Вик поднимает воротник пальто, прячась от ветра. Можно нырнуть в ближайшую арку, срезать через двор, обогнать на пять домов – но сегодня нет настроения играть в догонялки. И раз уж выбрал слишком тонкий шарф, терпи: в конце концов, сам виноват.

Влажные листья липнут к ботинкам. Утром прошел дождь, город теперь – как нахохлившаяся птица, черно-серые перья торчат во все стороны. Следи, куда ставишь ногу, а не то, задумавшись, соскользнешь с одной встопорщенной улицы на другую, и хорошо, если они будут рядом – а если в разных районах?

У Вика из груди тоже торчат перья – правда, не мягкие птичьи, пропитанные дождем. То разбилось на осколки привычное, солнечное, летнее представление о себе, разлетелось лопнувшим от лжи зеркалом, разорвало тонкую кожу; и любое прикосновение, даже самое осторожное, разбегается по телу колючим ударом тока. Поэтому Вик и прячется от ветра: его только подпусти поближе – душу безжалостно перетрясет, от всего, что уже мертво, избавит. Иногда ровно это и нужно; но не сегодня.

Сегодня, так уж вышло, Вик проснулся в одну из самых черных осеней своей жизни. Разные бывают времена, разные потоки текут сквозь мир. Порой даже хтони – ни рыба, ни мясо, ни чудища, ни люди, танцующие на лезвии между двумя реальностями, привыкшие с легкостью принимать новые правила игры… – порой даже хтони клубком лежат под одеялом, пока за окнами грохочет ветер и барабанит по крыше дождь. И не заглядывают в зеркала, ведь у всех отражений бездонные провалы на месте глаз.

Не надо было выходить из дома. Не надо было вставать с кровати. Не надо было вовсе просыпаться: остался бы в сладком незнании, не-ощущении, не-присутствии – глядишь, и обошлось бы; так не усугубляется болезнь, если греешься чаем, а не шатаешься по холодным улицам.

Никогда не обходилось.

Сглотнув тихий вой, сидящий в горле надсадным кашлем, Вик на ходу вытаскивает телефон и набирает подрагивающими пальцами: «Я близко, спускайся». Осталось два дома, арка, двор и подъезд. Прогулка не спасет – но он хотя бы будет не один.

Лия ждет у недружелюбно железной двери – привычное серое пальто, черные джинсы, высокие ботинки на шнуровке. Монохром, идеально подходящий сегодняшнему дню, нарушают ярко-зеленые тени, и Вику хочется смотреть только на них – на привет из той, привычной цветной жизни, сгинувшей в осенней пасти.

Все привычное, все знакомое – только он чужой.

– Что-то тебя совсем размазало. – Поджав губы, Лия с молчаливого разрешения гладит торчащие из груди осколки – бережно, едва дыша, самыми кончиками хтонических когтей. И все равно натянутые нервы взрываются оглушительным звоном, так что хочется метнуться в угол арки, вздернуть до макушки воротник пальто и сжаться в крошечный комок из зубов и шерсти.

Но Вик медленно вдыхает, медленно выдыхает и улыбается намеком на улыбку:

– Пойдем?

Лия сжимает его руку, и дрожь отступает.

Рядом с Лией осенняя темнота прячет клыки: мир обретает четкие очертания, отражения закрывают черные глаза; и пускай город по-прежнему топорщится мокрыми улицами, соскользнуть в чужой район больше не страшно. В конце концов, замок их сплетенных пальцев ничто не разобьет.

Рекламные листовки, расклеенные по столбам, хлопают на ветру мокрыми крыльями. Вот-вот сорвутся и улетят – наверняка на юг, в жаркие страны, где солнце целует голые плечи, яблоки падают в протянутые руки, а звездная улыбка черной ночи ни капли не похожа на хищный оскал. Вик бы тоже с радостью улетел – сегодня, когда вместе с кровью из груди вытекли остатки тепла.

Все валится из двух человеческих рук, из четырех хтонических лап; не выходит ни старого, живого, летнего, себя удержать, ни с новым, осенним, смириться. Только, слабо отмахиваясь от неизбежных перемен, кутаться в пальто.

Сквозь тучи льется прозрачный инистый свет – вот и солнце, сдавшись, выцвело добела. Нет, Вик любит осень – шелест времени и запах смерти, – но, видимо, это не всегда взаимно. Или теперь именно так выглядит черная осенняя любовь?

– Хочешь кофе?

– Я даже не завтракал. – Вик косится на осколки. – Не уверен, можно ли есть и пить, когда из тебя торчит… такое.

– Ты же не в хтоническую часть будешь еду пихать, – пожимает плечами Лия. – А человеческое тело у тебя в порядке. В общем, решай давай: если повернуть, вон там будет кофейня. Не наша любимая, но сойдет, уж простенький капучино приготовят. Или можешь взять лимонно-имбирный чай: самое то по осени спасаться.

Налетевший ветер взъерошивает волосы, подталкивает к переходу: зачем тебе кофейня, иди куда шел!

– Пойдем за чаем, – назло ему решает Вик. – Веди, я целиком в твоей власти.

И Лия, рассмеявшись, ведет к качающейся вывеске с подсолнухом – еще одной яркой точке на монохромном полотне. Как же хорошо.

Всегда знал, что Лие можно доверять и в выборе напитков. Пряно-цитрусовый чай, щедро сдобренный медом, согревает как минимум тело. А о спасении разбитой души – вернее, того, что от нее осталось, – можно поразмыслить и потом.

Сделав очередной глоток, Вик откидывается на спинку стула – осторожно, чтобы не потревожить осколки, не согнуться от вспышки боли. И наконец почти искренне улыбается, пока – совершенно по-человечески, но пройдет какое-то время, и драгоценная хтоническая сторона снова вытянется за спиной привычным шакальим силуэтом, а не жалкой невнятной тенью. И зубы будут превращаться в клыки прежде, чем успеешь об этом подумать.

Не возьмет его осень, не одолеет, не убьет. Ни за что.

– Точно не хочешь? – Лия кивает на свой морковный торт. – Ты же сказал, что не завтракал.

– Для меня сейчас любая еда отравлена осенью. Забавно, правда? – Вик усмехается, сглотнув горечь. – Ты ведь помнишь, я всегда любил осень: гроб, гроб, кладбище, все такое. А теперь выть хочется от того, насколько ей все вокруг пропиталось.

За окном рассыпается дождь – словно чья-то рука швырнула на подоконник горсть бусин. Судя по силе, это заряд, который скоро пройдет; и снова будут липнуть к ботинкам полумертвые листья, а ноги – скользить по вывернутым наизнанку улицам. Как бы не заблудиться!

Впрочем, разве им есть куда опаздывать?

Отпив кофе, Лия пожимает плечами:

– Осень осени рознь. – И предлагает, покосившись на окно: – Посидим еще?

– Посидим, – соглашается Вик. Запахивает расстегнутое пальто, чтобы спрятать осколки, и, поднеся к губам чашку, жадно вдыхает аромат апельсина и пряностей.

Это пройдет. Непременно.

В такую мерзкую мрачную осень темнеет рано, и Вик ничуть не удивляется, когда из теплой кофейни они попадают в серые сумерки. Жаль, фонари зажигаться не спешат; ну и куда им двоим нелепыми мотыльками лететь, за каким светом следовать?

Мир расплывается, будто не чай пил – коньяк; к горлу подступает тошнота. Тоже ни капли не удивительно: мало ли что раньше не тошнило, раньше и осколки из груди не торчали. Вик прислоняется плечом к фонарному столбу, на мгновение прикрывает глаза – и тут же распахивает: когда не цепляешься ни за что взглядом, голова позволяет себе отвратительные вещи. Например, сумасшедшую поездку на карусели, или игру в торнадо, или…

Какой еще дурацкой фразой назвать головокружение, чтобы не завыть от беспомощности?

– Ты как? – беспокоится Лия. – Хочешь, плечо подставлю?

– Не надо, я нормально, – отмахивается Вик; отлипает от столба и делает несколько осторожных, но все равно «пьяных» шагов.

Как взглядом ни цепляйся, сумерки – особенное время, хтоническое и жадное: людей в них жрать – одно удовольствие; растворяться, сливаясь с городом, – тоже. С каким сладко-тянущим чувством в груди всегда выбегал на улицу по вечерам! Но только не сейчас, не сегодня, когда жизненно важно не поддаться осени, а удержать себя в знакомой человеческой форме.

И когда в груди вместо тянущей сладости – осколки и кровь.

Вик берет Лию за руку, переплетая пальцы, и мир перестает качаться, принимает зыбкий, но хотя бы устойчивый вид. Можно медленно выдохнуть, шепнуть: «Не отпускай меня!» – и шагать дальше.

Город пахнет дождем. Под ногами хлюпает, будто, зазевавшись, они все-таки упустили улицу и провалились в болото. Но нет, внизу – асфальт, вокруг – дома, все в порядке настолько, насколько может быть. Рекламные листовки, сбившись в кучу у подъездов, сушат крылья – так ведь и не улетят, бедняги, не сладят с этой погодой. Не видать им жарких солнечных стран.

Остановившись у витрины цветочного магазина, Вик долго рассматривает свое отражение: то ли человек, то ли чудище с шакальей пастью, вместо глаз – бездна, тело растекается дымом; а в сердце – букет из окровавленных осколков. Потрясающе мерзкое зрелище.

– Знаешь, – Вик оборачивается к Лие, – я подумал… А что, если сделать так? – И, закусив губу, он выдергивает осколок – точно больной, давно сгнивший зуб.

В глазах вспыхивает огненная боль. А может, это наконец зажигаются фонари.

«Выдернул осколок – походи, подыши; а свежая рана пускай затягивается, зудя, под водолазкой. Как превратится в рубец, так и решишь, что с другими осколками делать; но не раньше, нет. Некуда опаздывать, сам ведь сказал, – вот и не спеши».

Тому, кто никогда не просыпался в такую черную осень, кто понятия не имеет, как себя вести, только и остается интуицию слушать. Ну не звонить же в агентство «Хтонь в пальто»: здравствуйте, а ваша хтонь может подсказать, что делать, когда проснулся не в ту осень, в которую бы хотел? Ты хтонь – ты себе и подскажи.

Вик и подсказывает – и слушает, развесив бледные тени шакальих ушей, послушно дышит: медленный вдох, медленный выдох, почти на счет. И гаснет боль – не фонари это были, увы, не фонари.

Хорошо, что рядом Лия; что можно держать ее за руку и крепко стоять на обеих ногах; что она ни о чем лишнем не спрашивает – только по делу.

«Ты как?» – это Вик читает по губам, потому что в ушах гудит и грохочет, как грохотал ветер за окном сегодня утром. «Затянется рана – и гул затихнет», – шепчет интуиция; шепот ее щекочет уши, и Вик молча соглашается. А что ему остается? Да и гул правда затихает – с каждой секундой, с каждым шагом, с каждым вдохом и выдохом.

На его место пробирается ужас, от которого подкашиваются ноги.

«Раз дернул осколок – значит, сдался, смирился? Пока в теплой кофейне сидел – храбрился: ни за что, мол, осень меня не возьмет; а как лицом к лицу с ней оказался, так все, на спину рухнул, лапки задрал?»

Вик сжимает зубы. Нет же, наоборот: решил, что хватит бесплотной тенью маячить на пороге – ни рыба ни мясо, ни туда ни сюда. Пора шагнуть навстречу, распахнуть объятия: вот он я, весь твой, от ушей до кончика хвоста; я устал бояться смерти – из года в год одно и то же, скукотища; не буду прятаться под одеялом, взгляну тебе в глаза – а ты делай, что нужно.

Даже если на самом деле не решил, если пожалел, уже не сможет отступить: раз дернул осколок – иди до конца.

– Я в порядке, – шепотом, боясь привлечь отступившую боль, отвечает Вик.

И тянет за руку: идем.

Ему ли, хтони, не знать, как исцеляет страшная, все соки выпивающая, до дрожи продирающая смерть?

Когда из груди торчат осколки разлетевшегося зеркала, никакой калейдоскоп не нужен: смотри не по сторонам, а, скосив глаза, вниз; любуйся на изломы обглоданных веток, на куцые серые облака, плывущие во всех плоскостях, на окна многоэтажек, манящие теплом, но по большей части – беспросветно одинокие.

«Это называется телейдоскоп, – вспоминает Вик. – Когда у тебя вместо цветных стеклышек – горькая реальность».

Может, сохранить вырванные из груди осколки – как мама сохраняла молочные зубы – и калейдоскоп из них сделать? Выкрасить в кислотные цвета, расколотить едва ли не в пыль, ссыпать в бутылку со стеклами – и смотреть, как собственное прошлое ворочается, складываясь в узоры. Отвратительная идея – нынешнему дню под стать.

Интересно, осколки остаются или исчезают, как положено прошлому? Не слышал звона – а ведь бесшумно бы осколок не упал; но, впрочем, до того ли было, чтобы вслушиваться?.. Надо в следующий раз вцепиться покрепче и ни в коем случае пальцы не разжимать, даже если они истекут ненастоящей – неправильной – кровью.

Все прошлые осени были иными – обнимали, подкравшись, со спины, целовали в макушку, гладили по вискам; и пусть спина от их прикосновений покрывалась мурашками, а волосы на висках давно должны были поседеть, это хотя бы не стекло, из-за которого нервы звенят и дышать боязно. Почему же в этот раз так мучительно тяжело? Кризис, что ли, настиг – когда они там настигают?.. А, ну да, двадцать семь на носу – да только он же не музыкант и никогда им не был, если не считать попыток совладать с гитарой на третьем курсе! Или у хтоней свои кризисные графики, просто об этом ему не рассказывали?..

Все прошлые осени были иными – и вот падкий на исследования ум, встрепенувшись, видит в происходящем очередную задачку, похожую на те, над которыми ломал мозг в университете. Ну-ка, ну-ка, какова природа этих осколков, каковы их свойства, давай-ка изучим?..

Чем бы дитя ни тешилось…

А если не самому осколок дернуть, а Лию попросить – как просил маму помочь с шатающимися зубами? Ее не оглушит и не ослепит, она не выпустит, не потеряет; и когда отпустит очередная вспышка боли, можно будет вместе рассмотреть со всех сторон.

Вик уже открывает рот, но, вздрогнув, осекается. Нет, рано, не пришло еще время со следующим осколком расставаться. Ходи, дыши, оживай; все успеется.

Что ж, пусть будет так.

Весь город звучит как одна натянутая осенняя струна, даже вода в канале – и та шумит иначе, впитав холод и темноту пролившихся сегодня дождей. К этому каналу Вик и Лия выходят неведомыми путями, будто все-таки поскользнулись пару раз на встопорщенных улицах и улетели не мотыльками, но неловкими птенцами куда-то не туда.

Впрочем, нет, очень даже туда: стоять на мостах нравится в любом настроении и состоянии, даже когда «стоять» ближе к «лежать». Взбодрит ли это сейчас – или, напротив, добьет?..

Вик поправляет выбившийся из-под пальто шарф, оглядывается. Здесь пахнет смертью, и пускай сейчас от этого запаха тошнит так, что впору склоняться над перилами, прежний Вик, оставшийся в памяти бледным призраком, радуется: гроб, гроб, кладбище, наконец-то.

Лия привычно кладет голову на плечо, гладит все еще подрагивающие пальцы, и каждое ее прикосновение точно нежнейший поцелуй.

– Я люблю тебя, – шепчет Вик, наблюдая, как в канале кружатся листья, занесенные то ли порывом ветра, то ли чьими-то заботливыми руками.

– Я тоже тебя люблю.

Мимо проносится, влетая в лужи и чертыхаясь, парень в наушниках, зелеными волосами напоминающий Криса – одного из операторов агентства. Девушка с колокольчиками на рюкзаке ругает по телефону дождь, промочивший насквозь ее куртку. Забежавшая на мост девочка в желтом дождевике прижимается к перилам, словно пытаясь рассмотреть что-то в канале, а мама похлопывает ее по плечу: «Не надо приставать к троллю, они интроверты и не любят общаться, не то что твой монстр».

Каждый прохожий на кого-то похож – на коллег, заказчиков или знакомых; будто вытащили из головы образ, швырнули в реальность – как во сне.

Может, все это на самом деле сон? Не вставал, не выходил на улицу, не вытаскивал из груди осколки…

Но у каждого прохожего стучит в груди ослепительно-яркое сердце, полное надежды, страха, отчаяния или счастья. Такое не может быть ненастоящим, Вику даже всматриваться не надо, чтобы это почувствовать – сейчас, когда он не живой и не мертвый, зависший на пороге, чувствительный к обоим мирам и ни к одному из них.

Значит, реальность. Значит, на месте его сердца и правда торчат стеклянные осколки – как ни всматривайся, ничего, кроме них, не различишь. А в сердце у Лии вспыхивают и гаснут звезды, вращаются галактики и простирается бесконечная космическая тьма, которую легко заметить, если долго всматриваться в глубину зрачков.

Жаль, что никак не выйдет обнять, прижать к груди, поцеловать всем собой…

Рана уже превратилась в рубец. Не пора ли еще пару осколков вытащить?

Выть на мосту ужасно невежливо. Особенно когда ты не стоишь гордо у перил, запрокинув голову к луне, весь из себя волк-одиночка, а сидишь, упершись лбом в холодный металл, кусаешь пальцы, чтобы вой не превратился в яростный крик, и промокшие джинсы мерзко липнут к заднице, – вот молодец, и как будешь дальше ходить?..

Не стоило вытаскивать разом три осколка, да? Подумал, что больше ничего не страшно, а чем скорее, тем лучше; рванул – и ослеп от боли. Спасибо, что тихонько съехал на землю, цепляясь за перила, а не потерял равновесие и рухнул в канал.

Прохожим, к счастью, плевать; по крайней мере, никто не останавливается и не предлагает помочь. Не плевать только Лие, которая, опустившись на корточки, крепко держит за руку и не спрашивает, как он: и так все видно.

На этот раз ничего не гудит в ушах, мир слышен как никогда ясно – зато искры из глаз снова рассыпаются бенгальским огнем, хватит, чтобы темный вечер превратить в ясный солнечный день. Но как бы ни трясся от вида темноты какие-то пару часов назад, сейчас превращать ничего не хочется. Наоборот, выключить бы фонари, накинуть густую тень на окна домов, задуть звезды – чтобы город исчез, чтобы исчезнуть вместе с ним и чтобы боль в исчезнувшем теле чуточку поутихла.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем Вик наконец перестает выть и выпускает изо рта искусанный до крови палец.

– Живой? – Лия заглядывает в глаза.

– Надеюсь. – Черт, как охрип голос! – Больше не буду… вот так сразу; только по одному.

От помощи Вик отказывается, встает, хватаясь за перила. Скрипит зубами: забыл совсем, что хотел доверить осколки Лие, и вот пожалуйста, снова не понять – растворились они или улетели в канал? Ну ничего, в следующий раз… А сейчас бы, конечно, домой – сменить джинсы, – но если он переступит порог квартиры, то не найдет сил выйти обратно, в холодную серую осень. Значит, закутается в пальто и потерпит.

Да и сколько еще раз придется сидеть в луже, пытаясь заново научиться дышать?..

– Ты уверен, что хочешь дальше…

– Да, – перебивает Вик, слизывая с пальца кровь. – И гулять, и вытаскивать осколки. Ужасно интересно, что будет, когда вытащу все.

Всегда нравилось ходить по набережным: разглядывать тех, кто живет в каналах, кутаться в шарф, курить. Но сегодня Вик предает прежнего себя, уводя Лию в сторону домов. От запаха воды тошнит, шарф слишком тонкий – в такой не закутаться, сигареты не хочется даже видеть. Может, купить еще чаю или взять наконец кофе? И булочку: желудок подвывает от голода, а хуже вряд ли станет.

Через дорогу как раз горит вывеска пекарни – точно знак свыше.

Внутри многолюдно: вечер, холод, выходной, а чем еще греться, как не свежей выпечкой и дешевыми, из кофемашины, напитками? Отстояв очередь, Вик получает шарлотку и стакан какао, выходит на улицу и расправляется с едой в два укуса и два глотка, урча от жадности. Лия, потягивая кофе, только приподнимает брови; даже не выговаривает по поводу неприличного поведения, надо же.

Понимает, наверное, что, когда из груди торчат осколки, сложно быть приличным.

Когда на пути попадается сквер, Вик просит, завидев скамейку под деревом:

– Посидим? Мне кажется, там должно быть сухо.

В другой день Лия оскалилась бы ехидно: «Что, уже устал ходить? Всего-то пару часов гуляли!» – а Вик ответил бы не меньшей колкостью. Но сегодня Лия молча кивает, и Вик мысленно благодарит за понимание, но в то же время вздыхает: может быть, привычные перепалки вытянули бы из унылого умирания – не окончательно, но хотя бы так, чтобы нос появился. А то он, кажется, увяз по самую макушку и давно уже дышит болотной сыростью, сырой осенью, осенней смертью…

Давно дышит – значит, быстрее переродится? Слишком коварна черная осень, чтобы все было так легко, – или Вик в этот раз слишком цепляется за прошлое.

Всегда дрожал, всегда с затаенным ужасом наблюдал, как раньше и раньше темнеет августовское небо, всегда чувствовал, как оно, нечто жуткое и зубастое, страшнее всех хтоней вместе взятых, подкрадывается сзади и дышит холодом в затылок. Но никогда не просыпался бледной тенью себя, пережеванным комком, который не верит в осенние объятия, прикосновения, поцелуи.

Впрочем, их больше и нет.

На скамейке и правда сухо, и Вик, откинувшись к спинке, прикрывает глаза – забыть ненадолго про осколки, про слишком яркие фонари, про искусанный палец, который нет сил заживить (а еще хтонь называется!). Деревья, пусть и голые, ощущаются «домиком» – тут он и спрячется, словно не волк, а поросенок, построивший укрытие из веток и прутьев. Конечно, его сдует черный осенний ветер; но пока не сдул…

– Твои осколки какие-то неправильные, – замечает Лия. – Или, наоборот, самые правильные, даже не знаю. В общем, ты в них совсем не такой, как в жизни, и не такой, как в других зеркалах.

«А какой я в других зеркалах?» – вертится на языке у Вика. Видит ли она его чудищем с бездной в глазах, дымом в человеческом облике, тенью, замершей на пороге перерождения?..

Он не спрашивает, и Лия, не умеющая читать мысли, отвечает на совсем другой вопрос – или просто продолжает говорить:

– Ты в них… как будто уже новый. Яркий. Сбросивший старую, бледную шкуру. Как никогда хтоничный.

Значит, осколки показывают будущее? А город – он тоже был из будущего? Или это касается только его, носителя, хозяина рассыпавшегося прошлого? Но где это видано – чтобы в прошлом отражалось будущее?

А вдруг это и не будущее вовсе, вдруг все-таки прошлое – до которого теперь никогда не дотянуться?

«Но ты ведь знаешь, как проверить, да?»

– Выдерни, пожалуйста, один из них, – просит Вик, чувствуя затылком подкравшийся мрак.

Боится, что Лия начнет спорить, – но она, как всегда, само понимание.

– Какой?

– Какой тебе больше нравится.

Выбирает она придирчиво, словно не хочет нарушать композицию – хотя какая тут композиция, одно только название; тянет осколок – так медленно, что Вик раздраженно выдыхает:

– Резче! – И давит вой.

Кто же знал, что края у осколка могут быть зазубренными? Разве зеркала разбиваются вот так?..

Осколок растворяется прямо у Вика на глазах – в которых, правда, пляшут черные точки. Но на помутнение это не списать – Лия тоже видит, Лия кивает: да, он исчез. И пожимает плечами, будто говоря: «Ты ведь не ждал, что они – воображаемые, призрачные, метафорические – станут реальными?»

«Значит, это действительно прошлое, – думает Вик. – Мир меняется – надо меняться с ним». И, поднявшись со скамейки, берет Лию за руку: идем, пора дальше гулять – и дальше вытаскивать осколки, тем более что это дается проще и проще, как ни противно признавать.

Можешь дрожать и бегать сколько влезет, но время вспять не повернешь, и потому с каждым шагом вперед будет легче.

Значит, следующий осколок Вик постарается вытащить как можно скорее.

Пока они гуляют по району, в просветах между домами то и дело мелькает очередной мост: пускай не приближаются к набережной, но будто все-таки по ней идут, постепенно удаляясь от центра. Мокрые листья не липнут к ботинкам – валяются кучей на газоне; как-то даже жалко их: никаких надежд на путешествие хотя бы в рамках города. Впрочем, не так уж приятно на чужих подошвах путешествовать, сам бы согласился, а?

Пушистые фонари отгоняют густую темноту, и Вик решает им помочь: переборов отвращение, прикусывает кончик сигареты и щелкает зажигалкой. Теперь в руке у него – маленький огонек, а в груди, помимо осколков, – сухой дым. Мокрые джинсы, конечно, не высушит, уж скорее глотку раздерет хлеще недавнего воя, но разве не плевать?

В конце концов, сейчас Вик чувствует себя живым – живее, чем в кофейне, чем на мосту, чем под деревьями в сквере. А значит…

Снова поймав Лию за руку: «Ты нужна мне как никогда», Вик зажимает сигарету в зубах, расстегивает пальто и брезгливо вытаскивает из груди очередной осколок.

В виски будто вгоняют гвозди. Наверное, к дождю – сколько раз он вернется сегодня?

Осколки, конечно, ненастоящие – может ли быть настоящей такая эфемерная вещь, как представление о себе, как прошлое, как душа?.. Раны – тоже, как бы ни зудели. Значит, самая обычная водолазка, купленная в самом обычном магазине (это вам не пошитое на заказ хтоническое пальто!), не должна пропитываться кровью.

Но вот же, пропитывается, что там себе ни тверди.

Вик проводит ладонью по мокрому животу и задумчиво слизывает липкий красный след. Кажется, рубцы оказались не такими уж рубцами – лишь тонким слоем свернувшейся крови – и теперь, потревоженные резким ли жестом, глубоким ли вдохом, раскрылись. Хоть покупай в ближайшем магазине суровые нитки да иголку и сам себя штопай: к врачу ведь с таким не пойдешь.

– Давай я посмотрю? – Лия – коктейль из растерянности и решительности. Покупки отменяются: иголка и нитки непременно найдутся в ее рюкзаке.

– Не надо, – отмахивается Вик, отправляя в урну истерзанный зубами окурок. – Я же не умираю.

– И ты будешь просто ходить и…

– Истекать кровью. Да.

Взгляд у Лии острее ножа – но ему, пронзенному осколками, бояться нечего.

Запрокинув голову, Вик разглядывает черное небо с редкими, едва заметными в городе крапинками звезд, вдыхает обжигающе ледяной воздух и тихо смеется – а может, кашляет на холоде.

Еще пару часов назад хотелось забиться в угол от страха; еще недавно от внутренней тревоги вздрагивали руки. А теперь – все равно.

– Знаешь, я подумал… – Вик полусогнутым пальцем гладит Лию по щеке. – Если я закурю, будет ли дым струиться из дырок в моей груди?

Она ничем не выдает жути, вскинувшейся внутри колючей волной, – пожимает плечами и улыбается почти не натянуто:

– Почему бы не попробовать?

«В том числе за это я так ее люблю», – думает Вик. И вытаскивает сигареты.

Дым не струится сквозь водолазку, как жадно ни затягивайся. Впрочем, и кровь не течет; так что, может, раны снова покрылись тонкой корочкой – как покрываются лужи после морозных ночей. Какой уж тут дым.

Лия, убедившись, что эксперимент закончился неудачей, расслабляется: не стискивает пальцы, а легонько поглаживает, дышит спокойно, размеренно; даже какое-то время пинает мелкий камешек, пока он не улетает на проезжую часть.

– Ах, как бесславно завершилась его жизнь! – ухмыляется Вик. И, споткнувшись, закусывает губу – осколки вздрагивают в груди, точно предостерегая: рано радоваться, нынешний ты – уже не прежний ты, но и еще не новый.

Интересно, насколько новый он будет похож на прежнего? Вдруг получится точной копией – и зря, выходит, переживал? Или в одну реку при всем желании не войти дважды, даже если эта река – ты сам?..

Внутренний навигатор сбоит с утра: не подсказывает ни куда по жизни двигаться, ни сколько перекрестков спустя будет метро. Поэтому Вик, оглядевшись, без капли удивления осознает: понятия не имеет, где они, даже не уверен, какой это район: в темноте все улицы на одно лицо. Впрочем, сейчас им неважно, куда попасть, а значит, неважно, куда и откуда идти. В конце концов, понадобится найти метро – откроют карты.

Город выводит к набережной, наглейшим образом не оставляя вариантов: либо вдоль воды до ближайшего моста, либо разворачивайся – и назад. Поежившись от мысли, что придется наступать на свои же следы, Вик натягивает до подбородка шарф, поднимает воротник пальто и прячет руки в карманы. Ничего страшного, мост не так уж далеко. Главное – не смотреть налево, где шелестит неумолимое время, иначе рискуешь утонуть в его водовороте.

Лия касается плеча: я здесь. Спасибо ей.

На попавшемся по пути столбе качается очередная листовка. Вик срывает ее и на ходу складывает в птицу – кажется, в лебедя, нелепого, кривого. Но природа не ко всем милосердна, и ему, созданию природы, тоже милосердие не к лицу.

Короткий взмах, и лебедь отправляется в воду: если не долетит до жарких стран, то пусть хотя бы доплывет. А Вик, не устояв-таки перед соблазном, вцепляется в ограждение, опускает голову – и превращается в беспомощный, но восхищенный стук сердца, ничего больше от себя не оставляя.

Вихри времени закручиваются под ногами. И как же прекрасно будет рухнуть вниз и закрутиться вместе с ними.

От прыжка в бездну спасают схватившая за руку Лия и в ту же секунду хлынувший дождь: не зря, значит, гвозди в виски вколачивали.

– Вон там кафе! Давай скорее!

Они перебегают мост, не разжимая рук. «Только не смотри налево, – повторяет Вик. – Только не смотри». И, вспомнив, как кружилось время, вздрагивает от сладкого ужаса внизу живота.

Кафе оказывается маленьким, всего на три столика, но уютным: с живыми растениями (у каждого – табличка с именем) и желтыми гирляндами. Десертов здесь – выбирай не хочу; но они, переглянувшись, берут лишь чайник зеленого чая с мятой, один на двоих.

– Ну и что это было? – шипит Лия, когда в ожидании заказа они садятся за столик.

– Я дурак, – пожимает плечами Вик. – Там, в канале, кружилось время, и я решил, что хочу раствориться в нем. – И ежится, покосившись на осколки: как жаль, что мокрое пальто висит на вешалке и закутаться не во что.

– Ты мой любимый дурак. И я ужасно за тебя переживаю.

Перехватывает горло: Лия нечасто говорит о любви, каждое ее признание – на вес золота. Вик виновато улыбается, не в силах подобрать слова: извини, сегодня со мной особенно сложно, не надо было тебя втягивать, но раз уж втянул – останься, пожалуйста, до конца.

А потом приносят чай, и после первого же мятного глотка, прочистившего мозги, хочется смеяться над собственной глупостью. Если бы Лия хотела – ушла бы давным-давно под любым предлогом, но она, гляди-ка, все еще здесь: отпивает из чашки, то и дело отводит со лба мокрые пряди. Самый привычный для нее способ признаваться в любви – быть рядом, когда и сам бы от себя сбежал.

Дождь рассыпается за окном барабанной дробью. Гирлянды на стенах то гаснут, то разгораются, и дыхание невольно подстраивается к их такту.

– Может, поедем ко мне? – предлагает Лия. – Думаю, мы оба нагулялись.

– Поедем, – лениво соглашается Вик, разморенный теплом и вкусным чаем. И так же лениво, почти равнодушно вытаскивает из груди еще один осколок.

Сердце на мгновение спотыкается и тут же ровно шагает дальше. Интересно, последний осколок он вовсе не почувствует?

В темноте Вик едва различает собственные пальцы, сколько к глазам ни подноси, и едва чувствует, где проходят границы его зыбкого тела. Если бы не фонари – растекся бы дымчатыми потоками, растворился в холодном воздухе и ищи-свищи. Чертовски некрасиво по отношению к Лие, но будто он сейчас полностью властен над своей формой и своим состоянием!

– Нам туда. – Лия берет под руку и тянет направо, во двор.

Вик не сопротивляется: в его голове не карта, а сущий хаос, он совсем не против быть ведомым. Особенно когда ведет Лия.

Вся работа дворников насмарку: дождь и ветер разметали собранные листья. На асфальте расплываются красные пятна – будто и город проткнули стеклянные осколки, будто и у города из груди сочится кровь. И не только сочится – еще и мерзко пахнет холодным металлом. Все умирает, все гниет; как ни бегай, сколько ни тверди, что принимать неизбежное словно вытаскивать осколок: больно лишь первое мгновение, – не спасешься.

Коротко вздохнув-всхлипнув, Вик качает головой на вопросительный взгляд: ничего, все нормально, просто, знаешь, осень в глаз попала. И тенью прикосновения гладит пальцы Лии, лежащие на сгибе локтя: спасибо, что ты со мной.

Во дворах, которыми они срезают дорогу, фонари то слишком тусклые, то вовсе не горят; и хищная темнота след в след крадется за спиной. Вик скрипит зубами, дышит медленно, сосредоточенно, удерживая себя в реальности: вдруг, переродившись здесь, в городской темноте, он перестанет быть не то что собой – вообще человеком? Превратится в зловещую тень на стене и будет пугать прохожих, достаточно внимательных, чтобы понять: эту тень ничто не отбрасывает.

Сколько ни скрипи зубами, расплываются человеческие черты: вот уже вместо руки – мохнатая лапа, вот уже вместо лапы – серый сигаретный дым; и шаги все тише, все незаметнее с каждой секундой.

– А ну соберись! – рявкает Лия. И на следующем повороте вытаскивает к огням витрин, гулу автомобилей и ярким чужим голосам.

Здесь листья не растекаются кровью, а шуршат рассыпным чаем, тыквенными пирогами и горьким дымом костров. Но так кажется поначалу, а если прислушаться… «Это время шуршит, а мы слушаем; всем страшно».

Вик медленно, по глотку, вдыхает отравляющий шелест времени – и один из осколков сам вываливается из груди, как выпадают у детей молочные зубы, уступая место коренным. Но пока внутри зудит тянущая тоска, по чему – по себе ли прошлому? – поди пойми.

Словно лампа – мотыльков, зовет светящаяся буква «М». Вот почти и добрались.

– Гроб, гроб, кладбище, – бормочет Лия, когда они встают на эскалатор. И вцепляется в рукав за мгновение до того, как Вик, покачнувшись, теряет равновесие. Вернее, потерял бы, если бы она не вцепилась.

В метро тоже пахнет смертью; крутятся безжалостные шестерни времени, перемалывая всех, кто достаточно чуток, чтобы знать: не перемоловшись, не изменившись, в осень не войдешь. Это необходимо, но даже хтоническая сторона вздрагивает от мысли, что придется рассыпаться прахом, чтобы из праха восстать.

Медленный вдох, медленный выдох. Начал дышать этим сладким ядом – так не останавливайся теперь: отравиться наполовину гораздо хуже, будешь висеть бледным призраком между жизнью и смертью, вместо того чтобы дойти до конца и переродиться.

Впрочем, будто он уже не висит.

В вагоне полно свободных мест. Вик забивается в угол, Лия, устроившись рядом, обнимает за руку и кладет голову на плечо.

– Хочешь поговорить или помолчать?

– Давай помолчим, – решает Вик, не сильно уверенный в способности поддерживать внятный диалог. И немедленно жалеет, потому что густая темнота в тоннеле метро заводит песню – пронзительную, как забравшийся под пальто ветер, холодную, как осенняя ночь; а погрузился бы в разговор – вряд ли бы услышал.

Нет под рукой воска, чтобы в уши залить, да и поздно: пропал на первой же ноте. Песня теперь не летит за вагоном вдоль рельсов – песня звучит внутри. И голос ее похож на шепот воды в канале, откуда звала бездна – или, может быть, смерть.

«Откройся мне. Позволь пропитать твою кровь. Хватит цепляться за мнимую стабильность человеческого тела: она ведь никогда не была тебе близка».

Осколки в груди дрожат в унисон, и это почти приятная боль – как от когтей Лии, которые она вонзает между ребер. И правда, сколько можно медлить? Всегда любил смерть – но сейчас, встав на дорогу к ней, почему-то плетется нога за ногу вместо того, чтобы бежать.

Можно подумать, нравится быть чужим в мире, в который сегодня проснулся!

Вик мысленно сдирает коросту с заживших ран, раздвигает их пальцами, морщась от мерзкого удовольствия, и обмякает на сиденье. С кровью уходят жизнь и тепло – с песней вливается в вены ледяная смерть.

От метро до квартиры Лии – смешные десять минут пешком. В лучшие дни Вик добегал за пять, срезая все возможные углы и перепрыгивая заборчики, но сегодня едва ли хватит и двадцати: ноги подламываются через каждые три шага, полупрозрачные руки то уступают место хтоническим лапам, то возвращаются в человеческий вид, а липнущая к телу водолазка и мокрые джинсы раздражают до клокочущего, точно кашель, рычания.

«Потерпи, – шепчет свернувшаяся в груди смерть. – Ты впустил меня; сейчас перестроится твоя суть, появится новая точка опоры – сразу полегчает».

Из-за слепящих фонарей в витринах почти не видно отражения, но Вик знает: там шагает по пятам взъерошенное шестилапое чудище с голодной бездной в глазах. Все-таки как же он сегодня отвратительно хорош!

– Если хочешь, можем постоять.

– Да брось, – морщится Вик. – Дойдем до тебя – отдохну. – И прибавляет тише: – Спасибо, что терпишь меня.

– Не любила бы – не терпела бы, – усмехается Лия.

Свернувшаяся в груди смерть выталкивает коготками осколки – один за другим. С последним все закончится: и кровь, и пограничные мучения, и сам Вик.

Поскорее бы.

Пальто и ботинки они оставляют на ощупь в темной прихожей. В комнате Лия тоже не щелкает выключателем: находит ароматические свечи, чиркает спичкой, расставляет по столу.

Это не ради красоты – в подъезде вывалился из груди последний осколок, и Вик рухнул на колени вслед за ним: слишком много оказалось вокруг удушающего света. Что за день такой: куда ни сунься, как себя ни выверни, все равно тошнит.

К счастью, до квартиры Лия довела за руку, а здесь весь возможный свет целиком и полностью в их власти.

– Приоткрыть окно?

Вик молча кивает: после душного подъезда не помешает свежий воздух; снимает грязные джинсы, стягивает пропитанную кровью водолазку. Сейчас бы в душ… Но сил хватает только упасть на кровать – к счастью, застеленную, а значит, белье он не измажет.

И покоситься на свою несчастную грудь: ну-ка, что там у нас?

Там – шрамы, будто следы от когтей неведомого чудовища. Интересно, есть ли они на человеческом теле? За день так привык смотреть сквозь него, что, пока не заснет, вряд ли сможет взглянуть иначе.

На ощупь точно есть.

– Ты течешь во все стороны, – задумчиво замечает Лия, присаживаясь рядом. С молчаливого разрешения касается груди кончиками пальцев, ровно как при встрече у подъезда; но теперь нервы не взрываются болью, и не хочется забиться в угол. Разве что щекотно – самую капельку.

В комнату вползает ветер, и пламя свечей неровно колеблется под его ласками, заставляя в унисон плясать на стенах вытянутые тени. С этим ветром они с утра играли в догонялки; этот ветер тянулся к осколкам, желая то ли звенеть их заставить, то ли с мясом и кровью вырвать, то ли все сразу; от этого ветра больше не спрятаться, ведь нет ни пальто, ни водолазки, чтобы воротник поднять, полы запахнуть.

Да и зачем прятаться?

Улыбнувшись, Вик подставляет обнаженную грудь, шепчет одними губами: «Осколков во мне не осталось, а значит, и прежнего меня больше нет. Подхвати, помоги вспыхнуть и разлететься пеплом, чтобы было из чего заново рождаться. Я, конечно, не феникс – слишком шакалистый и шестилапый, – но кто сказал, что только фениксам можно из пепла воскресать?»

И умирает – как человек и как хтонь; обращается шелестом времени, холодом смерти, горьким струящимся дымом. Он – пламя свечей, он – тени на стенах, он – ветер, нахально пролезший в комнату и – прямо сейчас – гладящий Лию по волосам.

Он – черная осень, которая шла по пятам весь сегодняшний день, заставляя дрожать от страха. Себя самого бояться – ну не смешно ли.

А потом носа касается запах апельсина и корицы, изрезанная шрамами грудь поднимается на вдохе, тело покрывается мурашками – прохладно все-таки с открытым окном. Вик собирается в прежнего – нового – неизменного себя, открывает глаза и не понимает: через какие такие очки смотрел на мир, если сейчас он кажется не болезненно, а правильно ярким? Словно утром утонул в простуде, а теперь она прошла, и глаза не слезятся, и насморк отступил – из окна тянет ночным холодом и влажным асфальтом, – и кровь кипит вовсе не из-за температуры, а потому что он как никогда живой.

Ради этого стоило умереть.

Вик – наконец-то – крепко обнимает Лию человеческими руками и хтоническими лапами, целует губами и прикосновением хищного, нетерпеливого дыхания к щеке. Мог бы – вручил ей, как вазу, свое сердце, а в нем – букет из окровавленных осколков.

Да только осколков больше нет, а сердце… Сердце он вручил давным-давно.

И если Лия сейчас выпустит хтоническую сторону и вонзит когти между ребер, Вик будет совсем не против: теперь, после перерождения, все можно. А кое-что даже нужно.

Добро пожаловать в черную осень.

Нарядила она его в красную косоворотку. Батюшка с матушкой против были, всё отговаривали, мол, не по-людски это, не принято так. Да только что ей их причитания? Специально для него ведь вышивала узоры затейливые на вороте и рукавах, вязь защитную, от дурного глаза и слова. Кто ведает, может, коль успела бы она ее закончить, и не умер бы он так глупо и быстро.

Хотели деды сжечь его да по ветру прах развеять, но и тут она воспротивилась слову старших. Так и сказала им, мол, как сами в Навь отправитесь, пусть вас жгут, а он, Веслав, не желал на костре погребальном гореть, все о тихой могилке в лесу мечтал, подальше от суеты и глаз чужих. Как чувствовал, что жить ему недолго осталось.

Вдове безутешной перечить не стали, согласились старшие, хоть и нехотя. Батюшка Веслава ничего не сказал, все к кружке прикладывался. Была бы Вела послабее духом, тоже достала бы наливок из подызбицы, но знала она, что утопить печаль не выйдет, рано или поздно придется с горем напрямую столкнуться.

При жизни красивым Веслав был, кудри золотистые, глаза веселые, а после смерти осунулся весь, высох, нос заострился, улыбка спала с лица, застыло оно безразличной маской.

Сидела Вела подле него несколько ночей, плакала, сетовала, никак в толк взять не могла, почему именно в их дом беда пришла. Гадкие мысли в голову закрадывались, думала она о том, почему иные старики до ста лет доживают, а ему, Веславу, боги отвели такую жизнь короткую.

– Поди, доля его такая, – сказала ей матушка.

Но отмахнулась Вела от этих слов, зубы покрепче сжала, чтобы лишнего не ляпнуть.

Доля! Да где это видано, чтобы молодые раньше стариков помирали?!

Долго не могла она найти в себе смирение, все слезы лила да богам подношения делала, будто надеялась, что очнется Веслав, откроются глаза его ясные, щеки снова кровью нальются, но не случилось этого, так и лежал он, недвижимый, посреди горницы.

Вышло время, пахнуть в доме стало скверно, не могла больше Вела оплакивать мужа – пришла пора хоронить его.

В красной косоворотке выглядел он еще бледнее, чем прежде. В последний раз Вела прикоснулась пальцами к его вихрам, завернула тело в полотнище белое, созвала близких, и понесли мужики его в лес. Бабы следом шли, плакали навзрыд, кто искренне, кто плакальщицам подражая, а Вела ни слезинки не проронила: не было у нее сил.

Как положили Веслава в могилу, присела она подле и попросила матушку Сыру Землю принять его. Все слез ждала, но не осталось их, а как закапывать мужа начали, дождь занялся. Решила Вела, что вместо нее боги плачут, на том и успокоилась.

В дом вернулась сама не своя, все от окна к окну металась, точно надеялась увидеть, что возвратился муж, но никого на пороге не было, только тени сгущались.

Как совсем темно стало, зажгла Вела свечи, затопила печь, распустила косы, сняла поясок, присела на лавку и глаза прикрыла.

Задремала она, похоже, потому как привиделось ей, что вернулся Веслав домой, дверь открыл, вошел в горницу и огляделся. Вода с него стекала черная, ноги босые все в земле сырой, косоворотка грязная. Да и глаза его были другими совсем, не голубыми, а желтыми, как у зверя. Подошел он ближе, встал за ее спиной и ладони тяжелые на плечи ей положил.

Вздрогнула она, вскочила на ноги да принялась оглядываться. По спине мурашки поползли, руки гусиной кожей покрылись. Одна она была в горнице, догорали свечи, ветер за стенами выл, словно пес голодный.

– Чур меня, – прошептала Вела. – Чур.

Взяла она свечу, в комнатку ушла, где спали они с Веславом. Забралась под одеяло пуховое, накрылась с головой, но никак не могла забыть прикосновения рук ледяных к плечам.

Говорили деды, что негоже плакать по мертвым, что вернуться они могут, если слишком громко звать. Боялась этого Вела, боялась и одновременно желала страстно. Как жить без любимого? Как забыть руки его ласковые?

До первых петухов ворочалась она в постели, всё шаги ей чудились, дыхание чужое, но гнала Вела страхи прочь, знала, что ничего дурного с ее Веславом бы не случилось, ведь душа его чиста была, как у ребенка.

Мчится охота, и я мчусь вместе с ней. Звонкий лай загонщиков все ближе, запах страха добычи – четче. Большая часть стаи отстала и выдохлась, но не я. Мои лапы сильны, мое тело – пружина, мое дыхание – ритм. Справа мелькают черные спины – свита Матери-Охотницы бежит подле своей госпожи. Прыгнет ли она сегодня первой? Зверь в разы больше и сильнее привычного, и глава стаи медлит: она уже в тех летах, когда начинаешь бояться промаха. По Закону, чтобы твое место заняла более молодая и сильная, одной ошибки мало, но после нее это станет лишь вопросом времени. Власть великой пошатнется.

Мать медлит, рассчитывает момент, и я не выдерживаю. Прыгаю первой, впиваясь зубами в горло огромного зверя, перегрызая артерии, расцарапывая лапами брюхо. Зверь хрипит, пытается поддеть меня и рогами, и шипованным хвостом, но я проворнее. Бьется. Наконец с хрипом валится на землю. Я стою на нем, моя морда в крови. Низко кланяюсь Матери-Охотнице. Твоя лучшая дочь сегодня была первой. Честь твоей крови, Мать.

Она раскатисто лает, смеясь. Свита склоняется в почтении, давая Матери пройти и разделить добычу. Отставшие охотницы догоняют нас. Мы раздираем мясо прямо на месте, ведь дотащить такую тушу до стаи не сможем. Мне достается самый большой кусок и одобрительное урчание матери. Ее кровь самая сильная. Она – глава.

Стая пирует – добыча хороша. Говорят, зверь долго ходил в богах у презренных с той стороны Леса, и это делает плоть вкуснее вдвойне. Магия его крови успела пропитаться надеждами и отчаянием дикарей, и терпкий привкус их желаний пьянит. Зачем этот дурак вообще вернулся обратно, во владения Настоящих? Неужто поверил в свою мощь так же, как молящиеся ему люди? Счел себя всесильным, непобедимым? Только не на наших землях. Здесь ты либо в стае, либо добыча.

Первыми по Закону пируют Мать, ее свита и лучшие охотницы. Я всегда в их числе. Прочие самки гордо лежат, мерно помахивая хвостами и ни о чем не волнуясь, – хватит на всех. А вот детеныши и самцы, их растящие, допускаются последними. Смотрят с тайной надеждой: перепадет ли что-то достойное со стола Матери, или только объедки да потроха достанутся им и от столь мощного зверя? По привычке выискиваю взглядом Светлого. Жмется среди прочих самцов, чуть прихрамывает на одну лапу. Видать, опять побили свои же. Казалось бы, самцам и так в иерархии ниже падать некуда, но нет. Шерсть у Светлого чудо как хороша – дивная, густая, нежная, палевого оттенка, слишком редкого в наших краях. Все охотницы хотели волчат с такой шерстью, и ему часто перепадали хорошие куски. Вот только он слишком слаб и так ни разу ни одной и не смог сгодиться. Незавидная участь.

Вгрызаюсь в лучший кусок, отданный Матерью. Уже наелась, но как приятно жевать через силу, пока слабаки смотрят голодным взором. Так вкуснее. Ловлю встречный взгляд Светлого, тоскливый и полный боли. Когда ты ел последний раз? Давненько охотницы не пытались зачать от тебя, а другие самцы к мясу не пускают. Ненавидят выскочек. Может быть, голод заставит постараться получше?

Беру остатки – хватило бы еще на троих – и легко, словно мясо и не весит ничего, бросаю к лапам Светлого. Смотрит долго. Ишь ты, еще и раздумываешь? Но склоняется, принимая подарок. Стая видит, кто сегодня решил попытать счастья. Мать вновь заходится смехом – ее кровь, конечно, сильна, но с бесплодностью Светлого уже все смирились. Благосклонно машет хвостом – пытайся, глупышка. Не будет такой шерсти в нашей стае, но ты попытайся. Ошибки молодым полезны.

Поднимаю кусок и уношу в сторону своего логова. Светлый плетется следом, еле слышно ступая по сухой траве. Был бы самкой – цены бы не было в разведчиках, но не повезло. Уродился поджарым, красивым и бесполезным самцом.

Бросаю мясо вглубь пещеры, пускаю его первым и захожу сама. Пусть поест для начала. Силы ему понадобятся. Ложусь на пол и внимательно наблюдаю за ним. Не спешит, не хватает жадно куски, как другие самцы. Хочет подражать благородным охотницам? Забавный.

Уж не знаю, что послужило тому причиной – угощение ли в виде небывало пропитанной магией Леса добычи, удача ли, что улыбалась мне в тот день, но у Светлого получилось. Щенки. Пятеро лопоухих волчат, все как на подбор с его роскошной шерстью и моими мощными лапами. Четыре девчонки – ох, и красива же будет моя свита, когда я стану Матерью-Охотницей! – и один самец. Бесполезный, конечно, но в нем моя кровь. Авось будет поудачливей горе-папаши и многим в стае подарит свою чудесную шерсть. Светлый почти не покидает пещеру, постоянно вылизывая, воспитывая и научая малышей, да и сама я отлучаюсь только на охоту: они еще слишком малы, чтобы бежать со всеми. Как же сладко было дать знать о детях Матери-Охотнице. Твоя кровь вновь сильнее. Я принесла самых красивых щенков.

Бесполезный оказался наиболее глупым из помета – самец, что с него взять. Ни мозгов, ни чувства самосохранения. Умудрился ночью сбежать из пещеры, пока я, наевшись, давала Светлому ловить на мне блох. Напал на мелкую змею и попытался ее сожрать. А та, не будь дурой, цапнула его перед смертью, да цапнула хорошо: место укуса мгновенно распухло и посинело. Нашли щенка мы не сразу – по сиплому, еле слышному дыханию. Светлый заскулил – прикипел к помету. Сердце отца не обманешь, природа такая у них – любить всех своих детей. Матерям с этим проще: все, что могла, я им уже дала, остальное – отцовская забота. А Светлый не уследил. Воет.

Смотрю на маленький комок шерсти в его лапах. Вылизывает. Сестры подошли своей смешной детской походкой, в недоумении тыкаются мордочками в брата. Не понимают, почему он, вопреки обыкновению, не бежит за ними. Во мне закипает какая-то странная, необъяснимая ярость. Да, конечно, это самец, бесполезный, ненужный, но он моей крови, а моя кровь сильна. Моя кровь не умрет по глупости, из-за змеи.

Быстро ухожу и так же быстро возвращаюсь с добычей. Этот зверь магическим никогда не был и из Леса не выходил, никакой силой детей и мужа не напитает, но хотя бы прокормит, пока меня нет. Светлый смотрит непонимающе. Не верит. Низко рычу, впервые в жизни говоря с ним. Есть цветы, которые лечат любой яд. Я принесу такой Бесполезному, тот оклемается, и все будет хорошо. Хватит выть. Береги детей.

Он кивает, ошарашенно. Шутка ли – охотница, лучшая из дочерей Матери, снизошла до общения с самцом, пусть и зачавшим с ней. Вновь смотрит долго и вдруг подает голос:

– Легкого пути тебе, Кормилица. Иди с моей удачей.

Самки не знают примет, а вот жизнь самцов ими буквально кишит. И вправду, если ты никогда не уверен в завтрашнем дне, полностью зависим от расположения другого и не творишь свою судьбу собственными лапами, а лишь плетешься в чужом хвосте – легко в таком случае слепо уповать на чудо. Презренные дикари с другой стороны Леса, молящиеся на нас, Настоящих, как на богов, все как один чтят приметы, и наши самцы не лучше их. Но я молча киваю. Светлый дает мне единственное, что может, – свою удачу. Он в нее верит. Красивый у него голос, кстати. Надо будет послушать еще, когда вернусь.

Лизнула каждого из детенышей, нежно дала лапой по носу Светлому и в три прыжка скрылась в ночи. Время не ждет. Пора наполнить ночь кровью.

Цветы растут с другой стороны земель стаи. Об их свойствах знают все, а посему суются сюда лишь глупые да отчаянные: нет лучшего места для западни, чем водопой или всеисцеляющий цветок. Говорят, сейчас тут поселился какой-то котяра. Стая не любит котов: те не почитают своих самок. И я тоже сейчас их не люблю: мне нужен цветок, а этот толстый, зажравшийся горе-охотничек, отвыкший от погонь, преграждает дорогу. Он раза в три крупнее меня: сказываются годы хорошей кормежки, но я не привыкла отступать. Я – кровь Матери-Охотницы, лучшей из стаи. Не проиграю.

Он поет, и я с тихой ненавистью зажимаю уши: коты могут замурчать тебя, свести с ума, лишить воли, и ты сам, покорный, пойдешь им в пасть. Слушать его нельзя. Я вою. Вою громко и неистово, стараясь заглушить его голос, и быстро прыгаю. Дыхание не сбивается, но мощные лапы рассекают лишь воздух и траву: кот успел увернуться. Прыгаю снова, продолжая выть. Вновь мимо. Такой огромный, но быстрый. Непривычно. Кровь бурлит, вспоминаю мягкий комок боли со светлой шерстью и глаза его отца. В моей стае будут его волчата. Я прыгаю снова.

Мы с котом словно играем в догонялки, и кажется, что я для него скорее мышь, чем угроза. Мое отчаянье его забавляет. Стальные когти все чаще проходят в опасной близости от моего горла. Мокрый мох на камнях скользит, лапы разъезжаются, и я падаю навзничь. Кот нависает надо мной. Мурчать перестал уже давно: видать, смирился, что добровольно в пасть не сунусь. Ухмыляется, как это умеют только коты. Говорит, растягивая слова, но я не разбираю его речь. Потом понимаю: он пытается лепетать со мной – со мной! лучшей дочерью Матери-Охотницы! – по-людски. Рычу в ответ, лихорадочно ища выход. Мягко обхватывает лапой мою шею, выпуская стальные когти и прижимая их к горлу. Говорит уже на нашем языке:

– Я, красавица, спрашиваю: за каким делом ты к моим цветам полезла?

Речь – удел слабого, но коты ее любят. Тяну время:

– Щенку.

– О-о-о-о, – он мерзко хихикает. – Какая ответственная мамаша. А давай знаешь как? Я тебя пощажу, и будешь носить моих котят. Забавная будет женушка-волчица! Таких еще ни у кого не было…

Шерсть встает дыбом от одной мысли. Вспоминаю щенков, как они во время игр изворачиваются из хватки отца, и внезапно, словно удача Светлого и правда помогает моей, повторяю маневр и отбрасываю кота от себя. Не даю опомниться, прыгаю ему на грудь и впиваюсь в горло. Противник замирает и тихо хрипит:

– Бери что хочешь, только отпусти…

Нет веры котам. Хочу сомкнуть челюсти, но он молит снова:

– Буду твоим верным псом, клянусь Луной и Лесом! Только пощади.

Веры котам нет, но клятвам – есть. Луна и Лес не прощают солгавших их именем, и плата будет в разы страшнее, чем простая месть волчицы. Я разжимаю зубы. Велю сорвать мне цветок и трусцой бегу обратно, к логову. Он – следом, по вершинам деревьев, и лишь несколько не примялись под его весом. Отъелся на бедных путниках котище. Ничего, со мной сгонишь жирок.

Упиваюсь гордостью. Мать-Охотница будет польщена: ее кровь победила кота и заставила того ходить в моих служках. Сильная кровь.

У тропки в свою пещеру принюхиваюсь и чувствую странное. Посторонние нотки, каких тут никогда не было. Мерзкий запах котяры почти забивает их, и я не могу разобрать четко. Пахнет бедой и ужасом. Я ускоряюсь, переходя на столь непривычный вне охоты бег. Что-то случилось. Что-то, чего быть не могло.

Логово разорено. У входа – обглоданная чужими, взрослыми челюстями добыча, которую я принесла щенкам. Вхожу внутрь, кот жмется у стен. Я полагала, что знаю о ярости и злости все, но ошибалась. Впервые испытываю их по-настоящему.

Пещера тиха. Внутри – непривычно недвижимые комочки шерсти: не прыгают, не лают, не бегут встречать. Бесполезный среди них. Что ж, мой сын и вправду умер не от яда. Не сдерживаясь, наклоняюсь и лижу малыша. Прости. Я пыталась спасти тебя от одной смерти, но пришла другая. В глубине пещеры замечаю слабое шевеление. Это уже не щенок. Подхожу ближе.

Узнать Светлого практически невозможно. Кто бы ни сделал с ним такое, это явно был чужак, никогда не слышавший о Законе: стая не издевается ради боли. Зря ты все-таки передал свою удачу мне, очень зря. Оставили умирать самым позорным образом. Узнаю его только по глазам: ни у кого больше не видала таких глаз. Жаль, что редко обращала на них внимание, играя с мягкой шерстью… Он хрипит. Я не понимаю, наклоняюсь ближе, но вездесущий котяра, прикрыв лапой нос, оказывается быстрее. Внимательно слушает, поворачивает ко мне голову и с сомнением произносит:

– Говорит, Мать разозлилась. Хотела, чтобы лишь у нее были щенки с красивой шерстью.

Безумие. Этого быть не могло. Наклоняюсь к Светлому, тихо рычу. С тобой-то так за что? Без тебя у нее нужных щенков не будет. Хрипит в ответ, и теперь кот не нужен, чтобы разобрать. Пусть хочет сколько влезет. Я к ней не пошел. Сказал, что ты – моя стая.

Закрываю глаза. О, гнева сейчас во мне в разы больше, чем крови Матери. Говорю последнее, что он услышит:

– Ты уйдешь к детям достойно. И я за вас расплачусь сполна.

Благодарно лижет мне лапу, подставляет горло и ждет. Я впиваюсь, перегрызая артерию и обрывая его жизнь. Он умирает, как и жил, – с немой благодарностью и верой. Он знает: я отомщу и за него, и за детей. Кот переминается с лапы на лапу и нервно машет хвостом:

– Дай угадаю, сейчас ты втянешь меня во что-то смертоубийственное, кровавое и опасное?

За всю жизнь я не слышала столько разговоров, сколько за сегодня. Он начинает утомлять, но в моем деле и вправду может оказаться полезен. Киваю, задумчиво глядя на мужа и детей. Кот расплывается в улыбке:

– Знаешь, ты все больше мне нравишься.

По Закону честь уйти в огне принадлежит только и исключительно Матери-Охотнице. Те, кого заберет огонь, побегут с Вечной Охотой по небу и будут охотиться на Луну. Но Мать нарушила Закон, и я позабочусь, чтобы ей такой почести не оказали. А вот они… они достойны. У Светлого не было ни шанса против охотниц. Он и дети были слишком слабыми в мире сильных. Он пытался защитить малышей и верность мне, хоть проще и разумнее было бы позволить Матери сделать, что она хотела, или же и вовсе сбежать из пещеры: его шаги слишком легки, чтоб отследить. Но он остался и принял бой. Поступок, достойный великого охотника.

Мы с котом стащили тела вглубь пещеры, служившей мне когда-то логовом. Светлый внизу, дети на нем. Укрыли их сухими листьями и, порыскав немного по округе, вышли к одному из вечногорящих кустов. Коты ненавидят огонь, так что выламывать ветку пришлось самой. Всю обратную дорогу он ныл, что глаза болят от света, и я внезапно поняла, как скучаю по спокойной молчаливости Светлого. Бойся, Мать. Твоя кровь будет не только во мне, но и на мне.

Подожгли костер. Дым повалил белый, чистый – верный знак того, что души их устремились к звездам и будут приняты там благосклонно. Но чтобы они могли бежать во главе Вечной Охоты, им нужны победы на земле. И я об этом позабочусь.

Мы с котом разглядываем следы, и внутри меня зреет смутное ощущение, что Закону не осталось места в Лесу. Убивать пятерых детенышей и слабого самца Мать пришла не одна, а со всей свитой. Никто не вступился за ее же потомство. Сама мысль тронуть кого-то из своих не ради милосердия и честной смерти была кощунством, но Мать легко преступила Закон. Я – лучшая из ее дочерей. Пора крови взять свое.

Кот остался доволен побоищем. Мать рычала, что ее слово – Закон и что она вправе его менять как пожелает. Что все лучшее должно принадлежать сильным. Что я сама дура, раз оставила четверых детей ради пятого. Что Светлый – дурак, раз не признал ее силу и счел верность мне важнее своей жизни. Что я – неблагодарный отродыш, ничем не лучше самца. Но несмотря на все крики, она так и не смогла найти нужный момент для атаки, а я, как всегда, смогла. Не стала перегрызать ей горло: такой смерти эта тварь не заслужила, – а просто свернула шею, как какой-то крысе.

Потом принялась за свиту. Кот оказался не так уж и плох и изрядно помог, когда трусливые охотницы – и их я когда-то считала отважными! – попытались напасть скопом, а не поодиночке, как полагается при поединке. Но я не трехмесячный волчонок. Я всегда бежала впереди вас.

Стая наивно сочла, что теперь я стану Матерью-Охотницей. Прогнала их. Пусть ищут себе новый Закон, раз не смогли жить по моему. Не хочу больше оставаться в Лесу и легко выхожу из него в людской мир. Сажусь на берег реки, в которой отражаются не столь яркие, как в Лесу, звезды. Муж и дети достойно отомщены и займут полагающееся им место в Великой Охоте. Матери больше нет. Я – жива, но что-то во мне мертво.

Что теперь делать? К своей стае я точно не вернусь. Власть в ней развращает, и Мать тому пример. Чего я хочу? В камыше зашуршало, и невольно в голову пришел другой вопрос: как теперь отделаться от этого навязчивого кота?

Что-то привлекает мое внимание. Вдоль берега плывет странная полость, свитая из сухой травы, – явно дело рук примитивных. А в ней – до боли знакомые звуки. Даю подплыть поближе, пастью осторожно вытягиваю на берег. В странной конструкции детеныши. Двое. Завидев волчью морду, зашлись плачем. Явно оказались здесь не по своей воле, и явно кто-то пытался спасти их из всех доступных слабому сил. Внимательно смотрю. Шерсть на головах того же цвета, что и у Светлого. И такие же глаза. И если оставить их тут, они умрут.

Смотрю на звезды. Они чужие, но там, среди них, бегут мои малыши. Там Бесполезный однажды вырастет в сильного и благородного самца, и на этот раз отец за ним присмотрит. А я, когда умру, приду в огромную стаю. Свою.

Но сейчас надо жить. Чтобы им там, наверху, было нескучно.

Меняю форму. Медленно, непривычно, впервые. Любой из Настоящих может выглядеть как примитивный – большого ума тут не надо. Склоняюсь над детенышами, и женское лицо, в отличие от огромной волчьей пасти, их не пугает. Кот тут как тут. Тоже быстро переметнулся в человека – по всему видно, не впервой – и вежливо интересуется:

– Что будем делать?

«А ведь теперь придется говорить, – с запозданием думаю я, – говорить много и часто. И вслух. Прощай, моя тихая жизнь». Но произношу только:

– Ты знаешь их язык?

– Конечно. Очень простой.

– Научишь меня. А пока скажи, что теперь они в стае Матери-Кормилицы и никто их не тронет. А кто тронет – поплатится.

– Они слишком маленькие, чтобы понять…

– Им и не надо. Пусть поймет мир.

Кот явно хочет поспорить, но сдерживает себя, видя мое лицо. Потом наклоняется к корзинке и, старательно уворачиваясь длинными усами от цепких маленьких ручонок, произносит:

– Теперь вы в стае Альмы.

Толстенькая книжица нашлась в одном из подвесных шкафов на кухне: Наоми старалась хранить все свои и чужие мысли, полезные или нет, в одном месте. Ежедневник пестрел разноцветными стикерами, которые приходилось вклеивать, чтобы не потерять, салфетками из всех окрестных заведений (одна была из казино, которое свечкой высилось по ту сторону реки и было закрыто уже несколько десятилетий), ленточками и засушенными растениями. По почерку Наоми можно было проследить, как она изменилась за последние годы: в Эшвуд она приехала злой и уставшей, притащив с собой символичную грозу с градом. Она купила ежедневник в долларовом магазинчике на въезде, сразу после того, как целых десять минут стояла напротив полок с пластиковыми волшебными палочками и крыльями фей из проволоки и чьих-то старых колготок. Купила, забросила на пассажирское кресло машины, которую одолжили ей в Ведьмоведомстве, и забыла о нем на несколько дней. Она нашла его на поросшем бурьяном газоне: машина вернулась к своим хозяевам, но вещи Наоми забирать с собой не стала. Тогда-то Наоми и начала писать.

Ладно, не сразу. Может, после Осенней ярмарки, которая развернула свои шатры через месяц после ее прибытия, словно неофициальная вечеринка, которая просто совпала с древней эшвудской традицией.

Ярмарки были скучными – это Наоми поняла давно.

Переехав в Эшвуд, этот оплот белых заборчиков и бесконечных подъемов и спусков, она была уверена, что теперь ее жизнь войдет в нужное русло. Но после нескольких спокойных дней и тихих вечеров Наоми поняла, что ошиблась. В больших и шумных городах на тебя обращали куда меньше внимания, и вся эта хваленая глубинка никак не способствовала отшельническому саморазвитию. Как позже поняла Наоми – только на первый взгляд, но тогда она чувствовала себя если не всемогущей, то всезнающей, понявшей, как несправедлива жизнь, и пытающейся сбежать от этой жизни подальше. И нет, проблема была не в том, что от себя никому не удавалось сбежать. По крайней мере, не только в этом.

Знак при въезде в город – «Обрети себя в Эшвуде!» – стоило бы сжечь как подающий ложные надежды.

Сдружиться с соседями было легко – они сами стучали в двери и окна, улыбались и махали ладонями, указывая на принесенные гостинцы. Осыпали вопросами и предлагали помощь с любыми вещами: от починки крыши до организации барбекю. Наоми, конечно, ни разу не устраивала во дворе вечеринку, но даже это не помешало соседям проникнуться к ней странным уважением.

Глядя на развешанные по ее стенам ритуальные маски, на связки сухих трав в кухне и плотные шторы, они все наверняка вспоминали, чему их учили бабушки.

С ведьмами лучше дружить.

Не то чтобы Наоми была такой уж важной шишкой даже в штатском шабаше, пусть и смогла отдать голос за отмену уголовного наказания за оскорбление кошек – теоретически любая из них могла оказаться ведьмой, но не отрубать же за такое язык! Конечно, у нее была лицензия на превращение в земноводных, которой она даже периодически пользовалась. Хотя вряд ли соседи знали и об этом – тогда запеканки на ее крыльце появлялись бы куда как чаще.

Осенняя Эшвудская ярмарка сосредотачивалась на пирогах. На площади в центре города выстраивались белые столы, а после хозяйки соревновались в презентации, вкусовых качествах и первом впечатлении друг у дружки. Довольно однобокая традиция: сама Наоми участия в этом не принимала, ей всегда лучше удавались зелья для роста волос и укрепления ногтей. Но любопытство, как известно, убивает кошек, а любая из них может оказаться ведьмой.

Так Наоми и обнаружила себя среди рядов с выпечкой: по ярмарке ее вела Айлин Сарам, которая, казалось, знала почти все о любом присутствующем. Наоми поведали о том, что мальчишка Маккинонов уже в который раз получил выговор в школе, Перанские продали, наконец, свое проклятое пианино, а из соседнего города через пару недель приедет с внезапной проверкой санитарный инспектор. О последнем вроде как местным знать положено не было, но со всеми окрестными городами у эшвудцев была налажена связь, по которой исправно передавались полезные слухи, часто оказывающиеся правдой.

– Но вкуснее всего выходит у одного мистера из… издалека: приезжает сюда уже третий год, и, клянусь, мисс Наоми, чуть язык не проглотила, когда отсмеялась… Ну да сами увидите.

Они остановились у стола со слегка оранжевой – видимо, от количества стирок – скатертью.

На пироге у края красовался неумело выведенный глазурью единорог. Наоми показалось, что тот смотрит на нее с прищуром, словно разгадал ее самую главную тайну. А потом Айлин щебетнула:

– А вот и наш кулинарный гений!

Толпа взорвалась аплодисментами. Наоми подняла взгляд и замерла.

По ту сторону стола, в расшитом призывом поцеловать шефа фартуке стоял Ксафан.

Наоми крепко зажмурилась, снова открыла глаза, но рослая фигура демона, разжигающего на шабашах костры, не исчезла. Тогда она ущипнула себя, но и это не помогло.

(Демонами их называли скорее по привычке, чем по необходимости: никаких девяти кругов в их измерении не водилось. Да и сделок они – простите, великие музыканты и не менее великие художники – не заключали. Если только ради того, чтобы посмеяться.)

Ксафан возвышался над морем сладостей, как маяк у берегов обреченных земель. И сиял так же ярко.

Айлин хлопала его по плечу, мистер Берти, дворник при ратуше, смеялся, набивая карманы ватрушками, а Ксафан смущенно улыбался в ответ и словно бы пытался стать меньше, чем был на самом деле.

Взъерошенные темные крылья даже в свернутом состоянии ужасно этому мешали.

Наоми попыталась не сильно пялиться на печать поджигателя, золотом горевшую над Ксафановой головой, но потерпела поражение. Нужно было скорее разворачиваться и уходить, пока бедолага не заметил ее и не сгорел со стыда. Наоми представила, как демон замирает, завидев ее, как прижимает крылья к спине и плечам, а она идет себе мимо, словно ничего и не случилось. Как он здесь вообще оказался? Нет, вот вам гораздо более животрепещущий вопрос: откуда в Эшвуде столько желающих отведать демонической выпечки?

Ксафан заметил ее, когда Наоми уже почти развернулась по направлению к своему дому.

Эшвудская ярмарка словно замерла в ожидании взрыва. А потом Ксафан просиял улыбкой и рявкнул:

– Мадам Наоми!

Через пару минут они уже сидели в беседке, которую Берти поставил специально для праздника: Наоми с куском радужного торта на тарелке и занесенной над ним ложкой, Ксафан – старательно делающий вид, что не ждет, когда она уже попробует его творение.

Наоми поднесла ложку ко рту… и сама не заметила, как проглотила не один, а два неровно отрезанных куска.

– …мне пока не особо удаются узоры, но я очень стараюсь. К тому же…

– Вот уж не думала, что поджигатель небес проводит свой отпуск в Эшвуде, – выпалила Наоми, не дожидаясь лекции о правильном выборе глазури.

– Вот уж не думал, что в Эшвуде будет кто-то… с работы, – ответил Ксафан и задел хвостом розовый куст за беседкой.

Они не так уж часто виделись: Ксафан все еще разжигал синие ритуальные костры, когда того требовала ситуация, например на ежегодных больших шабашах, но Наоми не любила толпы. В этом была ее трагедия: в больших городах легче заниматься ведовскими делами, но только в тихих городках она не ворочалась до трех ночи без сна и не подскакивала от каждого шороха.

– Что ж… заглядывай чаще! – сказала Наоми, аккуратно выпутывая ксафановский хвост из зарослей. – Хорошо, когда хоть кто-то из соседей умеет готовить.

– У Гертруды Дэйвис с Седьмой улицы выходит отличная лазанья! – чуть обиженно отозвался Ксафан.

В следующую среду Наоми убрала в гостиной все ковры, начертала мелом вавилонские знаки, расставила черные свечи и спела песнь призыва.

Совсем как сегодня.

– Ну как, сегодня пойдем в лес?

Алина почувствовала сквозь дрему, как ее обнимают теплые руки, как муж шутливо дует ей в затылок, ероша нежный светлый пушок на недавно подбритом затылке.

– Дождь же идет, – сонно пробормотала она. – Слышишь, как по крыше лупит?

Под пуховым одеялом – мамин подарок на свадьбу – было жарко и томно, хотелось то ли обернуться и закинуть ему руки на шею, то ли прижаться спиной поплотнее и снова заснуть.

– Хорошо хоть, на работу не надо, – тихо засмеялся Онни, и Алина все-таки завозилась, поворачиваясь к нему лицом.

– Хорошо, – согласилась она, довольно жмурясь. – Хоть весь день так лежи. С перерывами на туалет и холодильник.

– Хочешь, кофе сделаю?

– И охота тебе вставать, – промурлыкала она, наблюдая сквозь полуопущенные ресницы, как он отбрасывает одеяло и потягивается, убирая с лица растрепанные волосы. Сквозь неплотно закрытые жалюзи пробился солнечный луч и расчертил его гибкое гладкое тело черными и золотыми полосками.

– А вот и солнце. – Онни сел в постели, дотянулся до шнурка у края окна и в три движения поднял жалюзи. Косые лучи заиграли на испещренном каплями стекле, в комнате стало даже слишком светло. – Кончился дождь-то. Удачно, правда?

– Правда. – Она выпростала руку из-под одеяла и принялась водить пальцем по его плечу, по черным изгибистым линиям покрывающей его татуировки. – И за что это мне достался такой красивый и заботливый муж? Никак не могу понять, в чем подвох?!

– Это же ты у меня самая красивая. Моя золотая, милая, единственная…

– Эй, ты мне кофе обещал! – Алина со смехом схватила и прижала к кровати скользнувшую под одеяло руку.

– Попозже, – мурлыкнул он, наклоняясь.

Тяжелый амулет – большой черный коготь в стальной оправе – качнулся на плетеном шнурке, уже привычно обжигая холодом ее оголившуюся грудь. Алина недовольно поморщилась, но почти сразу отвлеклась на другие ощущения.

Потом они сидели на кровати, совершенно голые, и завтракали остатками вчерашней пиццы. Онни сделал жене кофе, а сам, как всегда, пил крепкий черный чай с молоком. Это его пристрастие порождало бесконечные шутки насчет того, что в их паре на самом деле русский – он, а блондинка Алина со своим кофеманством самая что ни на есть финская финка.

Полгода назад Онни устроился администратором в закусочную, куда Алина, тогда еще студентка медицинского колледжа, заглядывала с подругами поесть пиццы и поболтать. Они встретились взглядами – ох уж эти теплые золотые искорки в его травянисто-зеленых глазах, – и Алина начала чаще захаживать туда после лекций одна, садиться поближе к стойке, греть руки о картонный стаканчик с кофе и украдкой любоваться невысоким стройным черноволосым парнем, так непохожим на белобрысых увальней-сокурсников. Его тоже впечатлила ее плавная золотисто-белая красота, и однажды вечером он перехватил ее у входа и пригласил в кино, а через три месяца сделал предложение.

Мама была против: что за замужество такое в двадцать два, еще и с иностранцем! Но маму от Алины отделяли почти пять тысяч километров, и спустя еще несколько месяцев парочка сочеталась браком в городском магистрате. Онни с семьей не общался, так что венчание и пышную свадьбу с привлечением родственников решили отложить до поездки в Россию, а пока просто шумно погуляли с друзьями в том самом кафе, где работал молодой супруг. На дворе стоял стылый финский октябрь, денег на свадебное путешествие у новобрачных не было, и в итоге с медовым месяцем решили подождать до лета. Алину вполне устраивали тихие выходные в их съемной квартирке, с пиццей и сериалами, но зима приближалась, дни становились все короче и мрачнее. Она начала замечать, что Онни хандрит, и предложила ему взять две недели отпуска – просто так, побыть вдвоем, погулять, полениться. Первые несколько дней они, к обоюдной радости, просто не вылезали из кровати, а теперь вот – здравствуйте – снова всплыл этот дурацкий лес.

– Ты все-таки опять смурной. – Алина стряхнула крошки с простыни прямо на пол. Надо пропылесосить, сколько можно лежать?

– Да просто надоело тут сидеть. – Онни как будто прочитал ее мысли.

Любовь мужа к природе, пожалуй, была единственным, что у Алины никак не получалось с ним разделить. Она послушно гуляла по берегу озера и по парку, потому что у воды лежали деревянные настилы и песок не забивался в туфли, а в парке возле дома все деревья были аккуратно подстрижены на нужной высоте и не цеплялись за одежду. Но лес…

– В лесу-то гораздо лучше, – фыркнула она, – мерзнуть и мокнуть, да?

– Нет. – Муж почесал затылок и склонил голову набок, как лохматый черный щенок, глядя на нее исподлобья с таким карикатурным назиданием, что Алина захихикала и, приподнявшись, чмокнула его в нос. – Гулять, пить кофе из термоса и любоваться осенней природой. Солнышко, ну почему тебе так не нравится эта идея, а?

– Да чего в ней хорошего? – недовольно пробурчала Алина, высвобождаясь из его рук. – Не люблю я лес, с детства его боюсь. В шесть лет заблудилась, еле нашли, еще и мама потом отругала.

Она вдруг поняла, что замерзла, нашарила в ногах скомканное одеяло и укуталась в него до самого носа.

Вряд ли у нее вышло бы, даже если бы она очень захотела, рассказать ему, как это было страшно. Как лес вдруг стал совсем незнакомым, черным, и мамы нигде не было, и вообще не было никаких людей, и вокруг как будто стемнело, и она бежала, выбиваясь из сил и цепляясь розовыми спортивными штанами за ветки и репьи, и кричала, но никто не отвечал, а потом вдруг ели расступились, земля ушла из-под ног, и она упала, а когда подняла глаза…

– Ну, со мной-то не заблудишься. Я давно хочу показать тебе одно место. – Онни прикрыл глаза, как будто прислушивался к чему-то. – Там красиво.

– Елки да елки, – вздохнула Алина, – а за деревом дерево, а за деревом куст.

Последнюю фразу она проговорила по-русски, заставив мужа удивленно открыть глаза.

– Деревья да кусты, – перевела она ему, – говорю же, не очень люблю лес. Но если ты правда так сильно хочешь, давай сходим.

– Правда? – Он оживился и вскочил с кровати. – Ну тогда одеваемся! Что в термос налить? Кофе?

– Ты ж его пить не будешь, – хмыкнула Алина, спуская ноги на пол. – Наливай свой чай.

– Надо будет за конфетами заглянуть, наверное, чтобы не так скучно было… – бормотала она себе под нос, роясь в шкафу в поисках самых невзрачных джинсов.

Онни вышел из душа, стащил со спинки стула камуфляжные штаны карго и черную майку – и замер, любуясь женой.

– Когда ты так стоишь раздетая, – выдохнул он ей в ушко, обнимая за талию, – я начинаю сомневаться, стоит ли нам куда-то идти…

– Сомневайся, сомневайся. – Алина с готовностью пихнула джинсы обратно на полку. – Я только за!

Так они прособирались до самого вечера. Когда стемнело, Алина решительно сгребла с пола одежду Онни, сунула ее в шкаф и юркнула в постель, свернувшись калачиком и устроив голову у мужа на плече.

– И в магазин не пойдем? – лениво спросил он, ласково гладя ее пушистые светлые волосы.

– А зачем? – Алина подняла голову и потерлась носом о его шею. – Хочешь, я блинов нажарю? Молоко есть, мука есть, а от пиццы уже тошнит…

– Ну-у, если тебе не сложно…

Алина польщенно улыбнулась. Онни не уставал нахваливать ее кулинарные таланты, особенно выпечку, при этом сам он тоже отлично готовил, и его комплименты дорогого стоили.

– А в лес тогда завтра?.. – полувопросительно проговорил он, с удовольствием наблюдая, как жена натягивает его футболку, еле прикрывающую попу, и шлепает босиком на кухню, стараясь выдавать походку от бедра.

– Если не передумаем, конечно! – весело крикнула она уже из кухни, разбивая яйцо в чашу миксера. Вот бы и завтра тоже был дождь! Дома так хорошо и уютно.

Как назло, утро выдалось ясным и даже теплым – для ноября, конечно. Онни встал раньше и уже шуршал чем-то на кухне, когда Алина разлепила глаза, с омерзением глядя на синее небо за окном.

– Радость моя, ты проснулась? – Откуда, интересно, он это узнал? Увидел сквозь стену? – Я сэндвичи сделал, устроим пикник?

– О-о-о-он-ни-и-и-и, – взвыла Алина, переворачиваясь на живот. – Какой пикник, ну ты чего! Зима на дворе!

– Плюс двенадцать, – спокойно откликнулся он, – что ты привязалась к этому календарю? Глобальное потепление на дворе!

С обреченным стоном Алина сползла с кровати и пошла в душ. Ох, и дался же ему этот лес, почему бы тогда не сходить одному, как обычно? Она бы даже не стала дуться, пошла бы с подружкой в кино…

Лес начинался прямо за зданием городской больницы, где она уже несколько месяцев работала медсестрой, и продолжался, наверное, до самого Северного полюса. По крайней мере, так думалось Алине, когда ее взгляд падал на неприметную тропинку, которая прямо от асфальтированной дорожки ныряла в тень, под нависающие мохнатые зеленые лапы. И да, этот лес был совсем не похож на тот, другой, где она когда-то потерялась. Здешние огромные разлапистые ели с темно-зеленой бахромой иголок, выходы скальной породы, поросшие мхом серые круглые валуны как будто сошли со страниц иллюстрированной книжки про троллей. Всего-то раз она сходила туда с сокурсницами и еле дождалась, пока они дожарят свои сосиски и допьют пиво, чтобы поскорее вернуться от места для пикника к автобусной остановке. Она ни за что не рискнула бы выбираться оттуда одна, пришлось помучиться, пока подружки наконец вняли ее нудному «я замерзла, уже темнеет»… Свет в этом северном лесу был тусклым, звуки – тихими, тропинки – мрачными, и она все эти два часа чувствовала себя так, будто пришла в чужой дом и ей не рады.

Зато Онни лес обожал! Летом, когда они еще только встречались, он то и дело уходил туда на выходные. Совсем один, даже без палатки и спальника, обычно на пару-тройку дней. Они еще не жили вместе, она прибегала к нему вечером, после занятий, и морщила нос от резкого тревожного запаха, стоящего в квартире: дым, хвоя, какие-то горько-сладковатые нотки. Вся постель пропитывалась этим ароматом, от него кружилась голова и что-то сжималось в горле. Когда съехались, Алина купила стиральный порошок с сильной жасминовой отдушкой и после каждого такого возвращения подолгу проветривала одеяла и подушки на балконе.

– Ты скоро? – Онни просунулся в дверь, уже полностью одетый.

– А мы что, торопимся? – сердито поинтересовалась она, выключая душ. – Думаешь, лес вырубят, пока я голову мою?

– Голову? – Муж демонстративно закатил глаза. – То есть ты ее сейчас еще сушить будешь?

– Ну и буду! Онни, серьезно, мы опаздываем куда-то?

– Нет. – Он смотрел на нее с каким-то странным выражением. – Нет, не опаздываем.

– Ну, значит, можно и без фена обойтись, – подытожила Алина, сгоняя воду к сливу специальной шваброй с резиновой щеточкой. – От него волосы портятся. А раз ты оделся, сходи пока в магазин, купи фарш, сделаем пасту.

– Ладно. – Онни повернулся и вышел, даже не поцеловал ее на прощание.

Алина смотрела ему вслед со смесью неясной тоски и тревоги. Хлопнула входная дверь, и она осталась в квартире одна.

Она вышла в комнату нагишом и постояла, принюхиваясь. Показалось или откуда-то потянуло тем горьким дымно-хвойным запахом? Да нет, с чего бы?

Онни и правда изменился за последний месяц. Никогда раньше он не пытался ей что-то навязать. Алина не любила ходить в лес, и он отправлялся туда один. Ей не нравился противный солоноватый вкус салмиакки, и он не покупал таких конфет, даже жвачку жевать перестал, когда они съехались. Но в последнее время муж стал каким-то хмурым, тревожным, часто уходил в себя, и вот теперь с этим лесом – ну что, там клад закопан, что ли, который одному не откопать? А ведь все было так хорошо в первые месяцы. Да и сейчас хорошо, даже очень… когда он не хандрит, конечно.

Замок щелкнул раньше, чем она ожидала. Она выглянула в прихожую. Онни вошел, прикрыл дверь, поставил на пол сумку с продуктами.

– Я дома, любовь моя. – Он протянул к ней руки.

Это был их особенный момент. Алина подошла к нему как есть, раздетая, разгоряченная после душа, прижалась всем телом. Тихонько ахнула, когда ледяные железные замочки на косухе вжались в кожу. Онни наклонил голову, накрывая ее рот своим, и она потерялась в этом поцелуе, так потерялась, что очнулись они только час спустя в постели, разумеется, уже оба голые.

– Ой-ой-ой, а фарш-то там портится, – вскрикнула Алина, скатываясь с кровати.

– Да и черт с ним. – Онни тоже поднялся и уже застегивал штаны. – Любимая, давай пойдем! У нас есть сэндвичи, и потом, скоро стемнеет, ты скажешь, что не хочешь бродить по темноте, и мы опять останемся дома…

– Нет, я так не могу, я замерзну, если перед выходом не поем горячего. – Она уже отнесла сумку на кухню и копалась в ней. – Слушай, а ты чего так мало всего купил? У нас соль кончается, хлеба нет, и масла на один раз осталось…

– Не подумал, – ответил он после небольшой паузы. Наверное, Алина и не заметила бы этого, но откуда-то из воспоминаний в сознание снова пробился тот холодный, острый лесной запах, и она безотчетно напряглась, разворачивая упаковку фарша.

– Ну, сам виноват, придется завтра опять идти, – буркнула она чуть более сердито, чем собиралась, и достала сковороду из шкафа. – Почисти пока ковер пылесосом, ладно? И пыль протри на стеллажах, а то мы с тобой что-то совсем обленились, даже смотреть неприятно.

Алина поставила сковородку на огонь, налила масла. Ну вот, теперь чуток подождать – и можно засыпать лук. Ах, черт, ведь его надо еще порезать! Она присела к ящику с овощами и увидела в дверце духовки свое отражение. Ну и вид! А чего еще ожидать, если прыгаешь в постель с мокрыми волосами? Надо срочно нанести сыворотку и расчесаться, пока они не высохли окончательно и не превратили ее в огородное пугало. Так, расческа в ванной…

Когда она закончила приводить голову в порядок, с кухни уже валил дым и нестерпимо воняло горелым маслом. Онни жужжал пылесосом в спальне за закрытой дверью. Алина, ругаясь сквозь зубы, кинулась проветривать кухню и отчищать сковородку.

Лук пророс и весь подгнил, потому что они сто лет не готовили: все время заказывали доставку. Пришлось снова гнать мужа в магазин, а заодно и мусор выбросить – уж слишком вонял гнилой лук. Когда они сели за стол, за окном и правда стемнело. Онни жевал молча, глядя в тарелку, и Алина волей-неволей почувствовала укол вины.

– Онни. – Она погладила мужа по руке. Он вздохнул и поднял глаза. – Прости меня, пожалуйста, – сказала она. – Это точно в последний раз. Завтра обязательно сходим!

Онни молча смотрел на нее, так грустно, что Алина чуть не расплакалась. Она бросила вилку на стол и опустилась перед ним на колени.

– Слушай, я не знаю, что на меня нашло, – бормотала она, сопротивляясь его попыткам ее поднять. – Прости, я не думала, что это так важно… Я просто не хотела затягивать с готовкой, ведь вечером мы бы всяко устали, а мясо и так уже полежало в тепле… Давай завтра поставим будильник, ладно? Прямо на девять утра поставим, встанем и сразу пойдем, ладно?

Онни прекратил тащить ее вверх и тоже сполз со стула к ней.

– Милая, не надо так. – Он уткнулся носом ей в волосы. – Мне просто грустно, что опять так получилось. Для меня это очень важно, понимаешь?

Алина кивнула, цепляясь за его футболку, как утопающий за соломинку. Потом помотала головой.

– Не знаю. Не знаю, понимаю или нет. Если это просто прогулка, тогда почему ты так сердишься? Почему именно сейчас, почему нельзя подождать лета?

– Летом ты скажешь, что там клещи. – Видимо, Онни пытался пошутить, но вышло сердито. – На самом деле сейчас просто такие дни… ну, подходящие. Не ждать же, когда снег выпадет, ведь лыжи ты тоже не любишь! А сейчас как раз все удачно складывается… ну, в общем, удачный момент, вот погода как раз…

– По-моему, ты что-то недоговариваешь.

– Почему? – Ему наконец удалось поднять ее с пола и усадить к себе на колени.

– Потому что ты не поцеловал меня, когда вышел из ванной и пошел в магазин. И потому что соль не купил. – Она сама почувствовала, насколько глупо это звучит, и несмело хихикнула в конце фразы. Тоже мне, соль! Он тоже хмыкнул.

– Хочешь, я сейчас пойду и куплю соль? – спросил он. – Или ты думаешь, это я так пытаюсь выманить тебя из дома? Отличная идея! Однажды тебе надоест паста без соли, ты выйдешь в магазин, и тут-то я тебя схвачу и утащу в лес!

– Да ну тебя, – рассмеялась Алина. – А поцелуй как объяснишь, который мне задолжал?

– А я не объясню. – Он спустил жену с колен, встал и поднял ее на руки. – Я сразу должок отдам, с процентами, окей?

За ночь погода испортилась. Алина проснулась еще до будильника, который ответственно поставила на девять утра, и уныло слушала ветер, завывающий в вентиляции. В щелях жалюзи было видно, как мечутся туда-сюда крошечные белые снежинки. Вот в такой день остаться бы дома и заказать пиццу… Но Онни наверняка надуется, она и так уже два дня его обламывает, это будет совсем нечестно. Может быть, он сам проснется и поймет?

Тогда она тоже ужасно замерзла в том черном лесу. Особенно когда… когда тот вышел из-за деревьев.

Спустя столько лет Алина так и не смогла себе объяснить, кого она встретила – сумасшедшего, бродягу, животное? Да и был ли кто, или его целиком нарисовало щедрое воображение испуганного ребенка? Он просто не мог, не имел права существовать – и все же он был там. От него веяло холодом и ужасом, как от глубокого черного колодца, и подходил он все ближе к оцепеневшей Алине, а потом поднял страшную черную руку, положил ей на голову и издал какой-то низкий вибрирующий звук. Тогда она отмерла, всхлипнула, повернулась и побежала, не разбирая дороги и ощущая, как по ногам текут горячие струйки, и почти сразу выскочила на светлую зеленую полянку, где мама с тетей бегали и аукали, как сумасшедшие. Потом мама орала уже на нее: и за мокрые штаны, и за то, что убрела куда-то, и за то, что позволила какому-то незнакомцу, наверняка маньяку, к ней подходить и трогать. Она так ярко живописала дочери, как маньяки крадут маленьких девочек, а потом этих девочек находят по частям в оврагах, что Алине еще год снился тот овраг у речки и валяющаяся на дне ее, Алинина, нога в мокрой и грязной розовой штанине.

Если бы она могла рассказать об этом Онни! Может быть, тогда он отстал бы со своим лесом, понял бы, что для нее это слишком? Но ведь он поднимет ее на смех, скажет, что это было давным-давно и не в этом лесу, даже не в этой стране. Финны все просто помешаны на своей природе! Алина глубоко вздохнула и сжалась. Она и маме тогда не сумела ничего объяснить, и ему не сможет.

– Не спишь? – спросил Онни, подтягивая ее поближе и целуя в висок. Алина вздрогнула от неожиданности.

– А ты тоже не спишь? – Она повернулась к мужу и поцеловала в шею, туда, где темные завитки волос сливались с черными завитками татуировки.

– Не сплю. – Он прижал ее к себе так сильно, что у Алины аж дыхание пресеклось.

– Пойдем… в лес? – спросила Алина, заглядывая ему в лицо.

– Ты не хочешь? – спросил он в ответ, не поднимая век.

Что-то такое было в этом вопросе, что она быстро сказала:

– Хочу! Мы ведь договорились…

Он перекатился на живот, придавливая ее к кровати.

– Я люблю тебя. – Онни сжимал ее плечи, покрывая лицо легкими невесомыми поцелуями. – Люблю, люблю, люблю…

Холодный амулет опять больно впился Алине в грудь всеми своими гранями, но на сей раз она промолчала и даже не сделала попытки его сдвинуть.

У Алины были всего одни теплые джинсы, их она и надела. А еще вытащила из дальнего угла шкафа шерстяные носки, водолазку с начесом, присланные мамой вязаные перчатки…

– Как на Северный полюс собираешься, – улыбнулся Онни, наблюдая за тем, как она натягивает колготки, а затем джинсы.

– Это он и есть, вон снег летит. – Алина махнула рукой в сторону окна, за которым дворовые елочки уже принарядились в белое.

– Да он скоро перестанет, – оптимистично заверил муж, шнуруя берцы. – Я почти уверен!

Но погода, пока они шли, стала даже хуже. Деревья стонали под порывами ветра, снежная крошка секла лицо, и Алина сильно жалела, что не стала искать на антресолях толстый зимний шарф. Они все же забежали по дороге в конфетный магазин, и теперь карман ей оттягивал бумажный пакет с фигурными мармеладками, зефирками и джелли-бинс, но лезть в него – это снимать перчатки…

– Мы чай забыли! – ахнула она, замирая в шаге от тропинки, уводящей с тротуара в лес. – Термос не взяли, Онни! И бутерброды тоже в холодильнике остались!

– Алина. – Онни тоже остановился и посмотрел на нее. – Я не буду возвращаться за чаем и бутербродами, мы это уже проходили. Если ты хочешь уйти – иди, я один пойду.

Алина нервно кусала губы, съедая гигиеническую помаду.

– Ладно, – решилась она. – Ты… ты меня любишь?

– Люблю. – Он обнял ее и прижал к себе. Так, в обнимку, они и сделали шаг с асфальтовой дорожки.

Спустя полчаса прогулки тропа стала совсем узенькой, идти под руку уже не получалось. Алина уныло плелась по размокшей земле, засыпанной полусгнившей хвоей, одной рукой придерживая капюшон, а другой колупаясь в кармане в попытке все-таки открыть пакет с конфетами. Впереди маячила темная куртка Онни: он шел быстро, то и дело убегал вперед, потом останавливался и оборачивался, дожидаясь жену. Неожиданно он свернул с тропинки куда-то в сторону, под деревья.

– Эй, – позвала его растерянная Алина, – ты куда?!

– Пойдем! – Он повернулся и ободряюще махнул рукой. – Тут нет тропинки, но мы почти пришли.

Алина чуть не взвыла от накатившей злости и досады.

– Ты в куртке и берцах, – проговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, – а я в пальто и городских кроссовках. Мне будет неудобно лезть напрямую через деревья и кусты! Онни, давай пойдем по тропинке! Сколько пройдем – столько пройдем, а если поймем, что надоело, – вернемся назад…

– Алина, – серьезно произнес муж.

Она помрачнела. За последние три дня Онни столько раз говорил с ней вот так – укоризненно и сердито, – сколько не набралось бы за все предыдущие месяцы.

– Что? – Алина все-таки сошла с тропинки, отчаянно жалея себя и злясь на мужа, который заставлял ее мучиться ради своей прихоти.

– Милая, мы же идем не просто так, а в конкретное место, – он подошел к ней и обнял, прижавшись лбом к ее лбу, – прошу, не спорь и не спрашивай ни о чем, просто иди за мной! Я обещаю, в конце будет тепло, мы сможем отдохнуть, поесть и согреться. Ты мне веришь?

Алина чуть отстранилась и вопросительно поглядела ему в лицо:

– Так это какой-то сюрприз? Ох, ну а что ж ты раньше-то молчал! Ладно, показывай, куда идти!

Довольно скоро она вообще перестала понимать, где они находятся. Онни шел по лесу так, как будто на елках были развешаны указатели: резко сворачивал, пролезал под ветками, помогал ей перебираться через бурелом, почти не замедляясь, обходил большие лужи – или маленькие болотца, – веля жене идти за ним шаг в шаг. Алина совсем замерзла, в кроссовках хлюпала ледяная вода. Спасибо, хоть пакетик с конфетами наконец сдался, и она время от времени совала в рот очередную мармеладку, сплевывая налипшую перчаточную шерсть. Наконец Онни нырнул в просвет между двумя высокими елками и повернулся к ней:

– Пришли.

Ветви расступились, и перед ними открылось лесное озеро. Совсем небольшое, оно лежало в плоских берегах, поросших ельником с редкими золотыми вкраплениями березок и осин. Ветер гнал зыбь по темной воде, снежинки таяли, не долетая до поверхности какие-то сантиметры. Алина озиралась, выискивая обещанный сюрприз. Летний домик с печкой? Палатка и мангал? Хотя бы навес и кострище? В чем вообще смысл?

Онни прошел дальше по берегу и остановился перед большой корявой елкой, которая росла у самой воды. Ее корни узловатыми дугами выступали из скудной песчаной почвы и окунались в озеро. Онни наклонился и коснулся толстой нижней ветки дерева, как будто поздоровался, а потом повернулся к жене:

– Иди сюда!

– Я не могу. – Алина ощутила, как улегшаяся до поры тревога поднимает голову. – Там вода! Я и так уже ноги промочила…

– Солнышко, уже скоро мы сможем обсохнуть и согреться. Давай, немножко осталось!

Алина вздохнула и шагнула на мокрый прибрежный песок. Вблизи стало видно, что корни у ели искривились не просто так: они оплетали плоский серый валун, лежащий у кромки воды. Муж поймал ее за руку и притянул к себе, обнимая за спину.

– Знаешь, когда-то озеро было намного шире и этот камень лежал прямо в воде. Он ведь гораздо больше, чем кажется, корни его ушли глубоко в землю.

– Корни? У камня? – буркнула Алина. Ей все сложнее было давить в себе нарастающее чувство тревоги и опасности. Где же этот чертов сюрприз? Ей что, придется лезть за ним на елку?

– У всего, что живет в земле, есть корни, – проговорил Онни странным, незнакомым тоном. – В этом месте сплетаются корни дерева, камня и озера. Видишь, там вода другого цвета? Это потому, что там донный ключ. Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Он потащил ее за руку в обход елки, туда, где корни не сползали в озеро, а просто выгибались над землей, как лапы или щупальца. Она была совсем как живая, эта елка, она как будто пригнулась над своим камнем и смотрела на них. Алине хотелось съежиться под этим холодным взглядом.

– Вон там, смотри! – Онни указывал туда, где корни и бок камня образовывали арку, темный полукруглый грот высотой примерно ему по пояс.

Алина по-прежнему цеплялась за его руку и чувствовала, как он напряжен. Ему и правда было очень важно, чтоб она посмотрела туда, – но почему? Темнота под корнями пульсировала, притягивала внимание, вызывала желание то ли отскочить подальше, то ли опуститься на колени и вглядеться.

– Ты видишь! – прошептал Онни у Алины над ухом, и она уловила в его голосе странную новую нежность. – Я знал, что ты увидишь! А теперь нам нужно туда, вниз.

– Что? – Она с усилием отвела глаза от живой темноты. – Туда? Бред какой-то! Зачем?!

– Солнышко, ты мне не доверяешь?

– Так, Онни! – Ее растерянность сменилась злостью. – Я долго терпела, но всему есть предел! Я пошла с тобой в твой чертов лес, тащилась по слякоти и буеракам, отморозила руки и нос, промочила обувь и наделала затяжек на пальто! Ты обещал, что в конце можно будет согреться и поесть, а вместо этого что? Вот это? Ты серьезно хочешь залезть в эту дыру и там греться и жрать сэндвичи? Ах нет, ты ведь их забыл, как и термос с чаем!

Онни резко выдохнул через нос, черные брови сошлись над переносицей:

– Милая, ну пожалуйста! Я не могу тебе сейчас объяснить, я все расскажу позже, а сейчас давай сделаем еще одно усилие, мы же так долго сюда шли! – Он потянул ее за руку и сам сделал движение, как будто собирался опуститься на колени и действительно заползти под нависшие корни.

Алина выдернула руку, отскочила, поскользнулась и с размаху села на мокрый песок. Прощай, модное бирюзовое пальто, да и единственным теплым джинсам конец. Бумажный пакет вылетел из кармана, конфеты рассыпались и теперь поблескивали на песке разноцветными полупрозрачными камушками. Онни наклонился помочь ей подняться, но она по-крабьи отползла еще шагов на пять и встала сама, выставила перед собой руки, давая мужу понять, чтоб не подходил.

– Знаешь что? Такого я от тебя не ожидала! Ты, значит, на самом деле вот такой?

– Какой? – неосторожно спросил Онни, и ее взорвало.

– Такой злой, жестокий, эгоистичный! Ты обо мне вообще не думаешь! Я тебе говорила, что терпеть не могу, – Алина взмахнула руками, – вот это все! Ты всегда об этом знал и, получается, нарочно меня сюда притащил – поиздеваться?! Залезть под камень, серьезно? К червякам и крысам? Это и есть твой сюрприз?

– Там нет крыс и червяков. – Онни явно старался сохранять спокойствие. – Там, понимаешь… Сегодня последний подходящий день для…

– Для чего? – яростно перебила его Алина. – Чтобы сделать мне сюрприз? Что ты засунул в эту дыру? Бриллиантовое колье? Два билета на курорт? Если ты так подарки преподносишь, то не надо мне твоих подарков, ясно?

– Любовь моя…

Он шагнул к ней и попытался обнять, но Алина оттолкнула его, да так, что он от неожиданности тоже плюхнулся на землю. Она испуганно прижала руки в мокрых перчатках ко рту.

– А знаешь что? – медленно проговорил Онни, поднимаясь и отряхиваясь. – Ведь я ни разу, ни единого разу у тебя ничего не просил! Я всегда делал все, как тебе нравилось! Даже влез в чертов костюм на свадьбе, хотя ненавижу костюмы и выгляжу в них как идиот! А теперь ты не можешь сделать для меня одну-единственную вещь! Кричишь, что замерзла и промокла, – ну так я звал тебя вчера и позавчера, когда было тепло! Кто виноват, что ты созрела только сегодня, когда погода испортилась? – Он говорил все громче и громче, подходил все ближе. – Я всего лишь попросил тебя мне довериться, но теперь вижу, что ты мне доверяешь, только когда надо сделать тебе кофе или сбегать в магазин! Малейшее неудобство – и любви как не бывало, ты начинаешь изворачиваться, врать и кричать на меня!

Алина завороженно следила, как он приближается, как тускло блестит стальная оправа амулета, который при падении выскользнул из расстегнутого ворота куртки. Как же сильно ее бесит этот дурацкий коготь, господи, кто бы знал! Злость прогнала страх и придала ей сил. Даже сейчас не верилось, что они ссорятся всерьез, – ну, покричат друг на друга, подумаешь. Давно пора было высказать ему кое-что.

– Ну надо же! – Она сама шагнула ему навстречу, сорвала промокшие перчатки и уперла руки в бока. – Даже костюм припомнил, смотри-ка, одолжение сделал, раз в жизни оделся нормально! Я тебя сколько раз просила снять эту дурацкую штуковину! Но нет, ты даже на свадьбу с ним заявился, все фотки испортил! Черт-те чей коготь поверх парадной рубашки, отлично просто! Даже в постели эта дрянь мне то глаз выбьет, то кожу расцарапает, и я говорила тебе об этом сто раз, но тебе хоть бы что! Ненавижу, ненавижу! – Алина вытянула руку и, прежде чем Онни успел отшатнуться, вцепилась в амулет и изо всех сил дернула вниз.

– Госпожа Мустайоки, вы можете рассказать, что с вами случилось в лесу?

Алина безразлично смотрела в стену, мимо полицейского дознавателя. Ей не хотелось разговаривать. Медсестра объяснила, что ее нашли две пожилые женщины, которые гуляли в лесу: она лежала на тропинке, в грязной мокрой одежде и без сознания. Одна из тетушек осталась с ней, а вторая побежала в больницу и привела помощь.

– Вы понимаете финский?

Алина кивнула, преодолевая внутреннее сопротивление.

– Или вам удобнее общаться на английском?

Алина пожала плечами.

– У пациентки сильный стресс из-за переохлаждения и травмы, – заговорила медсестра, – возможно, она не скоро сможет поговорить с вами.

Следователь, полненький лысоватый мужичок в форме, понимающе угукнул.

– Тогда я приду завтра, – предупредил он.

– Доктор решит, – важно ответила медсестра.

Оба скрылись за дверью, что-то вполголоса обсуждая. Алина могла бы прислушаться, но не хотела.

Она сломала ногу, ободрала коленки и ладони: похоже, упала и еще какое-то время ползла, пока не выбралась на тропу и не потеряла сознание. Она помнила, только как в нос ударил знакомый, ненавистный горько-дымный запах, – и наконец поняла, откуда он ей знаком и почему от него всегда становилось так тревожно.

Почему-то вспоминать было не страшно.

Может, потому, что все закончилось – она знала это наверняка. Воспоминание могло быть тяжелым, но стало последним, и Алина не желала забывать. Если забыть, последняя ниточка, связывающая их, порвется, и весь ее теплый, уютный, понятный мир навсегда ухнет в черную дыру под корнями той страшной елки.

Был он таким же, как в лесу ее детства, или другим? Ничего-то она не поняла, ничего не запомнила. Разве что глаза – как они медленно наполнялись тьмой, и тьма эта была сродни той, под корнями.

«Ты забрала у меня возможность вернуться. Теперь иди со мной – или уходи».

Стоило немного отключиться от больничной реальности, как стены будто истончались, становились прозрачными и она снова видела перед собой берег озера, елку, камень… А потом только беспорядочно хлещущие по лицу ветки.

В дверь палаты тихонько постучали, и снова вошла медсестра.

– Госпожа Мустайоки… Элайна, – позвала она.

Алина поморщилась, услышав свое перековерканное имя. Эта женщина ее не знала, она работала в другом корпусе.

– Я должна вам кое-что отдать, – сказала медсестра и вложила в безвольную Алинину руку что-то черное и холодное, взблеснувшее металлом. – Это было у вас, когда вас принесли.

Алина перевела на нее пустой взгляд, и что-то в ее лице заставило медсестру принужденно улыбнуться и поспешно выйти.

Она посидела еще немного, потом нащупала у кровати костыли, встала и подошла к окну. За окном простирался лес. Теперь он уже не казался ей таким страшным и таинственным. Теперь она точно знала, чего боялась всю жизнь. И что ей теперь делать с этим знанием?

– Слышишь, я больше не боюсь, – прошептала Алина, глядя в окно. – Я люблю тебя.

Лес молчал.

– Я люблю тебя, – повторила она уже своему сжатому кулаку, из которого торчал черный плетеный шнурок. – Прости, что убежала. Пожалуйста, вернись. Я пойду с тобой в лес, теперь по-настоящему, обещаю! Я загляну под эти корни, залезу в эту дыру, если так надо. Честное слово, я люблю тебя, я тебе доверяю, только вернись, ну пожалуйста…

Умом она понимала, что все бесполезно. Но… может быть, амулет приведет ее туда, где сплетаются корни камня, дерева и воды? А может, проще выбросить его в окно, никогда больше не ходить в лес, забыть все, как будто ничего и не было? Забыть его теплые руки, смешное упрямство, непослушные блестящие черные волосы? Лес начинается здесь, за больницей, и тянется, кажется, до самого Северного полюса, в нем миллиарды елок, тысячи болот, сотни озер, и всей жизни не хватит на то, чтобы найти ту самую дыру под корнями. Почему же раньше ей чудилось, что ужас поджидает под каждым кустом? Да если бы все было так просто!

Она стояла, прижимая кулак к губам и шепча признания в любви вперемешку с просьбами о прощении, пока ноги не заледенели, а стиснутые пальцы не начало ломить от напряжения. Только тогда Алина разжала ладонь. Железная оплетка тускло блестела в свете ночника. От когтя остались неровный обломок у самой оправы и невесомая черная пыль.

Алина еще какое-то время тупо смотрела на сломанный амулет, а потом прислонилась лбом к оконной раме и тихо заплакала.

…Стряхнув состриженные волосы с кресла, господин Куафюр смел метелочкой и собрал в небольшой мешочек все, что было на полу. Он никогда не избавлялся от волос – пригодятся для париков и шиньонов, так он считал.

Цирюльник с досадой посмотрел на часы и поморщился. Почти полночь.

– Если бы этот мальчишка не был таким заросшим! Столько времени потрачено, а ведь меня ждет куда как более важная работа…

Он уже запер дверь и собрался гасить свет, когда за порогом раздался голос. Жуткий шелестящий голос:

– Цирюльник… впусти меня… постриги меня… я так зарос…

Господин Куафюр испуганно глянул на дверь. За мутным стеклом окошка что-то шевелилось – что-то большое, бесформенное.

– Простите, мы уже закрыты! – выдавил он, почувствовав, как от страха лоб покрылся потом.

– Мои волосы… – отвечал поздний посетитель, – они отвратительны… я не могу терпеть…

– Приходите завтра!

Часы в цирюльне начали отбивать полночь. Когда отзвучал последний удар и эхо медленно растаяло, из-за двери раздалось:

– Но ведь я уже пришел… завтра…

Господин Куафюр нервно сцепил руки.

– Обратите внимание: на двери висит табличка с расписанием – мы открываемся в семь. Я сделаю вам любую прическу, какую пожелаете, но только утром. Приходите потом.

Ответом ему было молчание. За дверью, казалось, больше никого не было. Жуткий силуэт исчез. Сердце цирюльника лихорадочно колотилось.

«Ушел? Он ушел?»

Господин Куафюр потянулся в карман за платком, когда за спиной прозвучало:

– Я уже пришел. «Потом» наступило.

Цирюльник резко развернулся и в страхе попятился к двери.

В том же кресле, где совсем недавно сидел племянник доктора Доу, устроился… монстр! Огромный ком путаных волос не просто занимал кресло, а переваливался через подлокотники, часть его громоздилась на полу вокруг. В лохмах застрял какой-то мусор: ветки, листья, окурки, ржавые консервные банки, клочки газет.

– Приступай, цирюльник.

Господин Куафюр, запинаясь, начал было:

– Сэр, я…

– Кто сказал, что я сэр? – ответил голос, и в этом шелесте совершенно невозможно было распознать, принадлежит он мужчине или женщине.

– Прошу прощения, мэм…

– Но я ведь не говорил, что я – мэм.

– Тогда кто же вы?

Ком зашевелился в кресле – казалось, волосы жили собственной жизнью.

– Я просто некто, кто хочет сделать прическу. Можешь называть меня Шеллоу.

«Шеллоу… что-то знакомое, – подумал господин Куафюр. – Где-то я уже слышал это имя… Но вот где?»

– Приступай, цирюльник, – повторил монстр. – Я не уйду, пока ты не пострижешь меня.

Господин Куафюр на негнущихся ногах подошел к креслу – кажется, ему просто не оставили выбора. Вблизи ком волос выглядел еще страшнее, да и пахло от него так, что впору зажимать нос, – сыростью, подвалом и плесенью.

Цирюльник кивнул и потянулся к вешалке за пеньюаром.

– Без этого, – сказал Шеллоу. – Просто постриги меня. Как когда-то.

«Как когда-то?»

– Мы знакомы?

– Разумеется. Я приходил сюда две недели назад.

«Что?!» – Цирюльник попытался вспомнить всех своих клиентов за последнее время. Никакие Шеллоу в памяти не всплывали.

– Приступай… и никаких механизмов – ты должен постричь меня сам.

Мелко сотрясаясь всем телом, господин Куафюр снял с фартука ножницы и проговорил:

– Ше… шевелюриманс начинается.

С опаской поднеся ножницы к тому месту, где у посетителя должна была находиться голова, он отрезал прядь. И с этой первой прядью, с первым щелчком ножниц страх будто бы слегка отступил.

«В конце концов, это просто клиент, который хочет постричься…»

Цирюльник взялся за работу. С каждым щелчком ножниц он действовал все увереннее. Ком волос в кресле больше не шевелился.

И тем не менее молчание тяготило господина Куафюра.

– Вы сказали, что приходили две недели назад, Шеллоу, – сказал он. – Вы не напомните, какую именно стрижку я вам делал?

– «Бергамо» средней длины. Довольно модная стрижка в этом сезоне.

Господин Куафюр искренне удивился. Он мог бы поклясться, что не делал «Бергамо» много лет. Она давно вышла из моды.

– Вы ничего не путаете?

– Я никогда ничего не путаю. Что ты делаешь?

Цирюльник пытался освободить застрявшую в волосах клиента консервную банку.

– Я хочу вытащить… В ваших волосах много… – Он не осмелился сказать «мусора» – кто его знает, этого Шеллоу, вдруг оскорбится.

– Знаю, – ответил клиент. – Я заснул и зарос. Не помню, как это произошло, но, кажется, я проспал целую неделю.

«Вряд ли можно так зарасти за какую-то неделю, – подумал цирюльник, разглядывая освобожденную консервную банку. На этикетке с трудом угадывалась надпись: “Крюгге. Щупальца спрута в масле”. А ведь когда-то эти консервы и правда производили на фабрике Крюгге. Но ведь она давно обанкротилась…»

– Я могу поинтересоваться, где именно вы заснули, Шеллоу?

– У садовой решетки особняка Хозяина.

– Это где-то здесь, в Тремпл-Толл?

– Это известное место. Недалеко от канала. Признаться, я не помню, как заснул. Помню лишь, как проснулся. Меня разбудил мальчишка.

– Мальчишка? – поинтересовался господин Куафюр, отрезая клок за клоком – прядями назвать этот волосяной ужас язык не поворачивался.

– Он задел меня, когда перелезал через ограду. Его нога запуталась в моих волосах. Мальчишка решил, что это плющ. Я пытался схватить его, но он оказался шустрым. С другой стороны ограды его ждал джентльмен в черном с докторским саквояжем. Они ушли…

«Доктор Доу и его племянник? Куда на этот раз они сунули свои носы?»

До господина Куафюра доходили слухи, что доктор порой участвует в делах разной степени таинственности.

– Кто эта мисс? – неожиданно спросил Шеллоу.

– Простите?

– На плакатах. Я их не помню.

Цирюльник поднял взгляд. На стене слева от кресла висели плакаты в рамочках – на каждом была изображена молодая женщина, но на всех «цирюльных афишах» ее прически отличались: на одной она – с пышной прической и подвитыми огненно-рыжими локонами, на другой – с волосами каштановыми, собранными в кокетливую модную стрижку на шпильках, на третьей – волосы черные, а стрижка мрачно-драматичная, на четвертой – ее русые волосы вызывающе острижены «под мальчика», на пятой – длинные белые волосы частично скрывают лицо…

– Это моя дочь Фелиция. Она помогает мне демонстрировать стрижки и в кое-каких… гм… экспериментах цирюльного дела.

– Очень красивая мисс. Не знал, что у вас есть дочь.

– Она появилась… недавно.

Шеллоу ничего не уточнял, и цирюльник не стал вдаваться в подробности – говорить с этим существом о дочери ему не хотелось.

Господин Куафюр задумчиво обстригал ком волос, тот постепенно уменьшался в объемах, хотя с виду все еще представлял собой сущий кошмар. На миг прервав стрижку, цирюльник вытащил из лохм клочок газеты, расправил его. Статья на коричневой, почти разлезшейся от старости и влаги бумаге почти не читалась, но заголовок и пару первых строк еще можно было различить: «Профессор Погодник обвиняет Чету Фогг в краже своей “Туман-машины”! Мистер и миссис Фогг отвечают, что машина всегда принадлежала им. Чем для города обернется противостояние Злодеев?!»

– Злодеи Золотого Века… – прошептал господин Куафюр, хмурясь.

Упомянутые личности по праву считались великими и ужасными. Обладая невероятными надприродными силами и уникальными механизмами, они совершали грандиозные преступления, противостоя полиции и друг другу, – при этом регулярно переворачивали Габен вверх дном. Когда-то господин Куафюр лично знал некоторых из них.

– Что еще за «Золотой Век»? – спросил Шеллоу.

Цирюльник закусил губу. А ведь это существо в кресле и правда не знает. Все говорит о том, что проспало оно в каком-то саду намного дольше, чем две недели. Это было пугающе странно, да и вовсе казалось невозможным, но Шеллоу будто пропустил последние двадцать лет. Тогда то время Золотым Веком еще не называли, да и вообще так стали говорить лишь после выхода знаменательной статьи в «Сплетне» «Золотой Век Злодеев закончился!».

Но если он заснул еще тогда, то что же это выходит? Кто он такой?

– Вы говорили о том, что не помните, как заснули. А что вы помните перед тем?

Шеллоу помолчал, будто пытался восстановить в памяти полузабытую картину.

– Полным ходом шла работа над «Семиногом». Вместе с другом-изобретателем Хозяин заперся в своей мастерской, проводились финальные испытания. Мне было велено их не беспокоить…

Господин Куафюр вздрогнул.

– Вы сказали «Семиног»?

– Так я и сказал. Уверен, вы не догадываетесь, что это, но скоро – я в этом не сомневаюсь! – вы узнаете. Все в Габене узнают.

Тут он был неправ. Господин Куафюр прекрасно знал, что такое «Семиног». Потому что все это уже произошло. И тут он понял, кого именно стрижет. Вспомнил, кто такой Шеллоу!

– А сад вашего Хозяина называется случайно не… «Элмз»?

– Верно. Я же говорил – известное место.

Цирюльник кивнул. Место и правда известное – одно но: последние двадцать лет это никакой не сад, а городской парк. А когда-то он действительно принадлежал весьма важному и почтенному господину, чей особняк стоял в его глубине. Вот только особняк давно заброшен, все подступы к нему заросли – в Саквояжном районе он считается дурным местом. И неудивительно, учитывая, что в нем обитал доктор Ворнофф, безумный гений и один из Злодеев Золотого Века. Двадцать лет назад он создал гигантского механического спрута, планируя с его помощью уничтожить Дом-с-синей-крышей на Полицейской площади. Его планам не суждено было сбыться: полиция все узнала и устроила засаду у Керосинной заводи. После грандиозного сражения «Семиног» подбили, а самого доктора Ворноффа схватили и отправили в тюрьму Хайд. Гигантский металлический спрут до сих пор там же, где он и выбрался из канала: разрушенный и ржавый, врос в землю на берегу.

Господин Куафюр вспомнил и Шеллоу. Тот был помощником доктора Ворноффа, говорили, что своих прихвостней доктор выращивает искусственным путем. Слова Шеллоу о том, что он не сэр и не мэм, обрели смысл. Это действительно так, если он выращенный в колбе бесполый гомункулус.

– Ты там не заснул, цирюльник? Я не могу тут долго сидеть. Я потерял и без того достаточно времени. У меня очень много дел.

Господин Куафюр торопливо вернулся к стрижке.

Лохмы постепенно опадали. Цирюльник постоянно обметал кресло щеточкой и работал уже по колено в обрезанных волосах. В какой-то момент под комом обнаружилась человеческая фигура, тонкая как проволока, в старомодном костюме-тройке: темно-фиолетовый, почти черный, сюртук с широкими лацканами и слегка вздернутыми плечами, короткая жилетка и штаны.

Еще несколько движений ножницами – и открылись развернутый воротник рубашки с шейным платком.

Сидевшее в кресле существо, хоть и лишилось большей части волос, по-прежнему выглядело странно. Голова напоминала большой путаный клубок ниток, наткнутый на спицу.

Рабочие ножницы затупились, и господин Куафюр взял запасные. Когда он обрезал волосы спереди, ему наконец предстало лицо клиента – узкое, вытянутое и совершенно гладкое, если не считать налипшей на него грязи. Правильные, или, вернее, никакие, черты могли принадлежать как мужчине, так и женщине. Большие глаза с – цирюльника даже пробрало – красными радужками не моргали.

– Вы все еще желаете «Бергамо»?

– Разумеется. Хозяин – очень модный джентльмен, и я должен соответствовать.

Господин Куафюр промолчал. Не стоило рассказывать клиенту, что вряд ли в темных застенках Хайд Карлу Ворноффу удается поддерживать свою шевелюру согласно хоть каким-то модным веяньям.

Цирюльник собрался с духом – все же, когда в последний раз он делал «Бергамо», он был совершенно другим человеком с… другими руками – и приступил.

Переживал он напрасно: меньше чем за полчаса прическа была готова. С виду голова Шеллоу уменьшилась незначительно и по-прежнему казалась громадной. Непропорционально большие головы считались одним из признаков гомункулусов.

– Как всегда, превосходно. – Клиент оценил прическу. На его лице при этом не отразилось ни одной эмоции.

– Думаю, вам понадобится шляпа… ну, чтобы хоть как-то скрыть…

– Что скрыть?

– Эм-м… ничего. Я просто…

Говорить Шеллоу, что «изготовление» гомункулусов в Габене, как, впрочем, и они сами, давно запрещено, он тоже не решился. Да и чего скрывать, вряд ли тут помогла бы шляпа.

Когда господин Куафюр отряхнул клиента щеткой, тот поднялся из кресла.

– Запиши на счет доктора Ворноффа, цирюльник.

– Но… я… гм…

– Что-то не так, цирюльник?

– Нет, разумеется, я запишу вашу стрижку… гм… на счет доктора Ворноффа.

«А счет я, видимо, должен отправить господину коменданту тюрьмы Хайд», – добавил он мысленно.

– Замечательно, – сказал Шеллоу и, не прибавив ни слова, развернулся и направился к двери черного хода.

Господин Куафюр понял: видимо, это существо именно через него и проникло в цирюльню.

Дверь стукнула. И цирюльник остался один стоять в куче дурно пахнущих грязных волос и уличного мусора, который они собрали за двадцать лет…

Осенью Дора каждое утро выходила в сад, чтобы убрать опавшие листья. Деревьев было так много, что изо дня в день они укрывали пожухлую траву ржаво-рыжей и желтоватой листвой. Они обступали дом со всех сторон, образуя круг, и ночью от их теней порой становилось не по себе.

В тот день на сыром после ночного дождя пороге лежало воронье перо. Дора сначала не обратила на него внимания: птиц тут было изрядно. Почти сразу за забором начинался густой лес, старый и недобрый. В его чащу едва ли проникал свет, и они часто вили там свои гнезда. Там, где их не могли потревожить люди.

Дора подняла перо, покрутила в тонких пальцах, поежилась: на промозглом ветру было холодно. Вернувшись в дом за курткой, она рассеянно оставила перо на зеркале у входа. Выкидывать его было жалко: до того красивое, что Дора подумала украсить им дом.

Теперь она сгребала листья в небольшие кучки, немного увязая в размякшей земле, и волей-неволей искала еще перья. Несколько раз Дора поднимала голову, чтобы посмотреть, нет ли гнезд на деревьях. Но едва ли: птицы не вьют гнезд поздней осенью.

Снова пошел мелкий дождь, неприятно заколол прохладными каплями, и Дора вернулась в дом.

Она всегда любила его, и в непогоду в его стенах становилось особенно уютно. Дора часто смотрела из окна на улицу, когда там шел ливень или гремел гром, лежал снег. Она всегда знала, что это ее не коснется, что дом достаточно надежен. Что он защитит ее.

И теперь Дора сидела на широком подоконнике в пледе, глядя, как дождь сбивает с деревьев остатки листьев. Их оголенные ветви стремились в небо, будто пытались уцепиться за него, к небу же тянулся лес. Доре вдруг подумалось, что есть в этом нечто зловещее. Что-то, чего следует бояться и от чего стоит держаться подальше. Она зябко обняла себя за плечи, мотнула головой.

«Разве это не глупо? Это ее сад, это ее дом – места, которые она знает с детства. Что может быть не так? Почему деревья ее пугают?»

Сидеть у окна расхотелось, и Дора слезла с подоконника, устроилась в кресле, забрав с собой лишь книгу. Сказки братьев Гримм были куплены ей совсем недавно – Дора любила их в детстве, но старый томик затерся и сыпал пожелтевшими страницами. Она боялась, что если станет его перечитывать, то он развалится окончательно. Новая же книга пряталась в темную обложку с золотой фольгой на звездах и луне, и было приятно трогать плотные страницы.

Дора быстро увлеклась чтением и вскоре перестала замечать время и усиливавшийся дождь. Она следовала за сказкой. То шла по гулким коридорам замка, то оказывалась в старом лесу – почти таком же, как за окном, то пряталась меж камней горного водопада. Дору восхищал этот мир: немного мрачный, шепчущий сквозь строки древние легенды, полный теней и заклинаний.

Наверное, это и правда были ее любимые сказки среди прочих. В детстве, когда она изучала дом, ей нравилось представлять себя героиней этих сказок. Дора была и принцессой в золотом платье, и бедной крестьянкой, которой помог Румпельштицхен, лесной ведьмой. Дора хотела расколдовать лягушонка и однажды даже утопила свой мячик в колодце, но назад его подняли соседи с очередным ведром воды. Дора искала говорящих воронов, но птицы никогда не приближались к людям.

Сейчас она, конечно, вспоминала о детских играх с улыбкой и смущением. Спустя годы это казалось смешным и немного глупым.

Дора невольно вновь подумала о пере.

Нет, кое-что все же осталось. Она всегда любила воронов.

С этой мыслью Дора отложила книгу и встала убрать перо, чтобы оно не затерялось.

Дом часто забирал вещи и далеко не всегда возвращал их. В детстве мама говорила Доре, что так происходит потому, что та не убирает игрушки. Дора расстраивалась, искала их в больших шкафах в дальних комнатах или украдкой на чердаке, куда ей не разрешали подниматься. Но никогда не находила. Дом возвращал вещи сам, если только того хотел.

Став старше, Дора узнала, что кое-что пропадало и у родителей. Гребень, бритва, а однажды – дорогие костяные запонки. Но Дора не придавала этому значения. Сложно ли потерять что-то в таком большом доме?

Очень старый, он часто скрипел на ветру, хотя снаружи стены были каменными. В каждом его углу можно было найти что-нибудь, чего прежде не видел. Доре рассказывали, что построили его и правда давным-давно, часто перестраивали, обновляли. Год за годом он становился таким, каким был теперь.

Дора знала в доме каждую лестницу, каждую комнату, каждое окно. Из одного виднелся лес, из другого – необъятное поле и река, а из третьего можно было заглянуть в соседский сад, где жили кролики. На лестницах Дора любила устроить себе место для игр, за что ее часто журили. В дальних комнатах, которые толком не обжили, Дора строила себе убежища. Бывало, мама не могла ее найти и пугалась, и Дора думала, что дом прячет и ее.

Но все это давно прошло.

Они привыкли к дому, и дом к ним, и все трое любили это место. Конечно, тяжеловато, говорила мама, убирать его и следить, чтобы все было в порядке, но дом на природе – большое счастье. Отец соглашался с ней: любил летом пойти на рыбалку или посидеть в саду за книгой.

Что ему, что Доре больше всего нравилось в доме осенью и зимой, но в этот раз она была одна: родители уехали на пару недель навестить родственников и отдохнуть. Дора же осталась дома: были дела.

Она вернулась в длинный коридор, где на стенах висели старые фотографии и даже несколько портретов. Дора знала: в дальних комнатах грудой лежали изящные пустые рамы от таких же картин. Никто не мог ей внятно рассказать, что стало с холстами. Однажды Дора повесила несколько из них на обои – там, где были пятна или особенно интересный рисунок. Это показалось ей правильным, но и только. Почему-то она думала, что на самом деле с рамами и картинами случилась какая-то ужасная история. Рама без картины как человек без лица. Если бы Дора умела хорошо рисовать, она бы это исправила, но увы.

Теперь она стояла у зеркала, удивленно глядя на пустую полочку.

Пера не было.

Дора даже провела по шершавой поверхности рукой, но ничего.

Зато стоило ей бросить случайный взгляд в зеркало, как она заметила там движение.

Дора была дома одна. У нее не было питомцев, не было даже мышей на чердаке. И потому это ее напугало.

Едва уловимое, оно чуть не коснулось ее лица, и Дора взволнованно огляделась.

Краем глаза увидела, как ей показалось, черные перья. Вроде того, что нашла сегодня.

Дора моргнула, и все пропало. Снова осмотрелась вокруг.

Этот дом имел множество странностей.

Но прежде тут точно не было ничего, кроме него самого. Дора давно научилась с ним жить, и теперь это происшествие ее встревожило.

«Наверное, мне и правда просто показалось. Наверное, это сквозняк: ветер с легкостью гуляет по дому, если не закрыть где-нибудь окно. Наверное, я просто плохо спала из-за дождя всю ночь».

С этим Дора снова посмотрела в зеркало, теперь уже прямо.

Ничего.

Темные стены позади, очертания вешалки и куртки на ней. Фотография мамы с папой где-то на море. Букет рыжих кленовых листьев в фарфоровой вазе на комоде для всяких мелочей.

Ничего.

Дора опустила взгляд на полку и удивленно вздрогнула.

Перед ней лежало перо, нетронутое, точно там, где она его оставила.

Дора поспешила взять его, покуда не исчезло, судорожно пытаясь понять, как так вышло. Его ведь только что не было. А прежде оно было. Дора протерла глаза, тяжело вздохнула.

Иногда разум может сыграть с человеком злую шутку, и это случилось и с ней. Или все произошло на самом деле? Может, это снова дом?

С этими спутанными мыслями Дора поспешила назад, прижимая перо к груди.

В гостиной она ходила туда-сюда, раздумывая, где бы его устроить.

Дора любила дары осени, как она это про себя называла: каштаны и желуди, увядшие листья, остатки сухих цветов. Из них она делала букеты, которыми украшала комнаты, и гербарий. Каждый год она собирала новый альбом.

Но перо везде смотрелось как чужое, черное-черное на ржаво-рыжем, золотом и коричневом. Дора со вздохом забрала его из венка над камином и, подумав, положила к собственной фотографии. Теперь оно лежало посередине каминной полки, и Дора удовлетворенно кивнула.

Так перо нашло свое место.

Она больше не вспоминала ни о нем, ни о зеркале. Были дела по дому, была работа, и в гостиную Дора вернулась только под вечер. Ей хотелось еще немного почитать сказки перед сном.

Заодно Дора позвонила родителям, спросила, как дела. Те, кажется, совсем не жаловались: успели осмотреть город еще раз, ездили в гости к кому-то, кого Дора не знала или не помнила. От мамы не укрылась ее тревога, но Дора ничего не рассказала. Не нужно им беспокоиться по пустякам. Дора ведь уже взрослая и может держать себя в руках.

И все равно что-то было не так.

Дора взяла книгу с подоконника, зачем-то подошла к камину. Взгляд случайно упал на каминную полку, когда она прошла мимо. Старые подсвечники, блюдце с иностранными монетами, перо.

Дора невольно перевела взгляд на собственную фотографию и едва не выронила книгу.

Она словно бы посерела, а за плечом Доры стояла неясная тень. Ее очертания были похожи на человеческие, но она пугала. То ли тем, что ее не должно было там быть, то ли серостью.

То ли и вовсе тем, что у нее не было лица.

Дора отступила на пару шагов, и тут же позади распахнулось окно. Снова будто бы мелькнуло совсем близко черное крыло.

Сквозняк, просто сквозняк.

Да куда там, ветер – на улице и впрямь бушевал сильный дождь, качались деревья. Дора за работой этого не заметила, но погода стала совершенно ужасной.

Сквозняк.

Это повторила она про себя не раз, закрывая окно и занавешивая шторы.

Почему-то в эту ночь Доре было очень неуютно засыпать.

Вообще-то она любила свою небольшую комнату почти что под крышей, теплый свет лампы и мягкую кровать. Любила книжные шкафы вдоль стен и стол с уютным рабочим креслом. Любила игрушки на подоконнике и кактусы на полках.

Но в эту ночь комната впервые показалась ей не такой безопасной, как она привыкла думать. Что-то неприятно давило на нее изнутри, и Дора не могла уснуть. Она крутилась в одеяле, пробовала читать, листала ленту соцсетей, но ничего не помогало. Дора смотрела в темный потолок, и ей казалось, что ее мысли кружатся и падают, как листья в саду.

И только под утро ей удалось хоть ненадолго задремать.

Этот день обещал быть просто ужасным.

Дора бесконечно долго не могла встать: не было сил. Погода, впрочем, улучшилась. Из-за туч выглядывало последнее осеннее солнце, и лучи освещали верхушки леса. По комнате прыгали солнечные зайчики, а листья в саду как будто светились.

Дора, все же встав и подойдя к окну, улыбнулась: можно было и погулять, и окончательно прибраться во дворе.

Уборка всегда помогала ей привести мысли в порядок, и теперь Дора снова сгребала листья. Она складывала их в ведра, сваливала в тачку – вывезти на опушку, а частью укрывала корни деревьев в саду. Размела дорожки, укрыла остатки цветов и теперь смывала смолу и иголки с теплицы. Она давно ничего не укрывала: некогда было ухаживать, и Дора то и дело думала ее разобрать, но всякий раз оставляла как есть.

Теперь сад стоял совсем пустой.

Дора ходила меж деревьев, смотрела на клумбы, обошла дом со всех сторон. Везде чисто и оттого почему-то пугающе.

Ветви зябко тряслись на ветру, и Доре было их даже жаль. Теперь только ели и редкие сосны кутались в иглы, а лес и сад, казалось, поредели. Дора смотрела туда, на верхушки дубов и берез, где густели тучи. Их едва пробивало солнце, все больше освещая дома. Дора подумала, что к опушке идти как-то особенно не хочется, но от листьев нужно было избавиться.

И она, открыв калитку, медленно покатила тачку к мрачным деревьям.

У леса было тихо. Кое-где еще пели последние птицы, в чаще каркали вороны. Несколько раз Дора видела, как в небе устремлялись куда-то на юг птичьи стаи – летели зимовать.

Она бережно распределила листья между несколькими деревьями, укрывая корни, отряхнула тачку. Лес все так же молчал, только поскрипывал на ветру. Осень укутывала его и соседние поля в туман и легкую изморось по утрам, но прежде иссушила там всё живое, чтобы зима не могла это заморозить. По весне, Дора знала, природа снова вдохнет жизнь во все вокруг. Но до этого еще далеко.

Она снова подхватила тачку, хотела было покатить назад, но замерла. Лес словно вглядывался в нее, рассматривал, тянул ветви и шевелил корнями. Доре сделалось неуютно.

Но она не смела повернуться к нему спиной.

Так прошло две-три минуты, а затем лес снова замер, и птицы, казалось, запели громче. Карканье приблизилось, и несколько раз из-за деревьев вылетели вороны.

Дора мотнула головой, отгоняя наваждение, и все-таки пошла обратно к дому.

Когда она наконец заперла сарай и закрыла калитку, то пожалела, что для веранды слишком холодно. Было бы уютно посидеть, глядя на опрятный сад, но Дора знала: тут недолго и простудиться.

Поэтому просто вернулась в тепло.

Сегодня работа шла бодрее, и к вечеру Дора успела еще и перебрать вещи к зиме, закрыла кое-что в шкафах наверху, а теплые свитера и кофты переложила поближе. Осень в этот раз была не такая уж теплая, и даже солнце, все еще светившее среди туч, не могло ее согреть.

Дора в течение дня даже несколько раз подходила к окну, чтобы поймать хоть немного света. Она еще думала убраться в теплице: сквозь крышу солнце казалось особенно ярким. А ведь и убирать было нечего…

Дора решила, что просто скучает по нему. Осенью и зимой его было совсем мало, и так надо было ждать до весны. В детстве она однажды весь день пробегала с банкой, чтобы поймать хоть немного лучей. Сейчас она знала: ничто его здесь не удержит.

Когда поля укрыл вечерний туман, а сумерки вперемешку с тучами запутались в ветвях деревьев, Дора сидела на подоконнике и смотрела в сад. У нее на коленях лежали сказки, раскрытые на «Вороне» – Дора любила эту историю.

По саду бродили тени.

Кое-где по траве и листьям еще гулял ветер, слегка стучали по крыше особенно длинные ветви. В неярком свете фонаря за забором было видно калитку и пустую дорожку. То и дело на ней мелькало что-то: качались деревья. Дора завороженно наблюдала за этим, вслушиваясь в ночные звуки, и им в тон отвечал дом.

Это убаюкивало ее, успокаивало, и она невольно задремала, укутавшись в плед.

Проснулась Дора от странного шороха.

Почему-то окно снова распахнулось, и сырой ветер теперь трепал страницы книги. Дора еле закрыла его, убрала книгу и огляделась. Кажется, больше ничего не было потревожено, и она тяжело вздохнула.

Слишком много всего за два дня, и Доре это не нравилось. Раньше дом был к ней добрее, а теперь будто не подчинялся даже сам себе.

Она слезла с подоконника, невольно подошла к камину. Перо было на месте и даже не двинулось. Фотография тоже была обычной: ни теней, ни серости. Дора пожурила себя: слишком устала вчера, а сколько всего себе напридумывала.

Выключив свет и оставив только небольшую лампу, она хотела было подняться к себе, но в глубине дома что-то отчетливо скрипнуло. Дора замерла. Она все еще была одна, забраться в дом никто не мог: он был вполне надежным. Но когда скрип повторился, Доре стало совсем не по себе.

С каждым разом этот звук, казалось, все приближался, и наконец пол скрипнул почти что у ее ног.

Быть может, это сквозняк или вода стала проникать в фундамент, вот его-то давно не перебирали. Или все же мыши: должны же были они когда-нибудь завестись. Пришли в холода погреться. Или просто – скрипит и скрипит, это у него бывает.

Но почему-то теперь Дора не могла доверять дому так, как доверяла прежде, и чувствовала, что и сам он ослаб. Что-то сломалось. Что-то изменилось. Но Дора никак не могла понять, что именно.

Встревоженная, она вернулась в гостиную, включила весь свет. Немного прошлась туда-сюда, открыла и закрыла книгу, сложила плед. Снова остановилась у камина. Перо было на месте, но стоило Доре повернуться, как она различила в дверном проеме чью-то высокую тень. Та, замерев, смотрела то ли на нее, то ли сквозь, и Дора боялась пошевелиться. Тень тоже замерла, не приближалась, и Дора внутренне задрожала. То открывала, то закрывала глаза, но тень все еще была там.

Вдруг вынырнуло из полутьмы коридора большое черное крыло, словно закрывая вход в гостиную, и в тот же миг все исчезло.

Дора стояла ни жива ни мертва. Теперь она ясно видела и тень, и черные перья, что пугали ее последние два дня. Теперь она знала наверняка: здесь что-то не так. Первой мыслью было пойти к соседям: всякое ведь бывает, но Дора себя остановила. Было уже поздно, наверняка все спят, да и куда ей в ночь?

Дора заставила себя успокоиться и мыслить трезво. Тени, крылья… Даже если принять, что она это на самом деле видела, мало ли бывает случайностей? Неудачно упавший свет, может, ненароком залетевшая в окно птица: она же спала, а окно распахнулось.

Птицы не приближаются к людям. Но, может, у этой имелись свои причины?

Дора невольно взяла в руки перо, неловко сжала. Кажется, с ним ей было спокойнее: почему-то от него шло легкое тепло. Дора тяжело вздохнула, выключила свет, хотя ей было страшно. Быстро поднялась по лестнице и зашла в комнату.

Сегодня уюта в ней было еще меньше, чем вчера. И вроде бы все прежнее, все родное – Дора оглядывала ее, пытаясь понять, что не так, но не могла ничего найти. Все было как обычно.

Но почему-то теперь ей было совсем не спокойно.

Когда она погасила лампу и здесь, шторы неприятно качались, и в комнату проникал дрожащий свет растущей луны. От этого по полу бегали тени, почти достигая ее кровати, и Доре было не по себе. Теперь очертания комнаты в полутьме казались ей совершенно чужими, заострившимися. Почти враждебными. Дора вглядывалась в шкафы, в стол, в игрушки, но душа отзывалась только тревогой.

Теперь она не чувствовала себя надежно там, где всегда могла спрятаться от любых бед.

От этого мучительно тянуло сердце, и Дора только плотнее укуталась в одеяло, обняла подушку. Это пройдет. Закончится ночь, наступит день, и все пройдет, так она себя убеждала. И все снова станет привычным и понятным. Дора хотела бы в это верить, но теперь боялась.

Боялась, что снова увидит тень в дверном проеме, зеркале или на фотографии.

И еще больше боялась, что в этот раз таинственное крыло не появится и не сможет ее защитить.

Теперь Дора знала: все это время она его видела, и каждый раз оно отгоняло тень.

Она повернулась к прикроватной тумбочке, куда положила перо, задумчиво посмотрела на него. Перья, что Дора видела в крыле, были точь-в-точь как это.

Дора подумала, что есть в этом что-то, что оно связано… Но почти тут же ее стало клонить в сон, хотя еще пару минут назад спать совсем не хотелось.

Еще пару минут назад спать было очень страшно.

Дора задумчиво закрыла глаза. Тени, вороны… Теперь это казалось далеким и не слишком настоящим, и она, рассеянно думая над этим, окончательно уснула.

Было около полудня, когда на следующий день Дора вышла на улицу.

Сегодня солнце пряталось за тучами, и они вперемешку плыли по небу, гонимые ветром. Дора обошла сад, проверяя, не случилось ли чего, осмотрела деревья – нет ли птиц, но все оказалось пусто.

Никого. Даже в лесу было как-то слишком тихо, и Дора подумала, что в этом году осень слишком рано усыпила землю перед долгой зимой.

Она вышла за калитку, ступила на немного мокрую после дождя дорогу к опушке. Вообще-то дел в лесу и рядом с ним у нее не было, но Доре хотелось пройтись, а сад ей быстро надоел.

В лесу царила тишина, как и вчера, только теперь он не обращал внимания и на Дору. Дубы и березы уставились в небо и бессмысленно тянулись к нему ветвями. Ели сгрудились, кренясь к земле, словно пытались согреться. Дора не решилась войти в лес – испугалась, пожалела, что зря пришла.

Но тут на поляну вылетел большой ворон.

Он сел посередине, сложил крылья, напыжился и теперь смотрел на Дору быстрыми глазами-бусинками. Он не приближался, но и не улетал, и Дора замерла, любуясь птицей.

– Подойдешь? – предложила она неловко, и ворон вскинул голову, прислушиваясь. – Прости, у меня для тебя ничего нет.

Ворон продолжал на нее глядеть, все-таки сделал несколько шагов, но в лесу что-то заскрипело, заговорило, и он тут же взлетел в сторону чащи.

Жаль, подумала Дора, мы могли бы подружиться. Если с дикими лесными птицами, конечно, можно дружить.

Она еще немного без дела походила по опушке, а потом решила возвращаться. Прогулка вышла бестолковой, но о другой Дора и не думала. Поэтому просто собрала немного целых желудей, подняла с земли пару особенно красивых листьев и пошла назад к дому.

Листья украсили один из букетов в коридоре, а желуди Дора сложила в миску к сухим цветам. Она думала иногда, не посадить ли ей дуб прямо в саду, но хорошего места там не нашлось, и поэтому Дора быстро оставила эту затею. Дуб хотела и мама. Вообще-то раньше она садом и занималась, но с возрастом это стало тяжелее, и теперь за ним ухаживала Дора.

Сейчас ей снова захотелось разнообразить его, и она долго смотрела в окно, думая, где бы найти место деревцу или хотя бы кусту.

Места так и не нашлось, и Дора занялась домом: хотела прибраться и посмотреть, правда ли все готово к зиме. Больше всего она надеялась найти места, откуда дуют сквозняки, и заделать их, чтобы они больше не мешали.

Чтобы они больше не пугали.

Но сколько Дора ни искала, все стены и окна были в порядке.

Она снова позвонила родителям, спросила, не дует ли где в доме: может, ей кажется? Все так и было: отец перед отъездом тоже проверял и чердак, и стены, и подвал, но ничего не нашел. Значит, сквозняков нет. Отец привычно посетовал, что уборка к осени свалилась на нее одну, но Дора его успокоила. Ей это нравилось, и она рада была помочь.

И снова родители спросили ее о том, почему она так напугана, но Дора только отшутилась.

Между делом Дора поняла: теперь она очень боится прихода вечера. Раньше, да еще три дня назад Дора особенно любила вечера в этом доме: из-за уюта, из-за вида из окна, но теперь боялась, что с вечером пугающая ее тень вернется. Дора чувствовала: тень появляется и днем, но почему-то ей казалось, что вечером та особенно смелеет.

Дора как раз мыла пол в дальних комнатах, как заметила движение в одной из пустых рам.

Вздрогнув, она отложила тряпку, приглядываясь, и ей показалось, что на стене лежит тень. Сегодня было пасмурно, и она включила свет, но ее собственная тень была другой. Тень в раме же смотрела прямо на нее, и Дора с ужасом поняла, что это все та же. Она невольно отступила, но тень привычно не двинулась: то ли выжидала, то ли просто наблюдала.

А затем резко дернулась вперед.

Тут же вокруг стало темнее, пахнуло почему-то лесной гнилью и старыми еловыми иголками, и Дора по-настоящему испугалась. Она отступила еще, обнимая себя за плечи, и тут в углу рамы что-то мелькнуло.

На стене явно проступили очертания черной птицы, и тень тут же вернулась на место, а потом и вовсе пропала без следа.

Птица почти сразу стерлась следом.

Теперь Дора носила перо в волосах.

С ним и правда было спокойно, и до самой темноты Дора не вспоминала о дурном.

Она поймала себя на мысли, что ее дни теперь похожи один на другой. Дора просыпалась, шла в сад, затем занималась чем-нибудь до вечера, а там почти всегда читала свои сказки. И всякий раз ее покой нарушала тень. Дора уже думала о том, что она появилась тогда же, когда в дом попало перо, но выкидывать его не стала. Почему-то ей это казалось неправильным.

Когда сумерки снова укрыли поля и лес и теперь заглядывали в окна, Доре стало страшно. Она включила везде яркий свет, даже хотела разжечь камин, но не управилась с трубой. Ничего не помогало. Страх сковывал изнутри, проникая везде, и Дора даже не могла сосредоточиться на книге.

Мысли то и дело возвращались к тени. Теперь она, казалось, следовала за Дорой по пятам. Теперь Дора вспомнила: она видела ее и в разных зеркалах, и на нескольких фотографиях, и даже в отражении старого чайника, когда перебирала коробки наверху. Но стоило появиться ворону – а Дора думала, что это ворон, – и все пропадало.

Она невольно подумала про птицу, которую видела утром. Едва ли это было ее перо – кто знает, но почему-то Доре хотелось, чтобы птица последовала за ней.

Дора снова пожалела, что у птицы есть свои дела, и решила, что пойдет к себе пораньше.

«Глупо это. И ведь я давно выросла, а вижу тени и воронов, боюсь этого всего».

В другое бы время это помогло, но теперь Дора в глубине души знала: это все произошло с ней наяву.

И когда она сделала первый шаг по лестнице, где-то в доме будто бы в ответ раздались шаги.

Дора невольно коснулась пера, пошарила по комоду – там она теперь держала газовый баллончик. Шаги повторились и теперь, кажется, приблизились. Скрипел пол. Свет почему-то стал тусклее и теперь мигал, грозясь и вовсе погаснуть, и Дора испуганно замерла, обнимая себя за плечи.

Шаги, казалось, прошелестели мимо нее, а затем остановились. Теперь Дора ясно видела, как в полутьме постепенно возникает перед глазами уже знакомая высокая тень. Как оборачивается, густея, и смотрит прямо на нее, а затем медленно делает шаги навстречу.

Дора снова задела пальцами перо, и тень дрогнула, отступая в сумрак прихожей.

И тогда Дора помчалась по лестнице, прыгая через ступеньку.

Внизу что-то загремело, лестница скрипела, но ближе к коридору, бил о крышу дождь. Стены содрогались, точно кто-то качал дом, из шкафов в гостиной кое-где явно попадали книги. Послышался стук разбитого стекла. Дора заперла дверь, забилась в угол и зажала уши. Только бы пережить ночь. Только бы дождаться позднего осеннего рассвета, первых лучей слабого солнца.

Снизу донеслось злое шипение, и Дора всхлипнула от страха, накрываясь одеялом, хотя едва ли оно могло ей помочь.

Неожиданно стало тише, только теперь отчетливо слышались приглушенные звуки ударов. Дора сначала не двигалась, боясь привлечь внимание, но потом все же решила спуститься.

Если бы это была тень, то едва ли бы та успокоилась. А если есть и ворон…

Дора снова поймала себя на мысли, что все это глупо, что это просто старый дом и ненастная погода, но идти вниз было страшно. Она еле справилась с собой, сжала в руках перо и все же выглянула из комнаты на лестницу.

Никого. Звуки ударов, казалось, отдалились, и Дора снова включила на ощупь свет. Ненадолго ей почудилось, что в конце коридора что-то шевелится в темном углу, но оно почти тут же пропало.

Дора осторожно заглянула в гостиную: оттуда веяло холодом. И правда, одно из больших окон было открыто, а там…

В полутьме, слабо освещаемой луной, большая птица медленно оттесняла тень к подоконнику. Она била ее крыльями, вцеплялась когтями, метила клювом куда-то в грудь. Тень сопротивлялась, пытаясь схватить птицу, но все же отступала и наконец почти что вывалилась в открытое окно.

Дора завороженно замерла: от этого ей почему-то стало легче, а страх отпустил.

Птица меж тем обернулась, устало усаживаясь на спинку дивана, отряхнула перья и заглянула Доре в глаза.

Это был тот самый ворон, которого она утром повстречала на опушке в лесу. Дора обрадованно улыбнулась, приблизилась, и ворон как будто усмехнулся.

– Приятно, когда люди узнают. Для них все птицы на одно лицо. И уж тем более вороны.

Он чинно поклонился, и Дора едва слышно рассмеялась этой шутливой важности. Но ворон, кажется, был серьезен.

– Как удивительно: тебя совсем не смущает говорящая птица, – продолжал ворон.

Дора нахмурилась. Да, если тень и все прочее можно было списать на воображение, то вот это – вряд ли. Но оно совершенно точно происходило по-настоящему. Дора никак не могла себе это объяснить, но, верно, тут это и не нужно было. И она просто села рядом с вороном.

– Наверное, я должна вас благодарить.

– Едва ли кто-то пр-режде обр-ращался ко мне на «вы». Но лучше не стоит – не пр-ривык.

Ворон переступил с ноги на ногу, распушился, и Дора еле удержалась, чтобы не коснуться его. Наверное, это было бы совсем невежливо.

– Впр-рочем, я р-рад был помочь. Это совсем забывает о том, где его место, – заметил ворон устало. – Оно совсем р-распоясалось.

– Что-то я ничего не понимаю, – пожаловалась Дора. – О чем ты говоришь? Прежде здесь ничего такого не было. Я здесь почти с рождения, и… нам всем всегда здесь нравилось.

Ворон нахохлился, щурясь, качнул головой.

– Это и пр-равда хор-роший дом, пр-росто с ним пр-риключилась недобр-рая истор-рия.

Дора удивленно посмотрела на него.

– Я ничего такого не слышала. Нет, правда… Здесь всегда было хорошо, – возразила она.

– Стены вас действительно укр-рывают от всего, что могло бы вам навр-редить, но с тех пор-р, как ты подняла мое пер-ро… Что-то не так, вер-рно?

Ворон ходил туда-сюда по спинке дивана, и Дора со вздохом кивнула.

– Знаешь, я даже думала его выкинуть, но не решилась. Наверное, это было бы некрасиво.

– Это так. На самом деле оно давно набир-ралось силы и р-рано или поздно бы пр-роснулось… Так что даже к лучшему, что я обр-ронил пер-ро, а ты нашла. Тепер-рь я хотя бы могу тебя защитить, а то пр-росто так в дом не попадешь.

Дора удивленно посмотрела на него, и ворон весело закаркал:

– Птицы в доме к несчастью! Р-разве ты забыла?

Дора тихонько рассмеялась. И правда. Когда она была маленькой, то мама часто ругала отца, что тот открывает окна на чердаке. Она боялась, что в дом попадет лесная птица.

– Так что происходит? – переспросила Дора. – Ну, кроме того, что все это на самом деле, и… все прочее…

Ворон спрыгнул на подушки и уселся на них, как в гнездо, с задумчивым видом.

– Так ср-разу и не р-расскажешь. Это стар-рое дело. Стар-рое и стр-рашное, и людям не нужно о нем знать. Но р-раз ты все видела, то что тепер-рь таить, пр-равда?

Дора нахмурилась, вслушиваясь в его хриплый голос.

– Давным-давно, когда еще не было ничего, что тебе знакомо, это место считалось особым. Здесь стояло др-ревнее святилище, где жило… нечто. Это так и по сей день, как видишь, пр-росто пр-режде оно спало, набир-раясь сил, а теперь пр-робудилось.

– Почему? – не поняла Дора. – Мы что-то делали не так? Мы просто… жили тут, и все.

Ворон качнул головой.

– Иногда так случается. Это не зависит от людей, это дело пр-рир-роды. Пр-росто… Пр-росто час пр-ришел.

Он говорил загадками, и это Доре не нравилось, но она решила, что пусть так. В другое время она бы захотела узнать больше, но теперь понимала: уж лучше меньше, но спать спокойнее. И снова доверять месту, где она выросла.

– Но при чем здесь ты?

– Я? – Ворон тряхнул крыльями. – Я стр-раж этого места уже почти тысячу лет. Может, больше, может, меньше – я не считал. Когда-то я был человеком, как ты, но меня обр-ратили в вор-рона, почитай, пр-рокляли этой службой. Это боится только меня, и только мне под силу его победить.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь Дору, но она не торопила его.

Наверное, это было что-то личное. В конце концов, у любой птицы, у любого живого существа есть свои тайны и своя тоска. А уж за столько лет…

Меж тем ворон оживился и продолжил:

– Мне было сказано, что, покуда я не запр-ру это там, откуда оно пр-ришло, покуда эта земля не пер-рестанет быть отр-равлена его ядом, быть мне птицей. Но сложно запер-реть то, что и без того спит в своем укр-рытии. А еще этот дом… Я никак не мог к нему подобр-раться.

Дора сочувственно вздохнула, хотя едва ли понимала, в чем дело. Просто сил удивляться и думать уже не было.

– Иногда мне удавалось отвадить его на десять или двадцать лет, но потом это начиналось снова.

Ворон снова нахохлился, но теперь сердито, досадуя:

– За тысячу лет я так и не понял, как это победить. Не знаю даже, отчего выбр-рали меня, а не кого-то еще. Я… толком не помню, что я делал человеком, но едва ли во мне было что-то особенное.

Он весь поник и теперь смотрел печально. Дора хотела было погладить его, но подумала, что это будет неловко.

– Будет глупо спрашивать, но могу ли я чем-то помочь? – предложила она мягко, и ворон перевел взгляд на нее. В глазах-бусинках мелькнуло что-то веселое.

– С этим – едва ли, – ответил он. – Но если ты позволишь остаться здесь на некотор-рое вр-ремя и покор-рмишь… Я тоже буду тебе благодар-рен.

Дора устало улыбнулась.

– Гостиная в твоем распоряжении.

Она подумала, что это все, конечно, очень странно и происходит будто бы не с ней, да и только. Теперь уже пусть будет как будет, но лучше бы – с хорошим концом.

Когда Дора выходила из комнаты, то обернулась посмотреть, где устроился ее новый гость. Он так и спал среди подушек, чуть склонив голову, и ей почему-то стало тепло на душе.

Наутро Дора сперва даже забыла, что не одна. Лежала в постели, то читала, то листала новости, то переписывалась, пока в дверь не постучали.

– Хотелось бы поесть, – сказали ей оттуда. – У птиц с этим немного иначе, чем у людей.

Дора хлопнула себя по лбу и отложила телефон. Где-то в глубине души она, видно, надеялась, что ей это все приснилось, но нет. И теперь Дора завтракала, глядя на клюющего напротив мясо ворона.

– Как тебя зовут? – спросила она, когда молчание стало затягиваться.

Ворон удивленно посмотрел на нее.

– Мне не нужно имя, – произнес он. – Но если тебе неудобно, зови меня как есть – вор-роном. В этом нет ничего такого. А ты Дор-ра, так ведь?

Дора кивнула, не став спрашивать, откуда он знает. Если он и правда жил тут столько времени, то уж точно слышал.

– Я пока поживу с тобой, здесь или на чер-рдаке – посмотр-рим. Не хочется посвящать слишком много людей в наши дела. К зиме, если я ничего не пр-ридумаю, это снова уснет…

Ворон ненадолго взлетел, пересек кухню от окна к двери и назад, вернулся на место.

– Оно будет пр-риходить вновь и вновь. Каждую р-растущую луну оно набир-рает силу и каждое полнолуние обладает особой властью. Луна давно р-растет, и полная луна… на днях, не так ли?

Дора со вздохом кивнула.

– Это совсем плохо, да? – спросила она немного испуганно, и ворон задумчиво качнул головой.

– Не в пер-рвый раз, но еще не было случая, чтобы я не боялся, что не сумею с ним сладить. Что погибну, а вслед за мной – и все вокр-руг. Это др-ревняя и злая сила, жадная до кр-рови и гор-ря. Она не знает ни пощады, ни жалости, ни мер-ры. Она умеет только убивать и вытягивать жизни, плести болезни и беды. Пр-режде люди пр-риносили ей дар-ры, чтобы задобр-рить, и камни святилища всегда были сыты, как и это. Но со вр-ременем люди забыли, что нужно делать, стали вер-рить в др-ругое или не вер-рить вовсе, и теперь оно вынуждено кор-рмиться само.

Эти слова прозвучали так мрачно, что Дора поежилась. Никогда прежде она не слышала об этом месте ничего такого. «Да и не пыталась узнать», – признала она про себя. Но, видно, стоило.

– Но ты не бойся. Я думаю спр-равиться – всегда справлялся. Только бы знать, как навсегда от него избавиться.

Ворон замолчал, наскоро закончил с мясом, затем уселся на подоконник и принялся чистить перья. Дора же поймала себя на мысли, что покуда нигде больше не видела тень, с тех пор как ворон выгнал ее из дома.

Она как ни в чем не бывало убрала стол, позвонила маме и даже вышла подмести дорожки от остатков листьев. Ворон не беспокоил ее: летал по дому или сидел в подушках, размышляя о своих делах. С ним Доре было куда проще, и она изредка проверяла, как он там.

Между тем день шел как обычно, и Дора понемногу стала забывать то, что с ней случилось. Воспоминания о тени, о том, что она творила, теперь казались далекими и пустыми. Теперь Доре казалось, что зря она так волновалась, что слишком много себе надумала и потому испугалась. Она не стала делиться этим с вороном, но боялась, что зазря потревожила и его. Хотя, кажется, он сам прилетел?

Дора решила просто сосредоточиться на том, что делала всегда, – это часто помогало.

Но когда она протирала пыль на полках в дальних комнатах, из рамы на нее снова посмотрела тень.

Теперь Дора была не одна и только глубоко вздохнула, не давая себе паниковать.

– Ворон! – крикнула она, и тень явственно съежилась, разозлилась – так Доре привиделось. Почти тут же в дверной проем влетел ворон и бросился когтями на тень, пытаясь вцепиться туда, где должно было быть лицо. Несколько мгновений они боролись, и тень все-таки пропала, растворившись в воздухе.

Ворон же устало сел на раму.

– Оно становится сильнее. Надо тор-ропиться, – сказал он больше сам себе. – Хор-рошо, что ты меня позвала. Иначе могло быть и хуже.

Дора оглядела раму.

– Но ведь днем луны нет, – заметила она. – Да и ночью она часто закрыта облаками… Что такое?

– Далеко не все боится солнца и вообще – света, – прокаркал ворон задумчиво. – А что до облаков, то хотя бы часть ночи луну видно и оттуда – я пр-ровер-рял. Тоже думал, что обойдется, но не обошлось. Жаль, что я не так силен, чтобы нагнать достаточно туч на нее и удер-рживать их всю ночь.

Дора бережно коснулась его крыла, и ворон легонько боднул ее ладонь.

– Ничего, я что-нибудь пр-ридумаю, – пообещал он, мрачно глядя в окно. – Не могу я это пр-росто так оставить. Это мой долг.

– Скажи, – начала Дора неловко. – А… а ты делаешь это только ради… долга? Ты разве не хочешь стать человеком?

Тут же она мысленно обругала себя за такой вопрос: а вдруг ему было больно об этом говорить?

Ворон и правда замер, затем закрыл голову крылом и сидел так несколько минут. Дора виновато взглянула на него, снова неловко коснулась крыла и наконец погладила. Ворон безвольно подставился под пальцы.

– Хочу, конечно, – ответил он наконец. – Не было ни дня, чтобы я об этом не думал. Я ведь не желал этой доли. Никто не желает. И уж точно я не желал жить тысячу лет, все помнить и видеть… Но что имею.

В его черных глазах плескалась мучительная тоска, и Дора осторожно забрала его на руки. Он казался совсем легким, и она даже удивилась. Ведь, прогоняя тень, он становился таким огромным… Но, может, это тоже было сродни колдовству – а здесь творилось колдовство. Дора подумала бы, что, может, кое-что и похуже, но это слово нравилось ей куда больше.

– Я устал. Отнеси меня назад, – попросил ворон. – Да, нагнать облака кажется неплохой идеей… Но сила… Я не умею поднимать такой ветер-р и уж точно не смогу удер-рживать его всю ночь.

Дора задумчиво пожала плечами: ей это все и вовсе было чуждо.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала она ободряюще. – Правда… я про это все немного знаю, конечно…

Ворон только коротко взмахнул крылом.

Остаток дня и часть вечера он продремал в подушках и проснулся, только когда Дора в очередной раз говорила с родителями. Ворон не мешал ей, только слушал, а потом снова уснул.

Но в доме все равно было тихо и спокойно, и даже вышедшая на небо луна их не тревожила.

Это, видимо, тоже спало или искало силы: наверное, ворон его изрядно потрепал. Дора не стала его об этом спрашивать, просто занималась своими делами.

А когда ночь стала такой глубокой, что сквозь нее не было видно даже звезд, ворон позвал ее к себе.

– Оно где-то р-рядом, – сказал он взволнованно. – Я чувствую. Будь остор-рожна и не ходи никуда, кроме… обжитых мест.

Дора испуганно кивнула.

– Ты будешь биться с этим? – спросила она, и ворон медленно кивнул.

– Если оно р-решится напасть. Может и выжидать. Я не знаю…

Поэтому, как только стрелки часов указали на хоть сколько-то ночное время, Дора поднялась к себе и плотно затворила дверь. Ворону она была не нужна, только бы помешала. И когда внизу раздалось хлопанье крыльев, Дора плотнее укуталась в одеяло.

Чуть погодя в доме снова поселилась тишина, и Дора все же приоткрыла дверь: вдруг ворон захочет побыть с ней. Но, судя по возне в гостиной, ему нравились и подушки. Дора не стала настаивать: он был ее гостем.

И теперь спать было как-то проще и спокойнее.

Мысленно пожелав ворону доброй ночи, Дора провалилась в сон.

Наутро все повторилось: они почти что молча позавтракали, и ворон снова заснул, а Дора занялась своими делами. Она хотела было спросить его о том, что было ночью, но побоялась.

Ворон же спал явно неспокойно. Дрожал во сне, невольно возился в подушках, а затем и вовсе открыл глаза и тревожно осмотрелся.

– Ты тоже видишь сны? – удивилась Дора, сметая с дивана его перья и пух.

– А р-разве я не живой? – Ворон перебрался на подоконник и принялся чистить перья. – Я видел пр-рошлое. Такое далекое, что и не упомню, что именно.

По его печальному тону Дора поняла: лучше его не трогать.

Ворон же о чем-то напряженно думал. Наверное, о тени: как ее достать и как победить. Полнолуние было уже совсем близко: кажется, даже сегодня, и Дора надеялась, что все закончится.

– Ты ничего не решил? – спросила она украдкой к вечеру, когда пила в гостиной чай.

Ворон встрепенулся: сегодня он даже летал куда-то, вымок под дождем и теперь грелся у батареи.

– А что тут р-решить? – вздохнул он. – Нет, ничего… Хотя полная луна вот-вот выйдет на небо.

Ворон явно переживал, чувствуя себя ответственным за нее, и Дора тепло ему улыбнулась.

– Не бер-ри в голову, – велел ворон. – Это всегда была моя забота и ей же останется.

Дора посмотрела на него с уважением: почему-то это ее тронуло, – и показала полотенце.

– Вытир-раться? – Ворон распушил было перья, но потом согласно придвинулся. – Да, быстр-ро отказываешься от пр-ривычки быть мокр-рым и замер-рзшим.

Теперь он снова прятался в подушках и думал: Дора видела, как бесцельно обводят комнату его глаза. Она не отвлекала его, только читала книгу, и ворон порой даже подбирался ближе, чтобы заглянуть туда.

Раз-другой в окне мелькнула тень, но стоило ворону только поднять крылья, как она исчезала. Дора наблюдала за этим с невольным интересом. И все же осмелилась спросить.

– Как ты становишься таким большим? Ты ведь… ты ведь сейчас меньше, – заметила она и тут же прикрыла рот ладонью.

– Ну а иначе мне здесь будет неудобно. – Ворон прижал крылья совсем близко к телу. – Тут станет слишком тесно. Но это еще что… Если я захочу, то смогу закр-рыть собой луну – такие у меня кр-рылья.

И тут он осекся, вдруг закаркал сам себе, и Дора не поняла даже, что случилось.

– Ты чего? – спросила она испуганно, и ворон весело посмотрел на нее.

– Если я не могу согнать тучи, то… я сам закр-рою луну вместо них! – воскликнул он и тут же поник. – Но… сумею ли я пр-родер-ржаться всю ночь?

– Что придаст тебе сил? – спросила Дора серьезно, и ворон задумался.

– Ничего, – сказал он наконец. – Р-разве что добр-рый ужин. Но ты меня славно кор-рмишь, так что подойдет.

Дора подумала, что это слишком просто: ни заклинаний, ни чего-то особого, чтобы получить силу, ничего. Но, может, так оно и было на самом деле: разве в сказках написали бы правду? А ворон был с ней здесь и сейчас.

Она хотела его спросить, что будет, если он его победит: что он станет делать, – но побоялась. Один раз она его этим задела за живое и второй раз тем более не хотела обидеть.

– Какой пр-ростой ответ. Вот что значит тысячу лет думать об одном и том же, – пожаловался ворон. – Вот оно как…

В его голосе Дора различила решимость, и она ее обрадовала.

– Мне кажется, у тебя должно получиться, – сказала она, хотя едва ли ему это было нужно. – Столько лет… ты ведь тоже копил силу.

– Будем надеяться, – сказал ворон. – Надежда – большая сила, как и вер-ра. В нашем деле это нужно.

Доре польстило, конечно, что он так говорит, но она знала: ей останется только спрятаться и не мешать. И Дора была этим довольна: не очень-то хотелось делать то, чего она не умела.

Ворон и правда склевал мяса больше, чем обычно, и теперь прохаживался по подоконнику, наблюдая, как ночь укрывает поля.

– Когда я скажу, иди к себе и ни в коем случае не спускайся вниз, что бы ни стр-ряслось, – велел он. – Даже если тебе покажется, что р-развер-рзлась земля. Даже если покажется, будто вот-вот упадет небо. Случись что, я не смогу тебе помочь.

Дора нервно обняла себя за плечи, взволнованно глянула на него.

– А как же ты? Если что-то случится с тобой?

За эти пару дней она привыкла к такому соседу и теперь по-настоящему переживала, что с ним что-то произойдет.

– Не думай об этом. Если тысячу лет я удер-рживал его, то… и сейчас удер-ржу, – прокаркал ворон, хотя и не слишком уверенно. От Доры это не укрылось, и она привычно потянулась, чтобы его погладить. Ворон не прятался, подставил голову, но быстро отстранился.

– Пор-ра, – сказал он, когда потихоньку начали расступаться облака. – Иди и помни, что я тебе сказал. Не выходи из комнаты. И не вер-рь ничему, что услышишь, пока не позову сам.

Доре ничего не оставалось, кроме как подняться к себе и затворить дверь.

Сначала минуты тянулись мучительно долго. Внизу было тихо, только где-то в доме тикали часы. Впервые Дора слышала их так отчетливо. Тик-так, тик-так. За окном поднимался ветер, в стекла бил редкий дождь, качались деревья. Все вместе даже убаюкивало, и Дора прикрыла глаза: ворон не запрещал спать.

Тик-так, тик-так. Она открыла глаза и выглянула в окно.

Ничего.

Тик-так.

Но стоило Доре снова закрыть глаза, как она услышала внизу шум. Били крылья, стучали тут и там по полу шаги, скрипели стены, и Дора невольно вжалась в кресло. Не смотреть, не думать, не спускаться. Притвориться, будто ее нет дома.

Дора потянулась к наушникам, хотела их включить, но они не работали. Связь на телефоне тоже пропала, усиливался дождь и ветер, и Дора привычно испугалась.

Она обошла комнату, оглядела фотографии. Пусто. Но и немудрено – тень сейчас была внизу.

Тик-так, тик-так.

Шум, казалось, приблизился, звучал уже почти на лестнице, и Дора проверила дверь. Плотно закрыта. Хотелось бы верить, что ей это поможет.

Тик-так.

Шум снова отдалился, ветер норовил разбить окна и впустить в дом дождь, и тут внизу резко скрипнула форточка.

«Выгнал, – поняла Дора, – выгнал». Но этого было мало.

Она снова кинулась к окну.

Посреди бури было ничего не видать, она едва ли могла различить собственный двор, и стало страшно. А если ворон не справится? А если пострадает или вовсе погибнет? Дора испуганно качнула головой. Нет, нет, даже и думать об этом нельзя. Нужно верить в лучшее, в то, что он справится, нужно… Дора всегда боялась, что мысли могут воплощаться. Она велела себе верить в ворона во что бы то ни стало и не верить в то, что пытается запугать их обоих. Не верить в зло, отравившее землю.

Дора подняла глаза на темное небо, полное рваных туч, и обомлела.

Огромная птица взмыла ввысь и в последний миг закрыла выплывшую из облаков луну. Ее крылья раскинулись от края до края: одно едва касалось полей и домов вдалеке, другое задевало верхушки леса. Черные перья целиком загородили лунный свет, и ночь стала настолько темной, что Дора, выключив лампу, не разглядела бы и собственные руки.

Внизу же, за забором, бесновалось нечто. Дора видела, как расползается по земле темный густой туман, даже дымка, как от нее леденеет трава, как дрожит все вокруг с каждым новым порывом ветра. Это была тень. Она то и дело поднималась, бросаясь на птицу, пыталась опутать ее, схватить, оттолкнуть, но та оставалась на месте.

«Ты сможешь, ты сможешь. Ты сильный. Ты ждал этого так долго, что не должен отступить».

С каждым новым броском тени ворон вздрагивал, но не отпускал луну. С каждым новым броском с него сыпались перья, и там, где они касались тени, она таяла.

Дора не знала, сколько так простояла, прежде чем ее все-таки сморила тревожная дремота. Не знала, сколько времени прошло, но проснулась она от стука в окно.

– Гор-разда ты спать. – Голос ворона звучал совсем тихо, и он почти что упал на подоконник, когда Дора впустила его в дом. – Это было непр-росто. Еще никогда мы не бор-ролись так. Как р-равные.

Он не нашел сил даже зарыться в принесенное полотенце, и Дора сама укутала его, забрала на руки.

– Ты в порядке? – спросила она осторожно. – Я видела, ты терял перья.

Ворон посмотрел на нее удивительно тепло.

– Думал, спр-росишь о другом. Но благодар-рю тебя. В пор-рядке. Устал, но ничего… Пр-риду еще в себя. А пер-рья… пер-рья отр-растут.

Он устало дернулся, опустил голову на край полотенца.

– Наверное, быть человеком так же утомительно. Теперь смогу проверить, если захочу.

И тут Дора поняла.

Он победил.

Тень исчезла.

– Так ты… ты… – Она не находила слов от радости, и ворон слабо закаркал – видимо, смеялся.

– Я, – подтвердил ворон. – Как много р-решает вер-ра… Ты повер-рила в меня, но не повер-рила в это… Побор-рола свой стр-рах перед ним. И оно ослабло. Я совсем забыл за давностью лет: оно питалось и страхом. Но ты сумела его пр-роучить.

Дора улыбнулась в ответ, и ворон ласково боднул ее руку.

– Так ты снова сможешь стать человеком? – спросила она. – Самым настоящим?

Ворон задумчиво посмотрел на нее, повел крыльями, словно пожимал плечами.

– Смогу. Да только, мне кажется, в холода этого делать не стоит. Птицей пр-роще зимовать. Да и пр-ривык я… Тысячу лет тосковал, думал, что запер-рт, а тепер-рь понимаю – пр-ривык. – Помолчал. – Птица свободна. А человек вечно пр-ривязан к земле.

Теперь тоска в его голосе была светлой и зыбкой, как рассветные лучи. Он отпускал. Прошлое и себя самого, чтобы оставаться собой. Просто немного другим.

– Еще проще зимовать, когда есть те, кто поможет, – сказала Дора скромно. – Оставайся здесь. Я спрячу тебя на чердаке, а потом уговорю маму. Или поставим тебе домик в теплице.

Ворон весело посмотрел на нее.

– Так я совсем изнежусь и забуду обо всем, что умею. А вдр-руг это вер-рнется? Хотя бы и чер-рез тысячу лет, – заметил он.

Дора пощекотала его шею, и ворон довольно зажмурился.

– Теплица так теплица. Только пр-ридется тебе отдать мне диванную подушку – уж больно они славные, – произнес он тепло. – И мясо мне покупай посвежее, и…

Ворон говорил и говорил, больше шутя, а Дора рассеянно улыбалась. Гнетущее чувство, преследовавшее ее почти неделю, пропало, и осень за окном снова стала уютной, а не зловещей.

Дом снова стал родным, и Дора отпустила все страхи.

Ворон наконец нашел силы сесть ей на плечо и ласково клюнул в щеку.

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru