художники. Хорошо хоть, что здесь, в Баку редки были дожди, столь мешавшие художникам зарабатывать деньги там, на московском Арбате.

Постепенно жизнь начала налаживаться. И вот однажды, когда один из художников вынужденно отлучился, попросив Олега посторожить его вещи, Олег, пользуясь отсутствием хозяина мольберта и кресел, успел нарисовать портрет симпатичной девушки. Именно портрет, а не шарж. Как Олег и надеялся, эта своего рода рекламная акция принесла свои плоды. Пока отсутствовал хозяин мольберта, он успел нарисовать ещё один портрет. Когда художник вернулся, к Олегу уже выстроилась очередь, что, естественно, раздражало его соседей, сидевших в такую жару без работы.

На заработанные деньги Олег купил треногу, раскладные стулья, чёрную масляную краску и кисти. То есть всё необходимое для рисования портретов в технике «гризайль», или, как говорили уличные художники, в технике «сухая кисть». Постепенно жизнь начала налаживаться. Он рисовал по два, а иногда и по три портрета в день, что всё больше настраивало против него художников, сидевших рядом с ним без работы. И ему довольно жёстко объяснили, что не позволят ему отбивать у них заказы.

«Национальных проблем в СССР нет!» — заявляли когда-то советские идеологи, но, они ведь всё-таки были. Просто большинство бакинцев с уважением относились к представителям разных диаспор. И даже после развала Советского Союза большинство из них не обращали особого внимания на людей, несогласных с этим. Бакинцы были толерантны к представителям разных национальностей, возможно ещё и потому, что помнили: миллионы азербайджанцев живут в России.

Олег переместился со своей треногой и стульями к Девичьей башне, однако через несколько дней ему и тут дали понять, что не позволят заезжему гастролёру отбивать у них хлеб.

Испытывая страшную депрессию, Олег уже собирался покинуть злачное место, когда к нему подошёл седовласый азербайджанец. Он заявил, что уже давно наблюдает за Олегом и хочет заказать ему портрет своей жены. Оказывается, это был известный в Баку психиатр, коллекционировавший живопись. В его коллекции были работы таких известных живописцев, как Таир Салахов, Тогрул Нариманбеков и даже перьевой рисунок самого Пабло Пикассо. Во всяком случае, так утверждал Октай-муаллим, который выдал Олегу, в виде аванса деньги, чтобы он купил масляные краски, кисти и холсты на подрамниках.

На создание живописного портрета понадобилось всего два сеанса, во время которых молодая жена психиатра терпеливо позировала художнику. Работа получилась такой удачной, что психиатр заказал Олегу и свой портрет. А когда Олег с успехом выполнил и этот заказ, Октай-муаллим, выдал ему аванс за картину, которую никому не известный в Баку художник выполнил всего за неделю. Это был фантастический пейзаж планеты, в небе которой сияло сразу два солнца. Ведь тема Космоса, как и в детстве, по-прежнему будоражила фантазию Олега.

На деньги, полученные за портреты и фантастический пейзаж, он накупил холстов, красок и с головой погрузился в работу.

Самые интересные картины у него получались по ночам, когда не давила на сознание окружающая реальность. Чего только не предпринимал Олег, чтобы изменить эту ситуацию и работать днём! Увы, он ничего не мог с собой поделать. Факт оставался фактом: днём у него хорошо получались лишь реалистичные портреты и натюрморты. Но они были какими-то слишком уж… обыденными. Полвека назад, во времена расцвета социалистического реализма, им бы цены не было. Но на взгляд Олега всё в таких его работах было слишком простым и тривиальным. Подобными пейзажами и натюрмортами были заполнены залы и хранилища Третьяковской галереи, Эрмитажа и каких-нибудь областных, или республиканских музеев. И это в то время как по всей планете прошли волны импрессионизма, кубизма, дадаизма, сюрреализма и прочих новейших течений изобразительного искусства!

Олег был постоянно неудовлетворён своими работами. Он знал, что многие художники подстёгивают себя алкоголем и наркотиками, но ведал он и о том, как обычно заканчивалась жизнь таких творцов. Подобный образ жизни нередко приводил к трагическим результатам, за редчайшим исключением, когда рядом с художниками появлялись опытные бизнесмены вроде тех, кто с молодых лет окружали Пабло Пикассо, или такие женщины как Гала, вдохновлявшая Сальвадора Дали на разнообразные безумства и умевшая создавать вокруг супруга необходимую для рекламы его работ атмосферу ажиотажа.

Работая по ночам, Олег иногда вспоминал судьбу столь любимых им Федотова, Ван Гога и Врубеля, попавших в конце концов в дома для умалишённых. «Неужели подлинное творчество возможно лишь на грани безумия?!» — думал Олег и вспоминал романы о художниках Эмиля Золя и Теодора Драйзера. Эти романы когда-то сыграли немалую роль при выборе им профессии. Но он тогда не понимал, почему герой романа Золя «Творчество» Клод Лантье в конце концов кончает жизнь самоубийством, а герой романа Драйзера «Гений» Юджин Витла буквально разрывается в выборе между творчеством и материальным благополучием.

Перед самим Олегом тоже всю жизнь стояла проблема выбора: быть ТВОРЦОМ, или ДЕЛЬЦОМ? В его жизни были периоды, когда он не столько ради себя, сколько ради близких ему людей достаточно неплохо зарабатывал. Но эти годы, посвящённые погоне за материальным достатком, он считал вычеркнутыми из своей жизни, ведь тогда он не написал, ни одной картины, принёсшей ему моральное удовлетворение!

— Похоже, у вас маниакально-депрессивный синдром, — сказал Октай-муаллим, когда Олег, без утайки рассказал ему обо всём, что с ним происходит. — К сожалению, он свойственен многим творческим людям. Такова плата за талант, которым вас, безусловно, наградил Всевышний. Я, конечно, попробую вас вылечить, но. — знаменитый психиатр развёл руками, — боюсь современная медицина в вашем случае бессильна.

— И что же мне делать? — с трудом сдерживая отчаяние спросил Олег.

— Вот, пейте по одной таблетке на ночь, — психиатр подошел к шкафу и порывшись в нём достал флакончик с таблетками. — Надеюсь, это вам поможет.

Увы, таблетки помогали Олегу недолго. Ночные кошмары его, правда, прошли, но в том-то и дело, что часть этих видений служила основой для его картин. А через неделю ему начали сниться сны, ещё более кошмарные, чем раньше. Теперь по ночам его мучили настоящие исчадия ада. Это были какие-то фиолетовые монстры и похожие на насекомых гигантские особи с ужасающими жвалами и фасеточными глазами. Твари, словно сошедшие с экранов во время демонстрации фильмов ужасов, заставляли Олега просыпаться в холодном поту по нескольку раз за ночь. Лишь изредка Олегу снились мужчины и женщины, напоминающие эльфов и фей, окружённых растениями, похожими на огромные цветы.

В конце 1980-х годов, когда в СССР появились видеомагнитофоны, он смотрел, как и многие дорвавшиеся до импортных ужастиков, фильмы про оживших мертвецов и инопланетных монстров. Однако вскоре это занятие ему надоело, поскольку иных задач, кроме как напугать зрителей, создатели этих фильмов не ставили. Никаких философских, или психологических проблем они даже не пытались затрагивать! Однако запретный плод привлекателен и Олег некоторое время всё-таки смотрел подобные фильмы, надеясь, что хоть в одном из них авторы попробуют сказать что-то нетривиальное. Вскоре он понял, что подобная продукция не зря критиковалась советскими киноведами.

Он перестал пить таблетки, данные ему психиатром. Теперь в своих снах он часто видел себя словно со стороны, взирающим на необычное небесное явление. Оно имело место много лет назад, когда он усталый после рабочего дня возвращался домой. Проходя через пустырь между четвёртым и девятым микрорайонами Баку, он по привычке смотрел на небо, в котором уже появились первые звёзды, и вдруг заметил, что одно из небесных светил довольно быстро перемещается по небосклону. «Сколько же теперь спутников летает вокруг Земли!» — подумал Олег и вдруг заметил, что эта тусклая звёздочка разгорается всё ярче, и вокруг неё один за другим появляются быстро расходящиеся ореолы. «Может быть, это самолёт, преодолевающий звуковой барьер?», — подумал тогда Олег и ускорив шаги заторопился домой, чтобы и его жена Надя увидела это странное небесное явление. Когда он ворвался в свою квартиру и вытащил жену на балкон, ореолы вокруг едва светящейся точки были едва видны на фоне закатного неба.

— Ты это видишь?! — возбуждённо спросил он Надю.

— Вижу, — ответила жена. — Пролетел реактивный самолёт. Ну и что?

Олег лишь чертыхнулся и пошёл в свою мастерскую, чтобы запечатлеть хотя бы на бумаге то что он видел.

Именно после того памятного вечера у него и начались странные сны. Поначалу они были редки, но в последнее время такие сны он видел почти каждую ночь. Справедливости ради надо отметить, что снились ему не только кошмары, но и далёкие миры, населённые существами, похожими на людей. Причём чаще ему снились не «братья по разуму», а «сёстры». И были они воплощением его юношеских грёз.

«Может быть, таким образом неведомый космический разум пытается установить контакт с землянами? — думал иногда Олег. — Но неужели на Земле нет кандидатур более достойных, чем я? И почему мне так часто снятся кошмары, а не какие-нибудь благостные пейзажи?! Неужели инопланетный разум имеет такие ужасные формы?»

Октай-муаллим купил ещё четыре картины Олега из нового цикла. Особенно ему понравился вид Ше-махинской астрофизической обсерватории, над которой сияла звёздная река Млечного Пути.

— В детстве и юности я много раз бывал в Пиркулях, — рассказал психиатру Олег. — В первый раз я побывал там вместе с отчимом, который был шофёром и возил бетонные плиты на строительство астрофизической обсерватории. Потом я несколько раз ездил туда с астрономическим кружком Дворца пионеров. Ночное небо над обсерваторией совершенно фантастическое. Лишь значительно позднее близ станицы Зеленчукская, где был установлен крупнейший в то время на планете телескоп БТА-6 (Большой Телескоп Азимутальный диаметром 6 метров), я видел такое небо.

— Расскажите мне об эволюции ваших снов, — попросил во время их последней встречи перед отъездом из Баку Октай-муаллим. Они стояли на смотровой площадке Нагорного парка, невольно любуясь панорамой вечернего города.

— Об эволюции снов? — Олег задумался.

— В психиатрии известны случаи, когда сны или навязчивые галлюцинации повторяются с удивительным постоянством, — пояснил Олегу психиатр. — Но, судя по тому что вы мне рассказали, с течением времени ваши сны всё-таки менялись?

— Но закономерностей в этих изменениях я не заметил, — быстро сказал Олег.

— А если хорошенько подумать? — спросил психиатр. — Ведь судя по вашим рассказам, после того инцидента с наблюдением НЛО, вам снились не только кошмары?

— От кошмарных снов я просто чаще просыпался, — размышлял Олег. — Может быть поэтому они и запомнились. Хотя, повторяю, были и прекрасные сновидения! Много раз я видел планеты, населённые похожими на нас людьми. В ночном небе одной из этих планет сияла роскошная газово-пылевая диффузная туманность и несколько довольно крупных лун. И ещё в этом небе летали странные аппараты. Кроме того мне несколько раз снились планеты, на которых, судя по всему, царила меньшая, чем на Земле сила тяжести. Во всяком случае люди этих планет были значительно выше нас, землян.

— А вы знаете, что на Земле когда-то водились гигантские стрекозы и муравьи? — спросил Октай-муаллим. — А диплодоки и прочие динозавры, не говоря уже о трёхметровых приматах, в наши дни были бы раздавлены собственным весом! Судя по всему, масса Земли с тех пор значительно увеличилась. И гравитационное поле, естественно, тоже.

— А как вы относитесь к теории палеоконтактов? — неожиданно спросил психиатра Олег. — Я понимаю, что в среде серьёзных людей об этом не принято говорить, но ведь есть факты, говорящие о том, что пришельцы в разные исторические эпохи посещали Землю.

— Увы, эти так называемые свидетельства, можно трактовать по-разному. Вплоть до наличия в древности высокоразвитых цивилизаций на нашей планете, — задумчиво проговорил психиатр. — Но дело в том, что в организмах людей много элементов, редко встречающихся на Земле, таких как молибден, хром и ванадий. Возможно, это говорит о наличии в нас инопланетных примесей.

— Или взять, к примеру, того же бога американских индейцев Верокоча, подарившего людям пшеницу, — с энтузиазмом продолжил Олег. — Или Небесных гениев древнего Китая, не говоря уже об уникальных знаниях древних о прецессии земной оси или их удивительно точных календарях…

— Всё это, за исключением наличия в наших организмах молибдена, ванадия и прочих редких на Земле элементов, можно объяснить популярной в конце XIX и первой половине XX веков теорией циклических цивилизаций, — предположил Октай-муаллим. — Однако даже я, далёкий от астрономии человек, знаю, что в нашей галактике приблизительно четыреста миллиардов звёзд. Среди них немало похожих на наше Солнце. И вы думаете, что на миллионах планет, вращающихся вокруг этих звёзд, по неведомым нам причинам, эволюция жизни так и не породила Разума?!

— Действительно, число подобных Земле планет, даже по самым пессимистическим оценкам, только в нашей Галактике исчисляется сотнями тысяч, — согласился Олег. — И пусть не на каждой из этих планет имеется жизнь подобная нашей, и пусть не везде она эволюционировала до высшей, то есть разумной формы. Всё равно цивилизаций в нашей Галактике — тысячи!

— Причём мы говорим, только о формах жизни нашего типа, — с улыбкой продолжил психиатр. — То есть об углеродной, белковой, а не какой-нибудь кремниевой, или плазменной! Действительно нельзя исключить того, что наша цивилизация находится, так сказать «под колпаком» и изучается представителями цивилизаций, обогнавших нас в развитии на тысячи и миллионы лет?

— И не только изучается, но и корректируется! — заметил Олег. — Иногда я даже думаю, что эти высшие существа Вселенной производят с нами своего рода эксперименты! Возможно, таким образом они изучают варианты развития цивилизаций и способы, позволяющие избегать подобных кризисов. Но для этого ведь необходимо довести цивилизацию до подобного кризиса!

— Давайте-ка остановимся на этом, — остудил Олега Октай-муаллим. — Вы знаете, пообщавшись с вами, я чувствую, что и сам начинаю потихоньку сходить с ума от пространственных и временных масштабов затронутых тем.

— Деда, смотри! Вот эта яркая звезда называется Юпитер. И это вовсе даже и не звезда, а самая большая из планет нашей Солнечной системы. А вот это, — мальчик провёл рукой вдоль ночного неба от горизонта до горизонта, — Млечный Путь. Наша галактика. Красиво, правда? А вот там, смотри, Большая Медведица…

Старик, к которому он обращался, подслеповато щурясь, вглядывался вдаль, пытаясь разглядеть хоть что-то из того, что показывал ему внук. Но не видел почти ничего. И, чтобы не расстраивать малыша, просто тыкал пальцем «куда-то туда» и переспрашивал с важным видом:

— Так как ты, говоришь, называется эта звезда?

Внук отвечал. Дед слушал и спрашивал. И внук отвечал ему снова. Подбирал простые слова, старался, чтобы было понятно. Дед кивал головой. Говорил: «Ясно… Угу…», и опять о чём-то спрашивал невпопад.

Звук их голосов, покачиваясь на волнах тишины, поднимался в бездонное небо. И терялся там, затихая, среди миллионов так и не увиденных стариком звёзд.

— Вставай, соня, пора завтракать!

— Но, деда, дай ещё поспать чуть-чуть.

— Никаких тебе «чуть-чуть»! Давай, поднимайся!

Дед не был суровым. И внук это знал. И не понимал для чего он иногда хочет казаться строгим. Но подыгрывал ему и, чтобы не расстраивать, становился в такие моменты послушно-покладистым.

— Хорошо, дедушка, уже встаю!

А дед считал своим долгом иногда поворчать. Боялся, что если внук увидит, как он его любит, то перестанет слушаться и вконец избалуется. Поэтому он не давал внуку нежиться по утрам в постели. Поэтому он отправлял его с работами на огород. И поэтому обнимал его не чаще, чем один раз за день. Такие правила для себя он придумал очень давно. И старался им следовать. Хоть и постоянно их нарушал.

— Деда, а ты знаешь, что над нами сейчас пролетают ракеты?

— Ракеты??? — лицо старика передёрнуло судорогой страха от этого слова. Глаза его налились ненавистью и всей своей немощью вцепились в усыпанный звёздами небосвод.

— Ой, не ракеты, нет. Спутники!

— Ах, спутники. — старик облегчённо и как-то растерянно улыбнулся, — И откуда же ты знаешь о том, что они пролетают?

— Как откуда, деда? Из книжек, конечно!

— Книжек… Конечно… — передразнил его дед, — И зачем я только тебя так рано читать научил? Игрался бы сейчас во что-нибудь, да деду на огороде получше помогал!

— А что, я разве плохо помогаю?! — глаза внука, словно по команде, налились горючими слезами. — Плохо, да??? Да я вот весь вчера истрекался крапивой, пока её, кусучую, выдёргивал. А потом. А потом. А колючка, знаешь, какая колючая? А жуки эти, колорадские. Я их боюсь собирать! Но ведь уже третий день собираю!

— Ну, тише. Тише ты. Я не так сказать хотел. Ты хорошо помогаешь! — старик прижал к себе вздрагивающее тело ребёнка, погладил по голове, успокоил. Потом, глубоко вздохнув, чтобы внук не услышал в его голосе дрожи, добавил, — Ну всё, хватит рыдать. Давай уже, рассказывай про свои спутники!

— А про космические корабли можно?

— Ну и про них, давай, тоже рассказывай!

Под утро, устав от своих рассказов, внук задремал на широком и всё ещё сильном дедовом плече. Старик, подождав ещё немного для верности, чтобы внук не проснулся, встал и понёс его в дом. Но вдруг остановился на полушаге. Словно оступился от кольнувшего в сердце воспоминания.

Семь лет прошло. Семь долгих лет. с тех пор, как он нашёл в руинах огромного пылающего города маленький свёрток. Ребёнка, выжившего вопреки, как и он. Поднял его и, запретив себе умирать, понёс прочь. Туда, где есть хоть что-то, похожее на жизнь и надежду.

Он искал долго. Везде, где только мог. Но нигде ничего не нашёл. И тогда он решил: собрать все свои силы, какие остались и какие только были когда-то, и сделать свой маленький мир.

Мир получился совсем неказистым. Ни блеска, ни славы, ни гордости. Но он создал его для своего внука сам: из брёвен, из книг, из любви и из грядки картофеля.

Шах и Мат с иронией переглянулись. Даже сейчас, на завершающей стадии щадящего торможения, пассажир не выпускал из рук планшет.

Какую-то муть читал на языке Хэф. В тесной рубке не скрыть — впритык сидели.

К тому же парень так уходил в свою галиматью, что забывал о спутниках.

А спутников было трое.

Капитан и владелец корабля Шах. Его компаньон Мат. Техник Дана — тихая девушка, желающая выглядеть старше восемнадцати прожитых лет.

Шах крепкий, рослый. Мат вообще огромный, гора мускулов.

Тёмнолицые, опалённые солнцами разных миров, одетые в лётные куртки и десантные штаны, по старой памяти. Свои бластеры носили в кобуре, лишённой клапана.

Давние жители Пограничья, наполовину седые, но всё ещё склонные к авантюрам.

Девушка была красива, однако не испытывала положительных эмоций на этой почве. Наоборот, старалась пригасить красоту нелепой стрижкой, делающей голову похожей на репей — не первой свежести. Не пользовалась косметикой. Вместо неё увешала кожу лица колечками, шариками и булавками — такой нарочитый пирсинг с целью отвлечь внимание от девичьих нежных черт. Мешковатая, военного кроя одежда велика на два размера, дабы замаскировать женственные формы.

Ей в Пограничье неуютно.

— Подходим, — сухо поведал Шах.

Вскинув светловолосую голову, читатель, в лиловом костюме, растянутом на локтях и коленях, уставился в курсовой экран.

Крупный серый астероид, в оспинах кратеров.

— Садитесь, — кивнул парень, щурясь. — В намеченной точке.

— Нет проблем.

Сели.

И сразу началась дискуссия.

— Как называется яхта? — спросил Шах, когда пассажир заикнулся о доставке багажа в кратер, за полторы сотни метров. — «Лавэ»!.. Название корабля, девиз и мой жизненный принцип. Так что без денег шагу не ступлю. И никто в экипаже не ступит. На астероид тебя доставили. Всё, что сверх контракта, — за отдельную плату.

— Сгрузите багаж у внешнего кольца, — вздохнул читатель, вынимая платёжку.

Облачённый в скафандр, пассажир спустился по трапу.

Окинул взглядом скалистый пейзаж, с близким горизонтом, за которым простиралась чернота космоса, разбавленная звёздами.

Яхта выглядела здесь неуместной — островерхая пуля, неловко присевшая на четырёх коленчатых опорах.

Бесшумно разъехался грузовой люк. Вблизи корабля стало посветлее от не слишком яркой лампы в трюме.

Легла на грунт аппарель. Дана, управляя небольшим открытым каром, вывезла багаж в кузове, пять серебристых контейнеров-чемоданов.

Парень сел на кресло, справа от девушки.

Машина катила в сторону ближнего кратера, освещая путь фарами.

Ехали молча. Ощущали вибрацию кара, но двигатель не был без атмосферы слышен.

Читатель осторожно прижал свой шлем к шлему Даны.

«Пошептаться» — называлось такое у людей, бывавших в космическом вакууме.

— Зачем вы с ними? — заговорил пассажир.

— А вы зачем?

— Не было вариантов. Глухое место.

— У меня тоже не было. Есть диплом техника, но взяли стажёром, на треть оклада.

— Как попали в Пограничье?

— В центральных секторах Федерации нет вакансий. Для техника-девушки.

— Вот как…

Подъехали к внешнему кольцу.

— Где остановить? — спросила Дана.

— Прямо здесь.

Гравитация астероида была невелика.

Они без напряжения сняли контейнеры.

— Жду вас через три часа, — напомнил читатель.

— Конечно. Удачи вам. Чем бы вы ни занимались.

— Спасибо.

Несколько секунд парень смотрел вслед кару.

Потом включил нашлемный фонарь, поднял контейнер и потащил.

В бункере всё напоминало декорации фильма о чужой космической расе.

Даже бытовые, утилитарные вещи казались странными, выглядели необычно.

Судя по датчикам, микроклимат стабилизировался.

Открыв замки последнего контейнера, пассажир снял шлем.

На планетах Хэф кислородная атмосфера. Можно дышать. Быстро к ней привыкаешь.

Услышав в тамбуре стук, парень недовольно оглянулся.

По контракту экипаж должен сидеть на корабле.

Хотя вряд ли смогут взломать дверь шлюза.

И не думали взламывать. Код ввели. Пасса: жтр такого не ожидал.

Шах, войдя, откинул шлем на спину. То же проделал компаньон.

Бластеры у них висели поверх скафандров.

— Значит, говоришь, нужен водный лёд из кратера, лежавший миллиарды лет? — сказал Шах не без ехидства. — Научные исследования. Как ты узнал про чёртов бункер?

— Из справочника Хэф, — пробормотал растерянно парень. — Служебного. Купил его по дешёвке у бывшего десантника. Он не владел языком.

— Ну-ну. Видел я бункеры и побольше. Этот не для воинских формирований. Скорее для компактных разведгрупп. Но добра — навалом.

Разглагольствуя, Шах осматривал помещения, распахивал дверцы хранилищ.

Инструменты, какое-то оборудование, пищевые рационы и медикаменты, форменная и гражданская одежда — хэфская и людская. Оружие. Книги.

— Мы воевали с Хэф. Цивилизация превосходит нашу, а вот бойцы неважные. Любят, видишь ли, читать. Малахольные все.

— Бункер нашёл я, — сглотнув, заявил пассажир. — Он мой.

Капитан вынул бластер. Целясь парню в лицо, весело объявил:

— Шах!

— И — мат! — добавил компаньон, целясь туда же.

— Ну, мы договорились?

Читатель кивнул, бессильно, обречённо.

Шах и Мат занялись делом. Носили к шлюзу то, что легко продать.

Забрали и пищевые рационы. Метаболизм у Хэф и людей — сходный.

— Тут книг полно, — осклабился капитан. — Ведь ты предпочитаешь духовную пищу… Наслаждайся. Позже вернёмся, подчистим закрома. Ты к этому времени уже начитаешься.

Дверь тамбура закрылась.

Но одиночество было недолгим.

Скоро в бункер вошла Дана. Сняла шлем:

— Думают, я выдам их.

— Мы не сможем послать сигнал? Должны быть какие-то передатчики.

— Хэфские забрали. А в скафандрах очень слабые. Дыхательная смесь — не проблема. Тут хорошие, экономичные регенераторы. Вот с пищей хуже — все рационы Шах к рукам прибрал. От голода умрём.

— Да?.. Что ж, хоть почитаем. Вы любите художественную литературу Хэф? Чудесная поэзия. Романы удивительные. Можно и по технике что-то полистать, Если хотите.

Прошло три недели.

Шах и Мат, сбыв товар на чёрном рынке, спешно готовили яхту к рейсу, намереваясь «подчистить закрома» на астероиде.

Пообедать собрались в ресторане космодрома.

Выйдя из своего ангара, Шах оторопел.

На тротуаре стоял читатель, в лиловом костюме. Застенчиво улыбался.

Капитан, воровато оглянувшись по сторонам, вкрадчиво спросил:

— Как сюда попал? Вас нашли?..

— Там же не бывает никого.

Шах дал знак Мату.

Компаньон сгрёб парня, затащил в ангар.

— Просто я читал книги, — продолжал объясняться пассажир. — И не только поэзию. Нам попалась инструкция по эксплуатации телепортатора.

— Не слыхал о хэфском телепортаторе, — усомнился капитан.

— Специальная разработка — для военной разведки. Приёмные камеры — на ряде наших планет.

— Я ничего такого не заметил в бункере.

— Не обратили внимания. Просто каморка, пустая, с небольшим терминалом у двери.

— Ты смотри. — У Шаха вспыхнули глаза. — На телепортаторе мы сможем поднять — кучу бабла!

— Честно говоря, мне гораздо ближе книги. Навстречу пошли не только в этом.

— Кто? — насторожился капитан.

— Власти. Я рассказал о телепортаторе. На астероиде работает научная группа ВКС.

— Ты сдал им телепортатор?..

— Мы с Даной так решили. — Парень смущённо опустил взгляд. — Спасибо вам, что отправили Дану в бункер. Она — хорошая.

— Неужели? — Капитан гневно сопел. — Идиоты! Вас убить мало, обоих!

— Кстати. Насчёт «убить». — Читатель замялся. — Вам лучше вести себя осторожнее. Вдруг кто-нибудь из снайперов не поймёт. Им ваш ангар не помеха. Видят насквозь.

— Чего?..

— Шах, — сказал парень. — И мат.

Это был, вероятно, сигнал, мгновенно уловленный, переданный чутким микрофоном.

Гофрированный дюраль ангара завибрировал.

У входа, с затухающим гулом, сел бронированный гравилёт.

Его грозный вид подавлял.

Разом открылись дверцы и люки. Из них посыпались десантники — в лёгкой броне, в шлемах, с оружием на изготовку.

— Стоять! — орал командир. — Руки вверх! Ноги расставить!

Ошалевших компаньонов разоружили, сковали наручниками. Затолкали в отсек.

Гравилёт, загудев, понёс их туда, куда им вряд ли хотелось.

Читатель, глядя на яхту «Лавэ», застенчиво улыбался.

В ангар вошла Дана.

В прежних своих одёжках, с той же причёской, но с лицом, свободным от пирсинга, — девушка преобразилась, стала увереннее.

— Сумеешь открыть люк? — спросил парень.

— Конечно, милый, — сказала Дана с улыбкой.

— Надо придумать название. «Лавэ» — не годится.

Поначалу я подумал, что на кресте распят человек, у которого нет ног по колени. Крест высился на границе кукурузного поля. Ещё не созревшие колосья тянулись к небесам. Издали казалось, что на руках сквозь прогнившую кожу местами проступают вены. Подойдя поближе я различил, что это лишь провода. Через проплешины на голове тускло сверкал металл черепной коробки.

Как я мог так ошибиться? Над мертвецом должно быть полно ворон, а тут был обратный эффект. Их нигде не было.

— Отменное пугало, — подтвердил мою мысль Рифт. Я встретил этого мальчишку на окраине кукурузного поля. На вид ему было лет пятнадцать. Кожа на его лице выгорела до светло-коричневого, а волосы — до соломенного. На нём были коричневый мешковатый комбинезон, сплошь состоявший из одних заплат и скрывавший очертания фигуры.

Похоже, он следил за тем, чтобы робот не разодрал связывающие его путы и не убежал, вернее не уполз. А может и не убежал. Он ведь не чувствует боли в отличие от человека, так что может спокойно опираться на свои обрубки. Но может Рифт следил за тем, чтобы никто незаметно не подошёл к посёлку. Я не вызвал у него никаких опасений. Он выбрался из кукурузных зарослей и поджидал меня на дороге.

— Привет, — сказал он, когда между нами осталось метров пять, и с интересом установился на мой велосипед, с которого я слез неподалёку от поля и сейчас просто катил, удерживая за руль. — Меня Рифт зовут. А тебя как?

Я представился и предложил Рифту сесть на мой велосипед. Он отчего-то отказался. Может, не умел или думал, что в моём велосипеде есть электроника. Мы шли рядом.

— Ты же Рассказчик? — спросил Рифт и заглянул мне в глаза.

— Да, — кивнул я, — хожу-брожу, развлекаю людей рассказами о том, что было и что есть.

— Я так сразу и понял, — Рифт замолчал, о чём-то задумавшись, точно в себя ушёл.

— Знатное у вас пугало, — сказал я, возвращая парня в реальность. Рано ему ещё было погружаться в грёзы.

— Ага, — сказал Рифт и улыбнулся. — И ворон отгоняет и всяких непрошенных гостей отваживает. Он здесь давно. Сколько себя помню, всё здесь висит. Ему в башке оставили немного солнечных батарей, чтобы мог шевелиться, а убежать не смог. Давно уже ни один робот здесь не появляется, а то мы бы таких пугал понаставили вокруг всех наших полей.

— Это старая модель. Они потихоньку ломаются. Мало их осталось.

— А ты откуда знаешь? — спросил Рифт, подозрительно на меня уставившись.

— Ну, я же по свету брожу и не только рассказы рассказываю, но и собираю их, чтобы потом тоже рассказать. И о роботах. Этот безобидный. Его создавали в помощь людям, чтобы помогал по хозяйству. Зря вы с ним так.

На самом деле «безобидной» была только базовая модель такого робота. Я слышал истории о том, как с их мозгами проделывали операцию, схожую с лоботомией, после которой у них уже не было установки «не причинять вреда людям». Может, и с этим сотворили что-то подобное и если он слезет с креста, поползёт истреблять людей.

— Так много чего людям на пользу создавали, и что из этого вышло? — рассуждал Рифт. — Мы от всего, где есть электроника, отказались. По мере своих сил очищаем землю от этой заразы. Но её сделали слишком много. Нам со всей электроникой не справиться.

— Что ж вы всякие чайники молотками разбиваете? Там ведь тоже полно всяких микросхем.

— Ты не смейся. Я же сказал — от всего. Но что это всё я тебе рассказываю? — спросил Рифт. Чувствовалось, что он немного обиделся. — Это ведь ты должен рассказывать.

— Расскажу, расскажу, но всем сразу, — успокоил я парня. — Я не хотел тебя обидеть, лучше расскажи, о чём ты мечтаешь?

— Хм, — парня смутил мой вопрос, и он задумался на какое-то время.

— Не думай, говори, что первое в голову придёт. Обычно это оказывается самым лучшим.

— Тогда я хочу путешествовать, как и ты, по разным землям. Только хочу, чтобы они были такими, как раньше, до того, как люди стали впадать в спячку. Но это ведь невозможно? — он с надеждой посмотрел на меня.

— Не знаю, — сказал я, — может, нет, а может, и да.

Поселенцы считали любую электронику злом, будто из-за неё случилось то, что случилось и если её уничтожить, то мир станет прежним. Даже машину они называли исчадием ада. В её двигатель надо сразу всадить заряд дроби, чтобы она никуда не смогла убежать, а потом убить автопилот, всадив следующий заряд дроби в приборную панель. Вот поэтому я ездил на велосипеде, с которого демонтировали всю электронику.

Поселение окружал забор, высотой метра в четыре, сделанный из железных листов разного размера. Этого стального Франкенштейна даже не удосужились выкрасить в один цвет, поэтому он походил на лоскутное одеяло. По его верхней кромке тянулась извивающаяся спиралью колючая проволока. Через каждые двадцать метров высились башни на подпорках. На одной из них я заметил дозорного. Судя по солнечному отблеску, он разглядывал меня в подзорную трубу или в прицел снайперской винтовки.

Мы подошли к массивным воротам. Заскрежетав уставшим железом, отворилась маленькая дверь. В образовавшемся проёме возник крепкий поселенец лет тридцати в пыльном комбинезоне и бейсболке. Его загорелое лицо, испещрённое морщинками, заросло начинающей седеть бородой. Через плечо у него был перекинут ремень с арбалетом, а на поясе висел колчан с болтами.

— Ты спал? — спросил он вместо приветствия.

— Да, — сказал я.

Что уж отпираться, если у меня на руке есть круглый шрам, оставленный пластиковой трубкой, через которую в мои вены поступала питательная жидкость. Сейчас его скрывал рукав длинной рубашки, но мне обязательно придётся её снять, когда предложат помыться. Некоторые маскируют эти шрамы татуировками. Но, увидев такие татуировки, всем ведь понятно зачем они сделаны и что они скрывают.

— Когда проснулся? — спросил поселенец, будто я был каким-то медведем-шатуном, представляющим для окружающих большую опасность, и лучше его от греха подальше умертвить.

— Почти три года назад.

— Как?

— Повстанцы напали на хранилище и пробудили меня. Теперь вот брожу по свету, — поселенец хотел послушать мои рассказы, но всё ещё колебался. Тогда я применил приём, который всегда давал результат, — мне кажется, что ты мечтаешь стать чемпионом мира по боксу.

— Прямо в точку, — расплылся в улыбке поселенец. — У меня комната обклеена вырезками из старых журналов: Мухамед Али, Клайф Оуэн, Денис Шпарга-лов. Они у меня с детства. Я сам немного занимался. Давно. Да что теперь говорить об этом, — он махнул рукой. — Но как ты догадался?

— Да это сразу видно, если на тебя взглянуть. Движения выдают в тебе боксёра. Не хотел бы я с тобой встретиться на ринге.

— Да ладно, какой ринг? Соревнования же не проводятся. Они в прошлом, как и вся прошлая жизнь, — своими словами я окончательно расположил его к себе и развеял все сомнения, если они вообще были. — А что ты не заходишь-то?

Ветер подтолкнул меня в спину. Проходя сквозь ворота по их толщине я понял, что забор вокруг поселения одинарный, то есть железные листы и всё. А то бывает, что их ставят в два слоя, между ними наваливают камни или кирпичи и заливают бетоном. Получается прочнее, чем забор в один слой, но всё равно толку от него мало. Он остановит разве что мародёров на грузовике, а вот для более серьёзного противника, у которого вместо ног и рук — протезы с гидроусилителями и тем более тех, кто сразу состоял сплошь из таких приспособлений, любой забор всё равно что из картона.

Я увидел вытоптанный двор, окружённый хижинами, построенными из всего что удалось отыскать: камни, бетонные плиты, в них вживляли даже корпуса старых машин и ещё какой-то хлам, который я не сумел распознать. Между кромкой забора и крышами оставалось ещё метра полтора — специально для часовых, которые каждую ночь обходили посёлок по периметру и следили за тем, чтобы никто на него не напал.

По площади бегали куры, что-то клевали, в загонах пряталась всякая живность.

— Пойдём со мной, — позвал меня старик с седой головой, обветренным загорелым лицом и очень живыми глазами. — Отдохнёшь с дороги и перекусишь. Проголодался?

— Есть немного, — кивнул я.

Старик провёл меня в домик из пластика, указал на стул в центре гостиной, а сам пошёл вглубь дома, принёс на подносе плошки с супом, овощным рагу и ещё бадейку кваса. Похоже, он был здесь за главного. Странно, что он сам меня угощает, мог бы попросить кого-то из своих соплеменников, но, возможно, он сам решил меня проверить.

Иногда мне давали разбить какой-нибудь электронный прибор, в котором интеллекта было не больше, чем в таракане. Поселенцы руководствовались мыслью, что этот прибор дальний родственник ИскИна и он не позволит своим слугам убить его. Но мои хозяева разрешали мне расколотить даже компьютер, пусть его никто и не похоронит после этого, а бросит где-нибудь в лесу или в поле, как ненужный хлам, и никто его не воскресит, хотя его органы могли послужить в качестве донорских для какого-нибудь другого компьютера, у которого рак съел все внутренности, но пощадил обшивку. Так что я легко проходил эту проверку, хоть и неприятно было ощущать себя одним из тех варваров, которые крушат всё что связано с ушедшей цивилизацией.

— Этого много, — сказал я, кивнув на еду.

— Впрок наешься, — сказал старик, — Будто не знаешь, что есть надо столько, сколько дают.

— Как верблюд, — сказал я.

— Ага, — кивнул Старик. Он правильно рассудил, что прежде чем требовать от меня рассказов, меня надо накормить, а то я не смогу нормально слова сказать, потому что у меня изо рта будет капать слюна. — Так как тебя зовут?

— Даниил, — честно признался я. Я, конечно, вновь мог соврать, потому что никаких документов, подтверждающих мои слова, предъявить не мог — бумажные и пластиковые вышли из обихода, но маркировку, данную мне при рождении, здесь всё-таки могли распознать.

— Рифту ты сказал другое имя. Но я тебя понимаю. Нельзя всем говорить настоящее имя. Интересно будет тебя послушать. К нам Рассказчики не часто заходят.

— Вкуснотища, — похвалил я, расправившись с угощением. — Спасибо. Я б ещё не отказался в баню сходить. Помыться с дороги не помешало бы. У вас вода не дефицит?

— Пахнешь ты, не скажу чтобы плохо. Вполне приемлемо. Но раз хочешь, будет тебе баня.

Избавившись от грязи я вновь вернулся в дом. Старик сидел за столом, за которым я ел, и что-то писал шариковой ручкой на пожухлом листке бумаги. Таких листков у него была целая пачка.

— Я так и не узнал, как вас зовут, — сказал я.

— Алексей, — сказал он, долго рассматривая моё лицо, — но так меня звали давно. Сейчас меня зовут Гром. Для тебя я тоже Гром.

— Вам не захотелось, чтобы вас звали Алексей?

— Алексеем меня звали в другой жизни. В этой меня зовут Гром.

Я понимал, что он говорит не о реинкарнации, а о том, что Алексеем его нарекли при рождении, но после того, как люди стали ложиться в виртуальный сон, он придумал себе другое имя.

— Я понял, вам не нравилась та жизнь.

— Города были полны людей. Они сидели друг у друга на закорках, громоздили дома до небес, но всё равно всем места не хватало. Ты же помнишь те времена?

— Конечно.

Сейчас полно брошенных домов — от человейников, рассчитанных на тысячи людей, до совсем крохотных, где и одной семье было тесно. Они постепенно разрушались.

— Но сейчас гораздо хуже. Меня пробирает дрожь, когда я представлю все эти дома, где в стеклянных гробах лежат миллионы людей. Ты ведь тоже там был, — он кивнул на мою руку с едва видневшимся шрамом.

— Да.

— Разве тебе нравилось жить чужой жизнью?

— Нет. — Я не пояснил, что в снах видел не чужую жизнь, а свою. Вернее ту, что могла бы у меня быть, не случись катастрофы с самолётом, в которой погибли близкие мне люди. В снах они были живы. — Итак, тебе не нравится, как было, но то, как есть — тебе не нравится ещё больше.

— Да. Но, видишь ли, в детстве я мечтал стать космонавтом. Смотрел на звёзды и мечтал, что когда-нибудь полечу к ним. Ну пусть не к ним, а хотя бы к Марсу. А потом стало ясно, что ничего этого не будет. Не будет у нас никаких марсианских баз, звёздных колоний тоже не будет, потому что никому они не нужны. У нас вообще ничего не будет, потому что сперва устали бороться слабые, легли в виртуальный сон и получили там то, что не могли получить в реальной жизни.

— Тебя не уложили и всех, кто здесь.

— Надолго ли всё это? — спросил Старик, посмотрел на меня, и мне на миг показалось, что он меня раскусил. — Жаль, что в реальности наши мечты уже не сбудутся.

Я помнил, как рекламировали виртуальность. Сперва отделались от неперспективной части населения, потом почти от всех. Остался только «золотой миллиард» и те, кто его обслуживал. Но они прогадали. ИскИн, сделанный, чтобы следить за спящими, решил, что в сон надо погрузить всех, так что тех, кто не хотел ложиться в виртуальность, уложили насильно.

Старик повёл меня в большой сарай, в котором был лишь один громадный зал с длинными деревянными столами, наставленными рядами. Зал быстро заполнялся. Люди здоровались друг с дружкой, будто не виделись на завтраке или обеде, жали руки Грому и мне. В таких поселениях частенько принимают пищу все вместе. Запасы еды — общественные. Вот и готовили на всех сразу и всем одинаковое. Каждый принёс с собой тарелку и теперь дежурный по кухне наваливал в них овощное рагу вперемежку с куриным мясом из большого чана, который он таскал на тележке, и давал куски свежего хлеба.

Собралось человек семьдесят: мужчины, женщины, дети. Их было слишком мало, чтобы совершать дальние рейды, потому что каждая пара рук была нужна в хозяйстве. У них вряд ли была радиостанция, потому что даже ламповую, которую, поди собери из того, что было в их распоряжении, можно отнести к дьявольским и вредным приспособлениям. Не говорю уж о более совершенных приборах. Они ведь напичканы электроникой. Поселенцы живут в вакууме. Ничего почти не знают о том, что творится вокруг. Информацию приносят такие ходоки, как я. Но редко. Я не буду им говорить о том, что в ближайшем к ним поселении, до которого было почти сотня километров, вот уже месяц, как нет людей. Они исчезли после того, как я там побывал.

Я сидел во главе одного из столов вместе с Громом и украдкой рассматривал поселенцев. Кивнул Рифту, а он кивнул в ответ и улыбнулся. Парень, охранявший ворота, сидел рядом с ним. Он мне подмигнул и напряг бицепс на правой руке, демонстрируя рельефную мускулатуру. Я показал ему большой палец в знак восхищения. Мечты этих людей я знал. Мне нужно было узнать мечты остальных.

Кто-то хотел занять место старика, когда он умрёт или даже до этого, но этого они, конечно, тоже не говорили. Я улавливал обрывки их мыслей.

— Ты встречался с отрядами повстанцев? — спросил меня парень, который сказал мне, будто мечтает вырастить такую пшеницу, которая будет давать по четыре урожая в год, но я видел, как он поглядывает на девушку, сидевшую в двух столах от него, и догадался, что главная его мечта — жениться на ней. Девушка взаимностью ему не отвечала. Его мечта может и не осуществилась бы в реальности, но в снах — она точно сбудется.

— Конечно, они ведь меня разбудили.

— Расскажи про них. Ты ведь ходишь по свету, чтобы передавать вести от них? Как их найти?

Я рассказывал, что будить спящих — опасное занятие, потому что в городах полно роботов, охраняющих их сон. Я видел, как загораются глаза у парней. Им было скучно здесь. Они хотели подвигов. Их держал Гром, говорил, что в посёлке полно забот. Всё-таки я вовремя сюда пришёл. Не случись этого, здесь многие стали бы занозой для ИскИна.

— Ты ведь сам спал. Как там в виртуальности?

А вот это опасный вопрос, потому что начни я говорить правду, они догадаются кто я на самом деле. Вот я им и соврал, что там ненастоящая жизнь и поэтому я никому не желаю попасть в виртуальность. К ней привыкаешь, как к наркотику, потому что реальная жизнь кажется хуже виртуальной. От виртуальности сложно излечиться. Я так и не сумел. Этого я не сказал.

Мне всегда хотелось оставаться в виртуальности. Там живы мои близкие. Каждый раз, когда меня будили, чтобы вновь заслужить сон, приходилось платить всё дороже и дороже. Когда-то для этого достаточно было всего лишь одного бодрствующего. Теперь цена сновидений была дороже. В тот первый раз меня разбудили вовсе не повстанцы, а ИскИн, создающий сны. Те, кто не спит, мешают ему, он не властен над ними и это ему не нравится. Я был нужен ему, чтобы их усыплять, ведь за то, чтобы оказаться в виртуальности, я был готов на всё.

Я умел хорошо рассказывать. Меня специально этому обучали, и у меня осталось ещё много историй в запасе, когда колокол объявил, что пора спать.

Поселяне расходились неохотно, потому что хотели ещё меня послушать. Пришлось пообещать, что я останусь в посёлке ещё на денёк-другой, прежде чем двинусь в дальше. Днём буду помогать в поле, а вечером — рассказывать.

— Ты можешь остаться не на день-два, а подольше, — сказал мне Гром.

— Насовсем? — спросил я.

— Можешь насовсем. Чего по дорогам ходить? Опасное дело. А здесь хорошо. Не торопись, в общем. Подумай.

— Спасибо, подумаю, — сказал я. — Спокойной тебе ночи.

— И тебе спокойной ночи и хороших снов.

Он не знал, что хорошие сны я могу получать лишь в одном месте, но я их заслужил. Здесь я даже не засну. Могу только закрыв глаза притвориться спящим. Я так и сделал.

Посёлок быстро погрузился в тишину. Крепкий сон сморил даже дежурного на стене. Так всегда бывает после моих рассказов. Мой голос обладает гипнотическими способностями. Он убаюкивает. За свою жизнь я встретил лишь двух человек, у которых был к нему иммунитет.

Все такие посёлки давно нанесены на карты. Пусть даже они располагаются в непроходимых чащобах, а их жители не используют электричество, всё равно когда-нибудь они себя выдадут и их найдут со спутников слежения, подключённых к ИскИну.

Скоро в посёлок прилетят транспорты, заберут всех, отвезут в бетонные соты и опустят в хрустальные гробы, где у каждого из них сбудутся все мечты. Зря я, что ли об этом их расспрашивал? Я знал, что делаю для них благо.

Гром в снах наконец-то станет космонавтом. Он полетит на Марс, а может даже к звёздам. Те, кто хотел занять его место — займут. Крепкий парень, охранявший ворота, станет чемпионом мира по боксу, а Рифт отправится в далёкое путешествие. А я надеюсь, что и мне дадут немножко пожить в виртуальных снах, прежде чем вновь отправят искать тех, кто ещё не спит.

Её звали Эль. Она была тонкой и хрупкой, как силиколловый цветок Антона, виденный мною на его выставке. Лишь увидев её, я понял, почему он назвал свою композицию так коротко и странно: «Эль».

Я в то время работал в «Марспроекте», проектировал северный район Ареограда. Работа была довольно скучной, поскольку приходилось думать прежде всего о функциональной стороне проекта. О создании действительно значительного произведения архитектуры приходилось лишь мечтать.

И вот однажды мне позвонил Антон. Я не знаю, откуда он узнал о моём увлечении монументализмом и голографией. До этого звонка мы с ним знакомы не были.

Просьба скульптора показалась мне странной, но на следующий день я дал согласие на своё участие в его необычном проекте.

Именно в этот день я познакомился с Эль…

Он был юн и непорочен. Мне могут возразить, что, мол, многие в его возрасте непорочны, но это не совсем так. Ведь всё относительно. В том числе и греховность. Не зря же говорят: «всё познаётся в сравнении».

Его звали Влад. На первый взгляд он ничем особо не отличался от среднестатистического двадцатилетнего юноши. Разве что был наивнее и невиннее, чем его сверстники. Ну ещё, может быть, был более красив, отчего пользовался успехом у девушек. Но когда дело доходило до интимных отношений, в нём словно возникал барьер. И девушки после этого шушукались про него: «такой красивый и такой странный».

Может быть, поэтому он и улетел на Луну. В конце XXI века полным ходом шло её освоение человечеством Земли, и на естественном спутнике нашей планеты в первую очередь ценились такие качества, как ум.

Влад был известен прежде всего как создатель нового типа космического скафандра. Ведь на Луне искусственная атмосфера, мало отличимая по составу от атмосферы Земли, была сотворена лишь в подлунных поселениях. Но когда там создали магнитное поле, благодаря которому радиация на Селене, как называли спутницу нашей планеты в древности, не превышала земную, многие полюбили прогулки на её поверхности.

Особенно селениты любили гулять по поверхности той стороны Луны, которая была видна с Земли. Ведь над ними постоянно сиял диск нашей планеты, давшей Вселенной такой «подарочек», как Человечество. Объективно говоря «подарочек», конечно, сомнительный, но чего уж там! Других человечеств земляне пока не знали, потому и сравнивать себя с кем-то не могли.

Итак, на Луне Влад прославился прежде всего изобретением нового типа скафандра. Это был не просто герметичный комбинезон, изолирующий человека от вакуума космического пространства. Это была, можно сказать, целая фабрика для обеспечения жизнедеятельности человека. Такой универсальный скафандр весил бы на Земле килограммов девяносто, но на Луне его вес не превышал пятнадцати килограммов, поскольку сила притяжения на ней в шесть раз уступает притяжению на планете, породившей человечество.

Главными особенностями этого скафандра были его автономность и универсальность. Кроме системы регенерации кислорода, он был фабрикой, производящей при посредстве солнечной энергии пищу и воду. А ещё он мог для удобства его обладателя трансформироваться. Прозрачное забрало его шлема могло вырастать до самого пояса, и человек имел возможность, вытащив руки из герметичных рукавов, комфортно, к примеру, обедать. Или даже мастерить какие-нибудь небольшие поделки.

Именно в таком скафандре Влад за месяц обошёл всю Луну, находясь под лучами Солнца, постоянно светившего практически в зените. Таким образом, он продемонстрировал надёжность своего скафандра, к которому был прикреплён зонтик, автоматически менявший свою прозрачность и служивший солнечной батареей, обеспечивавшей энергией системы терморегуляции и регенерации скафандра.

Пару раз во время этого путешествия вокруг Луны относительно недалеко от Влада падали метеориты, но он заранее выяснял траектории прохождения метеоритных дождей и обходил места потенциальной опасности.

И надо же было такому случиться, что когда к Владу пришло межпланетное признание (поскольку его скафандр использовали и на Марсе, и на Церере, и даже в городах, «плавающих» в верхних слоях атмосферы Венеры), он влюбился.

Елена была необыкновенно хороша. Не случайно на конкурсе «Мисс Селена» её признали самой красивой лунной девушкой. Перед такой красотой не устоял и наш доселе невинный герой. А Елене, естественно, льстило, что в неё влюбился самый умный и самый знаменитый (во всяком случае, на Луне) из её сверстников. Да, он конечно был несколько необычен, но ведь многие великие учёные были слегка «не от мира сего»!

Кончилось тем, что Елена искренне полюбила Влада. Несмотря на все его странности. И в конце концов они поженились. А спустя положенный срок у них родился мальчик, которому родители дали достаточно необычное (во всяком случае, в то время) имя Альф. Он был ещё более странным, чем его отец. В три годика он уже умел читать, а в пятнадцать лет с ним начали происходить странные метаморфозы.

Началось всё с того, что небольшая семья Влада перелетела с Луны на Марс. Ведь на Марсе сила тяготения всего в два с половиной раза меньше, чем на Земле, и родители Альфа надеялись, что их сын постепенно привыкнет к нему. Однако на Марсе неожиданно для всех Альф впал в состояние, напоминающее летаргический сон. К тому же кожа его очень потемнела. То есть стала такой же смуглой, как у мулатов. А кровь приобрела слегка зеленоватый оттенок.

Медики даже хотели отправить его обратно на Луну, поскольку с ним начало происходить нечто совершенно непонятное, однако Влад этому воспрепятствовал. Он заявил, что с Альфом всё нормально, и что состояние его сына — закономерное звено в его развитии. Откуда он мог это знать, было неизвестно, поэтому медики установили постоянное наблюдение не только за Альфом, но и за его отцом.

Больше года Альф находился, можно сказать, во взвешенном состоянии, плавая в специально созданном для него растворе, которым был заполнен прозрачный резервуар, установленный в помещении, где поддерживались постоянная температура, давление и влажность.

Когда Альфу исполнилось шестнадцать лет, он, можно сказать, «проснулся», после чего Влад и его небольшая семья отправились на Венеру. Там они поселились в небольшом городке, «плавающим» над облачным покровом Сестры Земли на высоте нескольких десятков километров. Этот городок был создан землянами ещё в конце XXI века. Его обитатели занимались прежде всего трансформированием атмосферы Венеры, то есть насыщением её кислородом и снижением парникового эффекта, из-за которого температура и давление близ её поверхности были просто адскими.

Гравитационное поле Сестры Земли, как всем известно, совсем незначительно уступает силе тяготения на Земле, но увеличение своего веса на Венере больше чем в два раза по сравнению с его весом на Марсе Альф перенёс достаточно хорошо. Больше того, он как бы окончательно вышел из своего необычного вегетативного состояния и некоторое время практически ничем не отличался от сверстников. Ну, разве что был более смуглым.

А потом он неожиданно победил в заочном шахматном чемпионате Солнечной системы. Это была самая настоящая сенсация, ведь в нём участвовали практически все шахматные чемпионы разных поколений, от пятнадцатилетнего вундеркинда Лёни Григоряна до столетнего патриарха шахмат, являвшегося (во всяком случае «по слухам») потомком самого Анатолия Карпова, блиставшего на шахматном Олимпе во второй половине ХХ века.

Однако подлинным триумфом Альфа стала его победа в шахматном турнире над объединённым искусственным интеллектом, расположенном на северной полярной шапке Марса. Это была самая мощная интеллектуальная система во всей Солнечной системе, и её победил какой-то семнадцатилетний юнец. Хотя конечно и очень странный.

Это событие ввело в шок практически всё человечество.

Между тем Влад с Еленой и их более чем странным сыном прибыли, наконец, на Землю. После довольно длительного нахождения в гравитационном поле Венеры Альф безболезненно перенёс адаптацию к земному тяготению. Во всяком случае, сонм специалистов, постоянно наблюдающих за необычным вундеркиндом и его родителями, ничего особенного не заметили ни в их облике, ни в их организмах, ни в их поведении.

А потом Альф «окуклился».

Это произошло совершенно неожиданно. Просто Альф в одно не самое прекрасное утро не проснулся. Более того, он покрылся странной чёрной герметичной плёнкой, практически полностью изолирующей его организм от внешней среды. Самое странное, его родители отнеслись ко всему этому совершенно невозмутимо. Они просто перенесли его из дома в сад и оставили под палящими лучами солнца. А жили они в то время недалеко от Каира, и специалисты, продолжавшие свои наблюдения за странным папой и его ещё более необыкновенным сыном, с удивлением констатировали, что необычный организм, в который превратился Альф, продолжает жить и развиваться по каким-то своим, совершенно непонятным законам.

Ну что могли поделать с этим необычным существом и его родителями наблюдающие за ними учёные?! Необычное семейство перевезли в построенный для них научно-исследовательский комплекс, находившийся под Москвой. В нём круглосуточно работала сложнейшая телеметрическая система, фиксировавшая любые трансформации, происходившие с Альфом, а точнее — с «куколкой», в которую он превратился. Однако все эти процессы были совершенно необъяснимы с позиций науки XXII века.

Так длилось почти два года.

Несмотря на то, что телеметрия работала исправно, никто так и не понял, как покинуло свою оболочку странное существо, появившееся из «куколки». Просто оболочка эта неожиданно как бы «рассыпалась», и необычный объект, похожий на человека, находившийся под ней, повисев некоторое время над своим ложем, вылетел в окно, разбив при этом довольно толстое бронированное стекло.

Вот и всё!..

Родители Альфа, то ли чего-то недоговаривали, то ли и в самом деле сами толком не понимали, что произошло с их сыном. Специалисты, работавшие с ними, разошлись во мнениях. Одни утверждали, что Влад и Елена, похоже, и впрямь не знают, где находится Альф, хотя один из самых авторитетных учёных, наблюдавших за ними и Альфом с тех пор, как они улетели с Луны, утверждает, что всё они прекрасно знают, просто молчат до поры до времени. И ждут, когда их «блудный сын» вернётся на Землю.

Между тем с одной из орбитальных станций пришло сообщение о том, что её работники видели на их космодроме существо, похожее на Альфа, но более крупных размеров. Причём во время пребывания этого существа на станции резко выросло потребление энергии, вырабатываемой их термоядерной энергоустановкой и огромным полем солнечных батарей.

После того как странное существо улетело, энергия вошла в норму.

Большинство учёных пришли к выводу о том, что это был Альф, который является представителем следующего звена в развитии рода людского.

Между тем с Венеры поступило сообщение о том, что в одном из городов, плавающих в её атмосфере, растёт странная девочка по имени Бетта, чем-то очень похожая на Альфа. Она также наделена сверхчеловеческими способностями, и по не совсем проверенным слухам Альф прилетал на Венеру для того, чтобы встретиться с ней.

И большинство людей думает, что когда Альф вернётся после своих странствий во Вселенной, он и Бетта станут своего рода новыми Адамом и Евой.

А что грядёт после этого, не знали даже самые продвинутые мыслители планеты Земля…

Какая-то многоножная тварь в полметра длиной прокусила Мамрику и штаны на икре, и саму икру, отхватила кусок мяса, которого хватило бы на бифштекс, и пыталась его проглотить, даже когда Мамрик вогнал ей в хитиновую спину копьё, пригвоздив к жирной и влажной земле, укрытой мхами.

— Ай! — кричал Мамрик и хватался грязными ладонями за рану.

— Вдруг тварь ядовитая, — одёргивал Квинс его руку, — подожди, пусть отравленная кровь вытечет.

— Да она из меня скоро вся вытечет, — завывал Мамрик.

Квинс приложил к ране тряпку, обмотал Мамрику ногу, но тот всё равно был не жилец. В таком влажном воздухе рана загноится, что с ней не делай. Силы быстро покидали его. Мамрик привалился спиной к дереву и точно сдулся. Его нога постепенно раздувалась, точно шар, который накачивают воздухом. Яд твари не убивал, а делал добычу тучнее и заодно мариновал её мясо. Так оно было вкуснее и казалось, что его больше.

Мамрик ныл и стонал, всё спрашивал Квинса: выкарабкается ли он. Квинс кивал, но Мамрику и самому было ясно, что не выкарабкается и тогда, внимательно посмотрев на Квинса, он спросил:

— Ты, наверное, хочешь карту?

— Неплохо бы, — ответил тот.

Мамрик достал из-за пазухи карту. Любой, кто её видел, понимал, что она непростая. На ней светилась серебряная точка, похожая на крошечную лампу с маленьким пламенем или на светлячка, которого усадили на карту, и он отчего-то до сих пор жив и даже не утратил своих способностей. Эта серебряная точка манила. Она обозначала что-то очень ценное.

Карту нарисовали на каком-то странном гладком и тонком материале, который невозможно было ни разорвать, даже если кромсать его острым ножом, ни сжечь, даже если бросить в костёр. На вид она была как новая, краски совсем не поблекли, но Мамрик уверял, что ей никак не меньше нескольких сотен лет, а то и тысяч. Он никогда не рассказывал где её добыл, а если кто спрашивал, темнил и уходил от ответа.

— Вот знаешь, вы всё меня спрашивали, как же по ней ориентироваться. Да всё очень просто. На этой карте обозначено, где она сама находится. И ещё она умеет менять масштаб, если сделать вот так.

Кровь на пальцах Мамрика уже высохла, поэтому они не оставляли следов на карте. Коснувшись её, Мамрик точно хотел раздвинуть карту, и ему это удалось. Рисунок начал меняться и казалось, будто ты поднимаешься и теперь видишь куда как больше пространства, чем прежде. Появился морской берег, угадывался Залив Гнутой подковы, где они десять дней назад оставили свой корабль и пошли выяснять, что же такое обозначает эта серебряная точка. Их было пятнадцать. Пятеро остались сторожить корабль. Но джунгли оказались на редкость неприветливыми. Здесь каждая букашка и каждая иголка на ветке были опасны, так что через десять дней экспедиция сократилась до Квинса и Мамрика.

— Ух ты, волшебство-то какое, — только и мог сказать Квинс. Он заметил, что Залив Гнутой подковы был нарисован не совсем правильно, но не стал заострять на этом внимание. — А мы-то где? — спросил он, потому что видел только светящуюся серебряную точку, правда теперь она была чуть красноватой.

— Да вот же, — пальцы Мамрика точно хотели что-то взять на карте, чего никто, кроме него не видел. Изображение съёживалось, побережье исчезло, осталась только одна суша, в центре которой светилась серебряная точка. Мамрик ткнул в неё дрожащим пальцем. — Тот, у кого карта, обозначен на ней красной точкой. Сейчас она наложилась на серебряную, вот ты её и не заметил.

— Наложилась? Что ж, выходит, мы дошли что ли?

— Выходит. Но на карте здесь обозначена голая равнина, а посмотри вокруг, — Мамрик взмахнул руками и посмотрел на заросли. — Джунгли одни. Мне давно уже стало казаться, что я заблудился.

— Непонятно, — сказал Квинс.

— Да, — кивнул Мамрик. — Но теперь в этом тебе разбираться.

Он протянул карту Квинсу, улыбнулся в последний раз, глаза его закрылись, а дыхание прервалось.

Квинс запихнул волшебную карту за пазуху, выкроил кусок мха — так чтобы им можно было накрыть Мамрика с головой, как одеялом, будто тот решил спрятаться под ним от темноты и страхов. Квинс замучился отдирать мох и как только управился, осел рядом с могилой и даже встать уже не мог.

Ему в общем-то было всё равно где сидеть: здесь, ожидая когда его укусит такая же тварь, что укусила Мамрика, или пойти на все четыре стороны, опять же искать тварь, потому что её яд похоже не вызывал боли и был самым простым и действенным способом разрешить возникшую ситуацию. У него просто-напросто не хватит сил вернуться к заливу Гнутой подковы, где стоит его корабль. Последние два дня они с Мамриком вообще шли, как заведённые механические куклы.

Многоножные твари пробегали мимо и не кусали Квинса, даже когда он подставлял им под нос руку или ногу. Было скучно сидеть и ждать непонятно чего. Почему же точки совпали? Вдруг его взгляд отыскал среди зарослей толстый ствол дерева, окружённый темнотой, потому что сверху кроны деревьев накрывали его, точно крышей. Из-за этого Квинс его и не разглядел поначалу. Ствол высотой метров в двадцать был на удивление прямым и настолько толстый, что его не смогли бы обхватить десяток человек, вытяни они руки. С него будто срезали ветки. Осталось только четыре. Они торчали в разные стороны, но отчего то росли не вверх, а вниз, зарываясь в землю и создавая впечатление, что это корни, которые не дают дереву упасть, как не дают упасть мачте корабельные снасти.

Никакое это не дерево, догадался Квинс, а башня, которую построили здесь неведомо когда. Вот что обозначала светящаяся серебряная точка на карте. Мамрик всё-таки верно его вывел к цели. Сердце Квинса затрепетало. Радоваться, впрочем, было нечему. Даже если эта башня доверху набита сокровищами, он всё равно мало чего сможет унести. Разве что забраться внутрь и пожить последние минуты как богач, зарывшись с головой в золото и алмазы.

Башня была странной. Их ведь складывают из шероховатого кирпича или обтёсанных камней, за которые так легко цепляться, но башня была гладкой и на ней вообще не проглядывались стыки, будто кладку заштукатурили.

На ощупь башня больше всего походила на железный котелок, на котором готовят еду над костром, и из-за этого он покрывается чёрной копотью. На башне был такой же чёрный нагар. Получалось, что когда-то здесь разгорелся жуткий пожар, который должен был уничтожить все деревья, но они стоят высоченные, и им не одна сотня лет. Выходило, что пожар случился очень давно. Не сотни лет назад, а тысячи?..

Ни окон ни дверей, прямо как в детской загадке. Квинс улыбнулся. Там ведь продолжением есть, что горница полна людей. Есть ли они в этой башне? От таких мыслей Квинсу стало спокойнее. Он и сам не знал зачем постучал по стене, то ли проверить насколько она прочная или из какого она материала, то ли проверял, пустят ли его внутрь.

В башне прорезалось круглое отверстие, откуда полился белый свет, пахнуло прохладой и каким-то уж слишком чистым воздухом. Квинс так испугался, что застыл. Ему бы бежать, но ноги точно приросли к мхам, будто их опутали прочными травинками. Из отверстия высунулась белая лестница со ступеньками и перилами. Это явно была дорога на Небеса, о которых писалось в Священных книгах. Квинс войдёт в башню и тут же окажется на облаке, а если не захочет подниматься по этой лестнице, тогда под ним разверзнется земля и он провалится в бездну. Всё было понятно и выбор очевиден. Всё-таки он умер, так же как и Мамрик, только не заметил этого. Но пустят ли его? Он ведь воняет, как мусорная куча, потому что десять дней нормально не мылся. Может Чистилище — это что-то вроде бани, где всех отмывают от грязи?

— Ну ладно, — сказал Квинс и ступил на лестницу. — Хотя бы помоюсь.

Лестница заструилась вверх. Хорошо ещё, что Квинс успел схватиться за перила, а то точно грохнулся бы на спину. Он думал, что лестница пронизывает башню насквозь, а крышей ей служат Небеса. Но ошибся. Лестница втащила его в круглую комнату. Её стены, пол и потолок были сделаны из чего-то напоминающего слегка светящийся отполированный белый известняк. Возле стен стоят двенадцать сундуков с прозрачными крышками. Их расставили на равном расстоянии друг от друга, совсем как часовые отметины на циферблате часов. По форме они больше всего напоминают гробы, которые попадаются в древних захоронениях богатых вельмож или даже правителей. Для людей среднего достатка гробы делают из дерева, подгоняя доски друг к дружке. Из-за этого они получаются угловатыми. Мало кто заботится о том, чтобы придать им обтекаемую форму, как у носа корабля или лодки, но с такими формами гробам легче плыть по реке, текущей в загробном мире.

Квинс подошёл к ближайшему сундуку. Его до краёв заполняла желтоватая мутная жидкость, как в тех банках, где в спиртовом растворе хранят всяких небольших зверей. В гробу никаких сокровищ не было, там лежал человеческий скелет.

— Мда, вот незадача, — протянул Квинс.

Окажись гроб пустым, Квинс без всяких других знаков догадался бы, что предназначен он для него, а если уж кто-то его занял, пусть и не добрался до конечной точки своего маршрута, выходило, что это чужое упокоение. Не будет же он вытаскивать незадачливого путешественника и занимать его место. Надо было проверить остальные гробы. Если какой окажется пустым, значит туда и следует ложиться.

Квинс обходил стены по часовой стрелке. Все сундуки оказались заняты. В одиннадцати покоились скелеты, а в одном — обнажённая девушка. Сделав круг и убедившись, что для него свободного места нет, Квинс вернулся к тому гробу, где лежала девушка. Он хотел получше её разглядеть. У неё была такая белая кожа, что если бы не скелеты в соседних гробах, Квинс подумал бы, что это не человек, а мраморная статуя, которую кто-то положил в гроб и зачем-то залил мутной жидкостью. Смерть что ли хотели так обмануть, отправив вместо себя в загробный мир точную копию в мраморе?

Вдруг Квинс услышал цоканье. По полу полз громадный паук. Таких Квинс никогда не видел. Он был размером с кошку на отливающих серебром тонких, как прутья решётки, коленчатых ногах. Бежать было некуда, кроме как забраться на гроб с девушкой. Стекло оказалось прочным и не пошло трещинами под его весом. Но что-то он всё-таки в гробу поломал, потому что тот вдруг как-то утробно загудел, уровень жидкости в нём стал уменьшаться и послышался такой звук, будто кто-то её всасывает. Она уходила через поры, открывшиеся в днище, и просачивалась сквозь пол комнаты.

Когда вся жидкость вытекла, стекло поехало к подножию гроба, точно могло стекать так же, как жидкость, а вместе с ним поехал и Квинс как по движущейся лестнице, разве что он теперь лежал, а не стоял.

Пока он размышлял что делать дальше: то ли спрыгнуть вниз, но там ведь его поджидал паук с острыми, как клинки, лапами, то ли остаться — вдруг ему получится удержаться на краю гроба, — всё само собой разрешилось. Крышка ускользнула от него полностью, буквально ушла из-под ног, вернее из-под живота, и он плюхнулся прямо на девушку, не успев даже выставить перед собой руки, чтобы самортизировать удар. Губы его коснулись губ девушки, что можно был посчитать за поцелуй. Ощущения были очень приятными. Квинс, правда, испугался, что вот сейчас лицо девушки начнет разлагаться, как это бывает с мумиями, оказавшимися на воздухе после того, как они много лет пролежали в закрытых комнатах, и она за несколько минут превратится в то же самое, что лежит в соседних гробах.

Пока этого не произошло, Квинс решил поцеловать её ещё раз. Тело девушки тоже было холодным. Её кожа быстро розовела. На длинных ресницах остались капельки жидкости, тускло блестевшие, как украшения. Веки её дрогнули, начали раздвигаться, точно шторы на окне, которые должны впустить солнечные лучи в тёмную комнату. Её глаза были синие и прозрачные, как чистая морская вода, сквозь которую видны кораллы и водоросли, но, похоже, поначалу она ничего не видела. По крайней мере, её взгляд был каким-то отсутствующим. Квинс успел на неё наглядеться, прежде чем её губы дрогнули, и она что-то сказала.

Это был какой-то неведомый Квинсу язык. Да и слова после заморозки давались ей с заметным трудом. Она не могла выговорить всех звуков. Квинс никак не мог придумать, что ей ответить. Назвать своё имя? И что оно ей скажет? Назвать своё племя? Это тоже для неё будет пустым звуком.

На лице Квинса расплылась глупая улыбка. Ситуация была пикантной. Он лежит на абсолютно голой девушке. Какой следует вывод? Правда, зачем он тогда на неё полез, не раздевшись?

Девушка наконец-то разобралась в обстановке, ухватила Квинса за плечи, приподняла, одновременно подталкивая ногами, и перевалила через бортик гроба. Квинс не ожидал, что она окажется такой сильной, поэтому так легко поддался.

Как только он грохнулся на пол, к нему подскочил железный паук и вонзил в плечо одну из своих коленчатых ног. Квинс отмахнулся, но только ушиб руку, а паука так и не отбросил. Нога у паука оказалась полой, и он что-то вспрыснул в плечо Квинса. Тот задёргал ногами и руками, пробуя освободиться, но паук и сам отстал, отбежал на такое расстояние, чтобы Квинс его не смог достать. Хотя, что б он сделал пауку голыми руками?

Девушка села в гробу и посмотрела на корчившегося на полу Квинса.

— Прости, что разбудил тебя, — сказал он.

На какое-то время девушка ушла в свои мысли, точно в голове по нескольку раз воспроизводила слова Квинса, прежде чем до неё дошёл их смысл. Похоже, она совершенно не смущалась того, что на ней нет никакой одежды.

— Не бери в голову, но ты говоришь на странном диалекте. Ты не из моего экипажа. С какого ты корабля? — то ли у неё отошли губы от холода, то ли она за несколько секунд выучила язык Квинса. Он её понимал, у неё был какой-то лёгкий акцент, но опять же скорее из-за того, что рот её ещё не слушался.

— Мой корабль далеко. Называется «Кериото». Но тут джунгли вокруг. Я пешком пришёл.

— «Кериото»? Не помню такого. Вы чего, его во время полёта переименовали, что ли?

— Полёта? — Квинс сперва опешил, а потом засмеялся, догадавшись, что девушка помимо того, что плохо говорит, ещё и плохо соображает. — Разве корабли летают? Корабли плавают!

Девушка посмотрела на Квинса как-то очень пристально, как смотрят на душевнобольного. Он встрепенулся, его ведь укусил стальной паук, и если тот впрыснул яд, Квинс должен был уже умереть. Но вместо этого он чувствовал себя гораздо лучше, чем до укуса. Усталость куда-то ушла.

— Не волнуйся. Паук решил, что тебе надо вколоть противовирусную прививку, — пояснила девушка. — Видимо, ты чего-то уже подцепил, либо у тебя недостаточно иммунитета. У паука на подсознании заложен тот дурацкий закон, что он не должен допустить, чтобы из-за его бездействия человеку был нанесён вред. Вот он и не спросил тебя, согласен ты на прививку или нет. Военная медицина, знаешь ли, не терпит возражений, — девушка оглядела остальные гробы, — надо бы всех разбудить.

Квинс успел вскочить на ноги и подать ей руку, прежде чем она выбралась из гроба.

— Благодарю, — кивнула девушка.

— Там уже некого будить, — предупредил Квинс.

— Да? — девушка на слово ему не поверила, подошла-таки к ближайшему гробу и, увидев там скелет, воскликнула, — Ай, как скверно. А в остальных?

— То же самое.

— Скверно, — повторила девушка, впрочем, она довольно мужественно восприняла гибель своих товарищей, не причитала и слёз не лила. — С ними ничего не должно было случиться во время анабиоза. Почему-то система дала сбой, — девушка посмотрела на изголовье гроба. — Семь тысяч триста двадцать восемь лет! Полёт должен был продолжаться гораздо меньше. Выходит, я не проснулась после посадки и проспала почти семь тысяч лет?

Квинса согревала мысль, что он всё ещё в этом мире, башня — это вовсе не проход в Небеса, а что-то совсем другое.

— Не знаю, — развёл он руками, мало что понимая из слов девушки, — но, видимо, ты действительно долго спала. Тебе повезло, что с тобой не случилось то же самое, — он кивнул на ближайший гроб. — Я правильно сделал, что тебя разбудил?

— Правильно, — ободрила его девушка. — Если бы я тут одна проснулась и всё это увидела, мне было бы похуже, чем сейчас. Если паук не посчитал тебя угрозой, а напротив, даже впрыснул тебе вакцину, значит ты потомок колонистов, прилетевших на другом корабле. Судя по твоему виду, вы технически деградировали. Хм. Ты меня, случаем, не поцелуем ли разбудил? Это мне кое-что напоминает, — она оценивающе окинула Квинса с ног до головы. От этого взгляда он даже покраснел, хотя краснеть надо было девушке. Это ведь она была без одежды, а не он. — Рассказывай, что тут у вас происходит. Но для начала тебя надо бы вымыть, а то несёт от тебя, как от мусорного бака. Надеюсь, что в этой консервной банке душ всё ещё работает, и пищевая смесь не испортилась, а то есть чего-то захотелось до жути. Ты голоден?

— Как волк, — улыбнулся Квинс.

Радужная плёнка, более прочная, чем любой металл, расступилась передо мною, пропустила— и срослась заново за моей спиной. Я ступил на остров Магнифико (19°52′20″ южной широты, 144°57′46″ западной долготы).

Насколько мне было известно, за последние годы, со времени появления имбиков, они допустили на остров не более четырёх-пяти журналистов, да и то — после долгих переговоров с правительствами тех стран, откуда намеревались приехать корреспонденты. По какому принципу отбирали допущенных, никто и понятия не имел. Но примерять какие-либо человеческие категории, скажем, логику, к творящемуся в двойных головах пришельцев, было делом безнадёжным…

Контрольно-пропускной пункт представлял собой площадку, огороженную лёгкими перилами, под волнистым пластиковым навесом. Отсюда, с птичьего полёта, виднелась мозаика полей и дорог, за ней — подёрнутый туманом морской залив и дугой вокруг него — крыши города.

Понятное дело, моё внимание было приковано к развалившимся в креслах у стола двоим дежурным на КП. То были молодые воины в пятнистых комбинезонах. У каждого на левом плече органично размещалась вторая, искусственная голова. Довольно неплохо сделанная, она походила на живую; я заметил, сколь мастерски повторены на дубль-голове одного из солдат тонкие, тщательно подстриженные усы. На всех головах сидели, закрывая уши и подбородки, ребристые шлемы; четыре пары глаз скрывались под зеркальными очками. Искусственные хвосты тоже были на месте: у одного голый красный, в белых и голубых кольцах хвост лежал на коленях, у другого острым концом прятался под стол.

Слава богу, вопреки моим опасениям воины вели себя почти вежливо. Впрочем, может быть, так показалось из-за их крайнего немногословия: не успели нахамить. Предложили присесть и выпить баночной, хорошо охлаждённой номоры. До сих пор я лишь читал об этом имбиковском напитке, который островитяне поглощают немерено, чтобы и в этом быть похожими на пришельцев: теперь оказалось, что номора имеет вкус машинного масла с примесью хорошо размешанных свинцовых опилок. Пришлось сделать несколько глотков, чтобы не вызвать неприязни. В конце концов, пьют же его люди. а может быть, втихомолку бегают за угол сблевать?

Я заметил странное: когда солдаты просматривали мой паспорт и командировочные документы, каждый старался показать, что в просмотре участвуют обе головы, настоящая и декоративная. Усатый даже спросил у головы-дубля: «Ну, как тебе эта голограмма? По-моему, смазана…»; сделал вид, что услышал ответ, покивал и вернул мне бланк.

Благодушие стражей острова распространилось до того, что они позволили себя сфотографировать. Один сказал, что слышал о моей газете и уважает её. Его вторая голова подтвердила кивком, что уважает.

Пока длилась эта процедура на площадку поднялся штатский. Я понял, что это Джон Папалоа, провожатый, прикреплённый ко мне властями острова. Он так и представился, подавая руку, — худой, кофейно-смуглый, с клоком смоляных волос на лбу. Просторная цветастая рубаха висела на узких плечах. Глаза Джона, похожие на семечки спелого арбуза, глядели не то испытующе, не то испуганно. Мне почему-то захотелось подбодрить его; крепко пожимая костлявую кисть, я как можно радушнее улыбнулся. и получил в ответ такую рекламно-широкую и напрочь неискреннюю улыбку, что больше попыток не делал. Усмешки моего чичероне напоминали вспышки фотоаппарата: мгновенно озаряется лицо, зубы сверкают, и вновь опущены уголки сомкнутых губ. Хорошо хоть, голова у него была одна, своя родная: только большой круглый значок ниже левого плеча изображал пару мультяшных головок на фоне жёлто-фиолетового флага Магнифико. Хвост также отсутствовал; лишь позднее я заметил трёхцветный жгут, свисавший с ремня на тощий зад.

По винтовой, идущей квадратами лестнице мы спустились с решётчатой вышки к автомобилю. Это была не казённая, а собственная машина Джона, тусклокоричневая «шевроле импала» — развалюха бог весть каких лет. Папалоа сел за руль, и мы двинулись к единственному городу, он же столица. Разумеется, на кондиционер не было и намёка: я терпел удушливую жару с привкусом соли и железа, но и не думал протестовать, поскольку где ещё услышишь нечто подобное тому, что вещал Джон по дороге?..

Очевидно, это у него была постоянная заученная программа, чему я немало удивился: неужто оккупированный пришельцами остров становится местом постоянных посещений из-за границы? Раньше вроде бы имбики и не думали никого сюда пускать. исключения бывали крайне редкими. Но факт оставался фактом, Джон выдал целый монолог.

— Вы увидите, сэр, обновлённый, полностью преобразившийся край! — восклицал он с заученным восторгом. — Все проблемы, которые стояли перед нами в прошлом, практически решены властью наших друзей и наставников. По их мнению, на острове сложился вполне самостоятельный полноценный народ, со своим языком, обычаями, культурой… (Я промолчал: мне пришлось заранее подучить диалект острова, смесь меганезийского, при небольших местных особенностях, с предельно упрощённым английским). О да, — когда из таинственных глубин бытия («вот как они здесь формулируют!..») возникли наши учители, они первым делом стали внушать нам национальную гордость. Тем более что, как оказалось.

Я невольно кивал, чему всячески помогали подскоки машины на трещинах и буграх, сплошь покрывавших шоссе. С темой пришлось познакомиться заранее, когда собирал сведения в сети и в других специальных источниках, — но слышать воушию (не воочию же!) то, что вещал Джон, было куда как занятнее. Серьёзным приподнятым тоном человек, вроде бы вполне нормальный, говорил вещи, которые смутили бы и психиатра. Оказывается, в организмах магнификанцев, которых доселе относили к обычной для Меганезии смеси австралоидной и монголоидной рас, нашлись гены, свидетельствующие о давнем и тесном родстве островитян. с имбиками. Загадочным образом малая ветвь могучего народа, обитающего в иной реальности, была заброшена на Землю, на островок в тропическом океане, где и принесла достойные плоды. Конечно, у жителей Магнифико нет ещё (!) ни второй головы, ни хвоста, ни иных признаков имбиканства, но тем не менее они кровно ближе к своим друзьям-пришельцам, чем к любому земному этносу. Вредная дезориентирующая легенда, творение псевдоисториков, утверждает, — и когда-то сей бред изучали во всех трёх островных школах, — что ближайшие родственники магнификанцев живут через узкий пролив на большом острове Ранарити. Однако, согласно последним исследованиям генетиков и антропологов, ранаритяне своим соседям абсолютно чужды. Более того, — и это уже политическая практика, — они резко враждебны и при случае с удовольствием уничтожили бы всё соседнее племя. Зато имбики — братья по всем статьям, защитники и кормильцы; как можно скорее уподобиться им внешне и внутренне — первейший долг каждого гражданина Магнифико.

Бац! Машина внезапно нырнула в громадную водомоину на дороге. Я еле успел отклониться — сказывалась долгая журналистская практика — и, на всякий случай, прикрыл рот рукой, дабы обезопасить зубы. Мой чичероне тоже был тёртый калач: автоматически подпрыгнул вместе с сиденьем и тем избежал ушибов.

«Шевроле» застрял прочно. Слава богу, хоть двери не заклинило. Мы выбрались на мостовую. От КП уже успели достаточно отъехать: кругом с обеих сторон стелились поля, щедро заросшие могучим тропическим бурьяном с проглядывающими островками пшеницы. Однако если справа даль не являла взору ничего, кроме сизой полосы леса, то по левую руку за полем, за рядом высоких пальм вставало здание. Вопреки всему, что я читал или слышал о полунищем острове, оно просто сверкало новизной, этакий трёхэтажный кристалл с плоской крышей. Поскольку над кровлей высилась квадратная башенка, окутанная вверху радужным маревом, я понял, что здесь имеется собственный пункт прибытия-отправления. Другого транспорта для связи c внешним миром имбики не жаловали: после их воцарения были разрушены и гавань, и аэропорт. Несколько раз щёлкнув своим маленьким «Олимпусом» почти что с одной точки, я оставил это дело: пробираться к странному дому не хотелось, да и вряд ли там бы приветствовали назойливого фотографа. За годы работы в редакции я научился не выкладываться.

Обойдя вокруг машины, мы убедились, что своими силами «шевроле» из ямы не вытащишь. Я ожидал, что Джон достанет мобильный и вызовет техническую помощь, но он сказал, что таковой здесь не существует, и надо просто сидеть и ждать, пока не проедет кто-нибудь на достаточно мощной машине, чтобы выволочить нашу. Ему мы заплатим; если двигатель цел, сами доедем до города, если нет — опять же, попросим кого-нибудь взять на буксир. В городе есть автомастерские. Ну а если, скажем, у «импалы» сломана ось, спросил я, — что тогда? Ждать пустой грузовик и неведомо какими силами грузить наше авто в кузов? В ответ Джон помотал головой: выражение лица его стало плаксивым, и он сообщил, что в последнем случае придётся просто прощаться с машиной. По дорогам валяется много подобного лома, и никто его не убирает: в лучшем случае, оттащат за обочину. «Но техника имбиков, антигравитация, телетранспортировка…» — начал было я, однако получил быстрый ответ: у «наших друзей и покровителей» более важная задача: вернуть Магнифико в лоно имбиканской цивилизации. А уж со своими посевами, дорогами, заводами и прочими скучно-прагматическими вещами мы должны разобраться сами.

Нырнув под машину и немало повозившись там, Папалоа вылез; куском тряпки, заменявшим ему платок, вытер лоб, чуть более грязный, чем эта тряпка, и объявил, что действительно «полетела правая передняя полуось». Вид у него был трагический: считай, потерял «шевроле». Я слегка успокоил Джона, обещав частичную компенсацию от редакции. Стало быть, ему доводилось сидеть и ждать попутки. Мы выбрали поваленную пальму у обочины и сели на неё курить.

Пользуясь передышкой, Джон растолковал мне, для чего предназначен новый красивый дом среди цветущего сада. Оказалось, что это — косметический центр, услуги которого весьма дорого стоят. Самые богатые жители острова могут здесь перекрасить кожу в красно-бело-голубую «имбиковую» гамму, причём, как я понял, соответствующие пигменты вырабатываются самим организмом. Тот же, кто обладает по-настоящему большими средствами, может позволить себе совсем необычную операцию: установку второй головы и хвоста. И это не муляжи, как у дежурных на КП: помимо идеального внешнего сходства с первой головой, вторая, снабжённая сложной компьютерной начинкой, способна говорить, отвечать на простые вопросы, а также менять выражение лица; хвост же движется и по-своему выражает эмоции.

Насчёт собственной, принадлежащей центру, вышки прибытия-отправления Папалоа также сообщил интересные вещи. Оказывается, тема имбиков становится популярной в мире, и ради приобретения второй головы на остров уже прибывают иностранные толстосумы.

Эти сведения меня немало позабавили.

Магнифико был одним из крайних островов в одном из больших архипелагов Меганезии, который не столь давно представлял собой единое королевство. Верховный вождь жил на Ранарити. Но однажды главы племён, владевших отдельными островами, перессорились — из-за рыбных угодий, жемчужных отмелей и прочих благ: каждому хотелось владеть своей частью безраздельно. Королевство рассыпалось; жадность местных владык, более не умеряемая верховной властью, привела подданных к разорению. И тогда, побаиваясь что племена вздумают снова объединиться вокруг Ранарити, островные вожаки стали внушать им ненависть к былому центру. Делали всё возможное, чтобы на каждом острове появился свой язык, возникли собственные обычаи: если удавалось, придуманное объявляли древнейшим достоянием племени.

Но жадность вождей не унималась. От страстных споров кто кого старше и кто кого просветил и кому, стало быть, по праву принадлежат спорные устричная банка или лежбище черепах, — переходили к вооружённым стычкам. Шли в ход приобретённые ещё Ранаритянским королевством танки, пулемёты и патрульно-сторожевые катера. Число жертв множилось.

И тут однажды неведомо откуда явились трёхцветные имбики. Из-под земли, со дна океана, с другой планеты, из других измерений? Ответ знали только жрецы племени: из царства могучих духов. Двухголовые, обладающие невероятными возможностями им-бики до сих пор оставались загадкой для всего научного мира. Хотя, впрочем, исследовать себя они не давали.

Единственным свойством пришельцев, которое сразу стало понятным, была, мягко говоря, чрезмерная личная осторожность. Некоторые исследователи выводили её из того, что существа иного мира, возможно, обладают сверхдолголетием или даже бессмертием: есть, что терять. Но правды так никто и не дознался.

Поскольку имбики сразу вмешались в конфликты между Магнифико и другими островами, да и вообще во все стороны островной жизни, — им невольно пришлось участвовать в опасных, острых ситуациях. И везде они проявляли себя одинаково: держась на заднем плане, предпочитали загребать жар руками магнификанцев. Вооружённые неземным оружием, имбики тем не менее почти никогда не пускали его в ход. Помощь людям выражалась в основном в науськивании племени и его вождей на противника. Недавно главным врагом стал всё тот же Ранарити. Похоже, что-то на большом острове очень влекло имбиков. Что же именно?..

Итак, мы сидели и покуривали из моей пачки «Кэмел» уже минут двадцать, когда появилась первая машина. Столь малая частота движения была мне понятна: зная о состоянии шоссе, люди добирались до города окольными путями. Но вот возник этот поразительный экипаж, и я сразу защёлкал камерой, делая снимки.

Издавая такие звуки, словно по мостовой тащили десяток железных бочек с насыпанной в них щебёнкой, тащилось к нам то, что в прошлом, очевидно, было гусеничным экскаватором «Хитачи». Стрела с ковшом и корпус были сняты, а на их место прилажен кузов с высокими бортами, раскрашенными в цвета островного флага. Сидевшую сбоку кабину прикрывал грубо сваренный бронеколпак с прорезями. В кузове сидели кружком человек десять мужчин, иные в касках, и орали песню, которая в моём скромном переводе с меганезийского звучала бы примерно так:

Цвет рубах и касок подсказал: передо мной «чёрные лемуры», и их средство транспорта имеет гусеницы не только из-за особого состояния здешних дорог, но и затем, чтобы походить на танк. В груди отдался неприятный толчок: о бандах, поддерживаемых вождём и его кланом, писали ужасные вещи. Но избежать встречи не выпадало, тем более что Джон уже замахал руками и заголосил, умоляя водителя остановиться.

Издав мучительный скрежет, экс-экскаватор затормозил, но ещё долго трясся и выбрасывал из боковых патрубков клубы грязного дыма. «Лемуры» поспрыгивали наземь: видно, заскучав дорогой, обрадовались возможности размяться и лёгкому приключению.

Сидеть на поваленном стволе, не желая подойти к новым знакомцам, понятно, не приходилось. Я двинулся к ним как можно вальяжнее, беспечно улыбаясь. Всё же мой статус журналиста-иностранца должен был послужить защитой.

Очевидно, Папалоа успел рассказать обо мне: во всяком случае, «лемуры» приняли меня дружески, стали совать руки для пожатия. Один довольно фамильярно хлопнул по плечу, но я решил этого не заметить… Рубахи их и брюки являли все оттенки чёрного, от мокрого асфальта до воронова, с просинью, крыла, лица были размалёваны сажей, отчего ярче сверкали зубы, вообще у магнификанцев похожие на белый фарфор. За спиной у всех висели автоматы «узи» или «томпсон», однако половина молодцев ходила босиком. Но при этом ни один, даже самый обтрёпанный, не забыл изобразить на левом плече вторую голову: кто нашивкой с рисунком, кто — просто намалевав силуэт краской, а кто и прикрепив кукольную. Болтались также и хвосты; однако самую буйную фантазию являли каски, на которых, поверх обязательных жёлтых и фиолетовых полос, шахматок, спиралей, висели куколки-висельники, окутанные флагами Ранарити, и скалились кукольные черепа. Надо полагать, такие украшения и росписи должны были повергнуть противника в трепет ещё до обмена выстрелами.

Похоже, что эти простые смуглые ребята знали в чувствах только плюс и минус, причём оба — в пределе: дружбу и ненависть; первую выражали дикарской лаской, вторую — хватаясь за автомат. Минуты не прошло, как уже двинулась по рукам большая плоская фляга. Пришлось хлебнуть и мне, и Джону: судя по запаху и вкусу, то был удивительный коктейль из имбиковой номоры и местного крутого самогона, так сказать, знак полного сближения двух рас. Немалых усилий мне стоило тут же не извергнуть гремучую смесь на землю…

После ритуала совместной выпивки меня вдоволь наобнимали, нахлопали по лопаткам и наградили титулом «белый бычий член»: два последних слова соответствуют, примерно, нашему определению «классный чувак», а белизну помянули как признак чужеземца. Затем «лемуры» наперебой стали рассказывать, куда они и зачем едут. Говорили, вернее, кричали все разом, перебивая и всячески обзывая друг друга, так что мне пришлось заниматься отсевом смысла наподобие золотоискателя.

В конце концов, стало понятно, что команда на бывшем экскаваторе, теперь носившем название «национальный танк», направляется в город, на соединение с частями войск, непосредственно подчинённых вождю, а также с отрядами добровольцев вроде их собственного. (Первые состояли из специально отобранных здоровых юношей, нёсших нечто вроде воинской повинности, а вторые — из крестьян, рыбаков, лесорубов, испытавших патриотический подъём чувств). Поскольку ожидается десант с Ранарити (так говорят имбики), очевидно, боевиков вместе с солдатами посадят на моторные баржи и повезут через пролив, к ранаритийскому берегу, чтобы внезапной атакой предупредить подлую вылазку врага.

Из того, что я у себя дома узнал об истории архипелага, никак не явствовала страсть вождей большого острова к войнам; наоборот, под скипетром тамошнего владыки все острова жили мирно и процветали как никогда. Но выкрики хмельных «лемуров» резко противоречили этой идиллии: «Да они там спят и видят, как бы нас опять сделать своими рабами!»; «Они всю жизнь только и делали, что захватывали чужие земли.»; «Сами ничего не умеют, вот и заставляют других на них работать». Старейший из «лемуров», массивный, седобровый, с гранатами вокруг пояса и кинжалом за сапогом, выдал следующее:

— Ну, ничего, имбики им покажут, с какого конца банан едят!

Ага! Тут мне просверкнул новый смысл происходящего, и я поспешил всунуться между их возгласами:

— Ребята, а почему имбики на вашей стороне? Они что, Ранарити не любят?..

Ответил тот же седой, с ритуальными шрамами на чугунном лице, боевик. И пока он говорил, я понял: старик тяжело пьян. Он не покачивался, — долгий опыт брал своё, — но, туманно глядя и буквально выталкивая непослушным ртом слова, вымолвил:

— Почему не любят? Очень даже любят. Да вот только не нравятся тамошним. Туда, понимаешь, сунулись раньше, чем сюда. а те им — от ворот поворот.

Сведения о том, что «учители из таинственных глубин бытия», появившись в нашем мире, первым делом проникли на Ранарити, — такие данные и вправду к нам поступали. Но смутные, не подтверждённые… «Лемур» же говорил, морща низкий лоб:

— Понимаешь, почему то королевство крепко стояло? Там шахты есть. ну, сейчас, может, заброшенные, а раньше — о-го-го! От них и сила была. Копали — и продавали всему миру. А имбики решили, что и до сих пор там есть, чего копать. а что? Им виднее.

— Какие шахты, угольные?

— Хрен тебе угольные. Вроде оно для этих идёт. для бомб! Ну, знаешь.

Я знал. Это мы знали ещё из школьной географии. Ну, скорее, — кто любознательный, знал из внешкольной. Никелевые руды, чрезвычайно богатые кобальтом. Их добывали на Ранарити, но однажды запасы сочли исчерпанными. Это было одной из причин распада королевства. Неужто имбики разглядели новые богатые залежи? Но почему именно для бомб? У кобальта много сфер применения. Да, эта новость — всем новостям новость.

Внезапно седой боевик умолк, не окончив фразы. Схватился за горло. Я подумал было, что ему требуется срочное причащение из фляги, — но «лемур» громко заклокотал. В углах его рта показалась пена. Странно затанцевав, затоптавшись, старик упал на спину. Я рванулся было к нему, — помочь, поднять, — но, неожиданно сильно, будто клещами, схватив за локоть, меня удержал Папалоа. Не дал он и использовать камеру: «Это нельзя снимать, сэр, вас убьют!..»

«Лемур» всё слабее, всё медленнее корчился на мостовой, пытаясь то согнуть ноги в коленях, то простереть дрожащую руку… Никто не помогал упавшему. Наоборот, умолкнув и насупившись, добровольцы отошли от него. Мне показалось, что они испытывают не столько сожаление или страх, сколько некое неудобство: надо же, какой позорный случай! По крайней мере, это сквозило в их переглядывании и перешёптывании. Куда и дружелюбие девалось: сбившись между телом старика и своей машиной, все сумрачно косились на меня.

«Не надо, сэр, поверьте: ничего не надо делать, это нас не касается», — дрожа всем телом, бубнил Папалоа. Меня мало интересовал его лепет: я уже представлял, как вот сейчас любой из этих мужиков, только что пивших со мной заправленную спиртом номору, вскинет свой автомат и. Не в силах сдвинуться с места, я стоял и глядел на них, на их угрюмые лица, пытался вслушаться в тихие переговоры. Вероятно, я очень побледнел. Но магнификанцы не разбираются в оттенках белой кожи.

Перестав биться, старик вытянулся и одеревенел. И тут же прочие «лемуры», не сговариваясь, деловито шагнули к телу. Мигом были сняты с пояса гранаты, вынут кинжал из-за сапога, забран автомат. Вслед за тем добровольцы обшарили карманы мёртвого, добыв оттуда некий жетон и несколько денежных бумажек, каковые тут же были поделены между двумя-тремя старшими.

И тут некий подсознательный зов заставил меня обернуться к кабине.

Почему-то раньше она вовсе не интересовала меня, тем более, прикрытая глухим железом с горизонтальными щелями под козырьками. Теперь же — притянула однозначно. Непостижимым образом, сквозь металл я ощущал чьё-то присутствие. На меня смотрел водитель «национального танка». Никогда я не испытывал ничего подобного: из прорези, полной тьмы, веяло холодным любопытством, смешанным с острой неприязнью. и, пожалуй, с опасением. Возможно, тому, незримому, не хотелось рисковать, убив корреспондента газеты, пользующейся мировой известностью. Исключительная осторожность, да.

Затем мне почудилось, что смотрит не одна пара глаз.

Господи, вот бы с ним познакомиться, возопила во мне профессиональная страсть, — какой был бы очерк, какие фото! Ведь пославшие меня на Магнифико более всего надеялись, что я раскрою тайну пришельцев. Кобальт кобальтом, однако — «интервью нашего собственного корреспондента с представителем внеземной цивилизации». Блеск!

Но затем, и очень скоро, возобладало другое желание: чтобы поскорее убрался отсюда этот чёртов драндулет, даже ценой качества будущей статьи. Что будет дальше, что я ещё увижу на острове перед обратной транспортировкой, назначенной сегодня на вечер, — одному богу ведомо. Но сейчас.

Словно получив неслышный сигнал, «лемуры» преспокойно грузились обратно в кузов. Нашёлся кусок брезента, в который завернули труп — и без всякого бережения перебросили через борт. Теперь они вообще не замечали нас с Джоном — а может быть, пришло распоряжение не замечать; и только один щуплый, косоглазый доброволец робко помахал на прощание.

Понятное дело, нам и в голову не пришло попросить их зацепить «шевроле» тросом или хотя бы подвезти нас до города.

Зачихав, выплюнув струи дыма, «танк» стронулся с места. Покатил, качаясь с боку на бок. Сквозь лязг и скрежет пробилась песня, ныне носившая печать тоски и растерянности. А может быть, мне лишь так показалось, и мужики, управляемые из кабины, уже забыли о гибели товарища?..

Мы снова остались ждать того, кто выручит и поможет добраться до столицы.

Утро, как всегда, началось с очереди в туалет. Первым был мой отчим Дядя Толя, который работал на каком-то секретном предприятии. Вставать ему приходилось раньше всех. Потом — моя бабушка, которая служила уборщицей в Статистическом управлении и должна успевать заканчивать уборку до прихода остальных сотрудников. Затем, по идее, должен был следовать я, поскольку наш физрук Леонид Эдуардович ввёл в школе железное правило: перед началом занятий все учащиеся должны были присутствовать во дворе школы, где проводилась общешкольная утренняя зарядка. Однако я был освобождён от физкультуры по болезни, и мог поваляться в постели лишние полчаса.

Моя мама работала в магазине и должна была приходить на работу к девяти, но поскольку работала ежедневно (фактически полторы смены, то есть с десяти утра до десяти вечера) и лишь с одним выходным днём, то и приходила на час позже. Накормив меня утренним завтраком и проводив в школу, она, преодолевая накопившуюся за годы такой жизни усталость, приводила себя в порядок и отправлялась на работу.

В то утро я пожаловался маме на недомогание и в школу не пошёл. Мама знала, что в школу я всегда ходил с удовольствием, и о симуляции с моей стороны не могло быть и речи. Однако на всякий случай вручила мне градусник, чтобы я померил температуру. Термометр показал 38 градусов, и мама сказала, что отпустит бабушку с работы, чтобы она вызвала мне врача и вообще ухаживала за мной. Да, моя бабушка Евдокия Ивановна работала в том же магазине, что и мама, которая как заместитель директора была непосредственной начальницей своей мамы. То есть моей бабушки.

Чувствовал я себя действительно неважно, причём толком не мог понять, что именно у меня болит. Когда мама ушла на работу, я задремал…

Проснулся от того, что ощутил на себе взгляд. Открыв глаза, увидел парня рядом с собой. Не сразу осознал, что рядом сидит мой двойник.

— Да, я — это ты, но из другого измерения, — сказал двойник. — Я понимаю, что в это трудно поверить, но поверь, так оно и есть.

— И ты мне не снишься? — с недоверием спросил я.

— Не снюсь, — двойник встал и, продолжая говорить, начал рассматривать мою комнату. — Я здесь в связи с чрезвычайными обстоятельствами, — сказал он, остановившись возле моей картины, висящей на стене. На ней я изобразил вид Юпитера с Ганимеда.

— А ведь похоже, — пробормотал мой двойник. — Словно ты там бывал!

— Где? — не понял я.

— На Ганимеде. Ведь ты его изобразил?

— Да, его, — с удивлением протянул я. А удивился потому, что надписи под картиной не было и мне показалось странным, что мой двойник знает, что я пытался изобразить пейзаж именно этого самого крупного спутника Юпитера.

— Не удивляйся, но я бывал на этой равнине, которую ты изобразил. Это самая странная равнина на Ганимеде.

— И ты на ней был?! — не поверил я.

— Два раза, — мой двойник снова сел рядом со мной.

— С минуты на минуту бабушка придёт, — предупредил я его.

— Не придёт, — спокойно сказал двойник. — Мы сейчас в хроностатике. То есть время вокруг вашей квартиры как бы остановилось.

— В хроностатике. — повторил я растерянно.

— Именно, — двойник ободряюще улыбнулся и продолжил. — А здесь я вот по какому делу. — он внимательно посмотрел на меня. — К тебе я послан неслучайно. Ты, можно сказать, последняя наша надежда. Как выяснили наши специалисты, ты неплохо знаешь астрономию, и обладаешь способностью. ну, как бы заглядывать в иные миры.

— И с чего вы так решили? — невольно вырвалось у меня.

— Это видно по твоим работам, — двойник кивнул в сторону пейзажа Ганимеда. — Ведь и в других твоих работах схожесть с реальными астрономическими объектами просто поразительная. Такое не может быть случайностью. Скорее всего, пытаясь представить иные миры, ты каким-то образом связываешься с ними и как бы переносишься в них! Ты объяснишь как это тебе удаётся?

— Да просто закрываю глаза и пытаюсь представить тот или иной объект, — неуверенно проговорил я. — А поскольку увлекаюсь астрономией, то знаю об условиях, царящих на той или иной планете…

— И ты действительно думаешь, что этим объясняется фотографическая точность, с которой ты изображаешь далёкие миры?

— А чем же ещё?

— Видишь ли. — моему двойнику, судя по всему, нелегко было подобрать нужные слова, чтобы объяснить мне понятные ему вещи. — То, что ты знаешь астрономию, это здорово, но совпадения в твоих пейзажах не могут быть объяснены только этим.

— А чем же ещё? — не понял я.

— Ну, почему, к примеру, ты изобразил эту гору справа от диска Юпитера, а не слева?

— Ну, мне так представилось, — последовал неуверенный ответ.

— А почему скалу, которая справа внизу, ты нарисовал именно здесь, а не в каком-либо другом месте?

— Не знаю, — честно признался я. — Я её как бы видел именно здесь, когда закрывал глаза и отключался. А может быть наоборот, подключался.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнул двойник. — И твоим знанием астрономии это никак не объясняется! Ты обладаешь редчайшим даром дальновидения! Впрочем, возможно, им обладают многие, но не все при этом умеют рисовать!..

— Поэтому ты прибыл именно ко мне?

— Не буду врать, прежде всего, именно из-за этой твоей способности, — честно признался двойник. — Придётся тебе отправиться вместе со мной в наш мир. У вас этого никто не заметит, так как здесь, повторяю, мы время как бы остановили. Ты вернёшься через пару секунд после того, как мы покинем ваш мир. Пойми, опасность, из-за которой я прибыл сюда, угрожает не только нашей, но и вашей планете.

Пейзаж Земли параллельного мира я видел из огромного овального окна зала, в который меня доставил двойник. Мир за окном утопал в садах, они были не только на земле, но и на крышах высотных домов, между которыми летали небольшие обтекаемые аппараты. На тропинках и невесомых мостах между домами были видны крохотные люди. Судя по всему, мы находились на высоте не менее пятисот метров. Нечто подобное я видел лишь из ресторана «Седьмое небо» в Останкинской телебашне.

Как произошёл переход в этот мир, я толком не понял. Просто на мгновение у меня потемнело в глазах, слегка затошнило, и я невольно закрыл глаза. А когда я их открыл, мы уже находились в этом зале иного мира. То есть на дубле нашей Земли. Рядом стоял мой двойник, которого окружали взрослые люди в белых халатах.

— Поздравляю с переходом, — сказал бритоголовый человек с усталыми глазами, стоявший рядом с небольшим пультом. — У нас мало времени, поэтому сразу перейду к делу.

Лицо этого человека показалось мне знакомым, но я не сразу узнал в нём Дядю Толю.

— К Солнечной системе приближается огромное Облако, — сказал «Дядя Толя». — Точнее говоря, Солнечная система летит навстречу ему?. Мы послали в его сторону несколько разведывательных зондов, но все они погибли. Лишь последний, летевший на большом расстоянии от первых аппаратов, успел передать нам вот это. — «Дядя Толя» нажал одну из множества кнопок на пульте и прозрачные «окна» стали матовыми. Затем их заполнил мрак межзвёздного пространства, пересекаемого рекой Млечного пути. Один из сегментов этого пространства начал стремительно приближаться оптикой неведомого аппарата, пока на экране не появились три земных межзвёздных зонда. Впрочем, видно их было недолго, так как один за другим они вспыхнули ослепительным светом и исчезли.

— Это похоже на аннигиляцию, — сказал «Дядя Толя», когда оконные проёмы посветлели и стали прозрачными.

— Ты знаешь, что такое аннигиляция? — спросил меня мой двойник.

— Да, конечно, — переход массы в энергию при соприкосновении вещества и антивещества.

— На первых порах мы тоже так думали, — устало сказал «Дядя Толя». — Но в том-то и дело, что аннигилируют лишь наши аппараты. Метеориты и астероиды, пересекающие невидимую нам границу, летят дальше, как ни в чём не бывало.

— Похоже, неведомое поле, окружающее Облако, уничтожает лишь искусственные объекты, — пояснил мой двойник. — То есть аппараты, построенные разумными существами.

— Мы хотим выяснить, что находится в глубине этого Облака, — сказал «Дядя Толя». — И предотвратить столкновение с ним Земли. И в нашей Вселенной, и в вашей. Для этого придётся погрузить тебя в гипнотический сон.

Это были очень странные видения. Я летел среди довольно крупных образований обтекаемой формы, освещённых ярким источником света, находящегося в центре Облака. Приглядевшись, я разглядел, что образования эти были живыми. Некоторые из них меняли форму, а когда сближались с соседями, из впадин на их боках появлялись отростки, похожие на щупальца каракатиц. Они сплетались в единое целое, и через некоторое время между ними возникали крохотные существа, похожие на «родителей». При этом я понимал, что видимое мной, в действительности, происходит в сотни раз медленнее. То есть мой мозг обрабатывал получаемую извне информацию, и ускорял её во много раз…

— А ты можешь их нарисовать? — спросил меня «Дядя Толя», когда я рассказал после пробуждения о том, что «видел».

— И рисовать особо нечего, — сказал я, набросав на листе бумаги, «спаривающихся каракатиц».

— Однако… — задумчиво пробормотал «Дядя Толя». — И это наши «братья по разуму»?

— Думаю, так оно и есть, — не совсем уверенно проговорил я. — Время от времени они меняют окраску, а некоторые даже становятся полупрозрачными, словно студни. Впрочем, часть этих субъектов больше походят на мерцающих медуз, по щупальцам которых пробегают огоньки.

— Мы редко адекватно оцениваем интеллектуальные возможности инопланетян, — проговорил «Дядя Толя». — То есть мы их либо недооцениваем, либо переоцениваем. Вполне возможно, что эти… «каракатицы», вовсе не превосходят нас в развитии. Просто их эволюция происходила совершенно иначе, и они приспособились жить в вакууме, — «Дядя Толя» внимательно посмотрел на меня и, обернувшись к своим сотрудникам, добавил: — убеждаюсь, что мы поступили правильно, доставив к нам этого малыша.

— Не такой уж я и малыш, — обиженно буркнул я.

— А сколько тебе лет, по вашему времени? — спросил меня двойник, которого, как и меня, звали Женей.

— Скоро шестнадцать стукнет, — мрачно ответил я.

— Как это стукнет? — спросил «Дядя Толя».

— Это у них такой оборот речи, — пояснил мой двой ник. — У них в языке вообще много, на первый взгляд, странного.

— И какие будут предложения? — оглядев присутствующих, спросил «Дядя Толя».

— Надо найти их слабое место, — сказал горбоносый человек с оттопыренной вперёд нижней губой. — И ударить термоядерными бомбами.

— Наши бомбы аннигилируют до погружения в облако, — сказал мой двойник. — Причём аннигиляция будет превосходить по мощности заряд этих бомб в сотни раз. Для них наше вторжение будет как комариный укус.

— Надо отправиться в прошлое, — сказал вдруг «Дядя Толя». — Возможно, сейчас они и обогнали нас в развитии, а вот в прошлом.

— Да, в прошлом, я думаю, с ними будет легче найти общий язык, — сказал горбоносый.

* * *

— Тебе надо ознакомиться с тем, что мы знаем о головоногих, — сказал Женя. Это произошло после того, как он научил меня пользоваться скафандром. Впрочем, особо учиться было нечему: скафандр был почти невесом и соответствовал моим параметрам просто идеально. С гравитатором было ещё проще, он управлялся мысленно, хотя и имел некоторые ограничения, чтобы я не мог нечаянно нанести себе вред.

Я не знаю, как именно происходил процесс впитывания мной информации о головоногих моллюсках Земли. Просто двой ник надел мне на голову шлем с непрозрачными очками, и перед моими глазами замелькали изображения, а в ушах раздались повышающиеся в тоне звуки. Часть аудио- и видеоинформации я осознавал, но ещё больше всего из этого потока, видимо, прямиком отправлялась в мой мозг. Во всяком случае, через некоторое время я знал, что головоногие стали доминирующей группой моллюсков на Земле во время ордовикского периода. Туловище моллюсков со всех сторон одето мантией, которая на брюшной стороне образует мантийную полость с щелью. Из этой щели выступает трубка конической формы, которая обеспечивает реактивное движение.

Особенно меня заинтересовала способность осьминогов парализовать добычу ядом, а затем изливать в неё ферменты, после чего полупереваренная разжиженная кашица, поступает в организм моллюска. В этом они были подобны паукам. Не менее своеобразными являются пигментные клетки головоногих — хроматофоры, с помощью которых они способны быстро менять окраску. Ну и конечно же я обратил внимание на то, что в заднюю кишку открывается проток так называемого чернильного мешка, то есть железы, выделяющей тёмную маскировочную жидкость. И ещё я запомнил, что их кровь содержит гемоцианин, богатое медью соединение, которое на воздухе синеет…

— Не забывай: всё, что ты узнал, относится к земным головоногим, — сказал мой двойник, когда я снял шлем. — А здесь, при всём своём внешнем подобии, они, скорее всего, устроены значительно сложнее, а главное — иначе.

* * *

«Дядя Толя» летел впереди нашего отряда, состоящего из пяти человек. Кроме него, моего двойника Жени и меня, в него входил Арнольд, так звали горбоносого человека с оттопыренной губой. А руководила нашей разведывательной группой Вера Николаевна, красивая женщина лет тридцати, чем-то похожая на мою маму.

Капсула, в которой мы прибыли в прошлое этой планеты, названной нами Загадкой, осталась стоять на берегу морского залива. Мы, одетые в защитные скафандры, с гравитаторами, полетели к небольшому пляжу, на котором «загорали аборигены». Возможно, это были предки существ из Облака.

— Наших тюленей напоминают, — проговорил Арнольд, опустившись на песок.

— Во всяком случае, на данном этапе эволюции они напоминают водных млекопитающих Земли, — согласилась Вера Николаевна, продолжавшая, как и «Дядя Толя», парить рядом со мной над этим инопланетным лежбищем.

Несколько «тюленей» с любопытством тянули в нашу сторону головы, остальные необычайно быстро перебирая ластами, устремились к воде.

— Нырнём? — спросил Веру Николаевну «Дядя Толя». — По-моему, необходимо изучить их поведение в основной среде обитания.

— Вы, ребята, — обратилась Вера Николаевна к Жене и Арнольду, — оставайтесь здесь и попытайтесь наладить контакт, а мы понаблюдаем, как они ведут себя под водой.

* * *

Подводный мир Загадки походил на мир кораллов в каком-нибудь земном Красном море. «Тюлени», распугивая разноцветных рыб, мало отличающихся от обитателей земных морей, быстро плыли над живописным морским дном. Неожиданно они почти одновременно, остановились. Посмотрев в ту сторону, куда они плыли, я понял причину: к нам приближалась целая армада «каракатиц», отдалённо похожих на тех, что я «видел в Облаке».

И началось самое настоящее побоище. «Каракатицы», использующие принцип реактивного движения, двигались шустрее «тюленей». Впрочем, и «думали» они скорее всего тоже быстрее. Во всяком случае они окружили «тюленей» и начали их истреблять. Вскоре вода окрасилась огромными кровавыми пятнами. Были погибшие и среди «каракатиц», но их было меньше, прежде всего потому, что при приближении «тюленей, выпускали облака своих чернил, сквозь которые их не было видно.

Смотреть на это побоище было невыносимо и мы, взлетев над водой, направились к лежбищу, где оставались Женя и Арнольд.

— Что-то в этом мире не так, — устало проговорила Вера Николаевна, когда мы опустились рядом с «лежбищем». — Ведь каракатицы находятся на эволюционной спирали ниже тюленей!..

— Это на Земле, — сказал «Дядя Толя». — Здесь, в силу разнообразных причин, они могли и обогнать млекопитающих.

— И какие же это могут быть причины? — живо заинтересовался Арнольд.

— Это — другая планета, — устало сказала Вера Николаевна. — Здесь многое может быть не так как на Земле…

— Но пока что примеры изученных нами планет, показывают, что по-другому не бывает! — упрямо возразил Арнольд. — Как не крути, но млекопитающее стоят выше.

— Похоже, нет правил без исключений. — задумчиво сказал «Дядя Толя».

* * *

И пришлось нам пройтись «пунктиром» по всей истории Загадки. То есть погружаться в эпохи, отстоящие друг от друга, на сотни, тысячи и даже миллионы лет.

Неожиданности начались буквально через пару веков после эпохи, которую мы посетили в первый раз. Дело в том, что Загадка обладала не одним, а тремя естественными спутниками, причём два из них были не менее крупными, чем наша Луна. Когда естественные сателлиты Загадки выстраивались в одну линию, их суммарное поле тяготения приводило к совершенно невообразимым приливам, извержениям вулканов и землетрясениям на планете. Эти катаклизмы и привели «тюленей» и «каракатиц» к ускоренной эволюции. Ведь главная задача всех живых организмов — выжить, вопреки всему! «Каракатицы», к примеру, научились жить, не только в водной среде, но и на суше. Более того, со временем у них появилось нечто наподобие крыльев. То есть между их щупальцами сформировались тончайшие перепонки, при помощи которых они могли летать.

Однако злейшие враги «каракатиц», то есть существа похожие на тюленей, в борьбе за существование тоже эволюционировали. За миллионы лет они окончательно перебрались на сушу и стали похожи на нас, гуманоидов планеты Земля. Таким образом, на Загадке появились две антагонистических расы разумных существ. При этом «каракатицы» продолжали совершенствовать свои летательные способности, а поскольку они и в воздухе перемещались, используя принцип реактивного движения, то через какое-то время научились подниматься даже в верхние слои атмосферы.

Бывшие «тюлени», естественно тоже развивались, во многом повторяя путь человечества Земли к вершинам прогресса. Причём, несмотря на то, что две расы разумных существ Загадки враждовали между собой, они постоянно заимствовали друг у друга новейшие открытия. То есть среди «каракатиц» трудились гуманоиды, эволюционировавшие из «тюленей» и наоборот.

Это может показаться невероятным, но «каракатицы» при помощи гуманоидов начали строить космические ракеты и улетать на просторы Вселенной. Как, впрочем, и потомки «тюленей». Чтобы проследить этапы эволюции «тюленей» и «каракатиц» нам пришлось совершить пять прыжков во времени, постоянно увеличивая временные интервалы между прыжками. Увы, запасы энергии, у нас были не безграничны, и нам пришлось вернуться в наше время, на Землю параллельного мира.

* * *

Здесь меня ждал сюрприз. В уже знакомом мне помещении, среди сотрудников я увидел маму и бабушку. Точнее — их двойников. Мама, похоже, и в этом мире была женой «Дяди Толи». Во всяком случае, она стояла рядом с ним, взяв его под руку. Бабушка, увидев меня и моего двойника Женю, на мгновение растерялась.

— Как же вы похожи! — прошептала она, подойдя к нам. — Только по одежде и можно узнать, кто есть кто!.. — С этими словами она обняла нас обоих и расцеловала.

А вот мама обняла и поцеловала только моего двойника Женю.

— Похож, — только и сказала она, взглянув на меня.

— Будем считать, лирическую часть завершённой! — «Дядя Толя», старался казаться строгим. — О результатах наших экскурсов в прошлое присутствующие могут узнать из видеозаписей.

— Неужели опять отправитесь?! — обеспокоенно спросила мама. Точнее дубликат моей мамы из этого параллельного мира.

— В принципе без Евгения мы обойтись можем. — нерешительно сказал «Дядя Толя».

— Нет, уж! — воскликнул мой дубль. — Значит именно сейчас, когда наступает самый решающий момент, вы решили обойтись без меня?! Значит, мавр сделал своё дело, мавр может уйти?! — на глазах моего дубля появились слёзы.

А я в очередной раз убедился в том, насколько похожа история планеты Земля-дубль, на историю моей родной Земли! Значит, в их истории тоже был свой Шекспир, который не только написал трагедию «Отелло», но и вложил в уста ревнивого мавра, после убийства им Дездемоны, те же слова, что и великий драматург с моей планеты!

— Действительно, — неуверенно проговорил «Дядя Толя», — мавр ведь не закончил своего дела, поэтому как то не совсем справедливо получается…

— А рисковать жизнью детей справедливо? — спросила инопланетный дубль моей мамы.

— Но до их совершеннолетия осталось меньше месяца! — попытался возразить «Дядя Толя». — В конце концов, если ты так настаиваешь, мы можем отправиться и через месяц!..

К счастью, ждать месяц мы не стали и в тот же вечер вновь отправились в прошлое. В нашу группу входил и мой двойник Женя.

* * *

Прежде всего нас интересовало происхождение Облака. Каково же было наше удивление, когда в результате трёх новых погружений в разные эпохи планеты Загадка, выяснилось, что в Облако были превращены естественные спутники родной планеты «каракатиц». На первых порах мы думали, что это было сделано для того, чтобы тяготение трёх лун не порождало на ней катастрофических приливов, извержений вулканов и землетрясений. То есть для этого, думали мы, наши «братья по разуму» и решили эти луны просто-напросто раздробить. Тогда мы не имели представления о математических способностях «каракатиц», но видимо они были достаточно велики, чтобы так рассчитать момент разрушения самой близкой луны, чтобы её осколки разрушили и остальные естественные спутники Загадки.

— Таким образом «каракатицы» устроили своего рода «космический бильярд», — высказал предположение Арнольд. — Правда, они не учли того, что осколки лун обрушатся на Загадку и уничтожат на ней всё живое.

— Не исключено, что они специально всё так рассчитали, чтобы окончательно избавиться от потомков «тюленей», — возразила Вера Николаевна. — Ведь большая часть «каракатиц» к тому времени уже жила в вакууме космического пространства.

— К тому же, в сообществе «каракатиц», возможно, существовали враждующие между собой кланы, — добавил «Дядя Толя». — Не исключено, что часть их в момент уничтожения лун находилась на Загадке.

— И вы, при этом, надеетесь установить с ними контакт и попросить их изменить траекторию Облака? — удивился мой двойник Женя.

— А у тебя есть другие предложения? — спросила Вера Николаевна.

* * *

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — вновь процитировал Шекспира мой дубль Женя, когда мы вернулись в наше время. — Смотри! — он сунул мне под нос свой круто навороченный мобильник и нажал какую-то кнопку.

Вокруг аппарата возник виртуальный ореол, в котором чётко были видны «каракатицы». Точнее, их далёкие потомки из Облака. Причём парили они над обычным земным пляжем. Вдали были видны строения Земли-дубль, а рядом с «каракатицами» стояли мои мама и бабушка. Точнее — мама и бабушка моего дубля.

— Не понял. — только и смог я прошептать.

— А мы сейчас их спросим, — мой дубль нажал ещё что-то в своём мобильнике, после чего обе женщины в виртуальном ореоле повернулись в нашу сторону.

— Наконец-то! — воскликнула мама моего дубля.

— А мы, как видите, не сидели здесь, сложа руки, — бабушка улыбнулась и кивнула в сторону «каракатицы», опустившейся на песок в полуметре от неё.

— Они сами на Землю прилетели? — с удивлением спросил я.

— Ну, можно сказать и так, — сказала бабушка. — При некотором нашем содействии.

— Но об этом твоему двойнику с первобытной Земли знать не обязательно, — добавила мама, моего дубля.

* * *

… Я даже не успел обидеться, поскольку вновь находился в своей комнате. То есть на моей родной Земле, а не на Земле-дубль. Рядом со мной стоял мой двойник Женя.

— Ты, уж, прости, но большего тебе и впрямь знать, ни к чему, — сказал он. — Главное — с «каракатицами» установлен контакт, и Облако изменит траекторию. То есть они поняли, что с нами лучше дружить, а не конфликтовать. Так что теперь и в вашем мире, всё обойдётся без катаклизмов. А ты будешь вспоминать обо всём происшедшем с тобой, как о странном сне. Можешь даже рассказ фантастический написать обо всём этом. А если будешь настаивать на том, что всё происходило на самом деле, сам понимаешь, куда можешь угодить.

После этих своих слов двойник мой просто исчез. А я некоторое время спустя вдруг осознал, что стою рядом со своей картиной, на которой был изображён пейзаж Ганимеда.

— А ведь я мог попросить их, чтобы они меня и на Ганимед прокатили, — пробормотал я. — Ведь для них это, судя по всему, это не составило бы проблем.