Мемуар:
Геннадий Красухин "Азохен вей, или Еврейское житье" (отрывки из книги)
Рассказы:
Елена Клещенко "Дауншифтер"
Кирилл Берендеев "Звездный водоем"
Наталья Резанова "Восемь дней до Вавилона"
Анна Немеровская "Хотите купить сон?"
Артем Шевченко "Недостающая функция"
Далия Трускиновская "Жених для Джимми"
Перевод:
Стефан Грабинский "На взгорье"
Эссе:
Леонид Ашкинази "Наука в фантастике"
Юрий Лебедев, Герман Фадеев "Таблица и закон Менделеева"
Владимир Петров "Из мира тараканов"
Владимир Смолович "Фотонные грезы"
Наука на просторах Интернета:
Павел Амнуэль "Газета для ученых"
Стихи:
Уистен Хью Оден
Олег Поляков
1.0 — создание файла mezinskiy
Избранные страницы из моего литературного и культурологического словаря
Эти страницы избраны не совсем обычно. Они написаны о евреях, а если и не непосредственно о них, то так или иначе связаны с еврейской тематикой. В старости подобные вещи меня стали интересовать. Несколько страниц я добавил не из календаря. Они посвящены наиболее известным еврейским праведникам мира.
Жизнь Семена Яковлевича Надсона была и счастливой и несчастной.
Счастливой - потому что он рано начал печататься со стихами, а главное - к нему рано пришел успех: он быстро становится любимцем молодежи.
Несчастной - потому что он рано заболел: кончил курс военной гимназии, поступил в Павловское военное училище, простудился, и врачи констатировали начало чахотки. Тем не менее Надсон окончил и училище и был выпущен подпоручиком в Каспийский полк, стоявший в Кронштадте.
Летом в 1883 года Надсон слег в постель: на ноге открылась туберкулезная фистула, явление часто сопровождающее туберкулез легких.
Всю зиму Надсон добивался освобождения от военной службы. Добившись наконец - получил место секретаря в редакции "Недели".
К тому времени он стал уже известным поэтом. Но через несколько недель болезнь приняла такой оборот, что Литфонд выделил 500 рублей, чтобы отправить Надсона сперва в Висбаден, а потом в Ниццу. Как вспоминала сопровождавшая его за границу М. Ватсон: "Несколько недель перед его отъездом за границу комнатка больного буквально осаждалась многочисленными посетителями, желавшими выразить ему свое участие и симпатию. Кроме литературной молодежи и дам, здесь можно было встретить и самых почтенных деятелей печати".
Летом 1885 года поэт вернул Фонду деньги пожертвованием чистой прибыли с первого издания его стихотворений. Надо сказать, что эта первая и единственно прижизненная книга принесла поэту бешеную славу. Надсон, подражавший Лермонтову и Некрасову, был поэтом безвременья. Ему удалось дожить до своей славы. И, слава Богу, что не удалось пережить ее. Он умер 31 января 1887 года (родился 26 декабря 1862-го), а через не такое уж большое время после смерти Надсона публика охладела к его стихам.
Права ли публика? Наверное. Все-таки красивости стиха, которые позволял себе Надсон, иногда затмевали смысл стихотворения:
"Лариса! Вот когда посажалею, / Что я не смерть и ноль в сравненье с ней..." - Пастернак откликнулся этими строчками, узнав о смерти поэтессы и революционерки Ларисы Михайловны Рейснер 9 февраля 1926 года.
Первым произведением Рейснер была героическая пьеса "Атлантида", напечатанная в "Шиповнике" (1913).
В 1915-1916 годах вместе с отцом выпускала литературный журнал "Рудин". Журнал критиковал "оборончество" Плеханова и вместе с тем печатал Мандельштама, В. Рожественского, саму Рейснер.
В 1917 году работала с Горьким в газете "Новая жизнь".
В 1916-1917 году переживает бурный роман с Гумилевым. Под именем Гафиза он выведен в "Автобиографическом романе", не опубликованном при жизни Рейснер.
После расставания жила одно время с Сергеем Колбасьевым.
В 1918 году вступила в РКП(б). В августе 1918-го ходила в разведку в тыл врага.
В декабре 1918 года Троцкий, с которым у нее был кратковременный роман, назначает ее комиссаром Морского генерального штаба РСФСР. Вышла замуж за командующего Волжско-Камской флотилии Федора Раскольникова, участвует вместе с ним в боях.
Стоит, наверное, рассказать, что на этой флотилии побывал Всеволод Вишневский, который на корабле "Ваня" встретил друга на всю жизнь - пулеметчика Петра Попова, а также Ларису Рейснер, которая не раз там бывала. Вот отрывок из стенограммы выступления Вишневского перед актерами Камерного театра:
"Лариса Рейснер - петербургская культура, ум, красота, грация. Человек, который как-то пришел на флот и как-то сумел подчинить реакционную группу офицерства.
Когда она пришла к нам, матросам, мы ей сразу устроили проверку: посадили на моторный катер-истребитель и поперли под пулеметно-кинжальную батарею белочехов. Даем полный ход, истребитель идет, мы наблюдаем за "бабой". Она сидит. Даем поворот, она: "Почему поворачиваете? Рано, надо еще вперед". И сразу этим покорила. С того времени дружба. Ходили в разведку. Человек показал знание, силу. Мы сначала не верили: "Пришла какая, подумаешь!"
Очень активная, очень напряженная, напористая и очень простая. Я помню такой случай. 1 октября 1918 года наш корабль погиб. В живых осталось тридцать человек. Мы сидим, греемся, дают кофе, спирт. Подходит Лариса: "Расскажите". Меня толкают: "Валяй, ты умеешь". Рассказал. Она выслушала, потом подошла и... поцеловала в лоб. Парни заржали, она посмотрела, и все утихли. Это было просто и у меня осталось на всю жизнь..."
"Будешь играть Ларису Рейснер", - сказал Вишневский Алисе Коонен. - Ты замечательно должна ее сыграть. У вас есть что-то общее. И в характере какие-то сходные черты, и глаза похожи. И имена рифмуются: Алиса - Лариса". Общее было - Алиса Коонен увлекалась фигурным катанием так же страстно, как и Лариса. При обсуждении пьесы Коонен неожиданно переименовала название пьесы. "Да, я понимаю, что это трагедия. Но пьеса-то оптимистическая", - убеждал Вишневский, как надо играть. "А почему бы именно так и не назвать пьесу - "Оптимистическая трагедия "?" - вмешалась Коонен. "Всеволод вскочил и, заключив меня в объятия, воскликнул - Ура! Роль Комиссара стала одной из самых дорогих моему сердцу", - вспоминала актриса.
В 1921 году вместе с мужем Рейснер направлена в Афганистан. Здесь через некоторое время она рассталась с Раскольниковым и вышла замуж за Карла Радека, с которым в качестве корреспондента "Красной звезды" и "Известий" побывала в Германии, была свидетельницей Гамбургского восстания.
По всем воспоминаниям, это была очень красивая женщина, недаром в нее влюблялись многие. Любила роскошь. Ее обеды особенно с Раскольниковым отличались изысканностью дорогих вин и яств.
С другой стороны, она не была скрягой. Когда Ларисе кто-то сообщил, что Ахматова голодает, она привезла ей огромный мешок продуктов.
Пастернак в том стихотворении, с которого я начал статью, сказал о ней": "Не ведай жизнь, что значит обаянье, / Ты ей прямой ответ не в бровь, а в глаз". Считается, что именно это дало ему основание назвать Ларисой главную героиню "Доктора Живаго".
Лев Троцкий писал о ней: "Внешность олимпийской богини, ее иронический ум сочетался с мужеством воина".
Осип Мандельштам в посвященном Ларисе "Мадригале" сравнивал ее с зеленоглазой русалкой, а Николай Гумилев воспевал ее "ионический завиток"...
В.Л. Андреев (сын писателя Леонида Андреева), вспоминал: "Не было ни одного мужчины, который бы прошел мимо, не заметив ее, и каждый третий - статистика, точно мною установленная, - врывался в землю столбом и смотрел вслед, пока мы не исчезали в толпе".
"Из Москвы приехала Лариса Рейснер, жена известного Раскольникова, - вспоминала тетушка Блока, М. А. Бекетова. - Она явилась со специальной целью завербовать Ал. Ал. в члены партии коммунистов и, что называется, его охаживала. Устраивались прогулки верхом, катанье на автомобиле, интересные вечера с угощеньем коньяком и т. д. Ал. Ал. охотно ездил верхом и вообще не без удовольствия проводил время с Ларисой Рейснер, так как она молодая, красивая и интересная женщина, но в партию завербовать ей его все-таки не удалось, и он остался тем, чем был до знакомства с ней..."
Умерла Лариса в возрасте 30 лет (родилась 13 мая 1895 года): скончалась от брюшного тифа, выпив стакан сырого молока.
А закончил Пастернак стихотворение "Памяти Рейснер" так:
Сам по себе Лев Романович Шейнин (родился 25 марта 1906 года) - фигура невероятно интересная.
Он рано стал работать в Прокуратуре. Еще не закончив Высший литературно-художественный институт им. В.Я. Брюсова, а после окончания параллельно учась в МГУ.
В 1927 году Шейнин, который до этого работал в лаборатории психолога А.Р. Лурия, задолго до американцев пытавшегося соорудить "Детектор лжи", направлен в Ленинград, где до 1931 года работает старшим следователем областного суда.
Его приметил и оценил Вышинский, который вызвал его в Москву и с 1931 года сделал следователем по особо важным делам Прокуратуры СССР. В 1934 году участвует в расследовании убийства Кирова, в допросах арестованного Л. Николаева.
В 1935-м он госсоветник юстиции 2 класса (что приравнивалось к генерал-лейтенанту), начальник следственного отдела Прокуратуры СССР.
Принимает участие во всех громких делах - "Московского центра", Каменева и Зиновьева.
Однако в 1936-м его арестовывают, отправляют в лагерь на Колыму. Почему? Точного ответа мы не знаем. Этот эпизод весьма туманно отражен в воспоминаниях солагерника Шейнина, некоего Реева:
"Осенью 1936 года я оказался с некоторыми друзьями в районе Берелеха (река на севере-востоке Якутии, левый приток Индигирки), куда мы пробивали трассу, на Еврашкале (на золотодобывающий прииск).<...> Появился среди нас писатель Шейнин или Ляля Шейнин, как мы его звали. Он быстро исчез, увезенный на переследствие в Москву, а потом освобожденный. Говорили, что у него огромный блат".
Все! Но освободить заместителя Вышинского по особо важным делам может только тот, кто концентрирует в своих руках этот "огромный блат".
Доводилось читать, как Сталин, которому принесли список арестованных отреагировал на фамилию Шейнин: "Это он написал "Записки следователя"?" И, получив подтверждение, якобы сказал: "Хороший писатель! Пусть работает дальше!"
Правда, этот эпизод многие относят к более позднему аресту Шейнина. Но Шейнин действительно уже в это время прославлен как автор "Записок следователя", которые он будет дописывать и дописывать. До 1938-го они печатались во многих печатных изданиях, вплоть до "Правды". А в 1938-м выйдут отдельной книгой.
Все-таки мне кажется, что заступничество Сталина было именно в этот раз. В 1949, когда Шейнина освободят от должности и в 1951-м, когда его арестуют, Шейнин для Сталина станет нежелательным свидетелем.
А пока после первого освобождения написана пьеса "Ошибка инженера Кочина" совместно с братьями Турами). В 1939-м на экраны выходит одноименный фильм. И критика пишет о первом шпионском детективе.
Новый военный детектив себя ждать не заставил. "Поединок", объявленный лидером проката 1945 года.
В 1945-1946 годах Шейнин участвует в работе Нюрнбергского трибунала, где он, помимо прочего, выступает обвинителем по разделу об ограблении музеев и вывозу в Германию ценнейших произведений искусства.
Всем присутствующим очень хорошо запомнился Геринг, которому надоело слушать о собственных ограблениях: "А не кажется ли обвинителю, что он пользуется фальшивыми данными?"
Шейнин среагировал сразу: "А не кажется ли господину Герингу, что он больше не фельдмаршал, которому дозволено перебивать кого угодно, а преступник, отвечающий за свои действия".
В 1949-м их вместе с братьями Тур сценарий фильма "Встреча на Эльбе" отмечен сталинской премией 1 степени. Но в этом же году он освобожден от работы в органах.
До этого его послали в Минск расследовать убийство Михоэлса. Не думаю, что у Шейнина были по этому поводу какие-то сомнения. И знай он, что ждет от него Сталин, он бы сделал, как тот хочет. Но произошла заминка. И его арестовали 19 октября 1951 года.
Он шел сперва по делу Еврейского антифашистского комитета. И подтверждал все, что говорили ему следователи. Он панически боялся избиений.
Но фигуранты Еврейского антифашистского комитета уже получали свои приговоры, и из Шейнина стали делать шпиона.
Он писал Сталину в это время: "У меня нет чувства обиды за свой арест, несмотря на перенесенные физические и нравственные страдания. Скажу больше: тюрьма помогла мне многое осознать и переоценить. И если мне вернут свободу, этот процесс нравственного очищения и глубокого самоанализа даст мне как писателю очень многое. Слишком легко мне раньше удавалась жизнь".
Сталину на раздумье Бог отпустил не так уж и много времени. А после смерти тирана арестовали главных врагов Шейнина, и его дело прекратили 21 ноября 1953 года.
И Шейнин отошел от судебных дел. Занялся творческими. Был заместителем главного редактора журнала "Знамя", редактором киностудии "Мосфильм", стал фактически отцом-основателем телевизионной серии "Следствие ведут знатоки".
Умер 11 мая 1967 года.
Читаю:
Последняя строчка явно указывает на кавказский акцент. Но какая связь между горной рекой и овечкой?
Элегическая строчка, действительно похожа на какую-нибудь из пушкинского "Вновь я посетил".
Но кто этот Пселдонимов, подписывающийся то Лермонтовым, то Пушкиным, наделяющий обоих поэтов одинаковыми инициалами?
Это какой-то оставшийся ненужным Илье Ильфу персонаж. Может быть прообраз Никифора Ляписа? Во всяком случае, читать записные книжки Ильфа очень интересно: узнаешь какие-то фразы из их с Петровых знаменитых романов - погружаешься в записи как в творческую мастерскую.
Илья Арнольдович Ильф прожил недолго - всего 39 лет. Умер 13 апреля 1937 года. Родился 15 октября 1897-го. Удивительно, как много сделал за небольшой отпущенный ему период времени этот человек. Его записные книжки показывают, что именно он, Ильф, был главным выдумщиком в славном тандеме.
И еще.
Готовясь написать эту заметку, я перечитал их творчество - Ильфа и Петрова и обнаружил, что порой они ориентировались на совершенно определенные литературные образцы, которые легко опознавались в их текстах.
Например, водевиль "Сильное чувство":
"Рита. Водки, безусловно, не хватит. Три бутылки на пятнадцать человек! Это не жизнь, мама!
Мама. Рита, ведь не все же пьют!
Рита. Именно все, мама! Бернардов пьет, Чуланов пьет, Сегедилья Марковна пьет, доктор, вероятно, тоже пьет...
Мама. А будет доктор? Мне что-то не верится. Лечить таким неприличным способом, этим ужасным буриданом...
Рита. Оставьте, мама! Теперь все это впрыскивают! Значит, доктор, очевидно, пьет. Лев Николаевич и Антон Павлович пьют, как звери. Стасик пьет...
Мама (в ужасе). Стасик пьет?
Рита. Как конь!
Мама. Боже мой, Рита, что за выражение! Нет, это для меня ужасная новость - Стасик пьет! Такой приличный, нежный молодой человек!
Рита. На месте Наты я никогда не вышла бы второй раз замуж. Лифшиц гораздо лучше Стасика!
Мама. Да, но Лифшиц почти еврей, Риточка, - караим!
Рита. Надо, мама, смотреть на вещи глубже. Караим - это почти турок, турок - почти перс, перс - почти грек, грек - почти одессит, а одессит - это москвич!
Мама. Я не против греков, но у Стасика большая комната!
Рита. Все равно противно! Менять мужа из-за комнаты!
Мама. Но какая комната!"
Ну, разумеется, все здесь взывает к чеховской "Свадьбе". Правы те исследователи, которые на это указывают. И ничто не предвещает их прославленной дилогии об Остапе Бендере.
Но штука в том, что водевиль написан после дилогии!
Кризис? Наверное. Ведь ничего лучше "12 стульев" и "Золотого теленка" они не написали.
Но, читая "Записные книжки" Ильфа, видишь, как он нащупывает новые для себя с соавтором пути.
Другое дело, что время, в которое они жили, не способствовало развитию сатирических жанров.
Мне, например, совсем не нравится их "Одноэтажная Америка". Понятно, что, создавая ее, они, как это принято было, отрабатывали социальный заказ - подходили к незнакомой стране с уже готовыми шаблонами ее опознавания.
Я знаю, что во время путешествия по Америке у Ильфа открылся туберкулез, который и свел его в могилу.
Но не потому ли открылась эта смертельная болезнь, что талантливый, остроумный, живой человек должен был проявлять невероятную осмотрительность, чтобы не выйти за отведенные ему рамки.
Помните, что писал Державин?
Да, это старая российская болезнь, которую еще Блок диагностировал применительно к Пушкину: отсутствие воздуха. От нее и сам Блок задохнулся. Похоже, что Ильфу тоже стало нечем дышать.
В 1997 году режиссер Эльдар Рязанов снял документальный фильм "Единица порядочности - один галлай". Все, знавшие Марка Лазаревича Галлая (родился 16 апреля 1914 года), подтвердят, что название полностью соответствует характеристике этого отважного летчика и интеллигентного человека.
Он учился в Ленинградском институте инженеров Гражданского воздушного флота (преобразован в Военно-воздушную инженерную академию им. А.Ф. Можайского), окончил Ленинградский политехнический институт и Школу пилотов ленинградского аэроклуба. С 1935 летал на планерах и прыгал с парашютом. С 1937 работал инженером в ЦАГИ, без отрыва от производства окончил летную школу и в сентябре 1937 года стал летчиком-испытателем ЦАГИ.
В июле 1941-го он - летчик-испытатель 2 отдельной истребительной авиаэскадрильи ПВО Москвы. Во время первого ночного полета сбил самолет "Дорнье-215", за что награжден орденом Красного Знамени. В январе-марте 1942 он на Калининском фронте заместитель командира эскадрильи бомбардировочного авиаполка. В июне 1943 года был сбит над оккупированной территорией в районе Брянска и выпрыгнул с парашютом. Сумел пробраться к партизанам, которые вернули его в часть.
В 1950 году, когда государственный антисемитизм набрал колоссальный вес, Галлая уволили из ЛИИ имени Громова. 3 года он летчик-испытатель НИИ-17, а затем с 1953 по 1958 - летчик-испытатель ОКБ В. Мясищева. Здесь он освоил 125 типов самолетов, вертолетов и планеров. В 1957 году ему присвоено звание Героя Советского Союза.
В 1958 уволен в запас из Вооруженных сил СССР в звании полковника. Но в 1960-1961 годах он инженер-методист первого отряда космонавтов - "гагаринской шестерки". Говорят, что знаменитое гагаринское "Поехали!" перенято космонавтом у Галлая. "Ну что, поехали" - говорил тот перед началом упражнений. "Поехали!" - отвечали ему.
Я познакомился с Марком Лазаревичем в одной поездке. Мне импонировала его безукоризненная воспитанность.
Вернувшись, я взял почитать его книгу "Через невидимые барьеры" и обрадовался: Галлай оказывался очень хорошим писателем.
И последующие книги не разочаровывают: "Испытано в небе", "Авиаторы об авиации", "Первый бой мы выиграли", "С человеком на борту", "Огонь на себя" и уже посмертная "Я думал: это давно забыто" (2000).
Умер Марк Лазаревич 14 июля 1998 года.
С Мишей Таничем меня познакомил писатель Лев Кривенко. Они дружили со времени женитьбы Миши на Лиде Козловой, с которой была знакома жена Левы Кривенко Леля.
А до Лиды Танич прожил весьма напряженную жизнь. Его отец был расстрелян в 1938 году, мать арестована, и Танич поселился у деда - отца матери. Кончил школу и аттестат получил 22 июня 1941 года.
С июня 1944 Михаил Исаевич Танич, окончив Тбилисское артиллерийское училище, находится в действующей армии. Прошел дорогами войны от Белоруссии до Эльбы. Был ранен.
После войны учился в Ростовском инженерно-строительном институте, который окончить не смог, - арестовали. В дружеской компании он сказал, что немецкие радиоприемники лучше наших. Кто-то донес.
6 лет провел в тюрьме, потом в Соликамском лагере на лесоповале.
После освобождения жил на Сахалине. Развелся с первой женой, которая, как он пишет, не ждала его, женился на Лиде. С ней, получив в 1956 году реабилитацию, уехал в Москву.
В начале 1960-х в коридоре "Московского комсомольца" он встретил композитора Яна Френкеля, и тот написал песню "Текстильный городок" на стихи Танича. Песню исполнила Майя Кристалинская, и она (песня) быстро стала популярной. На стихи Танича обратили внимание другие известные композиторы Н. Богословский, А. Островский, О. Фельцман, Э. Колмановский, В. Шаинский. Вместе с Левоном Мерабовым Танич написал песню "Робот", с которой дебютировала на радио юная Алла Пугачева.
В середине 1980-х Танич сочинял для самых знаменитых тогда композиторов Р. Паулса и Д. Тухманова.
В дальнейшем Танич организовал группу "Лесоповал", лидером которой был композитор и певец Сергей Коржуков, трагически погибший в 1994 году.
Танич выпустил почти 20 стихотворных сборников. Написал мемуарную книгу "Играла музыка в саду" (2000). Даже не написал, а надиктовал, потому что был тяжело болен.
Мне он запомнился тем, что никогда у Левы Кривенко не пел своих песен, а всегда - песни Александра Галича, которого безумно любил. Собственно, почти весь репертуар Галича я знаю от Танича. Хотя был знаком и с Галичем. Но столько песен, сколько знал Танич, возможно, Галич не помнил и сам.
Умер Миша Танич 17 апреля 2008 года. Родился 15 сентября 1923.
Натан Яковлевич Эйдельман (родился 18 апреля 1930 года) в молодости чуть было не угодил в чекистскую мясорубку. После окончания университета, преподавал в школе, но ходил в кружок Льва Николаевича Краснопевцева, осуждавшего сталинизм с марксистской точки зрения. 9 человек было арестовано в 1957-м. Эйдельман отделался исключением из комсомола и увольнением из школы. Как рассказывали его друзья, слава о школьных уроках Эйдельмана облетела Москву. Возможно, поэтому ему преподавать больше не разрешили.
Он стал музейным работником. Защитил кандидатскую диссертацию. Начал печататься.
Впрочем, на этом начале стоит остановиться подробней. Приведу свидетельство одного из самых близких друзей Эйдельмана юриста Александра Борина:
"В нашей компании лучшего рассказчика, чем Натан, не было. Ему говорили: "Хватит болтать, бери перо и пиши". Но до пера и бумаги руки все не доходили. Не знаю, сколько бы это еще продолжалось, но однажды Натан зашел в редакцию "Литературной газеты" к своему товарищу Юре Ханютину. В кабинете, кроме Ханютина, за маленьким столиком сидела незнакомая пожилая дама. Ханютин неожиданно спросил: "Тоник, а сейчас, в наше время, можно найти клад?" Натан возмутился: "Какой клад? Если ты имеешь в виду археологию..." И стал рассказывать. Ханютин слушал, кивал головой, а минут через пять неожиданно встал и вышел из комнаты. Натан растерянно замолчал. "Продолжайте", - строго сказала пожилая дама; это была стенографистка. И Тоник прочел ей великолепную лекцию про археологию. Через несколько дней Ханютин изучил стенограмму, нашел, что все годится, надо только начало поставить в конец, а конец - в начало, и статья Натана о проблемах археологии была напечатана в "Литературной газете". Так появилась первая, насколько я помню, публикация Натана Яковлевича Эйдельмана. Было это уже во времена хрущевской оттепели".
Можно сказать, что друзья разогрели Натана. Потому что после этого его статьи и исследования стали появляться с огромной скоростью. Где он их только ни печатал! В "Знании-силе", "Науке и религии", "Науке и жизни", в "Неделе", альманахе "Прометей". Это, разумеется, кроме толстых литературных журналов, таких, как "Новый мир", "Звезда", "Вопросы литературы". Разумеется, и кроме нашей "Литературной газеты".
Не говорю уже о книгах. Их Эйдельман написал и составил 28.
Читать его всегда было безумно интересно. В том числе и по моей отрасли - пушкинистике. Хотя занимались мы с Эйдельманом разными вещами: его интересовала жизнь поэта и его друзей, интересовали их политические взгляды. Я же занимался разбором пушкинских произведений.
А кроме того, Тонику особенно близка была тема декабризма, которая меня не очень интересовала.
И при всем при том, повторяю: читать Натана Яковлевича Эйдельмана, скончавшегося 29 ноября 1989 года, было очень интересно. Он вкусно писал.
Бенедикт Михайлович Сарнов был моим добрым старшим товарищем, с которым мы особенно сблизились в последние два десятилетия, хотя знали друг друга полвека.
Я работал главным редактором газеты "Литература" Издательского Дома "Первое сентября" и не жалел для статей Сарнова газетной площади, знал, что увлекательные его литературные материалы будут не только интересны, но и полезны думающему учителю.
У меня в газете был легко вынимающий из ее середины вкладыш. Я назвал его "Семинарий" и отдавал целиком под какую-нибудь проблему школьного литературоведения, или под авторские уроки литературы, или под уроки литературы такого-то региона, или под сочинения учеников, которые мне присылали их учителя. "Семинарий" был немалого объема: 2 печатных листа, то есть 80000 знаков с пробелами, как сосчитает вордовская статистика в компьютере. Бен Сарнов писал большие статьи. Они как раз занимали весь мой "Семинарий".
Но однажды он принес работу о Шкловском, которая оказалась непомерно велика: вдвое больше "Семинария". В принципе от четырехлистных материалов откажется любой отдел критики толстого журнала. Я так и сказал об этом Бену. Он ответил, что не против сокращений, но наметить их должен я.
Прочитав статью, я понял, что сокращать ее - значит изуродовать. Если ее печатать, то целиком. И я напечатал эту работу Сарнова в двух номерах. Это был единственный случай, когда материал, занявший в номере целиком весь "Семинарий", оповещал в конце: "Продолжение следует"!
Сейчас, когда моего товарища уже нет среди нас, можно смело сказать: это был один из выдающихся критиков и литературоведов советского и постсоветского периодов. А, может быть, и самый выдающийся. Он не увлекался, как многие, играми структурного литературоведения, хотя хорошо разбирался в его проблемах. Писал он легко и доступно. Порой в его работах попадались фразы, высказанные как бы в стилистике Зощенко - любимого писателя Бена. Но не потому, что он ему подражал. А потому что сигналил: речь сейчас пойдет о том, что требует осмеяния.
Он напоминал мне ювелира, умеющего отличить и изобличить весьма умелую, мастерскую подделку под подлинник.
Много лет назад, когда нашими сердцами завладели вышедшие на эстраду Евтушенко и Вознесенский, собиравшие даже не полные залы, а полные стадионы восторженных поклонников, Сарнов выступил в "Литературной газете" со статьей "Если забыть о часовой стрелке", где предостерег от обольщения кумирами, напомнил, что в русской поэзии остались только те, кто, следуя минутной стрелке часов - то есть отзываясь на сиюминутную действительность, не упускал из виду и часовую стрелку, благодаря которой заявленная в стихах авторская реальность обретала черты вечности.
Лично меня эта статья отрезвила. Сарнов помог мне уяснить, для чего вообще существует на свете литература.
Отголоски той давней статьи слышатся и в одной из последних книг Сарнова - в его "Феномене Солженицына". Дело не только в том, что он с горечью констатирует нравственное падение человека, всерьез вообразившего, что его рукой водит Бог. Дело еще и в том, что критик судит произведения Солженицына, как стал бы судить вещи любого другого писателя, - по высшему - так называемому "гамбургскому счету". И убедительно показывает их художественные просчеты. А для этого вскрывает тексты некогда любимых нами вещей - ну, допустим, "Матрениного двора" и с поразительной стилистической точностью указывает на те элементы поэтики в этом произведении Солженицына, которые фальшивят, выбиваются из данного контекста, из данной поэтики. До Сарнова такой разбор солженицынских произведений не предпринимал никто. Между тем именно такой критический разбор и определяет место писателя в национальной, а в данном случае - и в мировой литературе, определяет, насколько основательны его претензии на вечную прописку в ней.
Умер Бенедикт Михайлович недавно 20 апреля 2014 года (родился 4 января 1927-го).
Я его очень хорошо знал. Во-первых, он весьма часто приходил к нам в "Литературную газету". И не обязательно со стихами. Евгений Аронович Долматовский (родился 5 мая 1915 года) много и охотно ездил по стране. А кроме того входил в какое-то общество дружбы, то ли СССР-Куба, то ли СССР-Африка. Отовсюду привозил очерки, которые газета печатала. Он даже издал книгу своей стихотворной зарубежной публицистики "Африка имеет форму сердца".
А, во-вторых, я часто встречал Долматовского в Литинституте, где он профессорствовал, а я вел поэтический семинар на Высших литературных курсах. "Ну как твои?" - спрашивал он. И, почти не дожидаясь ответа, поднимал вверх большой палец: "А у меня - во!"
Кстати, он охотно помогал своим бывшим студентам. Брался пристраивать их стихи. Другое дело, что их стихи были так же порой неинтересны, как и стихи их наставника.
Да, Долматовский не был хорошим поэтом. Говорят, что у него были интересные стихи в молодости. В доказательство поклонники этих стихов цитируют такие, допустим, строки из них:
А мне подобные строчки кажутся безликими. Долматовский очень много писал, но стихи его в лучшем случае фиксировали действительность, а не подчиняли ее себе.
Конечно, будь в Долматовском меньше темперамента, он не стал бы писать всяких дурацких вещей вроде романа в стихах "Добровольцы", а остановился на текстах песен, которые у него действительно хорошо получались. Все-таки наиболее лиричные песни конца 30-х-начала 40-х написаны Долматовским.
Он был безусловно храбрым человеком. И доказал это, воюя на фронтах Великой Отечественной. Еврей, он попал в плен к немцам, был неопознан ими, помещен в лагерь, откуда сумел бежать.
Мать, которую известили, что ее сын пропал без вести, продолжала писать ему письма, убежденная, что он жив, и он, прочитав их, когда оказался в поездной фронтовой многотиражке, ответил:
"Ты уже знаешь, что я воскрес, жив и здоров, а главное, счастлив, что ты никогда не сомневалась в моем бессмертии (жаль, конечно, что не в литературном, а в простом, человеческом, но, может быть, это важнее) ... Да, ты была права, когда отказывалась от соболезнований и не пошла на поминальное собрание... Твардовский накопил целую пачку твоих писем и вручил мне, как только мы встретились. Спасибо тебе, спасибо! Даже не знаю, как выразить словами то, что я сейчас чувствую, - вот тебе доказательство, что я плохой писатель".
Вообще-то он не чувствовал себя евреем. Национальность человека его не занимала. Когда началась кампания по борьбе с космополитами, он пожаловался Липкину, что ничего в нем еврейского нет, кроме дурацкого отчества Аронович. На что Липкин сказал, что отчество как раз ничего не доказывает: вон Баратынский. У того отчество - вообще закачаешься: Абрамович. А ведь типичный русский.
- Ты точно знаешь? - спросил повеселевший Долматовский.
- Проверь! - ответил Липкин.
Да, хороших стихов мы у Долматовского не найдем. Он и сталинскую премию в 1950 году получил за книгу "Слово о завтрашнем дне". Возможно, что дали премию не за сами по себя унылые эти стихи, а за темы, которые автор в них поднимал: победа, новые трудовые свершения, ударный труд и т.п.
Кстати, по поводу премии. Всех, кто поздравлял с ней Долматовского, поэт немедленно приглашал в ресторан "Нарва", который располагался неподалеку от "Литературки" на углу Цветного бульвара и Садового кольца. Удивленные гости приходили в ресторан, и Долматовский показывал на его вывеску: "Ресторан третьей категории". Люди смеялись: аналогия с премией становилась понятной: она была 3-й степени.
Евгений Аронович Долматовский умер 10 сентября 1994 года. Он останется в памяти своими песнями "Моя любимая", "Любимый город". "Елизавета", "Все стало вокруг голубым и зеленым", "Случайный вальс", "Дорога на Берлин", "За фабричной заставой", "Воспоминание об эскадрильи "Номандия-Неман"". Не так уж и мало, по-моему.
Аркадий Викторович Белинков был болен с детства: слабое сердце. Он даже в связи с болезнью получил домашнее образование.
Но наряду с МГУ учился в Литературном институте у Шкловского. Во время Великой Отечественной был недолгое время корреспондентом ТАСС. Входил в комиссию, занимавшуюся расследованием разрушений, причиненных фашистами историческим памятникам.
И писал роман "Черновик чувств", который читал в кругу знакомых. По доносу был арестован в 1944 году и приговорен к восьми годам лагерей. Был отправлен в Карлаг, где руководил драмкружком.
В лагере написал три произведения "Алепаульская элегия", "Антифашистский роман", "Утопический роман", за которые опять-таки по доносу был осужден на 25 лет. По первому делу был реабилитирован в 1963 году, по второму - только в 1989-м (через много, как увидим, лет после смерти).
В 1956 году Белинков закончил Литинститут и некоторое время там преподавал.
Первую книгу после заключения Аркадия о Юрии Тынянове издательство "Советский писатель" на рецензию послало Шкловскому. Тем более этого хотел Белинков, что Шкловский восторгался его книгой. Однако рецензию написал разгромную. Узнав об этом, Белинков высказал Шкловскому все, что он думает о трусе-рецензенте.
Все-таки книга (урезанная, купированная) вышла. И одна из самых хвалебных рецензий на нее в печати принадлежала Шкловскому.
Белинков добился второго издания, где кое-какие "опасные" места восстановил. В это время он писал книгу об Олеше под названием "Сдача и гибель советского интеллигента".
В журнал "Байкал" пришел новый заместитель главного редактора, который мечтал вывести журнал на всесоюзную арену. Он рыскал по Москве в поисках какого-нибудь сногсшибательного произведения. Белинков дал ему большую главу из новой книги. Глава была рассчитана на публикацию в трех номерах.
Первый же номер "Байкала" привлек внимание рептильного критика, работника "Литгазеты" Синельникова, выступившего с разгромной рецензией-доносом. Власти насторожились.
Но - поздно. Белинков с женой сумели выехать из страны.
Оба не были членами Союза писателей, но были членами группкома литераторов при издательстве "Советский писатель". От группкома они получили характеристику для выезда в Венгрию. Друзья сумели вывезти их в Югославию. Оказавшись в Югославии, имевшей открытую границу с миром, они выехали в Триест и попросили политического убежища, которое получили.
Так что второй номер "Байкала" с указанием "окончание следует" вышел, когда Белинков был недосягаем до властей. Окончания, конечно, не последовало и, разумеется, редколлегия "Байкала" была переформирована.
А Белинков на Западе (в США) прожил недолго: всего два года. 14 мая 1970 он скончался (родился 29 сентября 1921 года).
Его книга об Олеше впервые была издана в Мадриде в 1976 году. С предисловием Мариэтты Чудаковой вышла в 1997 году в СССР.
В 2000-м в издательстве журнала "Звезда" вышла книга Белинкова "Россия и черт".
28 мая 2008 года скончался Эмиль Владимирович Кардин, подписывавший свои произведения как В. Кардин, отчаянно смелый критик, публицист, писатель.
Это именно его, Эмиля, как все мы его звали, участника войны, уволенного из армии в запас в чине подполковника, била из тяжелых идеологических орудий партийная и государственная критика за статью "Легенды и факты" ("Новый мир", 1966. N 2).
Да, не просто буря - тайфун негодования официозных пропагандистов обрушился на статью В. Кардина. Злобствовал не только маршал Буденный: Кардин одобрил роман Юрия Трифонова "Отблеск костра", восстановивший доброе имя Бориса Думенко, расстрелянного в 1920 году и незадолго до публикации статьи Кардина реабилитированного. Неистовствовал Главпур (Главное политическое управление армии и флота) - Кардин напоминал о письме А. Н. Степанова, автора романа "Порт-Артур", Сталину, в котором Степанов сообщал вождю о том, что вынес из архивов: 23 февраля 1918 года не было боев под Нарвой и Псковом, где получила якобы первое боевое крещение Красная армия. Дата, которая и сейчас отмечается не просто как день защитника отечества, но еще и как день победы Красной армии над кайзеровскими войсками, не имеет под собой исторического основания! Бесился и аппарат ЦК: Кардин посягнул на привычно-героического для каждого советского человека словосочетание "залп "Авроры""! И чем, прикажете на это отвечать, кроме мордобоя? Ведь Кардин процитировал письмо матросов крейсера "Аврора", опубликованное после октябрьского переворота в "Правде". Авторы письма возмущены: их обвиняют в том, что они стреляли по бесценному архитектурному памятнику - Зимнему дворцу боевыми снарядами. Ничего подобного! - горячатся матросы: "был произведен только один холостой выстрел из 6-дюймового орудия, обозначающий сигнал для всех судов, стоящих на Неве, и призывающий их к бдительности и готовности".
Я, работавший в "Литературной газете", находился в кабинете Тертеряна, заместителя главного редактора, когда туда с полосой в руках влетел Александр Кривицкий, которого многие напрасно считали родственником нашего зама главного редактора Евгения Алексеевича Кривицкого. Наш носил собственную фамилию. У Александра Юрьевича она была псевдонимом. Он кипел от злости. "Артур, - сказал он, - ну чт-т-то эт-то т-так-к-кое?" Сильный заика, он помогал себе произносить фразы, притоптывая в такт ногой и дирижируя себе рукой.
- В чем дело, Саша? - вежливо поинтересовался Артур Сергеевич.
- А т-то т-ты н-не з-з-наешь? К-кто т-теб-бе п-ооо-з-зволил в-влез-зать в-в мой м-мат-териал?
- Чем ты недоволен? - спросил Тертерян.
- П-поч-чем-му т-ты уб-брал с-слов-во "п-под-д-оонок" об эт-том уб-блюдк-ке К-кард-дине?
- Потому что, - спокойно ответил Артур Сергеевич, - мы с тобой не на базаре, а в газете.
- В-в т-так-к-оом с-случ-чае, - взвился Кривицкий, - я с-сним-м-аааю с-св-вою ст-татью.
Однако не снял. Статья в газете вышла. "Подонком" Кривицкий Кардина не называл, но исходил злобой: на что замахнулся Кардин? На священную для советских людей память о 28 героях-панфиловцах, погибших под Москвой в неравном бою с фашистами!
Да, Кардин писал в своей статье о том, как выдумывал и украшал факты в 1941-м корреспондент "Красной Звезды" Александр Кривицкий. Привел цитату - запись Кривицким своего разговора с секретарем ЦК, начальником Главпура армии А. С. Щербаковым, который поинтересовался у журналиста, кто ему передал облетевшую всю страну после статьи Кривицкого в "Красной Звезде" фразу политрука панфиловцев погибшего Клочкова: "Велика Россия, но отступать некуда: позади Москва!" Ему подсказала эту фразу его патриотическая интуиция, - отвечал Кривицкий.
Да и не все 28 панфиловцев, которых Кривицкий назвал поименно, а Сталин, как и молодогвардейцев, увековечил, дав каждому героя, погибли. Это утверждение Кардина Кривицкий в своем ответе обошел молчанием.
Позже выяснилось, что статья В. Кардина прогневала самого Брежнева, которому пересказали клевреты ее содержание.
В ранние годы горбачевского правления руководил я в Алма-Ате семинаром молодых поэтов, а потом побывал вместе со своим семинаром в Талды-Курганской области, заезжал в казахский городок Панфилов, названный в честь знаменитого генерала. Экскурсовод провела нас по скверу, с обеих сторон уставленных бюстами. "Это наша аллея славы, - сказала экскурсовод. - Бюсты героям-панфиловцам изваяны..." - и она назвала фамилию скульптора, которую я, к сожалению, забыл.
- А вы слышали, - спросил я ее, когда мы шли с ней в гостиницу впереди сильно отставших от нас молодых поэтов, - что не все панфиловцы погибли?
- Да, - ответила она. - Но руководство считает, что бюсты установлены не погибшим, а героям Советского Союза. Героев было 28.
Кривицкий в "Красной Звезде" утверждал, что поначалу панфиловцев было 29. Но один струсил и несколько однополчан, не сговариваясь, выстрелили в него. Чего, как потом выяснилось, не было.
Да и с теми, кто выжил, все не так оказалось просто. Иван Добробабин попал в плен, а потом служил у немцев в Харьковской области начальником полиции, за что угодил в советский лагерь. Живы остались Илларион Васильев, Григорий Шемякин, Иван Шадрин, Даниил Кужебергенов. Последнего, прочитав очерк А. Кривицкого, который заставил Даниила Кужебергенова погибнуть раньше других, идя навстречу танкам и не страшась смерти, воспел Н. Тихонов в мгновенно сочиненной им поэме "Слово о 28 гвардейцах":
Стоит на страже под Москвою
Кужебергенов Даниил,
Клянусь своею головою
Сражаться до последних сил!
Однако этой клятвы Д. Кужебергенов не сдержал. Он сдался в плен. И те, кто готовил указ о героях, успели проинформировать вышестоящих об ошибочном включении в него Даниила. Вместо него в указ включили другого Кужебергенова - Аскара. Но, как ни искали историки, Аскара в рядах панфиловской дивизии они не нашли: герой оказался подпоручиком Киже!
(Не дожил Кривицкий до недавно обнародованных архивов, из которых следует, что байка о 28 героях-панфиловцах им попросту выдумана. Оказывается, вообще не было такого подвига под Москвой!)
Любопытно, что подлинные эти факты стали очень скоро известны военной прокуратуре, которая положила документы на стол Жданову. Жданов доложил Сталину, но возмущения от главковерха не услышал. "Оставим все как есть, - сказал Сталин. - Люди знают об этом подвиге, и не надо их разочаровывать". Так же впоследствии рассудил и Брежнев.
Эмиль много прожил (он умер 28 мая 2008 года). Он написал много статей и книг. Но в памяти людей останется своей статьей "Легенды и факты", которая пережила автора. Ничего для него обидного. Так остаются не в истории литературы, а в самой литературе авторы одного рассказа, одного стихотворения...
Михаил Светлов однажды написал:
Шуточные эти строчки выражают истину: Маршак действительно проторил для многих литераторов дороги, на которых их музы без него бы заблудились и, быть может, не вышли к читателю.
Я имею в виду и непосредственную редакторскую помощь. Маршак, как рассказывали наблюдавшие его редактуру люди, ничего не правил, но сажал рядом с собой автора и просил рассказать ему такую-то сцену, такую-то, а потом отсаживал автора за отдельный стол, давал ему бумагу и говорил: "Опишите то, что вы мне рассказывали". Так появились многие новые авторы.
Мой друг Станислав Рассадин, часто бывавший у Маршака дома, говорил мне, как вспоминал Маршак о своей работе с Гайдаром. Гайдар был в глубокой душевной депрессии: не шла работа. Он исписывал страницы, а потом перечитывал и рвал их. Пришел к Маршаку. Они просидели всю ночь, вместе сочиняя по сюжету, рассказанному Гайдаром Маршаку. Гайдар ушел счастливый. А через полгода принес целиком рукопись повести "Судьба барабанщика". Маршак ее внимательно посмотрел. И обнаружил, что тот кусок, который они вроде писали вместе, полностью переписан Гайдаром. Маршак был счастлив.
Самуил Яковлевич Маршак, скончавшийся 4 июля 1964 года (родился 3 ноября 1887-го), оставил огромное литературное наследство. Здесь и замечательные детские стихи, и прекрасные взрослые, и изумительные переводы особенно из английской поэзии, и проза, и критика, и литературоведение.
Я и сам иногда в укор Маршаку вспоминаю, как в детстве читал его стихотворные подписи под карикатурами Кукрыниксов или Ефимова. Моему другу Бенедикту Сарнову Маршак их объяснял своеобразно: "Без того (то есть без лживых стихов на потребу дня) не было бы и всего остального". И надо сказать, что в этом объяснении есть свой резон. В молодости Маршак был не большевиком, а бундовцем. За что вполне мог поплатиться свободой в двадцатых. В начале тридцатых вокруг Маршака, работавшего в ленинградских журналах и издательствах, собралось много талантливых литераторов. Почти все они были арестованы в 37-38-м. Говорят, что доходили руки НКВД и до Маршака. Печать его обстреливала. Его обвиняли в формализме, в непедагогичности и бесполезности его детских стихов. Но уже решенное дело об аресте остановил Сталин, который якобы сказал, увидев фамилию Маршака в списке на ликвидацию: "А зачем? Маршак хороший дэтский писатэль!" И сразу все схлынуло. Нападки на Маршака прекратились. Пошли положительные отклики в прессе. В первое же большое награждение писателей в 1939 году Маршак получил высший орден - Ленина. Ну, а дальше - как из короба: еще ордена, три сталинские премии...
Но не забурел Маршак. После смерти Сталина вел себя достойно. Заступался за гонимых. Покровительствовал талантливым.
И завещал нам:
Я женился рано, на однокурснице, коляска с сыном, пока мы с женой по очереди сидели на лекциях, нередко стояла во дворе университета на Моховой, благо жили мы недалеко. Двух стипендий нам, конечно, не хватало, и мой гонорар (а в университете я начал печататься) часто нас спасал.
И все-таки надо было думать о постоянном заработке. Университет еще не был закончен, но это меня не смущало: меня знали в редакциях, и я мечтал, в какую-нибудь из них устроиться.
И вот - улыбка Фортуны! Только я это про себя решил, как в журнале "Москва", куда я зашел вычитывать гранки своей статьи, встречаю Александра Львовича Дымшица, про которого я знал, что он поссорился с Кочетовым и ушел из "Октября" из-за Солженицына. Дымшиц написал положительную рецензию на "Один день Ивана Денисовича", а Кочетов расценил это как предательство. Мы не были близко знакомы, но при встрече раскланивались.
- Александр Львович, - сказал я, - у вас нет на примете какой-нибудь редакторской работы?
- Для кого? - спросил Дымшиц.
- Для меня.
Дымшиц весело посмотрел на меня и сказал: - А вы оставьте мне свой телефончик, очень может быть, что я скоро вам позвоню.
Он позвонил даже быстрее, чем я думал, - дня через три. И предложил работу во вновь создаваемом Госкомитете по кинематографии.
- И какого рода будет эта работа? - спросил я удивленно, поскольку до этого никогда не имел дела с кино.
- Редакторская, - коротко ответил Дымшиц и добавил: - Будете работать у меня. Завтра придете в отдел кадров по Малому Гнездниковскому переулку (он назвал дом) со всеми документами - паспортом, дипломом... Что? У вас нет диплома? - он задумался, выслушав мой ответ. - Хорошо, - сказал он, услышав от меня, что ради такого дела я готов перевестись на заочный, - переводитесь, только не тяните, приходите в отдел кадров и подавайте заявление. Они в курсе.
Понимаю тех, кто поморщится от одного только имени моего покровителя. Александр Львович Дымшиц, родившийся 12 июля 1910 года, так и остался в истории литературы с репутацией свирепого гонителя талантов. Остался с навсегда прилипшим к нему прозвищем "Председатель еврейской секции Союза русского народа". Его размолвка с Кочетовым из-за Солженицына объяснялась только благосклонностью к первой солженицынской повести Хрущева, а Александр Львович в отличие от твердокаменного Кочетова всегда держал нос по ветру. Оправдывать его не собираюсь. И все-таки повторю то, что позднее мне рассказывал о нем Владимир Михайлович Померанцев, который в одно время с Дымшицем находился в советской оккупационной зоне Германии. До создания ГДР Дымшиц практически был министром культуры зоны, которого немцы полюбили за... либерализм. Да-да, в то время он был либералом, и его коллеги в Германии (тот же Померанцев) знали его как умного, интеллигентного человека, который едко отзывался о бездарных новинках, во множестве печатавшихся в советских журналах, и сочувственно - о том немногом, что было отмечено талантом. А потом его словно подменили. Конечно, это он переменился сам, вернувшись в Россию в самый разгар набравшей силу кампании борьбы с космополитами (читай: с евреями!). И страшно испугался этой кампании: стал клеймить заклейменных и обслуживать погромщиков.
Он выбрал для себя определенную позицию и от нее уже не отступал. Но при этом, говорил мне Владимир Михайлович, был способен на щедрые дружеские жесты. Например, когда за статью "Об искренности в литературе" Померанцева не топтал только ленивый, когда его не только не печатали, но отрезали пути к любому заработку, Дымшиц почти насильно всучил ему крупную сумму денег, категорически оговаривая, что возвращать ее ему не нужно.
Чужая душа, как известно, потемки. Помнится, как тщательно и любовно готовила "Библиотека поэта" первую после гибели Мандельштама книгу стихов этого поэта. Была написана и вступительная статья. Но министерские и цековские чиновники добро этой книге не давали. И не дали бы, если б кому-то в редакции не пришло в голову заказать новую вступительную статью Дымшицу. Он согласился. Конечно, книжка стала хуже, в статье было немало уксуса, но ведь книга вышла! И дала возможность другим изданиям потихоньку публиковать стихи уже не опального, а полуопального (таких изредка печатали) поэта.
Помню, как охотно откликался Дымшиц на предложения "Клуба 12 стульев" "Литературной газеты" написать вступительную заметку к стихам того или иного обэриута. С таким "паровозом" стихи проходили даже через сверхбдительного зама главного редактора Тертеряна.
А, возвращаясь к Госкино, скажу, что редакторская работа, о которой говорил мне Дымшиц, оказалась попросту цензорской. На ней я пробыл недолго. И наши отношения с Дымшицем после того, как я ушел из Комитета по кинематографии, остались очень натянутыми: мы холодно кивали друг другу при встрече и ни о чем никогда не разговаривали. Я и о том, что он умер 6 января 1975 года, узнал много позже этой даты.
Оказавшись после ухода из Госкино СССР, как тогда говорили, "на вольных хлебах", я очень долго искал штатного места: жена зарабатывала совсем немного, и своего требовал трехлетний сын. Меня познакомили с ответственным секретарем журнала "Семья и школа" Петром Ильичем Гелазонией. Он сказал, что им нужен заведующий литературным отделом, эту ставку сейчас занимает поэт Барков, но он собирается уйти. На его место претендует некий детский писатель. Выбирать из нас двоих будет член редколлегии журнала Владимир Михайлович Померанцев. Он курирует литературу. А я пока что могу привлечь к публикации в журнале новых авторов. Лучше всего - известных писателей. За каждую их публикацию мне будут платить определенную сумму.
Дня через два позвонил Померанцев и сказал, что хотел бы со мной познакомиться. "Я объяснил Петру Ильичу, - сказал он, - что критик предпочтительней прозаика. У критика взгляд на литературу шире и беспристрастней".
На встречу с Померанцевым в Центральном доме литераторов я пришел не с пустыми руками: получил повесть о сельском учителе от Булата Окуджавы, дали стихи Варлам Шаламов и Олег Чухонцев, взял статью у критика Бенедикта Сарнова. Померанцев расцвел. "Вот и прекрасно. Будет у нас нормальный журнал", - сказал он, листая рукописи, и спрятал их в портфель.
Из дома литераторов мы поехали к Владимиру Михайловичу (две трамвайные остановки от метро "Семеновская") и ушел я от него поздно, навсегда влюбившись в этого удивительного человека.
Как он вообще оказался в журнале? У старика Орлова, бывшего заведующего городским отделом образования в Москве, были со Сталиным свои счеты: большинство его родственников репрессировали. И хотя сам Орлов не пострадал, но хрущевский доклад на XX съезде одобрил очень горячо. Жадно читал "Новый мир" Твардовского и был под огромным впечатлением от повести Солженицына. Назначенный главным редактором "Семьи и школы" он каким-то образом добился от академии педнаук (журнал был ее органом) утверждения беспартийного Гелазония ответственным секретарем, и - мало того! - делил с Петром Ильичом редакторские обязанности - прислушивался к нему, подписывал почти все, что предлагал Гелазония. Так вот Петр Ильич и посоветовал Орлову взять в редколлегию Померанцева. И Орлов, помнивший и статью "Об искренности в литературе", напечатанную в 1953 году в "Новом мире" Твардовского, и то, как долго на разных собраниях клеймили ее автора, согласился, чтобы литературу в его журнале курировал этот не так еще давно бывший в глухой опале писатель. Померанцева и сейчас печатали не слишком охотно. Но - надо отдать должное Петру Ильичу: члену редколлегии академического журнала печататься все-таки было легче, чем просто литератору, в прошлом опальному. Это почувствовал и сам Померанцев, который любил Гелазонию и был благодарен ему.
Я полюбил этого человека, родившегося 22 июля 1907 года. Его не сломило более чем двухлетнее безденежье, устроенное ему властями, ошельмовавшими его за статью "Об искренности в литературе"! Я наблюдал, как он ведет себя с редакторами так и не вышедшей при его жизни книги. Категорически отказывался уступать! Присутствовал при его разговоре с Карповой - всесильным главным редактором "Советского писателя". "А ведь если мы не договоримся, - вкрадчиво сказала она ему, - ваша книга не выйдет". "На ваших условиях, - спокойно ответил Владимир Михайлович, - мы не договоримся никогда!" А как поразил нас с Гелазонией афоризм Померанцева - отзыв об одном знакомом: "Обыватель, не пожелавший стать гражданином". Речь шла о человеке, который за всю жизнь не обрел себе ни одного врага! Не обрел - значит прилежно обходил любые препятствия, старался понравиться всем, стать, как гоголевская дама, приятным во всех отношениях.
Я потом перечитал статью "Об искренности в литературе", Главное, что ему не прощали: он выступал против подмены литературного анализа произведения социально-политологическим. Кстати, сам Владимир Михайлович в той же статье выступил и превосходным критиком: показал, почему никакого отношения к литературе не имеют не только книги прочно забытого теперь С. Болдырева или изредка поминаемых С. Бабаевского, М. Бубеннова, но и роман Э. Казакевича "Весна на Одере". И наоборот: почему "Районные будни" В. Овечкина надолго останутся в литературе, несмотря на их злободневность. И все же на Померанцева набросились не только за его конкретные оценки. Его яростно атаковали тогдашние критики, не владевшие искусством литературного анализа (увы, и в сегодняшней критике с этим ненамного лучше!). "Нет, товарищ Померанцев, - восклицала, к примеру, Л. Скорино, - Ваши теоретические предпосылки не верны, а оценка явлений литературы, если говорить напрямик, узка и жеманна: у Вас получилась искаженная картина литературы, потому что Вы подошли к ней с идеалистических позиций..."
Сегодняшнему читателю мало о чем говорят эти "идеалистические позиции". А в то время это было очень серьезным политическим обвинением. Померанцева топтали. Называли "антисоветчиком", "клеветником". Его громили в "Правде" и в других официальных органах печати, проклинали на состоявшемся в 1954 году Втором съезде советских писателей, призывали исключить из Союза.
Из Союза писателей его не исключили, но без куска хлеба оставили. Перекрыли любую возможность печататься. Попробовал Владимир Михайлович, юрист по специальности, устроиться куда-нибудь юрисконсультом, но его слава бежала впереди него. Никто брать на работу опального писателя не желал.
Владимир Михайлович не очень любил вспоминать то голодное для их семьи время, когда его жена Зинаида Михайловна, добрейший человек, с золотыми руками, вынуждена была шить очень красивые фартуки и продавать их с помощью знакомых. Но кое-что из его воспоминаний о тех годах перепадало мне и Пете Гелазонии.
В командировку по российской глубинке его никто не посылал. Поехал сам. Жил у родственников, ездил по колхозам, встретил одного очень толкового председателя, о котором написал небольшую книжку.
Но кто ее издаст? Хлопотали боевые товарищи Владимира Михайловича, майора, великолепно владевшего немецким, и потому служившего во фронтовом агитпропе, забрасывавшем противника листовками и карикатурами. Хлопотали за Померанцева и его сослуживцы по послевоенной Германии - демобилизовали Владимира Михайловича только через несколько лет после окончания войны. Словом, кто-то вышел на Николая Грибачева, который работал тогда у Фурцевой, первого секретаря Московского горкома партии, советником по культуре.
Грибачев позвонил в издательство "Знание", обычно выпускавшее небольшие книжечки многотысячными тиражами. Но книжку Померанцева решено было выпустить тиражом в одну тысячу.
Разумеется, Владимир Михайлович был рад и этому: во-первых, хоть небольшие, но деньги, а во-вторых, выход книжки автоматически сигналил другим редакторам: с публикаций этого автора запрет снят.
Словом, все уже было готово. Пришли "чистые листы" книги, которые, как водится, послали в цензуру (Главлит), откуда прислали какие-то замечания. Их было немного, но все-таки они были.
Ознакомившись с ними, Владимир Михайлович категорически отказался их учитывать.
- Что-то серьезное? - спрашивали мы с Петей.
- В них не было никакого смысла, - ответил Владимир Михайлович, - чрезмерная перестраховка.
- И что дальше? - интересовались мы.
- А дальше - вот, - и Владимир Михайлович клал на стол самодельно переплетенную книжечку. - Я переплел верстку, - объяснял он. - Книжку не пропустили и не выпустили.
Мы ахали: но как же так? Неужто нельзя было прийти к какому-либо разумному компромиссу?
- Есть вещи, - строго сказал Владимир Михайлович, - по которым никакой разумный компромисс невозможен. Точнее, он неразумен. Потому что без самоуважения жить на свете становится невыносимо.
Владимиру Михайловичу его принципиальность обошлась дорого. Три инфаркта, причем третий через неделю после второго, убили его 26 марта 1971 года. В 63 года.
Я впитывал его уроки. Насколько впитал, не мне судить. Но что интеллигент органически не способен воспринять уроки бессовестности, сервильности, желания холить собственные амбиции, знаю точно.
В одной из книг моего старшего товарища Бенедикта Сарнова воспроизведен один из секретарей Союза писателей РСФСР. Он не зол, не чванлив не свиреп. Держится на людях вежливо. Даже, быть может, говоря с вами, слегка заискивает. Но это вам может только показаться. Во всяком случае, голос на вас никогда не повысит. И вашу просьбу, если это в его компетенции, исполнит охотно.
Сарнов встретил его незадолго до обрушения союзов. "Я хочу умереть при них, - сказал Бену секретарь, показывая на президиум. - Понимаешь? Я хочу умереть при них.
- А чего вы, Бен, его не назвали? - удивился я.
- Ну, - сказал Бен, - не хотелось его подводить. Ведь он тогда еще не уехал.
- Хотел бы я посмотреть, с кем бы он остался! - усмехнулся я. - Вон даже Суровцев и Верченко не пошли в этот поганый союз.
- Ну, этим легче, - сказал Бен. - Они не евреи.
Да, Анатолий Георгиевич Алексин, всю свою жизнь поставивший на Михалкова, бывший при нем, как шестерка при пахане, - и денщиком, и заботливой нянькой, и весьма толковым делопроизводителем, недаром держался за Сергея Владимировича обеими руками. Вся его сытая номенклатурная секретарская жизнь держалась на этой связи. Надорви он ее, и Алексин полетит в пропасть, как сказочный герой, согласившийся прилечь на диван коварной бабы-яги.
Как же выпутался Алексин? Он придумал беспроигрышную ситуацию.
У него якобы обнаружили рак. В России, как известно, такие операции бесполезны. Зато можно попробовать сделать в Израиле.
То есть он не собрался перебраться на историческую родину. Нет, он едет ровно настолько, насколько это потребуется врачам. И, разумеется, сразу же вернется. Читатели-то его остаются здесь. Он, родившийся в России 3 августа 1924 года, это хорошо понимает.
Он уехал в Израиль в 1993 году. Больше двадцати лет назад. В 2013-м они с женой переехали в Люксембург. Воссоединились с дочерью.
Что ж, молодец. Нашел выход из патовой ситуации. А ведь работал в михалковском секретариате РСФСР 19 лет (1970-1988). Да до этого у того же Михалкова 5 лет в московском секретариате Союза (1965-1970). И там и там возглавлял секцию детской и юношеской литературы. А еще задолго до этого - в 1955-м был приглашен Валентином Катаевым в редколлегию журнала "Юность". Конечно, совсем не обязательно, что и тут сыграла свою роль связь с Михалковым. Но она, несомненно, была установлена. А иначе, почему бы Алексин стал самым активным автором "Юности", печатался в ней каждый год? Он же не Гладилин и не Аксенов - не автор так называемой "молодежной повести", на которую клюнули подписчики. Нет, его рассказы и повести правильны, как проверенный диктант. Такие же произведения печатает в "Юности" и Агния Кузнецова "Жизнь зовет" (1957), "Честное комсомольское" (1958), "Много на земле дорог" (1961), "Мы из Коршуна" (1966), "Ночевала тучка золотая" (1970).
Мог бы, наверное, хитрый прожженный лис Валентин Катаев оставить в авторах одну только Агнию Кузнецову, которую не печатать было уж никак нельзя: ведь этим псевдонимом прикрылась Агния Александровна Маркова, жена всемогущего первого секретаря Союза писателей СССР. Но для чего ему было бы отказываться от авторства Алексина? С первой же повести "Записки Эльвиры", которую опубликовал в 6 номере журнала 1956 года, Катаев получает дивиденды не в виде увеличения подписки, а в виде того, что для него куда важнее, - поддержки печати: "Литературная газета" отзывается статьей "Обличение мещанства", Лев Абрамович Кассиль выступает с большой статьей в "Советской культуре "Мамина дочка встает на ноги...". Да и через три года на экраны страны выйдет фильм "Я к вам пишу" по мотивам все той же повести Алексина.
К тому же Валентин Петрович наверняка понимал, что член редколлегии журнала "Юность" Анатолий Алексин наверняка укрепляет связи с Агнией Кузнецовой. Понимал и даже помогал плести кокон, который упеленывал детскую и юношескую литературу. Что ж, групповщина, групповая порука всегда была свойственна советской литературе. Попав в группу Михалкова, Алексин сделал все, чтобы отхватить полагающиеся ему презенты. Так стал он членом-корреспондентом Академии педагогических наук. Получил Госпремию СССР и России. И, кстати, международные премии в тех фондах, которые были связаны с советскими писателями. Награжден орденом Ленина и двумя Трудового Красного Знамени. Внесен в Почетный список Г.Х. Андерсена. И даже туда в Израиль передали ему медаль Пушкина, которой наградил его президент Путин.
Так что же, может возвращаться? Не так все просто. В Израиле он на свои прежние номенклатурные должности не нажимает. И о комсомольских повестях не сообщает. Наоборот. Вышла "Сага о Певзнерах" - роман-хроника о судьбах еврейской семьи в России, книга воспоминаний "Перелистывая годы", наконец, - в соавторстве с женой сборник документальных рассказов "Террор на пороге".
90 лет. Почему-то в связи с этим привязались две строчки стихотворения, некогда напечатанные Катаевым в "Юности":
Умер Анатолий Алексин 1 мая 2017 года.
Ну то, что из всех шахматистов я особенно выделял Василия Смыслова, был его болельщиком, - это объяснимо. Смыслов когда-то учился в нашей 545-й мужской школе, его помнил, например, немолодой наш учитель математики Исаак Львович Агранович. "Блестящим учеником Вася не был, - говорил он. Потом после некоторого раздумья: - Отличником он тоже не был, но в шахматы, - вздыхал, - играл, как бог". Поговаривали, что Исаак Львович и сам увлекался шахматами, но не слишком сильный в математике ученик его обыгрывал. Было от чего вздыхать, вспоминая...
А вот почему задолго то того, как удалось мне побывать на стадионе, слушавший только репортажи о футбольных матчах по репродуктору, я болел за ЦДКА, объяснить не возьмусь. Притягивало само название футбольного клуба, приятно было слышать, как произносит его комментатор Вадим Синявский, неизменно расшифровывая слово, когда объявлял составы команд: "Центральный Дом Красной Армии". Футбольные позывные по радио напоминали переливчатый звон колокольчиков, услышав их, я радостно настораживался и сердцем отзывался на знакомые модуляции волшебного голоса:
"Внимание! Говорит Москва! Наш микрофон установлен на московском стадионе "Динамо". Мы ведем репортаж о футбольном матче на первенство Советского Союза между командами..."
Я так привык к этому началу, что однажды ухо сразу же зафиксировало разницу: слово "матч" Синявский не произнес. Он сказал, что ведет репортаж о футбольном "состязании". Да и дальше в том же репортаже исчезли "голкипер", "бек", "хавбек", "форвард". Вадим Святославович Синявский, родившийся 10 августа 1906 года, и раньше мог сказать: "вратарь", "защитник", "полузащитник", "нападающий", но говорил и так и так - то называл вратаря "вратарем", то "голкипером". А уж "аут" или "корнер" произносил постоянно. Тем более - "пенальти", "пендаль", как мы называли его во дворе. А сейчас: "Ай-яй-яй! Судья показывает на одиннадцатиметровую отметку. Одиннадцатиметровый штрафной удар!"
Не стану утверждать, что сразу понял, в чем тут дело, но недоумение возникло тотчас: для чего Синявский отказывается от коротких энергичных слов, которые так уместны в темпе его стремительного репортажа? Кому не ясно, что означает "аут"? Ведь пока произнесет Синявский: "Мяч вышел за боковую линию", игрок уже успеет вбросить этот мяч! А кто не знает, что "корнер" - это угловой удар?
Но уяснил я себе, в чем дело, довольно быстро и никого ни о чем не расспрашивая. Отец выписывал то "Правду", то "Известия", я газету прочитывал, начиная с передовой. Сейчас сам этому удивляюсь: что меня тогда привлекало в безликих материалах? Однако в одной из заметок (то ли в передовой, то ли в подписанной автором, не помню) прочитал, что еще Ломоносов особо хвалил русский язык, который вобрал в себя все лучшее из языков мира (мне особенно запомнилось "великолепие гишпанского" из-за смешного созвучия с шампанским). Поэтому, писала газета, не следует засорять язык великого народа иностранными словами.
Значительно позже, читая "В круге первом", я удивлялся Солженицыну, который заставил своего Сологдина действовать в унисон с официозом тех лет, которые описаны в романе. Еще через какое-то время, прочитав другие солженицынские вещи, я этому удивляться перестал.
А тогда, после газетной статьи, понял я, почему вместо "матч" Синявский стал говорить "состязание". Когда я поделился своим открытием со старшим братом отца, он усмехнулся:
- "Футбол" - тоже не русское слово. Синявский должен говорить о состязании по игре ногой в мяч!
Старший брат отца относился ко мне с доверием. От него, а не от моего отца узнал я, что их отец, а мой дед, колхозный бухгалтер на Смоленщине, был арестован в 1937 году и получил от судившей его "тройки" 10 лет без права переписки. О том, что такой приговор означал смерть и что деда расстреляли через два месяца после ареста за шпионаж (кто мог завербовать его в глухой деревне, и какие ценные сведения он мог бы передавать оттуда?), нам сообщили уже после смерти Сталина. Но о том, что деду предъявили политическую 58-ю статью, дядя Миша сказал мне, мальчишке. И просил не обсуждать этого с отцом.
"Он верит, что наш отец был вредителем", - горько сказал о нем брат.
А здесь, слушая мои размышления о репортажах Синявского, дядя Миша спросил, ходил ли я в булочную и обратил ли внимание...
- Обратил, - радостно сказал я. - Французскую булку переименовали в городскую.
- А канадский хоккей в хоккей с шайбой, - сказал дядя Миша. И добавил: - Делай выводы!
Выводы я начал делать рано. К ним подтолкнул меня мой любимый Синявский, заменявший мне целый стадион. Впрочем, он, скончавшийся 3 июля 1972 года, не виноват, конечно, в этих языковых подменах. Не по его инициативе пошла гулять по стране ядовитая фраза: "Россия - родина слонов"!
О Зиновии Самойловиче (Зяме) Паперном, скончавшемся 22 августа 1996 года (родился 5 апреля 1919 года), известно многое.
Во-первых, что именно он автор крылатой фразы "Да здравствует все то, благодаря чему мы, несмотря ни на что".
Во-вторых, что он руководил в пятидесятых годах сатирическим ансамблем "Верстки и правки", и я застал в "Литературной газете" некоторых солисток этого ансамбля, которые очень серьезно (и потому - смешно) пародировали знаменитую песню, заменяя фамилию вождя фамилией известного сервильного критика:
Когда нас в бой пошлет товарищ Ста... (пауза, потом тихо) риков,
И первый критик в бой нас поведет!
В-третьих, что Зяма написал очень смешную пародию на кочетовский роман, за что его исключили из партии, а в Институте мировой литературы, где он тогда работал, нашли невозможным его пребывание в секторе современной литературы, который считался идеологическим, и перевели в сектор классической литературы, благодаря чему Зяма не писал больше книг о Маяковском и о Светлове, а писал о Чехове.
Но то, о чем я расскажу, известно меньше. Одно время Паперный дружил еще со времен общей работы в "Литературной газете" с критиком Владимиром Огневым. И вот у Огнева выходит книга. Кажется, в "Советском писателе", где перед этим вышла книга Паперного.
Огнев едет за авторскими экземплярами и приезжает смущенный и возмущенный.
- Посмотри, что мне дали, - протягивает книгу Паперному.
- Мою книгу? - удивляется Паперный, глядя на обложку. - Зачем?
- А ты посмотри.
Паперный открывает обложку, и на титульном листе читает: "Владимир Огнев". Дальше - название, издательство, год издания.
Паперный листает книгу: текст Огнева.
- И много тебе таких досталось? - спрашивает.
- Да целая пачка: двадцать штук, - отвечает расстроенный Огнев.
Зяма думает минуту, достает ручку и размашисто пишет на титуле: "Не горюй, Володя! Ты оказался в моей шкуре, как Тариэл в тигровой!".
Огнев повеселел: книга с таким автографом оказывалась раритетной.
Нынешняя "Литературная газета", возглавляемая Юрием Поляковым, любит подчеркивать, что она возрождает старые традиции, заложенные Чаковским, печатать всех литераторов, независимо от их направлений.
Но не получается это у Полякова. И не получится. Потому что смысл существования газеты Чаковского в условиях советского режима был совершенно определенным: мы были официозом секретариата союза писателей и международного отдела ЦК, то есть нас вынуждали печатать такие стихи, как софроновские, или статьи, одобряющие внешнюю политику брежневского руководства, восхищающиеся этой политикой. Зато остальные отделы работали, смело обращаясь к интеллигенции, бичуя советскую судебную систему, советский быт, высмеивая советских чиновников разного ранга. Да и наш отдел русской литературы не только служил секретариату, но постоянно получал от него зуботычины: не того похвалили, не о том положительно написали! Традицией газеты стало печатать рядом со стихами, допустим, Владимира Фирсова (был такой слабый стихотворец, любимец комсомольского руководства страны) стихи, скажем, Давида Самойлова; давать не просто рецензию на бездарное произведение, но два мнения - положительное и отрицательное, что вряд ли радовало работников секретариата, но ставило их в двусмысленное положение: чем возмущаться, ведь есть и положительное мнение!
А что сейчас у Полякова? Для чего он печатает, как говорится, и тех, и других, - графоманов рядом с людьми, отмеченными литературным даром? Чаковский действовал в совсем другой исторический период: свирепствовала цензура, свирепствовали так называемые инстанции. Он руководил газетой, учитывая это. А Поляков, который сейчас волен делать все, что хочет? Что у него выходит из попытки примирить, как сказал однажды Есенин, белую розу с черной жабой? Только искаженное представление о смысле существования литературы и о ее сущности.
Мне скажут, что сам Чаковский не был писателем, и я с этим соглашусь. Действительно, ленинскую и государственные премии он получал за вещи, рассчитанные на сиюминутный политический момент, на то, что они должны понравиться руководству. Больше того! Знаю, что он не писал, а надиктовывал свои романы на диктофон, после чего распечатанные куски обрабатывались разными людьми - от квалифицированных машинисток до работавшего в газете Михаила Синельникова, официозного критика, осуществлявшего общую редактуру. Это так. Но догадываюсь, что, обслуживая советскую власть, Чаковский ее не любил. С каким наслаждением на тех же заседаниях редколлегии он подхватывал любые двусмысленности в адрес если не политического руководства страны (этого бы он не посмел делать), то всякого рода советских фетишей. "Да, - говорил он, невинно покуривая сигару, - надо достойно отметить юбилей основоположника социалистического реализма или, как его там? - социалистического футуризма. В общем, начинаем дискуссии о традициях Маяковского, который, доживи до тридцать седьмого, был бы, конечно расстрелян, и мы бы с вами ни о каких его традициях сейчас бы и не заикались!" Он мог позволить себе рассказать антисоветский анекдот, обговаривая при этом, что рассказывает то, с чем не согласен.
Да что там анекдот! В самый разгар травли Солженицына он ошарашил Лесючевского, председателя правления издательства "Советский писатель", который громко возмущался тем, что секретариату приходится нянчиться с этим махровым антисоветчиком.
- А вы читали его "Раковый корпус", "В круге первом"? - спросил Лесючевского Чаковский.
- Конечно, - ответил тот.
- И как вам?
- Ну, как Александр Борисович! Обычная антисоветская стряпня.
- Не скажите, - не согласился Чаковский. - Там есть сильные страницы.
- Что вы говорите, Александр Борисович? - завизжал Люсичевский. - Может, нам еще и печатать эти романы?
Лесючевский был фигурой известной. В свое время он посадил немало народу, в частности, способствовал аресту поэта Заболоцкого. На пике хрущевской оттепели в издательстве была создана комиссия по проверке деятельности председателя правления, которая подтвердила все факты доносов и рекомендовала исключить Лесючевского из партии и снять с работы. Но волна разоблачений очень быстро схлынула, и Лесючевский остался на своем месте.
Разумеется, он с удовольствием донес бы и на Чаковского, но похоже было, что Чаковский был из того же ведомства, да еще и повыше Лесючевского в чине.
- Может, нам печатать Солженицына? - продолжал визжать Лесючевский.
- Я бы напечатал, - спокойно ответил Чаковский. - А потом ударил бы по романам крепкой партийной критикой. А так мы же сами выращиваем запретный плод, который, как известно, всегда сладок.
- Что вы говорите! - не верил своим ушам Лесючевский.
Молодой читатель, возможно, не представляет, что могло значить в начале семидесятых желание печатать Солженицына на любых условиях. Солженицын был как прокаженный, которого можно было только ругать взахлеб, перевирая им написанное, привирая и извращая. А тут печатать! Дать в руки народу подлинные его тексты. Да кто бы из руководства на это пошел!
А Чаковский, родившийся 26 августа 1913 года, я уверен, пошел бы. Убежден, что будь его воля, Чаковский Солженицына напечатал, а потом, как и обещал, очень жестоко разругал.
Понимаю, что меня могут ткнуть носом в стенограмму обсуждения секретариатом союза писателей "Ракового корпуса" и выступления на нем Чаковского, или в его статьи, напечатанные за время его редакторства. В частности, такую, как огромное письмо Президенту США Картеру, где главный редактор "Литературной газеты" публично отчитывал американского президента, который взял под защиту известного диссидента, продолжавшего из тюрем и психушек сражаться с советским режимом. Почему, - восклицал Чаковский, я, редактор, должен верить Буковскому, который оторвался от народа его страны, а не ее народу. (Многие, наверно, не знают того, что Картер ответил Чаковскому, но поскольку печатать полученный из посольства США перевод картеровского письма Чаковскому никто бы не разрешил, постольку он благодушно оповестил сотрудников американского посольства, что полностью удовлетворен ответом и поэтому не видит смысла в публикации.) Он был циннейшим из всех циников, которых мне доводилось встречать. А с другой стороны, я продолжаю утверждать, что Чаковский не был человеком кровожадным, как, скажем, Грибачев, Софронов или Кожевников. Публично он, разумеется, изничтожал врага советской власти. Но, если от него этого не требовали, сам он не лез с изничтожением и, более того, не пытался затеять вокруг этого врага хоть какую-то дискуссию. А то, что он не затевал ее вокруг ненапечатанных произведений Солженицына, показывает, что он был трезвым редактором и понимал, что ненапечатанные вещи никакой дискуссии и не требуют.
Да, Чаковский не был кровожаден. Я бы даже не назвал его злым человеком. Помню, как выпивали мы в кабинете у Виктора Веселовского вместе с известными авторами "12 стульев" Леонидом Лиходеевым, Гришей Гориным, Лионом Измайловым, Володей Владиным... (Во избежание недоразумения уточню, что Горин не был бойцом на этом фронте, так что рюмку свою чуть пригубливал.) Да и кроме известных авторов в кабинет набилось полно неизвестных, а еще больше сотрудников, из-за чего многие держали свои рюмки в руках, даже опустевшими, правда, ненадолго, потому что сотрудник отдела сатиры и юмора, бывший официант ресторана "Советский" Виталий Резников бдительно следил за порядком. Говорили все подряд, каждый уже не слышал другого, как вдруг в дверь постучали. На пороге возникла секретарша Чаковского, которая сказала, что не смогла дозвониться и что Чаковский вызывает Веселовского к себе.
Дальнейшее пишу со слов Веселовского.
Он вошел к Чаковскому и увидел, что тот сидит, прижимая к уху телефонную трубку. Главный редактор приложил палец к губам, жестом пригласил Веселовского сесть, а потом, минут через пять, поманил Веселовского и дал ему послушать то, что слушал сам. К великому удивлению тот услышал голоса своих гостей, которые не стеснялись в выражениях и по поводу Чаковского, и по поводу руководимой им газеты.
Отдадим должное Чаковскому! Никаких мер административного воздействия к Веселовскому он применять не стал. Отпустил с миром пьяноватого администратора "Клуба 12 стульев", который, оказывается, не заметил, что сбросил локтем трубку прямого телефона с главным редактором.
А как Александр Борисович был невероятно щедр на банкеты! Чтоб отпраздновать свой шестидесятилетний юбилей вместе с коллективом газеты, он снял целиком весь ресторан Центрального дома литераторов. Причем ходил по этажам "Литературки", деликатно стучал в кабинеты, чтобы самолично вручить каждому приглашение на банкет. "Жду вас", - улыбаясь, говорил он. Никто не был забыт или пропущен - от уборщиц и вахтеров до редакторов. "Так сложилось в моей жизни, - сказал на том банкете Александр Борисович, - что я не сумел обрести каких-нибудь единичных друзей. Вы все - мои друзья".
Казалось, что он верил в это и сам. Во всяком случае, после присуждения ему ленинской премии позвал всех в свой просторный кабинет, где был накрыт огромный стол. Остановил секретаря партбюро Олега Николаевича Прудкова, когда тот стал распространяться об огромных писательских заслугах Чаковского: "Олег Николаевич, не надо преувеличивать. Я не Лев Толстой и даже не Константин Симонов!". И снова предложил выпить за своих друзей - коллектив газеты, который столько лет терпит своего главного редактора, смиряется с его длительными творческими отпусками.
"Но здесь мне невероятно повезло с моим первым заместителем Виталием Александровичем Сырокомским, - сказал Чаковский. - Я ему доверяю абсолютно. Да и как я мог бы ему не доверять? Ведь за ним я как за каменной стеной!"
Однако, когда сняли в одночасье Сырокомского, Александр Борисович заступаться за него не стал. Может быть, понимал, что это бесполезно? Сравнивал собственные возможности с силами недругов своего бывшего первого заместителя и видел, что они могущественнее? Но многих, в том числе и меня, покоробило, что он публично не простился с Виталием Александровичем. Отрубил, как рассказывал мне позже сам Сырокомский, все связи с ним. Впрочем, то же самое сделали и все заместители главного редактора.
Снят он был совершенно неожиданно для нас. Дело в том, что в 1986 году прошел XXVII партийный съезд, который перевел Александра Борисовича из кандидатов в члены ЦК КПСС. Ничто поэтому не предвещало, что уже через полтора года он будет освобожден от главного своего поста - редактора "Литературной газеты". Тем не менее это произошло. В то время события развивались далеко не по привычной, накатанной колее. В ЦК ликвидировали Отдел культуры. А его заведующего - Юрия Петровича Воронова было решено направить главным редактором "Литературной газеты". И партийный человек Александр Борисович Чаковский подчинился партийному решению. Умер 17 февраля 1994 года.
Если вдуматься, один Борис Заходер написал огромную детскую библиотеку. Я имею в виду не только его гениальные переводы. Хотя с "Алисой в стране чудес" даже Набоков не оказался в столь непринужденных отношениях. А "Винни-Пух" стал классическим персонажем именно в заходеровском оформлении.
Но мне хочется поговорить об оригинальном творчестве самого Заходера. Это большая редкость, когда замечательный переводчик не подражает своим великим оригиналам. А Заходер не подражает. В его собственных стихах мы не найдем никакого напоминания о, допустим, английской поэзии.
Убедитесь в этом сами. Стихотворение Бориса Заходера "Барбосы":
Не выдерживает сравнения с переводами Заходера? Ну почему же? Почитайте это стихотворение ребенку. Все рассказано Заходером, который учел психологию своего маленького читателя. И без нудной дидактики.
Это был удивительный поэт, который мог весело, почти беспечно писать для взрослых о совсем невеселых вещах:
Трудно даже представить, что было бы с русской литературой, русской поэзией, если бы 9 сентября 1918 года не родился этот поэтический маг Борис Владимирович Заходер! Он скончался 7 ноября 2000 года.
С Семеном Израилевичем Липкиным, родившимся 19 сентября 1911 года, я был дружен так же, как с ним были дружны мои товарищи - Лазарь Лазарев, Бенедикт Сарнов, Станислав Рассадин. А они многое записали о нем и с его слов в своих мемуарных книжках. Так что добавить какой-нибудь рассказанный Липкиным эпизод (а он был прекрасным рассказчиком) мне затруднительно. Разве что вспомнить любимый его анекдот о короле и еврее-барабанщике?
Итак, король производит смотр своих войск. К каждому солдату и офицеру он обращается с тремя вопросами: "Ты меня знаешь?", "Ты меня любишь?", "Ты меня не убьешь?"
Понятно, что ответы король получает однотипные: "Так точно, Ваше Величество!", "Так точно, Ваше Величество!", "Никак нет, Ваше Величество!"
Настает очередь отвечать еврею-барабанщику:
- Ты меня знаешь?
- Еще бы!
- Ты меня любишь?
- Вопрос?!
- Ты меня не убьешь?
- Из чего? Из этого барабану?!!
Семен Израилевич был замечательным поэтом. Но писал стихи, которые очень холодно встречали советские редакторы. Знающий языки, человек высокой культуры, он взялся за переводы, которые выходили совершенными.
Особенно с восточных языков. Аккадский эпос "Поэма о Гильгамеше", калмыцкий эпос "Джангар", киргизский эпос "Манас", памятник индийской культуры "Бхагавадгита". Он переводил таджиков, узбеков, кабардинцев. Переводил с языка хинди. Писал письма Сталину от имени народов автономных республик, когда проходили их Декады в Москве. Обязательное стихотворное письмо вождю печатала "Правда".
Надо сказать, что последнее оказалось немаловажным для физического выживания Липкина. Сталину нравились эти написанные им письма.
Я не стану долго распространяться об истории с "Метр?полем", из-за которой Липкин вместе с женой Инной Лиснянской вышли из Союза писателей. И, возможно, им пришлось бы уехать или бедствовать, если б через непродолжительное время не грянула перестройка. И Липкин получил возможность наконец-то публиковаться беспрепятственно:
Поздновато, конечно, он получил такую возможность. Но Бог продлил ему жизнь. Он умер 31 марта 2003 года.
Гриша Поженян, мой старший товарищ, с которым мы крепко дружили.
Григорий Михайлович Поженян родился 20 сентября 1922 года и умер в день своего рождения в 2005 году.
Во время войны служил на Черноморском флоте, в диверсионном отряде: взрывал мосты.
В августе 1941 диверсионная группа, в которой находился Поженян, сумела отбить водозаборную станцию в захваченной румынскими войсками Беляевке. Разведчики попытались запустить насосы и подать воду в испытывающую нехватку Одессу. Почти все участники операции погибли. Поженян был ранен, но и его посчитали погибшим. В Одессе на улице Пастера, 27 установлена мемориальная доска памяти погибших, среди имен ошибочно выбито имя Поженяна. Эта история потом послужит Поженяну материалом для киносценария "Жажда" (1959) Фильм поставит Евгений Ташков, а роль главного героя лейтенанта сыграет Вячеслав Тихонов.
Гриша был дважды ранен и однажды контужен. Начав войну краснофлотцем, он закончил ее капитан-лейтенантом.
Стихи писал и печатал еще во фронтовых газетах.
В 1946 году поступил в Литинститут, откуда его два раза исключали в рамках борьбы с космополитизмом. Окончил институт в 1952-м.
Так или иначе, принимал участие во многих фильмах. В некоторых как автор сценария. В 1966 году выступил режиссером фильма "Прощай", для которого написал сценарий и тексты песен.
С этим фильмом связан интересный эпизод.
Перед началом съемок Поженян попросил поднять руку тех, кто состоит в Коммунистической партии. И, осмотрев своих коммунистов, объявил им: "Предупреждаю: на время съемок ваша партия уходит в подполье!". Грише это сошло с рук.
Он написал массу стихов, которые стали песнями. Некоторые из них "Два берега", "Песня о друге" (из кинофильма "Путь к причалу"), "Маки" были очень популярны.
В 1986 году за стихотворный сборник "Погоня" получил Государственную премию РСФСР. В 1995-м он вновь получает Госпремию России. Но она уже не советская республика, а цельная страна.
Вспомним Гришу Поженяна стихотворением, которое он посвятил своему другу Г. Гельштейну:
Симон Львович Соловейчик (родился 1 октября 1930) в "Литгазете" был фигурой легендарной и невероятно уважаемой. Он не так часто у нас печатался, но всегда с прекрасными, отточенными по мысли и форме статьями по педагогике. Он был первооткрывателем многих учительских талантов, педагогических школ, направлений. Разумеется, в советских условиях не всякое горячо пропагандируемое им направление, приветствовалось, и не каждый учитель, о котором Сима (так все его звали) писал с обожанием, вызывал те же чувства у тех, кто был приставлен руководить педагогикой.
Я знал его еще со времен "Семьи и школы", и относились мы друг к другу с ровной приязнью.
Мы встречались даже чаще, чем предполагали. То в ЦДЛ оказывались за общим столом, когда в моей и его компаниях находилось некоторое количество общих знакомых. И тогда нередко разъезжались по домам в одной машине. Соловейчик жил на улице Кондратюка в районе метро "Щербаковская" (теперь - "Алексеевская"), и шоферы охотно брались довезти его до этого дома, возможно, известного им тем, что там жили многие журналисты, особенно из "Комсомолки". А бывало, что мы встречались совсем в неожиданных местах, например, в других городах, куда каждый сам по себе приезжал в командировку. Так однажды мы жили с ним в одной гостинице в Ленинграде. Собирались по вечерам в одном из наших номеров и много душевно беседовали. Историй он знал множество, а слушатель я был благодарный.
Мы перезванивались, читая друг друга. Его замечания по поводу моих статей в "Литературке", как правило, были дельны и, по существу. Я поздравил его с одной, на мой взгляд, блестящей статьей в "Новом мире", которая заканчивалась феноменальным разбором послания Пушкина ребенку, сыну князя Вяземского. Он был обрадован, сказав, что иные пушкинисты не приняли его анализа, считая, что и не анализ это вовсе, а голая эмоция. Я успокоил его, сославшись на высказывание Тынянова о том, что пушкинисты Пушкина давно уже не читают, они читают друг друга!
А в горбачевское время Сима вдруг исчез. Потом выяснилось, что его старый товарищ по "Комсомольской правде" Александр Пумпянский, любивший и Соловейчика, и работавшую в "Комсомолке" его жену Нину Алахвердову, возглавил журнал "Новое время", зачислил Симу в штат и отправил почти в кругосветное путешествие. Деньги у журнала тогда были немалые, тираж солидный, и многие стали покупать и даже выписывать "Новое время" не только из-за ярких перестроечных статей, но из-за очерков Соловейчика, которые более-менее регулярно печатались: "Я учусь в английской школе", "Я учусь в американской школе", в мексиканской, в австралийской, в японской, в кенийской - в каких только странах и на каких континентах ни побывал Симон Соловейчик, и сколько разных систем образования он ни описал!
В это время я уже стал заместителем редактора отдела литературы в "Литгазете". Партийность больше не имела ровно никакого значения, и я возглавил отдел русской критики, но впереди отдаленно замаячила возможность иметь собственное дело.
Против подобной перспективы я не устоял. Купил в Госкомпечати красивую лицензию, которая засвидетельствовала, что я становлюсь владельцем журнала "Юный словесник". Я мечтал об издании занимательного литературоведения. И вот - вроде близок к осуществлению своей мечты. Аббревиатура журнала "ЮС" обозначала еще и букву древнерусского алфавита, точнее - две буквы, и я решил, что юс большой будет сопровождать материалы для старших школьников, а юс малый - для младших. Стал обзванивать знакомых, заказывать им материалы для журнала, все соглашались писать.
Но хорошо, что сгоряча я не ушел из газеты. Потому что от лицензии на журнал до его выпуска нужно было, как выяснилось, пройти через многие препятствия, заплатив при этом немалые деньги. Хотя и тысяча, которую стоила лицензия, была тогда очень приличной суммой. Ткнувшись в одну юридическую контору, где мне предложили по всем правилам написать устав, в другую, бравшуюся составить бизнес-план, суммировав все, что мне придется заплатить одним только юристам, я понял, что у меня не хватит средств ни для оплаты типографских услуг, ни даже для того, чтобы купить бумагу хотя бы на пятитысячный тираж. Коммерсант из меня получался никудышный.
И тогда я задумался о спонсоре. В его поисках я дал интервью о придуманном мною издании нашему отделу информации и журналу "Детская литература". Обширная почта и многочисленные звонки показывали, что моя идея многим пришлась по вкусу. Если такой журнал будет выходить, - говорили или писали многие, - они с удовольствием его выпишут.
Спонсоры не отзывались. Зато отозвался Симон Соловейчик:
- Что это за журнал ты хочешь выпускать?
Я объяснил.
- Дело в том, - сказал мне Симон Львович, - что я начинаю издавать газету "Первое сентября" с множеством предметных приложений. Там будет и "Литература". Ты созвонись с заведующей всеми приложениями Татьяной Ивановной Матвеевой, и думаю, что она все, что ты уже собрал для своего журнала, у тебя возьмет.
- А как же мой "Юный словесник"? - спросил я.
- Ну, пусть пока он называется приложением "Литература", а дальше - видно будет!
Татьяна Ивановна приняла меня очень любезно, сказала, что может с сегодняшнего дня оформить на ставку консультанта приложения, но что главного, даже двух главных редакторов "Литературы" она уже взяла.
Я согласился. Тем более что время было смутное, и ставка консультанта была даже больше ставки заведующего отдела "Литературной газеты".
Но когда вышел первый, а потом второй пробный номер приложения, я обомлел. Никакой занимательности. Какой-то натужный юмор, типа: "Однажды Ивану Андреевичу Крылову выпал кусочек сыра". Мною принесенный материал затерялся в непонятно кому адресованному капустнике. Оба главных редактора - молодые ребята радовались: "Мы привезли пачку газет в Крупу, их мгновенно разобрали и так ржали, читая!" (Крупа - это областной пединститут имени Крупской. Теперь он университет.) Я отправился к Матвеевой. "Пока я - главный редактор всех приложений, - сказала мне она, - никакого литературоведения в "Литературе" не будет. Я этого не допущу". Очевидно, она предполагала и дальше издавать приложения в виде юмористических капустников.
Я решил уходить.
Но только я это про себя решил, как позвонила секретарь Соловейчика и позвала меня к нему.
- Мне нужен главный редактор "Литературы", - озабоченно сказал Сима.
- У тебя же есть целых два!
- Почитай, - и он протянул мне "Учительскую газету".
Большой коллектив редакторов приложений во главе с Татьяной Ивановной Матвеевой обвинял Симона Львовича Соловейчика в некомпетентности и в неумении уживаться с людьми.
- Мы с тобой часто совпадали, - вспомнил Сима несколько эпизодов, в том числе и тот, как мы в один день с ним получили писательские билеты, - давай совпадать дальше. Но, старик, сроки чудовищно сжатые. Сможешь за неделю не только подобрать команду, но выпустить номер?
- Смогу, - сказал я. - У Матвеевой лежит готовый номер по Горькому, который я собрал.
- А из "Литературки" можешь не уходить, - сказал Соловейчик. - Работай у меня по договору. Впрочем, действуй, как тебе будет удобней.
У него я проработал до самой его смерти - 18 октября 1996 года. И потом еще девять лет.
Мне очень нравится его книга "Учение с увлечением". Нравится, начиная с самого названия: без увлечения учение превращается в мучение. Поэтому я ценил работы своего старшего товарища, понявшего такую простую и такую почему-то недоступную чиновникам от образования истину.
Есть такое понятие: душеполезное чтение. Вот к нему и относятся работы Симона Львовича, любившего детей, знавшего детскую психологию, умевшего передать другим педагогам свою страсть: учить с увлечением!
"Эмка" - так звали Коржавина все его друзья. Так звал его и я, подружившийся с ним еще в шестидесятые. Только потом я понял, что это его домашнее имя - от Эммануила. Эммануил Мандель взял себе псевдоним "Наум Коржавин", но на свое домашнее имя откликался охотно.
По мне Коржавин - один из лучших русских поэтов.
Он родился 14 октября 1925 года. В 1945 году поступил в Литературный институт, в чьем общежитии был арестован в конце 1947 года. В Википедии написано, что арестован он был на волне кампании с космополитизмом. Но это не так.
Эмка всегда был безрассудно смел. Казалось, что он и сам не понимает грозящей ему опасности, в упор не видит ее. Явно не понял, как опасно было после войны, когда агитпроп настаивал на прославлении полководца-главковерха читать публично стихи, вроде этого:
Мало того, что стихотворение называлось "16 октября", то есть датой, которую хотели позже вытравить из сознания советских людей. Кто из живших тогда москвичей не помнит той паники, какая охватила многих, кто бежал из Москвы 16 октября 1941 года, не поверив пропаганде, что Москва сдана не будет? Мало этого! Стихотворение заканчивается характеристикой Сталина, нисколько не совпадавшей с тем, каким рисовали вождя советские художники.
Потом уже найдутся писатели и подробно опишут смывающихся из Москвы номенклатурщиков, теряющих свой багаж в жуткой толчее штурмующих железнодорожные вагоны. Вспомнят и удирающие грузовики, на которые впрыгивали на ходу, освобождая для себя место - выкидывая из кузова мешки и баулы. И белых от страха, беспорядочно снующих туда-сюда людей, которым не достался никакой транспорт.
Но Коржавин был первым. Его стихотворение написано в 1945 году.
Думаю, что в определении наказания ему все решила характеристика Сталина в его стихах. Вполне вероятно, что Сталину показали стихи, как показали некогда стихотворение Мандельштама. И Сталин ничего в коржавинской характеристике не понял, кроме того, что он не понимает Пастернака.
Отсюда и сравнительная мягкость наказания. Подержав Эмку в институте Сербского, его приговорили к ссылке в Сибирь, где он провел три года и откуда был выслан в Караганду. Там он работал в шахте и окончил горный техникум.
В 1954-м его амнистировали. Он вернулся в Москву, получил в 1956-м полную реабилитацию. И в 1959 году окончил Литературный институт.
Он мне говорил, что в том стихотворении не осуждал Сталина. Не мог, потому что был сталинистом по своим взглядам. А врать Коржавин не умел физически.
Да и по его поэзии это видно. Он избавлялся от политической наивности и описывал процесс своего освобождения от нее. Поэтому и после Сталина печатать его не стремились.
Когда Евгений Винокуров решил на волне хрущевской оттепели издать книжку Коржавина, то оказалось, что все свои стихи Эмка помнит наизусть, а записанных у него мало. Выручило, что был у Коржавина приятель, который собирал его стихи. К нему и привел Винокурова Наум Коржавин.
И Винокуров сумел издать его книжку "Годы" (1962), взяв на себя ответственность за ее содержание, разрешив издательству "Советский писатель" указать в выходных данных, что он, Винокуров, - редактор книжки.
Но на этом благоприятный для поэзии Коржавина период кончился. Больше его книг у нас в стране не выходило. Его изредка печатали в периодике и весьма много в самиздате, публикация в котором не добавляла власть имущим желания издавать книги Наума Коржавина, наоборот: укрепляла их в уверенности, что этого делать не нужно.
В 1967 году его пьесу "Однажды в двадцатом" поставил Театр имени К.С. Станиславского. И было забавно смотреть, как на "бис" выходили к зрителям внешне похожие друг на друга Евгений Леонов, игравший в спектакле, и автор Наум Коржавин.
Он не врал и тогда, когда объяснял свою эмиграцию отсутствием воздуха для жизни. Да, ему перекрыли кислород, вызвали в прокуратуру и заверили, что дышать в стране ему будет нечем.
За границей он сражался, как лев, против революционной идеи и любых форм социализма. Отстаивал гармоническое искусство как единственно возможное. И в этом я с ним полностью согласен.
Некогда в 1961 году он напечатал в "Новом мире" статью "В защиту банальных истин", которая меня во многом сформировала.
В перестройку Коржавин впервые приехал в Москву для выступлений по приглашению Булата Окуджавы. Потом приезжал не раз. Он практически ослеп, и его сопровождала Люба, которую как жену Коржавина, чудесно характеризует ее девичья фамилия - Верная.
Увы, Люба скончалась в 2014 году. Коржавин пережил ее на четыре года: умер 22 июня 2018-го.
Приехав в тот первый раз в Москву, Коржавин навестил своего старого друга спортивного журналиста Аркадия Галинского, который в 1971 году издал книгу "Не сотвори себе кумира" - о договорных матчах и за нее - до 1989 года был изгнан из советской печати. Коржавин сказал ему о Гайдаре и его команде: "Я им не верю". А позже и написал об этом.
Тогда, читая его, ему удивлялись. Сейчас стало очевидно, что он во многом оказался прав.
Известно, что Коржавин с Бродским не любили стихи друг друга. Это и понятно. Слишком разные у них пристрастия, вкусы, предшественники. Поэтому не согласимся не только с Коржавиным в том, что Бродский плохой поэт, но с Бродским в том, что Коржавин плохой поэт.
На мой вкус, очень хороший.
И в доказательство - его старое, всем известное, исторически актуальное и нынче стихотворение об Иване Калите:
Ну, о том, что Александр Аркадьевич Галич, родившийся 20 октября 1918 года, начинал как типичный советский драматург и поэт-песенник, не написал только ленивый. Я помню радиоспектакль своего детства "Вас вызывает Таймыр". Эту пьесу Галич написал в соавторстве с К. Исаевым. С ним же, кстати, и сценарий фильма "Верные друзья". Жил Галич по-барски: драматурги тогда зарабатывали много. И он ни в чем себе не любил отказывать.
Но артистическая его натура брала верх. Начал писать песни на собственные мелодии. Драматург, он и песни писал, как маленькие спектакли, которые все больше и больше расходились с официозом.
Вообще-то это началось еще при Хрущеве, когда в 1958 году запретили пьесу "Матросская тишина" (историю ее запрещения Галич опишет в автобиографической повести "Генеральная репетиция" (1973), куда вставит и текст пьесы). А в 1962 появилась первая песня Галича о милиционерше Леночке, ставшей "шахиней Л. Потаповой"
Песни все больше уходили в сатиру. И у Галича начали возникать проблемы. Хрущевская оттепель кончилась. Сняли Хрущева, который еще терпел песни Галича. Новое руководство их терпеть не пожелало. Продолжать сочинять и петь дальше - значило для Галича быть выброшенным из благополучной, сытой жизни, к какой он привык. И Галич пошел на это. Он сделал выбор: "Мне все-таки уже было под пятьдесят, - говорил он об этом впоследствии. - Я уже все видел. Я уже был благополучным сценаристом, благополучным драматургом, благополучным советским холуем. И я понял, что я так больше не могу. Что я должен наконец-то заговорить в полный голос, заговорить правду".
В короткое время Галич проходит весь путь диссидента: сближается с академиком Сахаровым, вступает в Комитет защиты прав человека, подписывает воззвания и письма в защиту политических заключенных.
Его исключают из Союза писателей, Союза кинематографистов и из Литфонда, отрезают любые источники существования. И в 1974 году выдавливают из СССР.
Последним местом его работы за границей было парижское отделение Радио "Свобода".
Его смерть 15 декабря 1977 года стала трагической случайностью. Вот как ее описывает писатель-эмигрант Василий Бетаки, друживший с Галичем:
"Последний мой разговор с Галичем был о Николае Алексеевиче Некрасове. Просматривая в редакции радио перед записью на пленку мой очередной текст, Галич предложил мне вместе с ним написать и прочесть получасовую передачу к столетию со дня смерти Некрасова - он его очень любил. Разговор был 15 декабря 1977 года около 11 часов утра. Уговорились, что я приду к Галичу домой в три часа, чтоб вплотную заняться передачей. До моего прихода он собирался заехать в специальный магазин, купить какую-то особенную американскую антенну к недавно приобретенной радиомагнитофонной системе.
Перед тем, как идти к Галичу, я примерно в половине третьего завернул с Ветой на улицу Лористон к Максимову. Поднимаясь по лестнице, я громко сказал, что зайду только на минутку - Галич ждет меня в три (он жил в пяти минутах от улицы Лористон).
Наверху скрипнула дверь, на площадку вышел Володя Максимов и сказал, что Галич умер полчаса назад и что он, Максимов, только что оттуда.
Мы все пошли туда. В квартире еще были пожарники с врачом-реаниматором.
Когда Галич вернулся домой с новой антенной, Ангелины Николаевны не было дома. Он прошел прямо в свой кабинет и уже там скинул пальто на стул. Ангелина Николаевна, вернувшись и не увидев его пальто в передней, решила, что его еще нет, и пошла в кухню.
А он в это время уже лежал в кабинете на полу...
Галич совсем ничего не понимал в технике, и ему страшно хотелось поскорее испробовать новую антенну. И вот он попытался воткнуть ее вилку в какое-то первое попавшееся гнездо. Расстояние между шпеньками вилки было большим и подходило только к одному гнезду, которого Галич, наверное, не заметил. Он взял плоскогубцы и стал сгибать шпеньки, надеясь так уменьшить расстояние между ними. Согнул и воткнул-таки в гнездо, которое оказалось под током ...
По черным полосам на обеих ладонях, которые показал нам врач-реаниматор, было ясно: он взялся двумя руками за рога антенны, чтобы ее отрегулировать. Сердце, перенесшее не один инфаркт, не выдержало этих 220 вольт.
Рядом с ним на ковре лежали плоскогубцы и антенна...
Когда Ангелина Николаевна вошла в комнату и увидела это, она распахнула окно, стала кричать, звать пожарников, казарма которых была напротив, на другой стороне узкой улицы, потом тут же позвонила Максимову. Прибежали пожарники с врачом-реаниматором (в каждой французской пожарной команде он непременно есть и на все вызовы едет впереди команды). Но было поздно...
Естественно, тут же пошли слухи о том, что Галич погиб "от рук КГБ".
Только это был чистейший несчастный случай, результат полной неспособности Галича что-нибудь сделать руками.
Отпевали Галича 22 декабря 1977 года в парижском Соборе Александра Невского".
Вообще-то руководство "Литературной газеты" в начале семидесятых было не робкого десятка. Но и оно струхнуло, когда решил уехать в Израиль наш бывший заведующий отделом информации, а потом обозреватель отдела науки Виктор Перельман.
До газеты он работал в журнале "Советские профсоюзы", был членом компартии, и ничего не предвещало, что он решится на этот шаг.
Потом это стало почти обыденным делом во всех редакциях: ну, подал ты заявление на выезд, ну, исключили тебя из партии, из Союза журналистов, ну, выгнали с работы. Но Перельман был первым нашим эмигрантом, и руководство попросту не знало, как отнестись к его заявлению.
То есть, из партии его выкинули мгновенно, даже не дожидаясь его присутствия на собрании.
Правда, мне говорили, что он и не рвался там присутствовать - написал письмо, где выражал согласие с любым решением. И на собрании ячейки Союза журналистов он не присутствовал. Его исключили заочно. Я был на этом собрании и удивлялся многим нашим весьма прогрессивно мыслящим журналистам, которые тянули руку, вставали, отрекались от любых намеков на содружество с Перельманом, клеймили его позором, и, как ни в чем не бывало, садились на свое место.
Словом, Перельман был уволен и потом долго еще не мог уехать, так как всеведущее ведомство придумало поначалу, что любого ранга журналист является причастным к государственной тайне.
Потребовалось вмешательство президента США, приехавшего в СССР и специально по этому поводу переговорившего с Брежневым. Перельмана выпустили.
Конечно, поскольку Перельман был, так сказать, первопроходцем, предугадать такие последствия его поступка не мог никто.
- Гена, - сказала мне сотрудница нашего отдела Нина Подзорова, - представляете, я вчера видела Перельмана.
- Ну и что из этого? - спросил я.
- Вы знаете, - проникновенно сказала Нина, - мы с вами на войне не были, врагов не видели. И вот я вдруг почувствовала, что такое враг. Я посмотрела на его походку, на выражение его лица и подумала, как же я раньше не распознала заклятого врага - ведь все в нем вражеское.
Нет, Подзорова не кривила душой: она на самом деле так думала. Хотя, отдадим должное редакции, подобных дур у нас в редакции было мало.
Я его тоже встретил в газете уже после увольнения. Приходил оформлять какие-то бумаги. Расстались дружелюбно. На мой вопрос, что он будет там делать, ответил: "Жить! Жить свободным человеком!"
Ему это удалось. Вопреки моим сомнением. Дело в том, что его статьи и очерки в "Литературке" ничем не блистали. Фамилия его вряд ли запомнилась читателям. А здесь через некоторое время попадается мне в тамиздате новый израильский журнал "Время, и мы". Номер первый.
- Журнал Перельмана, - говорят мне.
- Виктора? - удивляюсь я.
- Да, - отвечают. - Утром принесешь назад.
Читаю. Точнее, просмотрев оглавление, начинаю читать со статьи самого Перельмана "Гайд-Парк при социализме". Мне понравилось. Вспомнилось его: "Жить свободным человеком!" Статья о нашей газете. Написанная с полной раскованностью, которую способна дать свобода!
Любопытно, что, кроме года его рождения, более точной даты рождения Виктора Борисовича я не нашел. Он родился в 1929-м. Зато все справочники засекли дату его смерти 13 ноября 2003 года.
Почему так получилось, я не знаю.
Он оказался не только хорошим редактором, но и хорошим писателем. Написал книги "Театр абсурда" (1984) и "Покинутая Россия" (1989). Последняя доступна в Интернете. Советую почитать.
Выдающийся еврейский поэт Перец Маркиш, писавший на идише, родился 7 декабря 1895 года в местечке на Волыни. Он был единственным еврейским писателем, получившим в первое большое награждение советских писателей в 1939 году, орден Ленина.
В 1918 году он написал поэму "Волынь", которая вкупе с его сборником стихов "Пороги", заявила о нем, как о крупнейшем поэте.
Он очень много пишет. И когда с польским паспортом с 1921 по 1926 год живет в Варшаве, Берлине, Париже, Лондоне, Риме. И когда возвращается в Россию, где активно участвует в общественной жизни, пишет о главных кампаниях того периода, издает в переводе на русский язык книги "Из века в век" (1930), "Земля" (1931), "Рубеж" (1933), "Голос гражданина" (1938), "Мать партизана" (1938), "Семья Овадис" (1938, 1941). Его переводили А. Ахматова, Э. Багрицкий, П. Антокольский и другие известные поэты.
В 1940 году, когда Сталин дружил с Гитлером, Маркиш написал поэму "Танцовщица из гетто". К счастью, в то время органы про нее не прознали, а в 1942 году Маркиш мог ее смело печатать. И напечатал.
Его пьесы не только ставились на сцене ГОСЕТа (гос. еврейского театра), но и публиковались отдельной книгой.
Он автор монографии "Михоэлс" (1939), лучшей биографии этого великого актера и режиссера.
Во время войны он был членом ЕАК - Еврейского Антифашистского Комитета, редактировал сборник "Цум зиг" ("К победе", 1944) и литературно-художественный альманах "Хеймланд" ("Родина", 1947-1948).
А на преследования евреев, начавшихся с убийства Михоэлса, отреагировал жестко. Прежде всего, выступая на панихиде по Михоэлсу, который если верить советской прессе умер своей смертью, не поверил ей, прочитал, в частности (перевод А. Штейнберга):
О том, что было дальше, рассказывает жена поэта, Эстер Маркиш:
"За Маркишем пришли в ночь с 27 на 28 января. Его очень быстро увели, я едва успела попрощаться с ним. В машинке были стихи, которые Маркиш читал на похоронах Михоэлса.
И когда гэбисты были у нас в доме, то один из них подошел к машинке, бросил взгляд и говорит: "Так значит, Маркиш считает, что Михоэлса убили". Я сказала: "Я не сужу о стихах Маркиша без него. Это ваше дело, как их толковать". Тогда мне сказали: "Мы это забираем".
У меня не оставалось ни единой копии. Но Маркиш мне это читал на идиш, и я несколько дней ни о чем, кроме стихов, не думала, не ела, не пила - я восстанавливала у себя в памяти еврейский текст. И мы с моей приятельницей, актрисой еврейского театра - женой еврейского писателя Мистера - восстанавливали по памяти это стихотворение.
Это стихотворение я напечатала, но хранила его не дома, потому что это было страшным преступлением. А когда спал этот кошмар, я дала перевести эти стихи Пастернаку. Однако Пастернак через несколько дней позвонил мне и сказал: "Знаете, Эстер, у меня не получается. Маркиш для меня слишком великий поэт". Я ему говорю: "Борис Леонидович, это Вы для меня - великий поэт". "Нет, Эстер, не выходит!"
После этого я дала перевести это стихотворение Штейнбергу - вовсе не поэту, а простому переводчику. И он великолепно справился с переводом. Но бедный Маркиш этих стихов так и не увидел".
Время, о котором говорит Эстер Ефимовна, - ночь с 27 на 28 января 1949 года. Поэта пытали, истязали и расстреляли 12 августа 1952 года. Место захоронения остается неизвестным до сих пор.
Семья, кстати, тоже была арестована. Но позже. Эстер Ефимовна написала обо всем прекрасные воспоминания, изданные в Тель-Авиве в 1989 году "Столь долгое возвращение". Их можно прочитать в Интернете.
Вот любопытно. Больше двадцати поэтических книг вышло у Якова Захаровича Шведова. Кроме того, он автор прозы: "На мартенах" (лирическая хроника, 1929), "Юр-базар" (роман, 1929), "Обида" (повесть, 1930), "Повесть о волчьем братстве" (1932), "Ровесник" (рассказ, 1933), еще какие-то рассказы.
Немало композиторов бралось за его стихи, делали их песнями, которые исполняли Сергей Лемешев и Леокадия Масленникова, Георгий Виноградов и Утесовы - Леонид и Эдит.
А остался Шведов всего двумя песнями: "Орленок" и "Смуглянка".
Он умер 31 декабря 1984 года (родился 22 октября 1905-го). С ним умерло и все, что он написал.
Кроме двух стихотворений, ставших народными песнями.
Что ж, и это неплохо. Сколько умерло поэтов, от которых вообще ничего не осталось? Ни строчки!
- Назаров? Нет, с ним точно все. Ты не знала? Он продал квартиру и уехал в Африку.
- Да ты что?! Давно?
- В сто четвертом. В ноябре будет три года.
- А зачем, он сказал?
- Сказал.
Варвара печально прикрыла глаза и коснулась губами соломинки в бокале с ледяным кофе. Макияж у нее был хорош, даже слишком хорош для посиделок в кафе с подругой, отметила Алина. И темно-синий спенсер неплох, и высокое бархатное колье с мелкими сапфирами... а все-таки, дорогая моя, от правильных женщин мужчины в Африку не сбегают, вот.
- И что?
- Сказал, что купил акции какой-то фирмы, - протянула Варвара. Лицо у нее стало совсем как у топ-модели: прекрасное, неподвижное, с тенью агрессии. - Что получил работу по специальности.
- Ну, может, правда?
- Я тебя умоляю. Видела я его работу. Целыми днями гонял самолетики, и дома вечером то же самое. Синдром лузера, игровая зависимость. Такие дела.
- Но он же хорошо учился?
- Ой-й, Алина, знаешь, в этой среде, я имею в виду науку, тоже надо пробиваться. Там не терпят вот этого всего. У мужика - должны быть - ну ты поняла.
- Я-асно. А он тебе звонит?
- Звонит иногда. Ну, Африка там, кругом африканцы.
- Он где вообще?
- Где-то в Кении. В каком-то Мубмо-Юмбо, не помню.
- А чем он занимается, ты не спросила?
- А ты знаешь, спросила! - Варвара отодвинула бокал, оперлась локотками о стол, изящно наклонившись вперед. - Он сказал: я мусорщик.
- Да ладно?!
- Он так сказал. Езжу, говорит, по трассе, найду мусор - подберу, отвезу на базу.
- Ничего себе... Может, выдумывает? Ну, чтобы ты его пожалела?
- Не знаю и знать не хочу.
- ...И купил акции Компании. Тогда они были относительно дешевые, а квартиры в Москве дорогие.
- А теперь что?
- А теперь могу снова купить квартиру. Кстати, надо бы, а то родители расстроились. Но лучше подожду еще два года!
Пол рассмеялся, показал о-кей.
Никита приехал на вокзал рано, кондиционеры в зале работали вовсю, он вытащил из баула серый джемпер с логотипом CBE и натянул поверх майки. Думал, что уж здесь-то их логотип (черное дерево, растущее из карты Кении, на фоне флагов стран - членов консорциума) не вызовет интереса. Но тут же появился любопытный шапочный знакомый. Фермер по имени Пол Киаи - ямс, батат, кукуруза, поставки по всему региону - вместо обычного "Джамбо!" вежливо спросил, можно ли присесть, и только после этого опустился на пестрый тряпичный шар, изображавший кресло. Говорили на симпл-инглише, примерно одинаковом у обоих.
На самом деле Никита не был против. Он не любил минут ожидания перед дальней дорогой. Путешествовать любил, а эти минуты - нет. Может, из-за того первого отъезда из Москвы, когда мать рыдала, отец держался за сердце, а Варвара... ох, Варвара. Да ну ее.
В Москве думают, что Кения - это сафари и воины масаи. Никита давно убедился, что кенийцы бывают разные, и кроме долговязых угольно-черных парней, одетых в ожерелья и алые шарфики крест-накрест, здесь много еще кто живет. Такие, например, как Пол, - невысокий, кожа светло-кофейная, джинсы и белая футболка, смешные очки в толстой оправе красного цвета, свободный английский, русский базового уровня (десять вопросов-ответов, два тоста, три ругательства).
- Никита, а Москва - она какая? Как там жить?
- Ну... - Никита отхлебнул из кружки. Кто не пил кофе в Кении, пусть не хвастается, будто понимает в этом напитке. - Представь Найроби, только поменьше и почище, извини. Больших плохих районов нет, хотя плохие места попадаются. Деревьев меньше. Четыре месяца в году снег.
- Снег? Одни говорят - в России нет никакого снега, все это кино. Раньше был, а теперь нет...
- Кино. - Никита положил проектор браслета на низкий столик с подпалинами от горячих металлических тарелок. Открыл папку, которую завел специально для разговоров о погоде с местными знакомыми. Повернул фотографию к Полу. - Вот это я. Это снег. (Ткнул пальцем.) И это снег. (Показал на суровую снежную даму рядом с собой, с волосами из еловых веточек и симметричными выпуклостями где надо.) И это снег. (Показал на крышу домика сзади.)
- Т-вай-йуж, - уважительно вымолвил Пол и засмеялся. - Очень холодно, когда снег?
- А что делать, такой климат. Ничего, терпим. Как вы - дожди и засуху.
- Значит, с трудом, - подытожил собеседник.
Затем он взялся за свой браслет - ха, точно такой, как у тебя, и тоже противоударный! (Никита не стал говорить о непростых апгрейдах за счет компании.) Залез в облако, показал свои ролики и картинки - поля с летающей камеры, дом, семью - жена и двое детей, заодно пояснил, что в Кении услугами крупных провайдеров пользуются только туристы, а понимающие люди покупают пакет "Дангафона" и экономят девяносто процентов... Практически такие же фотографии Никите показывал другой знакомый фермер, проживающий градусах в пятидесяти к северу отсюда. Разве что детей у того было трое.
- ...А вчера дочка смотрит новый сезон "Мавингу", про небесных царевен и паутинку... знаешь?
- Знаю, а как же. - Африканские мультики любили все. Даже Главный, хотя это служебная тайна.
- Смотрит и спрашивает: "Па, а те люди в Мти-Кубва, они как царевны?"
Никита нахмурился, потом до него дошло, и он засмеялся.
- Ребенок попал в точку. Слушай, Пол, можно спрошу? Как у вас относятся к нам?
- К вам? Русским?
- Не, к нам - тем, кто в Мти-Кубва, в Си-Би-И. Ругаются, что мы понаехали, строим, деньги рубим, природу гадим?
- А-а, чепуха, какая природа. Сафари-парков тут нет. Шуму от вас меньше, чем от аэропорта. Необразованные люди, совсем деревенские, болтают, что ваша тень вредная, а я говорю: кому тут у нас тень мешала?! Видел я вашу тень, каждый день ее вижу. А что вы едите много, так это хорошо! Честно. Без вас бы я не поднялся! Вы же платите!
Ага. Понятно, что мы ему нравимся. Никита слыхал и другие разговоры, но не стал углубляться в эту тему, чтобы не портить беседу. А тут и подошло время двигаться на посадку.
В купе были заняты все места. Соседями оказались два здоровенных ремонтника с низких орбит и угрюмый, как болотный ведун из "Мавингу", инженер обсерватории. Что-то у них там случилось с телескопом, Никита видел в сводке.
Убрав рюкзак и баул, он с удовольствием вытянулся на верхней полке и даже не заметил отправления. Во время отпуска ему было не до новостей и не до соцсетей, теперь нашлось что почитать. Выборы мэра в Москве, стрельба в Сомали (вот на хрена нам такие соседи?)... Потом спохватился: в окно-то посмотреть! Была у него такая личная традиция. Осторожно спрыгнул, упираясь руками в полки (инженер страдальчески покосился сквозь какую-то блочную схему), обулся и выскочил в коридор.
Как раз успел. Свет в узком окне от пола до потолка уже начал меркнуть. У окна никого: рейс грузовой и рабочий, народ бывалый, кому глазеть. Пол давил на пятки - лифт еще набирал скорость.
Земля ушла далеко вниз. Восточное побережье Африки теплым ковриком лежало под ногами, рыжее и зеленое затягивала сизая дымка, день собрался в бело-голубую полосу вдоль выпуклого горизонта, а над ней синеву сменяла тьма. Солнце стояло к западу, и тень хорошо была видна. Ровная, будто экватор на карте, она рассекала континент и врезалась в Индийский океан - синяя трещина в голубом стекле.
Clark Belt Elevator, также известный как CBE. Паутинка от земли до неба. Варваре он сказал, что мусорщик, потому что так его называли другие летуны с высоких орбит, и еще потому, что больше не хотел ей ничего объяснять. Стоит ли расстраивать женщину, бросившую неудачника-дауншифтера?
Рабочие сошли рано, отправились на свой низкоорбитальный завод. Купе сразу стало будто вдвое больше - парни были тихие, вежливые, но очень уж габаритные оба. У одного на шее блестящий крестик, у другого растаманский "светофорчик", а в остальном будто братья: широченные, мордатые, со шрамовыми татуировками.
Табло над дверью показывало станции: жилье земных и космических метеорологов, научно-исследовательские поселки, ремонтные мастерские для низкоорбитальных аппаратов. Службы космической безопасности, орбитальный отдел Интерпола. Потом будет Крона - на геостационарной орбите они действительно широко простирали свои ветви. Удивительно, сколько дел нашлось там у человечества, как только упала стоимость доставки грузов. А еще выше - Противовес, телескопы и лунно-марсианская верфь. Когда-то скандинавы придумали ясень Иггдрасиль, по стволу которого путешествовали между мирами. Объективно Дерево больше походило на циклопический хвощ каменноугольного периода: ствол с мутовками листьев в узлах, шишка на верхушке и метелка чуть ниже. Странно, что Лифт не назвали Иггдрасилем. Наверняка кто-то предлагал, но прижилось просто Дерево, Грейт-Три, Мти-Кубва.
Инженер Миллер целыми днями сидел, обвесившись со всех сторон чертежами и схемами, и Никиту это вполне устраивало. Он загрузил тренажер, включил мозги и принялся "летать" - лишние тренировки еще никому не мешали. Прерывался только на то, чтобы поесть самому и покормить тритонов. Дорога на работу занимала почти пять дней. Было бы даже меньше, если бы не визит к биологам.
Миллер заметил тритонов только на второй день. Выпучил глаза и поджал губы, глядя, как хвостатые земноводные заглатывают червячков, но ничего не сказал и опять занялся своей документацией.
ZeroGravityLab находилась прямо под главным модулем, он же Грейт-Три-Виллидж или Крона. Искусственное тяготение в Кроне создавали центробежной силой, но биологам нужно было именно отсутствие гравитации, их рабочие помещения не вращались. Никита в конце пути добросовестно проделал упражнения на координацию, повисел вниз головой. Кто надеется, что его затошнит, будет разочарован, однако не рассчитать движения и зависнуть было бы обидно.
Рюкзак и баул он взял с собой: между лабораториями и Кроной ходил обычный лифт. В коридоре вытащил контейнер с тритонами. Животинки были в порядке. Нулевая гравитация застала их врасплох, они висели неподвижно, растопырив лапки, и лишь время от времени трепыхались, пытаясь плыть. Дизайн у них ящеричный, но в мордочках что-то неуловимо лягушачье. Как звали того малого из "Дживса и Вустера", который жалел, что у людей все сложнее, чем у тритонов? Не помню.
Осторожно Никита двинулся в путь - липучки на подошвах бахил еле слышно потрескивали. По потолку текли транспортные ленты с петлями, чтобы держаться, одна лента по часовой стрелке вокруг Ствола, другая против. На транспортере было быстрее, но Никита опасался, что не сумеет запрыгнуть и спрыгнуть как надо.
Из-за двери сектора 014А доносилось кудахтанье. А вроде птиц у них не было, куры только у японцев... Дверь открылась, и он понял свою ошибку. Кудахтал Степан.
Ну то есть он так смеялся. В воздухе перед ним рывками вращалось что-то небольшое, черно-белое, рядом реяла камера, а Степан, услышав дзеньканье двери, помахал назад рукой: мол, не мешайте. Юли нигде не видно.
Сектора у биологов действительно были секторами - кольцо, окружающее Ствол, разрезали на куски радиальные переборки. А расстояние до потолка позволяло работать в буквальном смысле друг у друга на головах, так что узкая и высокая комната формой напоминала вертикально стоящую книгу. Книгу о животных, растениях и прочей биологии. Больше всего Никите здесь нравились даже не стеллажи с цветами, а плоские подсвеченные аквариумы с микроскопическими водорослями, ярко-зеленые, как оперение попугая.
Из черно-белой штуки торчал хвост. Два хвоста. Разглядев их, Никита сообразил, что это две мыши, черная и белая. Дерутся? А, нет...
Наконец Степан водворил мышей в клетку, защелкнул дверцу и обернулся.
- О, привет. Прямо с поверхности?
- Прямо. Эксперимент прошел успешно?
- Да какой там эксперимент. - Степан подманил камеру, поднял экранчик и снова издал кудахтающий звук. С этим его гладким зачесом назад и лохматыми бакенбардами он сам был похож на какую-то лисицу или куницу. - Это будет такой резкий ролик для нашего блога. Секс, пушистые зверушки, невесомость, все триггеры. Назову его "Инь и Янь" и пущу индийскую музыку. Жду миллионы просмотров.
- Инь-Ян - это Китай.
- Что?.. Да без разницы. Смешно будет. - Степан переступил с ноги на ногу и спросил: - А ты что скажешь?
- Я к Юле. Тритонов ей привез.
- А-а, хорошо. Давай.
Что непонятного в словосочетании "я к Юле"? Или он специально?
- Мне сказали - ей отдать.
- Долго ж тебе ждать придется. Она пошла транскриптомы читать.
- Я подожду.
- Как угодно. - Степан ковбойским движением вытянул пистолет из кобуры, выстрелил липучкой в стену, качнулся на пятках, отрывая подошвы, надавил кнопку рулетки и перелетел к терминалу, притянутый тросом. Получилось у него лихо, надо признать. Да и вообще, конечно, он не был дураком, глупых и никчемных тут не держали.
- Никита, добрый день! - Из-за стеллажей выплыл Илья Миронович, огромный, добродушный, как белый летающий слон. - Кого на этот раз поймал?
- Тритонов, - сдержанно ответил Никита. Интересно, они когда-нибудь забудут?
День, когда он познакомился с биологами из 014А, начинался обыкновенно. Вылетел на дежурство, поменял аккумуляторы безвременно усопшему французу, отвез пластину для солнечной батареи евросоюзовскому исследователю, сделал профилактику полицейскому спутнику и лег на возвратный курс. И вдруг увидел впереди человеческую фигурку.
Человек в открытом космосе. Стандартный скафандр для наружных работ. Аварийный маячок молчит, похоже, что и связь не работает, или он без сознания. Движение медленное, то есть медленное - относительно Кроны и спутников на геостационарной орбите. Человек плыл к нему, лениво вращаясь, руки согнуты в локтях, ноги расставлены. Поперек туловища алая полоса - будто из распылителя с краской. Сердце колотилось у Никиты в горле, когда он подхватывал тело манипуляторами. Он еще успел заметить, что к щитку шлема прилипло изнутри что-то беловатое. Отдав штурвал AI, схватил медицинский чемодан и кинулся к приемной камере.
Человек лежал лицом вверх. К щитку был приклеен листок бумаги: размашистая надпись "2106.03.12 #1/3 GOOD LUCK, DUDE!" - и эмблема ZGLab, марсианское яблоко, оплетенное двойной спиралью. Что за черт? Никита отсоединил шлем. Мертвенно-бледное бесполое лицо невозмутимо смотрело на него глазами из янтарного пластика.
Потом все, от Главного и коллег до бортового компьютера, ставили ему на вид, что в утренней хронике совершенно ясно, отдельной строкой, говорилось об очередной затее биологов - экспериментах по воздействию космической радиации на человеческие культивируемые клетки, помещенные в манекен и в скафандр. Кажется, он даже прочел эту строчку и спросонья удивился, зачем ему это показывают. Упустил главное - что проклятущие манекены почему-то будут дрейфовать в Поясе, а не болтаться, скажем, на тросах у модулей ZGLab. Тот тип, что дежурил в биологическом блоге, булькал и кудахтал на весь эфир, выкладывая в корпоративную сеть видеоролик с камеры на скафандре, - стремительный подлет катера, клешни захватов, затемнение, героическая физиономия Никиты, и как на этой физиономии готовность к подвигу ме-едленно сменяется ужасным осознанием...
Никите хватило трех первых комментов. Едва сменившись, перетерпев втык от Главного и еще порцию юмора от других летунов, он помчался вниз, к биологам. Найти этого Степана и деликатно намекнуть, что если ролик утечет на Землю, от него, Степана, от самого останутся клетки в чашках. Степан снисходительно объяснил, что и в мыслях не имел предавать гласности недопонимание между различными проектами CBE, сделав ядовитейший акцент на слове "недопонимание". Илья Миронович подмигнул Никите: "Переволновался, да? Ну, извини, ребята предупреждали". И тогда же он впервые увидел Юлю. И она сказала, перебив очередной пассаж Степана: "Нет ничего смешного вообще-то. Безрассудный акт помощи - норма для человека. Была раньше". Никита надеялся, что это был комплимент, хотя у них на базе слово "безрассудный" обычно заменяло менее вежливые слова. Так или иначе, Степан прекратил развивать тему, пробормотав, что "просто надо быть внимательней".
Нет, долго ждать Никите не пришлось. Дзенькнул дверной звоночек, мимо его плеча сверкнула серебряная нить, и Юля, держась за тросик, вплыла в лабораторию, как дельфин. Откуда-то сверху, вытянув руки вперед; на лету сложилась пополам и достала ботинками пол. Небесная царевна из "Мавингу" спускается по паутинке. Шапочку она почему-то сняла, и короткие темные волосы реяли вокруг ее лица, словно в воде. Юля Гриневская. Она была милой, умной и доброй. Она была храброй - трусливым на СВЕ не место. Она писала стихи, Никиту спросить - отличные, он видел в ее блоге, хотел похвалить, но не придумал подходящих слов. И еще она была везучей, потому что за право работать тут конкурировали слишком многие умные и талантливые биологи. Лучшая девушка мира и его окрестностей...
Илья Миронович громко покашлял, и Никита очнулся. Кажется, его о чем-то спросили. Он протянул Юле контейнер.
- Вот. Это из Москвы тебе передают. Какие-то особенные тритоны?
- Да нет, как раз самые обыкновенные. Просто в институте хотят, чтобы мы и с ними повторили. Сопоставить данные.
- Ага. - Ресурсы его мозга вдруг оказались намертво заняты тремя процессами: какая она чудесная, когда улыбается и невесомые волосы будто лепестки астры, какой милый у нее этот южный выговор - и как пригласить ее поужинать, при том, что Степан и Мироныч даже не думают идти по своим делам, а внимательно слушают и, кажется, ухмыляются. А не пригласишь - не останешься с ней вдвоем, замкнутый круг. - Юль, а ты это... случайно обедать не идешь?
- Нет. - И пока он соображал, означает ли это, что она не хочет идти именно с ним, или что она просто не идет обедать, добавила. - Но у меня сейчас перерыв на кофе.
- Гриневская, это как?! - возмутился Степан. - А пробы из хлореллы Гэндальф будет делать?
- Делай, Гэндальф, - согласилась Юля, - ты на час позже пришел, я за тебя форезы ставила.
- Да я... Да...
- Илья Миронович, можно?
- Можно! - сказал завгруппой.
- Я не буду за нее это делать.
- Тогда через полчаса, - безмятежно сказала Юля. - Никита, пойдем, только в нашу, ладно? На лифт я не успею.
Шлепая за ней к выходу с рюкзаком и баулом, счастливый Никита слышал голос Ильи Мироновича: "Степан, вот кому бы говорить о дисциплине..."
Он улыбался без причины, пока плелся к лифту, улыбался, застегивая страховочный ремень и нажимая кнопку - шестая палуба третьего яруса Кроны. Ускорение создало слабую иллюзию тяготения, которая, однако, скоро исчезла. Зато на полу и потолке загорелись слова DOWN и UP, и капсула лифта повернулась на девяносто градусов. Условный низ в Кроне благодаря центробежной силе находился у наружной стороны модулей, верх - у ствола. Минуя технические помещения, лифт двинулся вниз, и с каждым новым этажом тело становилось тяжелее.
Браслет нашел местную сеть, и окончательно вернул Никиту к суровой реальности сигнал сообщения. Главный. "Назаров, можешь зайти?" Вообще-то отпуск у Никиты заканчивался завтра, но в ветвях Кроны никто на такие вещи не смотрел.
У Главного был просторный кабинет, который мог бы находиться и где-нибудь на Земле. Пропагандистский момент - преимущество дешевой и почти неограниченной доставки грузов. Тут вам и полка с бумажными книгами, и деревянный стол, и офисные сувениры на столе, включая образец инженерного юмора - стеклянный цилиндрик с шариком на пружинке, рисками и надписями: "НОРМА", "НУЛЕВАЯ ГРАВИТАЦИЯ", "МЫ КРУТИМСЯ СЛИШКОМ БЫСТРО", "ЧТО-ТО ЯВНО НЕ ТАК".
- Слушай, Ник, тут такое дело. "Интелсат" жалуется на помехи. Страшно ругается, чтобы быть точным.
Главный раскрыл над столом трехмерную карту Пояса. Провел пальцем, обозначая сечение в плоскости экватора, получил плоскую карту: серый ствол Дерева, светящиеся точки спутников на геостационарной орбите - те, что ближе к зрителю, синим, те, что дальше, зеленым, пурпурные веретенца патрульных катеров, белые крестики мусора, редкие вокруг Ствола, густеющие за двадцатым меридианом... Повернул карту к Никите, ткнул пальцем в точку стояния, указывая предмет жалоб.
- Не знаю, чего им надо, Сергей Витальич. Блок управления я сам им менял месяц назад. Антенны были в порядке, батареи, аккумулятор тоже. Ориентацию по осям проверял... что еще?
- Я смотрел твой отчет. Но вот - жалуются.
- Но чему там ломаться? Погода в норме, и вокруг на километр чисто.
- Чему сломаться, найдется всегда. Закон природы. А насчет "чисто"... Перед ними на помехи жаловались турки. - Главный показал, где турки. - Спутник их Хольгер проверил до последней иголочки, тоже все было в порядке. Но жаловаться перестали.
- Вы думаете, там что-то дрейфует? Да там нет ничего... - Никита взглянул на СВ и поправился: - Не было месяц назад. Слетать?
- Очень обяжешь. У нас все в поле, а клиент лютует.
После школы Никита поступил на физфак МГУ, пусть не физтех, но тоже круто. Микроэлектроника, молекулярная электроника, все это было неплохо. Однако на старших курсах, когда начались семинары, конференции, поиски позиции - постоянно чувствовал себя лишним гостем на вечеринке. Идиотское ощущение: вроде ты не хуже прочих, а никому не нужен, никто с тобой не заговаривает, все интересное происходит помимо тебя. То не получается, чего не хочешь по-настоящему. А что Никите по-настоящему нравилось, так это ньютоновская механика, задачи о движении тел в трехмерном пространстве. Еще, как выяснилось почти случайно, он любил пилотировать маленькие самолеты, но это было очень дорогое хобби. А если профессия - так не для того же он учился шесть лет, чтобы переучиваться на летчика. И кому в XXII веке нужна ньютоновская механика?!
Кое-кому нужна. Теперь даже удивительно, что он сам не допер. Все началось с недельной школы в Дубне. На бесплатное проживание для молодых был конкурс, он послал резюме и ссылки на публикации - поколебавшись, включил и ту, что в компьютерном журнале, про игру в космические кораблики, где был консультантом. И там он впервые встретил Главного, спустившегося с небес на землю именно ради этой школы. Человека, который придумал и создал службу мониторинга и ремонта спутников - основной источник благосостояния СВЕ, потому что полеты на Луну и Марс прибыли пока не приносили. Как он сказал в начале своей лекции, "благодаря нам хозяева коммерческих спутников больше не уподобляются герою анекдота, который покупал новую машину, когда в старой забивалась пепельница".
Так вот, Главный попросил его остаться после круглого стола и задал вопрос - даже с какой-то обидой в голосе: "А почему у нас не хотите работать? Другие планы?" Обалдевший Никита промямлил, что не думал об этом, что думал, на геостационарной орбите работают, ну, особенные люди... Главный расхохотался: "Да-да-да, все как один двухметровые красавцы и родились на Луне!" Тут же предложил оформить стажировку, дорога за счет компании, оплата с первого дня, страховка, все дела.
Оказалось, существует именно такая профессия, где надо летать, все время думая о массе и скорости, своей и чужих, и немного возиться с высокотехнологичными приборами. А для тех, кто любит историю техники, есть еще орбиты захоронения. Там такое летает аж с позапрошлого века - на зависть Индиане Джонсу. В прошлом году Никита поймал почти целенький "Экспресс-АМ". Но там, правда, и поопаснее, мусору много.
Как бы последним доказательством чуда - студент со скромными достижениями по физкультуре адаптировался к переменной силе тяжести так, словно родился для полетов. И перегрузки выдерживал легко, и от перепадов ощущал не тошноту, а подъем настроения, как на качелях. Врач в центре подготовки сначала даже наорал на него, требуя не изображать героя. А потом начал приглядываться, как кот к гуляющему голубю, и часто брать кровь на анализ.
Издали Дерево выглядит как бесконечная полоса светящихся точек, проколотых в черноте. Диковинное зрелище, особенно когда на Земле ночная тень. А ту штуковину он бы не заметил, если бы не искал специально. Чуть выше большей части объектов, висит, никому не мешает, кушать не просит. На первый взгляд, просто кусок солнечной батареи - фиолетовый, вроде бы обломанный с одной стороны. На второй взгляд... хм...
- Крона, Семнадцатый на связи. Нашел, но не пойму что. Батарея и какая-то хреновина.
- Семнадцатый, а точнее? Какого рода хреновина?
- Крона, не могу знать. Впервые такое вижу. Оно как будто... а ч-ч... не пойму.
- Семнадцатый, что бубнишь? Дай картинку, разберемся.
- Да легко.
Никита нажал на "отправить видео", и через несколько секунд эфир забубнил в несколько голосов.
- Рябь какая-то... что там мигает?
- Оно целое или дырчатое?
- Какой размер, хотя бы приблизительно?..
Никита тем временем переменил направление и встал между объектом и Землей. Что можно делать на геостационарной орбите?..
- Крона, оно передает пакеты данных. То есть нет, оно не мусор. Объем большой. На пароли не отзывается.
- Нелегал, - сказал кто-то после паузы.
- Да. - Это Главный. Многообещающее "да". Безопасникам сейчас что-то будет.
- А почему он так выглядит?!
- На нем что-то вроде обрешетки, очень любопытно покрашенной. Большая часть черным, но те поверхности, которые смотрят вниз, - они как солнечная батарея. Сверху его под батареей не видно, разве что краешек и на фоне Земли. Снизу кажется, что батарея битая, вроде бы мелькает что-то черное. А сбоку вот такое, как я сначала показал.
- Маскировка.
- Крона, какие будут указания? Я его беру?
- Погоди. Можешь принять пакет и переслать нам?..
В следующие четверть часа Никита занимался тем, что дрейфовал рядом с нелегалом и фотографировал его. Абсолютно черную краску он видал еще на Земле, в научных шоу: выкрашенные предметы казались черными дырами в поле зрения. А здесь оно было просто невидимым. Если кто-то приложил усилия, чтобы остаться незамеченным, когда нормальные люди стараются, чтобы Никите сотоварищи их спутники легко было найти, значит... ничего хорошего это не значит, капитан. И сколько он уже тут висит, и откуда взялся?
- Крона Семнадцатому, - это Главный. - Никита, все, спасибо за терпение. Бери сукина сына и тащи сюда.
- Крона, вас понял. Я не смогу ему уши сложить, он же не коннектится.
- Если батарея и прочее не влезет в багажник - отрывай к лешему!
У двери, ведущей в причальный отсек, маячили ребята со значками службы безопасности. Ну что, лучше поздно... Его встречали со всеми церемониями: сам Главный, шеф безопасников (Никита однажды имел удовольствие с ним беседовать, когда притащил старый военный спутник американцев) и два техника с кибертележкой для отловленного космического монстра. Главный хлопнул его по плечу.
- Есть хорошая новость: не терроризм, не шпионаж, а всего-навсего жульничество. Эта чертова погремушка, которую ты поймал, работала на некую компанию "Дангафон". Телекоммуникационные услуги.
- Очень дешевые, - вспомнил Никита. - Данга - это какой-то сорт ямса?
- Нет, меня Алексей уже просветил, он у нас знаток суахили. "Данга" - "брать немножко", "зачерпывать горстью из реки". Нашли себе реку, мерзавцы. Сейчас у них большие проблемы, в новостях уже есть.
- И широко он раздавал?
- Не широко, не узко, а почти на всю Центральную Африку. Трафик ограниченный, зато копеечный, клиенты - сельская беднота и молодежь. В документах, конечно, о собственном спутнике ни слова, документы вообще редкостно невнятные. - Главный саркастически усмехнулся. - Вот вам плюсы прямого приема с орбиты: маленькая, так сказать, инициативная группа обеспечивает связью миллионы!
- Сергей Витальич, а кто? Кто-то из наших?
Главный посмотрел на безопасника, тот кивнул.
- Пока у нас один подозреваемый. Некий Виктор Мванге. Инженер по запуску, то есть возможности у него были. И мотивы, похоже, были. Хозяин фирмы, которой принадлежит "Дангафон", - его родственник, какой-то троюродный... А вот и он. Здравствуйте, Виктор.
Никита вспомнил этого парня. Инженер по запуску был среди тех, кто ржал над ним после истории с манекеном. Смеялся он вообще-то редко, и тогда - словно бы за компанию, обычно вид у него был какой-то отсутствующий. Невысокий, тощий, Марджори говорила - симпатичный, но у нее все мужики симпатичные, кроме инструкторов по ТБ...
Виктор увидел груз на тележке. Огромный, больше человека, многоугольник идеальной черноты со стрекозиными проблесками фиолетовой краски в помещении смотрелся еще чуднее, чем в космосе. Инженер ничего не сказал, но выражение лица равнялось чистосердечному признанию. Главный несколько секунд разглядывал его, затем произнес: "Попрошу вас зайти ко мне".
- Как вы втащили его наверх, можно узнать?
- По частям, в контейнерах с оборудованием. Только когда были недогрузы.
- Однако... Сколько народу в курсе?
- Внизу один человек, кроме тех, кто работает на компанию, ну, то есть на ту... Тут только двое, но они не все знали.
- Да ты аферист. Прямо кино про двадцатый век.
Виктор неуверенно улыбнулся: переход на "ты" обычно означал, что самое страшное позади.
- У нас в Кении часто так.
- Когда-то и у нас было так. Брать немножко, значит, - язвительно сказал Главный. - Если от многого взять немножко, это не кража, а только дележка. Верно?
- Я думал, ничего плохого. Лифты все равно недогружают. А у нас в дальних деревнях бедный народ, им трудно платить много.
- Ничего плохого... Смотри сюда. Деньги за запуск мы берем смешные. Ладно, допустим, твой родственник решил сэкономить. Дурак, коли так: замена спутника через десять-двенадцать лет ему встала бы существенно дороже, чем обслуживание. Хотя какие двенадцать, ваша байда уже сейчас поплыла с места. Но я не про это. Вот висит она на орбите неучтенная, создает помехи, портит нам репутацию. А долбануло бы ее что-нибудь, полетели бы обломки? В этой точке пустота, как все думают. Мванге, ты инженер или нет?
Мванге сказал полушепотом:
- Я считал вероятности.
- Он считал! Закон Мерфи знаешь?.. Ну вот что, магистр. Твоим работодателям я направил официальное письмо, пусть платят штраф и переходят на легальное положение, по обычной процедуре - техническая экспертиза устройства, соглашение и тэ дэ. Теперь насчет тебя. Все, что могу сделать, со скидкой на местный колорит, - уходи сам. Рекомендацию дам без упоминания об инциденте, так уж и быть.
Шеф службы безопасности, все это время сидевший молча, согласно опустил веки.
- Сергей Витальевич! - Инженер вытянул перед собой руки абсолютно неевропейским умоляющим жестом. - Можно мне остаться в компании? У меня есть опыт, я принесу пользу. Переведите на низкоорбитальный завод, можно рабочим, там же не хватает людей...
Главный остановил его движением руки.
- Ну-ну. А на низких орбитах зачем нужен такой подарок?.. На хрена ты с ними связался, Мванге? Денег не хватало?
- Не отправляйте меня на Землю. Пожалуйста.
Главный шумно вздохнул - детский сад. Снова заглянул в личное дело. Двадцать восемь лет, университет Найроби, диплом с отличием, два патента (один международный), суахили, русский, английский, местные диалекты. Родился в деревне, русский выучил в православной школе. Семья погибла при набеге враждебного племени (или бандитской группировки?), остался в живых только он, потому что заболел и ночевал в школьном медпункте. Воспитывался в Найроби у родственника... того самого, который "Дангафон"? Нет, у его отца. Дурдом. Сами мы в небесах, но корни наши на Земле. В Экваториальной Африке, чтоб ей.
- Мванге, пойми правильно. Если оставить тебя в компании, это будет нехороший прецедент. Но я подумаю, что можно сделать. Хочешь еще что-то сказать?
Виктор молча помотал головой.
- Простите меня, пожалуйста.
- Бог простит, - буркнул Главный. - В твоем возрасте еще все впереди.
- Да, а рабочую ключ-карту сдайте на выходе, - добавил безопасник.
Никиту разбудил экстренный вызов. Увидев код, он подскочил на койке и уже через девяносто секунд мчался по коридору.
У зоны выхода собрались все свободные космолетчики, бледный и взъерошенный администратор внестанционных работ, опять шеф безопасников. И почему-то биологи из сектора 014. Илья Миронович рассеянно шевелил губами, словно проговаривал про себя какую-то речь. Глаза у Юли были испуганные, Степан неопределенно улыбался.
- Но как?! У него же отобрали допуски!
- На выход в пространство не отобрали, - с досадой сказал Главный.
- В скафандре? Но скафандры женаты на главном пульте, вся инфа с них мониторится. Если несанкционированный выход...
- Не все, - перебил Главный и кивнул в сторону биологов.
- Что, эти, которые для кукол? Но они же с мелкими неисправностями.
- Да, потому их и не подключили обратно. А ему, похоже, все равно.
- Он спятил? Куда он летит?
- Очевидно, вверх. У него однокурсник на верхней станции, у орбит захоронения, летун, как и вы. Мванге отправил ему сообщение, просил его поймать.
- Двести километров на ранце?
- Идиот...
- И что однокурсник?
- Парень, очевидно, попытался, он как раз был на дежурстве. Поэтому столько тянул. Искал его, не нашел, испугался и подал рапорт.
- Я не понимаю. Он что, действительно сумасшедший?
- Так, - сказал Главный. - Обсуждения в эфир, летуны - берите маршруты и вперед. Если солнечники не врут, у нас минут пятнадцать до протонной бури, не успеем - некого будет спасать. Никита?
- Я вот сюда, можно?
- Почему?.. Ладно, давай. Стой, еще одно, чтобы медом не казалось. В записи видно - он нес в руке металлический цилиндр, сантиметров пятнадцать длиной, и, по-видимому, взял его с собой.
-Оп-па, - сказал кто-то. Взрыв на геостационарной орбите, мощный выброс излучения, выводящий из строя аппаратуру. Ни сделать бомбу здесь, ни привезти ее снизу, казалось бы, невозможно, но этот малый, уже доказавший свою техническую и криминальную одаренность... ладно, будем решать проблемы по мере поступления.
"Все равно что ловить ящерицу у себя за пазухой", - проворчал Хольгер. Образно. Катера многократно превосходили в скорости движок скафандра, но если тут же надо будет тормозить, не особенно разгонишься. Тем более не зная, в какую сторону разгоняться. Кто поймет этого Виктора, может быть, он передумал и стартовал в плоскости Пояса на полной мощности, а может, полетел домой на Землю. Обнаружить в открытом космосе самоубийцу, отключившего связь и маячок, непросто. И кстати, по курсу все чаще попадались обломки с орбит захоронения. Радар добросовестно искал фигуру в скафандре, но постоянно отвлекался на разную дрянь. Когда очередная конструкция из соединенных боками шестиугольников, размером эдак с футбольную площадку - откуда только откопалась?! - вплыла в поле зрения, Никита не выдержал и нажал на гашетку. Лазером он пользовался редко, мусорщиком его обзывали не зря - все мало-мальски любопытное тащил домой, но сейчас было не до мусора.
...Потом его спрашивали, почему он выбрал именно этот курс. "Ну как: Мванге летел вверх. Нервничал, спешил набрать скорость. Не мог сообразить, сколько уже пролетел. Включал движки несколько раз, корректировал траекторию. Потом видит - красный на топливе, и траектория уходит от Ствола". - "Почему от, а не к?" - "Боялся приложиться об него, а тормозить не хотел, не долететь тоже боялся. Когда боишься ошибиться, ошибаешься в другую сторону. Увидел, что не получается, психанул и повернул прочь". - "Ну ты шаман. Откуда ты знал, что он не выдержал курс и психанул?" - "Так у Ствола же его не нашли. Если б не психанул, нашли бы"...
Человек в открытом космосе. Скафандр для наружных работ. Аварийный маячок молчит, связь выключена, или он без сознания. Только летит быстрее, чем в тот раз. Впрочем, обломки после соударения могут достигать и не такой скорости. Не привыкать.
Виктор Мванге не видел катера, и только когда попал в захваты, швырнул вперед небольшой металлический цилиндр. Никита ждал этого и выстрелил вслед магнитным лучом, локально отключающим электронику. Если там есть электроника.
У него уже был опыт ожидания неминуемых неприятных событий. Так, всего один раз. Насчет пролетающей мимо жизни и лица любимой девушки - вранье. Ерунда всякая вспоминается. Почему-то кусок тающего снега, покрытый ледянистыми кораллами, - блестит под солнцем, гулко шумит вода в зарешеченном стоке. И это тоже снег...
Взрыва не было.
Он включил камеру и монитор связи в герметичном отсеке. Скафандр уже не лежал, а сидел. Никита помигал монитором, чтобы пойманный обратил внимание, и вбил текст:
"Как себя чувствуешь? Помощь нужна? Покажи: да, нет".
Белая неживая рука шевельнулась: "Нет".
"То, что ты бросил, это бомба?"
"Нет".
А что?.. Можно бы и поймать, не такое ловили. Но веры этому Мванге не было, брать подозрительную штуку на борт не хотелось, и Никита запустил в нее еще и меткой-блестячкой, чтоб потом найти. Яркие звездочки облепили неопознанный объект - захочешь, не пропустишь.
"ОК. Полетели домой".
У причального отсека собралась толпа, небольшая, но шумная. Медики ринулись к Виктору, Хольгер, Ксавье и Лешка поздравляли Никиту. Инженер из той команды, что потрошила черный спутник, наседал на Главного, доказывая, что этого Мванге надо стукнуть по башке за бездарную попытку суицида, а затем помиловать, расцеловать и отдать телекоммуникационным службам ввиду очевидной гениальности, "и пусть он будет хоть десять раз мафиози, у меня целый отдел тех, которые не мафиози, и что?" Главный кивал со скептическим выражением лица. Биологи не ушли, все трое были тут. Да, собственно, и времени прошло всего ничего.
- Спасатель хренов. Не мог сделать вид, что не нашел его?
Это сказал Степан.
- Что ты несешь?
- А ты голову включи. Они делали черную связь миллиону деревенских старушек и тысячам преступников. Местным, кенийским, а заодно и сомалийцам. Конечно, с этого шла основная прибыль, а не со старушек. Теперь связь накрылась, эти пришли и спрашивают, что за дела. Начальство-то выкрутится, но казнить спеца, теперь бесполезного, сделать уважение заказчику, - это запросто. Изобретательно казнить, как они умеют, мы такого даже в книжках не читали. Ты считаешь, он просто так на Землю не хотел?
- Прямо сейчас все это придумал? - спросил Никита.
- Ага, я придумал. Это все обсуждалось, пока ты летал. Безопасники ломанули его почту. Ты глянь на него.
Виктор Мванге стоял окруженный врачами, уже без скафандра. Лицо его, мокрое от пота, было безразличным, на вопросы он не отвечал.
- Счастливый спасенный, - продолжал Степан. - Конечно, компании не нужны че-пэ со смертельным исходом. Ты у нас теперь герой, а что с ним будет дальше, не наше дело...
- Помолчи, а? - не выдержал Никита.
- Не нравится, - констатировал Степан. - Иди к начальству, оно тебя похвалит.
Начальство было занято. Главный подошел к Виктору, пощелкал пальцами у него перед носом. Тот сердито зыркнул в его сторону.
- Какого черта ты мне не сказал?
- Чего не сказал? Что я преступник?
- Что тебе угрожали, балда!
- Зачем мне было это говорить?
Главный оглянулся на остальных, поднял бровь, словно спрашивая, слышали ли они это и что порекомендуют ответить. Набрал воздуху в грудь, но тут же сделал извиняющийся жест и ушел в вирт-конверсацию с кем-то.
Лешка вытянул шею и нахально посмотрел на его браслет.
- Осипов на связи, - шепнул Никите.
Михаил Петрович Осипов, Главный над Главным, содиректор СВЕ и один из авторов той самой статьи 2093 года о бездефектных углеродных нанотрубках, из которых, собственно, и состояло Дерево. Все ждали, даже медики прекратили попытки уволочь Виктора.
- Степан, а тебе не кажется, - негромко сказал Илья Миронович, - что ты рассуждаешь именно так, как хотели бы эти бандиты внизу?
- Я? Почему? - Степан был искренне удивлен. Илья Миронович махнул рукой.
Главный закончил разговор, подошел к Виктору и задал ему несколько вопросов. Беглого инженера начало знобить, он кутался в плед, но безразличным больше не выглядел.
Шеф безопасников подошел к ним.
- Просьба ко всем: о том, что было этой ночью, не распространяться. Назаров, вам придется обойтись без премии за спасение. Слухи о его гибели будут кстати, неприятно, но переносимо, коль скоро он жив.
- Так куда вы его, можно узнать? - спросил Илья Миронович.
- Вниз. Потом в Гарисский аэропорт, на самолет и в Москву. Мы направляем работника компании на переподготовку, у нас есть такие полномочия. И безопасность ему обеспечим, и для дальнейшего расследования он будет под рукой. Но до того, как это произойдет, - он снова повернулся к Никите, - Назаров, вы начали, вам и карты в руки. Принесите мне то, что он выбросил. Специалиста пошлю с вами. Мванге утверждает, что в этой его банке только личные вещи, но что за вещи, не говорит.
- Зачем швырять личные вещи в космос?
- Вот именно. Потратим еще немного топлива, чтобы это выяснить.
- На что он рассчитывал? - спросила Юля. У Никиты был свободный день, и они обедали вместе. Как-то само так получилось. - Ну, подобрал бы его приятель, а дальше? Там, наверху, можно просто постучаться снаружи, и тебя впустят?
- Он надеялся, что приятель поможет ему перебить идентификатор, - ответил Никита.
- Перебить идентификатор?!
- Мы многого не знаем о Кении. А потом посадит на лифт вверх. Там можно как-то словчить и занять место того, кто нанимался и передумал в последний момент. Вообще на Верфях африканцев больше, чем тут. Может, у них сильнее, чем у нас и западноевропейцев, мотивация улететь к... в общем, с Земли насовсем.
- А что было в той банке? Какие-нибудь документы?
- Нет, - ответил Никита. - Это все он положил в сумку для инструментов - идентификатор, свои разработки по черному спутнику. А в банке, он не соврал, личные вещи. Могу тебе показать, она у меня. - Пока Степан не родил свою версию, добавил он мысленно.
Банка несерьезная, жестяная и слегка помятая. Судя по обшарпанной английской надписи с того боку, где не прилипли блестки-отражатели, когда-то - века два-три назад - в ней хранились лакричные леденцы. Под крышкой был сверток ткани в веселую разноцветную полоску. В нем деревянная статуэтка, лицом похожая на Виктора, - стесанные высокие скулы, печальные глаза и тонкий рот, то ли улыбается, то ли плачет. Маленькая фотография: хижина, возле нее старик и две старухи, мужчина и женщина с младенцем, юноша и девушка, пятеро детей. Полуразорванная плетенка из красного и белого бисера.
- Ожерелье? Нет, короткое слишком...
- Ребенку как раз. - Никита откашлялся. - Сергей Витальич сказал, у Мванге всю семью убили, когда ему было девять. Всю деревню их вырезали.
- И он хотел их... на небо?
- Типа того.
Он нахмурился и добавил, как бы оправдываясь:
- Знаешь, иногда мы делаем иррациональные вещи. Необязательно потому, что верим во всякое такое.
- Да. А этот, деревянный, - Юля бережно погладила по голове тощего мужчину с лицом Виктора, - он кто?
- Леха сказал - Нгаи, бог грозы и дождя, тоже на небе живет. А может, просто память. Леха тот еще эксперт. А Мванге пока... неразговорчив.
- Шок?
- Даже нет. Скорее, он не понимает, почему угроза пыток - это смягчающее обстоятельство. Или не верит, что кто-то раз в жизни может быть и на его стороне. Все еще ждет подляны.
- И что ты сделаешь с этой банкой?
Что сделаю... Пару секунд он колебался, прежде чем сказать.
На следующем дежурстве с делами удалось покончить быстро, и Никита завис в выбранной точке тихой зоны. Он мог бы воспользоваться камерой-пушкой, но решил все-таки выйти. Главный позволил: "Раз остался без премии, имеешь право на один маленький каприз".
Внизу была Земля, знакомый силуэт Африки. Черная струна Дерева уходила вниз, истончаясь до невидимости. Ближе, едва ли не под ногами, послушный караван спутников на ГСО. Над головой - звезды.
Никита покачал на руке металлическую банку. Крышку он заранее посадил на герметик - это ничего по сути не меняло, но так казалось надежнее. Герметиком же прикрепил маячок: "Масса до 300 г, отлов неоправданно сложен". Включил камеру шлема на запись. Легонько размахнувшись, выпустил банку. Полюбовался, как она улетает, поблескивая в свете дневной стороны Земли, - так удаляются все предметы в космосе: будто стоит на месте и медленно уменьшается в размерах. На орбите чуть выше геостационарной она станет понемногу уходить вверх. Когда-нибудь ее сожгут лазером, такой маленький объект при первом же попадании просто вспыхнет крошечной звездой и исчезнет. Но это, если подумать, тоже неплохой вариант.
Неприятности начались вскоре после отстыковки. Сначала перезагрузился компьютер, с ним такое случалось и на подлете, но после возвращения в строй, он неожиданно подал команду на вращение. Остановить его у нас никак не получалось, стали запрашивать Землю. После пяти минут бесплодного ковыряния в программе, оператор, посовещавшись с руководителем полетов, решил снова перезагрузить, а если и дальше продолжится, взять управление...
Не вышло. В начале торможения, мы уже кувыркались как при падении с горки. В какой-то миг система приняла верх за низ и вместо того, чтобы начать торможение, с ускорением бросила спускаемый аппарат к поверхности. Будто желая раз и навсегда покончить с нами.
Торможение перешло в баллистическое сваливание, от перегрузок в глазах поплыли кровавые пятна, а затем на грудь шлепнулся слон. Я отключился, еще когда в иллюминаторе полыхало ярко-желтое пламя. Последняя мысль была: "сработает ли парашют, или как тогда, у Комарова"...
Парашют сработал. Где-то на пороге восприятия я услышал хлопок, почувствовал дрожь. Нас с силой дернуло, перед внутренним взором снова поплыли круги. Я слышал, как застонал потом надсадно закашлялся Серега. Сил поднять руки не осталось, связь заработала, но нажать кнопку отключившегося микрофона не смогли.
Потом долгожданный хлопок посадочных двигателей, окончательно замедляющих капсулу, и тут же удар о землю. Почти незаметный. Или я снова отключился? Уже не поймешь. Потом... точно помню, как мы перекатились на бок и некоторое время скользили, снова качение, еще и наконец, удар.
Все, прибыли.
- Земля, - пузыря слюной и едва шевеля губами, произнес я. После снова пробел; очнулся, когда Серега тряс за рукав. Он сумел отстегнуться и пытался включить микрофон. Кажется, при посадке компьютер сдох окончательно.
Выбраться мы смогли часа через два, если не больше. Голова горела огнем, в груди что-то клокотало. Кажется, повредил ребро или два. Каким-то чудом нам удалось открутить замок шлюза. Затем, отдышавшись снова, выползти наружу, поддерживая друг друга. После такого спуска ноги еле ходили, а голова казалась совершенно пустой - еще и вся кровь после полугода невесомости прилила к конечностям, на которые теперь не встанешь, больно. Или и там что-то не в порядке?
Выбравшись, подали сигнал, запалили дымы. Серега долго отхаркивался кровью, потом, оглядевшись, спросил меня, куда это нас занесло, только заснеженные горы кругом да редкий лесок в ложбинах. И жирная черная полоса, тянущаяся от капсулы до вершины пологого холма. Где степь? Я только плечами пожал, наверное, не долетели или проскочили. По баллистической траектории спускались, теперь разбери, куда занесло.
Ближе к ночи начало холодать, с мутного, низкого неба пошел снег. Зачем-то захотелось поймать снежинку языком. Дурацкое желание, пока я осуществлял его, Серега развел сигнальный костер. Снова отдыхал, привалившись к черному боку "Союза". А я стоял рядом, не глядя на пламя, вдыхал чистый, не процеженный кондиционером воздух, разглядывая сопки, поросшие жидким осинником. Мыслей не осталось, только желание дождаться помощи и еще странное - добраться вон до того озерца, что в километре отсюда, посидеть на бережку, на лишенном коры стволе. Выбраться из скафандра, невыносимо стеснявшего движения, снять все себя и дойти.
- Ты мерзнешь, - произнес Сергей, притягивая к костру. - Подвигайся или сядь уже к огню. Куда тебя все время тянет?
Я и сам не мог ответить на этот вопрос. Наконец, вернулся мыслями к товарищу, присел на ветки. Сергей стал что-то рассказывать, я плохо слышал и слушал. Думалось про озеро. Непонятно, почему.
Под ночь, когда немного развиднелось, над нами пролетел вертолет. Через полчаса еще раз, а затем до нас, наконец, добрались спасатели. Укутали в шерстяные верблюжьи одеяла, подняли на борт, напоили и накормили, оказали первую помощь. Так мы узнали, что приземлились в ста пятидесяти километрах северо-восточнее Магнитогорска, в Челябинской области. В столицу ее нас и повезли. Потом в Москву, на обследование и лечение, потом...
Жена почти не отходила от постели, будто ухаживала за тяжелораненым. Приносила еду, кормила с ложечки, выключала телевизор, если я слишком долго засматривался новостями и иногда только, когда считала, что я уже могу дышать и говорить спокойно, что боли отошли, просила:
- Ты больше ни ногой, слышишь меня? Ни ногой обратно.
- Я же и так в ЦУП собирался, - возражал я, она не слушала.
- Никакого Центра. Вообще никакого космоса. Я даже на самолете не дам тебе летать. Будешь заниматься преподаванием, как Сергей. И так что ни полет, то приключение. Сколько раз давали тебе знаки свыше, ты упрямился, давали, не слышал. Теперь-то понял?
Я кивал, слушая ее, кивал, как механический болванчик, прижимал к себе, к незажившей груди, она осторожно освобождалась, поправляя одеяло, целовала, но тут же сама обнимала тихонько. Шептала что-то, будто старалась избыть из меня происшедшее.
Приходил сын, вот с ним можно было поговорить обо всем. Он долго рассказывал про наш полет, вернее, падение. Газеты только о том и писали. Собралась комиссия, расследует причины. Руководителя полетов вызвал на ковер министр, разносил в пух и прах, наверное, уволит. Бать, а ты стал знаменитостью, не просто как космонавт. Вошел в "клуб двадцати" - тех, кто пережил ускорение в двадцать "же". Таких всего ничего. Комаров на первом "Союзе", Лазарев и Макаров на восемнадцатом и вот теперь, Сергей и ты.
- Комаров же разбился, чего его приплетать, - я недовольно скривился. И так поминал его перед посадкой, дожидаясь хлопка и долгожданной приостановки падения. - Ты мне лучше скажи, когда женишься. Тридцатник мужику, а все ходит холостым.
- Бать, мне и первого раза за глаза хватило, - и потом, будто спохватившись. - А ты и вправду, завязывал бы летать, тоже уже возраст.
Механически он обернулся в сторону входа, я все понял. Вздохнул, услышав шаги. Ну конечно, Римма. Жена вошла на цыпочках, спросила как я, отдыхаю ли. Узнав, что еще не заснул, прошептала разведанное у врачей. Послезавтра выписывают. А через день, в пятницу как раз, мы махнем домой. Совсем домой, в нашу хату на краю города. Сейчас там тепло, май в самом разгаре, все цветет, красота, не наглядишься, запахи голову кружат. Пионы закраснели, ты ведь их очень любишь, а скоро пойдут настурции. Твой любимый салат из свежих листьев приготовлю, будем сидеть на крылечке, как раньше, и слушать птиц. Соловьи заливаются.
- Наверное, в речке уже купаться можно.
- Да, вода теплая, но... куда ж тебе сейчас. Даже не думай.
- Я вспоминаю.
- Только в конце месяца.
- Оболтус, ты с нами или просто отпросился на "пару дней" у доверчивой начальницы? - сын улыбнулся, покивал. Конечно, после такого случая с батей, ему еще долго все будут прощать и сносить. Главное, чтоб не зарывался, он такой, только дай ему слабину, сразу сядет на шею. Сколько помню, такой. В кого, непонятно.
Жена еще раз обняла, чмокнула в щеку, вышла вместе с сыном, пожелав спокойной ночи. Я еще поворочался, подумалось, а ведь как было б хорошо сейчас в речку, а неважно, сколько там градусов, она спокойная, тихая. Подумалось и тут же исполнилось - я нырнул, махнул против течения, хорошо, легко. Жаль, только сон.
Зато на выходные вернулись домой. Римма права, у нас удивительно красиво. Не только весной, в любое время года. Когда возвращаешься с душной, шумной станции на землю, всегда тянет в такие места. Погулять, размять ноги, поплавать, походить за грибами, ягодами. Да пройтись по тропинке к заводи. Простые человеческие желания, вроде банки вишневого варенья, как всего этого не хватало там, наверху, среди звезд. Как все земное там кажется удивительным, дарующим блаженство, как в первые минуты самый воздух казахской степи ощущается наполненным амброзией, от которой кружится голова и ноздри распахиваются шире, чтоб впитать больше живительных ароматов. Как удивительны эти первые минуты, часы, дни, месяцы на земле. Как прекрасно все, видимое в это время, как возвышенно, как желанно. Одна мысль, что ты вернулся домой, забравшись в подкорку, дает успокоение. Сны, намечтанные на станции, превращаются в явь, которой не перестаешь поражаться. Ощущение дома... оно удивительно.
Первые дни я только и погружался в негу претворенных снов. С женой сидели на крыльце в старых плетеных креслах, смотрели на реку, ели варенье пили самосадный чай из кипрея или ромашки. Блаженствовали. Еще я приставал к ней, конечно, - после полугодового затворничества изводил постоянно. Она пошучивала:
- Не старайся сильно, а то еще одного оболтуса рожу.
- Я осторожно, в скафандре.
Тема космоса, даже в шутку, ей совершенно не нравилась, Римма настолько старательно обходила ее стороной, что невольно провоцировала. Потом обижалась и тотчас прощала. Тоже ведь невозможно соскучилась.
Цвели клены, каштаны, яблони, липы. Май ушел в июнь, наполнился жаром макушки лета, медленно перекатился в грозовой, ненастный июль. Я всегда любил дождь, а вот Римма, она старательно избегала грозы, уходила, когда начинало крапать, пряталась в надежном срубе, будто в крепости. Первое время я не мог присоединиться к ней, мне надлежало напитаться, напиться всем земным. Потом... июлем я стоял и смотрел в небо, уже не выискивая тучи, не дожидаясь молний. Выходил вечером, садился и поднимая голову, не мог оторваться. Небосклон затягивал омутом.
Потом начались пробежки, долгие поездки на велосипеде... нет, начались они раньше, в июне, именно тогда я достал шагомер и принялся наматывать привычные пять миль до завтрака. Римма не возражала, ей нравилось, как она сама говорила, моя "железная форма" - теперь я приводил ее в порядок, заодно ощущая собственные пределы, постепенно доводя нагрузки до максимальных, проверяя все ли в порядке.
Затем начал ездить на велосипеде за город, по часу или больше проводил с гантелями, крутил "солнышко" на турнике. А по вечерам любовался звездами, небо в эти дни будто вымыли и отчистили от пыли - звезды полыхали так ярко, что я разглядывал отдельные искорки в Плеядах, улыбался про себя и что-то говорил выходившей супруге. Она недовольно хмурилась, но потом присоединялась, стараясь разговорами заглушить во мне эти самые прогулки под звездами. На этот раз - уж точно.
В августе зачастил оболтус, правда, только на выходные. Малина ему обломилась, начальница заставила работать, теперь отпуска он до октября не дождется. А ему так хотелось приехать на пару недель, порыбачить. Римма жалела его, кормила на убой и обещала, если что, похлопотать, подергать старые ниточки.
- Бать, я лучше тебя попрошу. Ты ведь авторитетней. О тебе до сих пор в газетах пишут. Мол, рукопожатие крепкое, - да были тут журналисты, задавали однообразные вопросы, для самого настырного это крепкое рукопожатие оказалось единственным, что он смог узнать от меня.
- И только?
- Нет, еще полеты возобновились. Ты ж своим падением сбил график отправки экипажей на полгода.
- Руководителя ЦУПа хоть не отстранили.
- А лучше бы, - вмешалась Римма. - Это он за кораблем не уследил.
Сын с матерью заспорили, а я незаметно для себя отключился, размышляя о своем.
Осень пришла дождями, снулыми, стылыми. Как-то быстро похолодало, бабье лето мелькнуло и ушло, не простившись. Небо закрыло неподвижными тучами на недели, кажется, даже на месяц. Звезды сквозь него виделись только мне.
Потом приснился первый старт. Римма права, с первого же раза у меня все не как у всех - сначала запуск перенесли на сутки из-за неполадок в ракете, наутро следующего дня зарядил мелкий дождичек. Когда автобус, везший нас на площадку номер три, остановился, чтоб мы сходили "на колесо" перед запуском - делать все пришлось очень шустро. Часом позже, под вспышки блицев, рапортовали главному о готовности к полету, а затем поднимались по скользкой металлической лестнице до лифта. Помню, чуть не брякнулся, пока забирался на эту круть. И долго стоял на площадке, махая операторам и фотографам, очень хотелось, чтоб в этот момент семья видела меня на экранах, чтоб прямая трансляция не прервалась, чтоб они успели пожелать всего, а я бы вернулся. Удивительно, но тогда уже думалось о прибытии. Как будто все успел увидеть и перечувствовать.
Днями позже, вернувшись с велосипедной прогулки под крапавшим дождичком, вместе с влажным дождевиком принес жене давно вызревавшее: завтра уезжаю в Москву. Нет, в ЦУП проситься не буду, хочу поговорить с Павлом Николаевичем. Римма вздрогнула, как от удара. Нет, она ждала этого, предчувствовала, понимала, ведь третий раз, но и не верила, не хотела - после всего происшедшего. После безумного спуска и долгих поисков на Урале. Сергей и тот утихомирился, когда приезжал, говорил, скоро станет преподавать аспирантам, и вообще займется собственными хвостами. Хочет дожать докторскую, давно над ней сидит. Я тогда смотрел на него и не узнавал командира. Будто не он говорит, будто слова в его уста вложены Риммой. Говорили в тот раз недолго, попрощались сухо. Наверное. Еще и это подействовало. Вкупе с небесным омутом.
- Хоть бы он с тобой и разговаривать не стал. Хоть бы его не застал. Хоть бы... только, пожалуйста, вернись. Обещаешь?
- А куда я денусь. После такого...
- Нет, ты мне скажи.
- Обещаю.
Руководитель Центра подготовки тоже встретил неласково. Ему как раз прочистили уши на встрече на высшем уровне, так что и меня он встретил не сразу, и встречу дважды переносил, будто добиваясь того же, чего и супружница. Вот только я оказался настойчивей. Поймал его в холле центрального входа, возле панно. Деваться оказалось некуда, он долго молча слушал. Потом покачал головой.
- Ты хоть понимаешь, чего просишь? Сам подумай, полгода как брякнулся с орбиты, три недели лежмя лежал. В "клуб двадцать" записали, что это не причина для отказа? А теперь опять на программу собрался. Тебя ж медицина еще до конца не исследовала.
- Я летом диспансеризацию прошел.
- У нас тут, сам знаешь, что происходит. Вон на следующем "Союзе" две дюжины неполадок нашли. И это только при первых испытаниях.
- Я привык к неполадкам в каждом полете.
- И потом, Сергей, он ведь нормальный, отказался от всего, пошел преподавать.
- Я не такой.
- Да, это точно. Упертый, хоть ты что. Хочешь, чтоб тебя первая же центрифуга размазала?
- Пока тебя дожидался, Пал Николаич, меня покрутили на пятнадцати "же".
- Тебе пятьдесят четыре.
- Еще только в декабре стукнет.
- И сколько ждать думаешь?
- Сколько потребуется. Некоторые и в шестьдесят пять летали.
Он снова разглядывал. Потом махнул рукой.
- Это ж сопровождающие туристов. Тоже на неделю собрался? - Я покачал головой. - Вот, все вы такие. Хотя... у меня молодежи совсем нет, не идут. Или отваливаются как перепившие клещи. Черт, что за сравнения сегодня лезут. Моложе тридцати всего двое и те девчонки, - понял, что снова не то ляпнул, мотнул головой. Глянул пристально, оценивая, будто на весах взвешивал. - Правда, будешь ждать?
Я снова кивнул. Руководитель Центра подготовки хмыкнул.
- Что ж тебя так тянет туда?
А что мне было ему говорить? - летчику-испытателю, ни разу не видевшему того, чем любовался я, каждый из тех, кто хоть раз, хоть не на неделю даже, а на день побывал за окраиной неба. С головой окунулся в звездный водоем, в самый омут.
- Ну, хорошо, - сдался, - завтра подпишу. И можешь приступать к программе тренировок.
Ссутулился и быстро прошмыгнул мимо вахты на выход. Машина заждалась. А я еще какое-то время смотрел на панно, возле которого мы беседовали. Давнишнее, наивное, первых времен - фигуры человека, силуэты кораблей на фоне бескрайнего звездного простора. Что мне ему было сказать, как объяснить свое постоянное возвращение? Звезды они такие. Увидев хоть раз их обнаженную красоту, невозможно отвести взор. И потом не вернуться снова на прежнее место свидания. И, если получится, четвертый раз - главное, пройти программу подготовки и ждать. Верить. Надеяться.
Мне снился мир
без немощных и жирных,
без долларов, червонцев и песет,
где нет границ, где нет правительств лживых,
ракет и дурно пахнущих газет.
Мне снился мир, где все так первозданно
топорщится черемухой в росе,
набитой соловьями и дроздами,
где все народы в братстве и родстве,
где нет ни клеветы, ни поруганий,
где воздух чист, как утром на реке,
где мы живем, навек бессмертны,
с Галей,
как видим этот сон - щека к щеке...
Но пробудились мы...
(Е.А.Евтушенко)
Вел прочел объявление в газете: "
Кого бы такое объявление не заинтересовало? Тем более, что Вел вообще не видел снов в общепринятом понимании. Изредка под утро возникали какие-то смутные, непонятные ощущения, обрывки мыслей, разговоров, которые Вел считал сном.
Вел работал в офисе страховой компании. Он выполнял очень важную функцию, обеспечивал работоспособность компьютерной системы, функцию, заметную только тогда, когда что-то ломается.
Коллектив был, в основном, женским. Полный спектр возрастов - от недавних школьниц до матрон пенсионного возраста.
Мужчины тоже работали в отделе, но появлялись реже, они работали с клиентами, по местному выражению - "в поле". Если они появлялись в отделе на несколько часов, то начальник велел им поставить столик на улице перед офисом и завлекать клиентов. Они уходили весьма недовольные, как они говорили, "послали на панель".
Каждый день начинался почти одинаково. Тама
До прихода начальника было полчаса. Вел подозревал, что тот специально приходит на полчаса позже, чтобы дать женщинам время на личные разговоры и все рабочие приготовления, дабы не пришлось им делать замечания.
Вел забирал чашку с чаем и уходил в свой закуток. Сидя там, он прекрасно слышал все девчачьи-дамские разговоры, за полчаса узнавал много интересного о своих сотрудницах, об их личной, иногда даже интимной, жизни, во всяком случае, те сведения, которые они сами считали возможным вынести на всеобщее обсуждение.
Особенно любопытным он не был, личная жизнь женщин его не волновала, и информация утреннего получаса быстро выветривалась из головы.
Коллектив из восьми женщин был дружным. Некоторые, правда, считают, что дружбы между женщинами не бывает. Вел так не считал. Умение честно и искренне дружить
Начальник, прочно и уверенно женатый, и привычный Вел, к которому все относились почти по-родственному, как к хорошему другу. И еще знали, что у Вела есть подружка, отношения серьезные, дело, видимо, катится к свадьбе. Весь коллектив хотел ее увидеть. Вел обещал привести ее на новогоднюю вечеринку.
Вел рос любознательным, хорошо учился в школе, по биологии, ботанике и химии был лучшим учеником. Любил живую природу, растения. Как-то задался вопросом, почему деревья растут вверх, превозмогая силу притяжения земли. Классический ответ "они тянутся к солнцу" его не устраивал. Почему бы им не стелиться по земле, как виноград, тыква и другие стелющиеся по земле растения, и получать те же самые солнечные лучи? Чтобы расти вверх, против силы тяжести, нужно много энергии... Нелогично.
Он любил животных, мог часами возиться с разной мелкой живностью, не брезговал тараканами и червяками.
Папа советовал выбрать специальность с учетом будущей обеспеченной жизни, а мама говорила, что работу надо выбирать по душе.
Получил звание бакалавра по биологии, повесил диплом на стенку и задумался,
Прошло несколько лет. Вел довольно быстро переквалифицировался в новомодные программисты и был вполне доволен жизнью. То есть он не "наступал на горло собственной песне", просто песня поменялась. Он был... Если я назову его всеядным, это будет иметь чуть негативный оттенок. Вел был любознательным, поглощал огромное количество разнообразной информации (Слава Интернету! Особая благодарность Гуглу.)
Итак, каждое рабочее утро начиналось с болтовни сотрудниц, к которой Вел не особенно прислушивался. Но вдруг до его уха долетело слово "сон". Несколько дней подряд это слово выскакивало из фонового уровня женского щебетанья. Возможно, это слово часто звучало и раньше, так как, в добавок ко всем ее достоинствам, Тама еще умела расшифровывать сны. Все женщины в отделе рассказывали Таме свои сны иногда при всех, иногда уединяясь. Через некоторое время они радостно (или горестно) объявляли, что Тама объяснила их сон абсолютно верно. Как это у нее получается?
Женщины смеялись и подкалывали Вела, но не обидно, по-дружески.
Вел по обыкновению ушел в свой закуток и задумался. Он не смог бы рассказать Таме то, что у других людей называется сном, потому что рассказывать, собственно, было нечего. Те неясные, странные ощущения, которые возникали у него иногда, когда он спал, не были полноценными снами, а как бы это объяснить... не было картинки, было только именно ощущение, что он находится где-то на улице или в помещении, перекидывается с кем-то парой слов и все. То есть он не видел ни обстановки, ни собеседника, но четко знал, где он и с кем говорит. Эти квази-сны были очень короткие, но даже такие случались крайне редко.
Вот вчера он как будто шел по улице незнакомого города и кто-то, вроде нищий, попросил у него монету. Он не видел ни улицу, ни попрошайку. Он просто знал, где он находится и почувствовал человека рядом. И тут он проснулся. Интересно, дал ли он в своем сне милостыню?
Он поговорил со своей подружкой о снах. Она с восторгом рассказала, что видит яркие, часто цветные, сны. Вот дня два назад видела себя в образе богини Дианы-охотницы с луком и стрелами. Перед ней бежала антилопа, как бы красуясь, часто оглядывалась без опаски, а потом она ускакала.
И тогда Вел с удивлением узнал, что он не такой, как все. И сны у него не такие, как у всех...
Оказывается есть люди, которые не могут себе ничего представить, есть люди, которые никогда в жизни не видели мысленных образов. Многие из них даже не подозревают, что такое возможно.
Хенна-Леена Каллио (Henna-Leena Kallio)
Финское издание "Юле" (Yle) Афантазия - жизнь без мысленных образов.
У мамы в коробочке, в которой хранились все швейные мелочи, был маленький магнит (Вел играл с ним в детстве), при помощи которого мама собирала рассыпанные иголки и булавки. Так интересно было наблюдать, как к магниту сбегались все мелкие булавочки, скрепки, винтики, иголки. Так и сейчас, как будто в жизнь Вела судьба опустила магнит с четким словом "Сон", и к нему потянулись с разных сторон информация, разговоры, обсуждения
Его встретил мужчина средних лет приятной наружности, но в общем-то ничем особенно не выдающийся. Представился:
Квартира была обыкновенная, комната изображала кабинет: письменный стол с компьютером, полки и шкафы с книгами, диван, кресло.
Вел внимательно посмотрел на цены. Получасовая консультация не была дорогой, а непосредственно сам сон был намного дороже. Но любопытство перевесило соображения экономии.
И вот во сне он видит себя сразу уже на круизном лайнере, рано до рассвета вышел на верхнюю палубу один, без друзей, в восторге перегнулся через ограждение и... упал за борт.
На верхней палубе никого не было, никто его не видел. Недалеко послышался плеск. Акулы? Оказалось, стая дельфинов. Животные поняли, что нужна помощь этому странному существу, похожему на черепаху без панциря, только больше размером и с длинными конечностями. Когда-то эти существа были врагами, убийцами дельфинов. Но сейчас один из них машет этими конечностями и, видимо, нуждается в помощи.
И тут один дельфин подплыл под утопающего и поддержал его над водой. Парень перевернулся, оседлал дельфина, и они понеслись вслед за кораблем. Он прижался к своему спасителю и шептал: "Спасибо, спасибо, голубчик, дорогой дельфинчик, спасибо, спасибо тебе".
Дельфины с легкостью догнали корабль и поплыли параллельным курсом. Наконец, рассвело, на палубе появились люди, заметили человека в океане, подняли шум, с корабля спустили шлюпку, бросили спасательный круг.
Дельфины подождали, чтобы человек схватил спасательный круг, еще некоторое время сопровождали корабль, потом они помахали хвостами на прощанье и уплыли по своим дельфиньим делам.
Например, летит самолет над океаном. Какая-то неполадка, самолет катастрофически снижается. Летчик заметил небольшой коралловый риф и посадил самолет, уткнувшись в риф носом. Взрыва не было, потому что самолет находился на 3/4 в воде. Все благополучно выбрались на риф и стали ждать спасения.
Первым разделся и полез в воду, которая в середине кораллового рифа была теплая-теплая. За ним потянулись остальные. Истерики у слабонервных прекратились, и на души сходило умиротворение. Больше всех был доволен сам герой сна.
А многие приходят с четким сценарием.
Леонард посмотрел на часы, и это означало, что получасовая консультация окончена.
Придя следующий раз к Леонарду, Вел рассказал о Таме, которая расшифровывает сны.
В соннике Миллера сказано, что мирно щиплющие травку коровы - очень добрый знак. Если во сне Вы смотрите на спокойных коров, терпеливо дожидающихся дойки, значит, все ваши мечты и надежды станут реальностью. Белый или дружелюбно настроенный скот сулит карьерный рост и хорошую прибыль.
У Ванги коровы тоже считаются хорошим знаком
- Я тоже посмотрел несколько сонников. Даже выписал те объяснения, о которых хотел с вами поговорить. - Вел, как добросовестный ученик, готовился к встрече. - Вот, например, в соннике Миллера увидеть во сне башню значит, ты честолюбив и многого хочешь добиться. Если во время сновидения ты взбираешься на башню, ты добьешься успеха. Но если башня разрушится, как только ты с нее спустишься - тебя ожидают разочарования. Эти объяснения понятны и логичны: башня возвышается над другими строениями - ты взбираешься на башню - хочешь добиться успеха.
Сон, в котором фигурируют нищие, говорит о заботах и лишениях. Тоже понятно. Что я хочу сказать? Эти объяснения лежат на поверхности. А вот моя девушка видела во сне антилопу. Вы можете сказать, что это значит?
- Я же сказал вам, что не могу интерпретировать сны. Сам удивляюсь странным связям, пируэтам, виражам ассоциаций у составителей сонников. А ваша Тама знает своих сотрудниц и к тому же, видимо, обладает некоторыми телепатическими способностями, поэтому ее объяснения верны.
Полчаса опять пролетели очень быстро. Консультация закончилась. Вел договорился, что придет через неделю. Ему не было жалко денег, тем более на днях он получил на работе премию.
Дома он спросил Лану:
Так вот, он и невролог, и нейрохирург, и нейрорентгенолог, и художник, и даже мультипликатор. Но не гипнотизер. Подсоединяет к голове добровольца разные датчики и пытается увидеть на экране приборов не графики
Леонард достал с полки небольшую книжку, показал Велу: Стефан Цвейг. "Фрейд. Врачевание и психика". Полистал, нашел нужную страницу:
Затем Леонард продолжил объяснение своими словами:
Второй путь
Леонард снова открыл книгу: "
...
Итак, я посоветовал вам не поддаваться гипнозу, хотя сам использую его. Объясняю. Я не залезаю в ваше бессознательное, не спрашиваю у него ваши тайны, выслушиваю только то, что вы сами хотите мне рассказать о себе, не склоняю к чему-то. Я только привношу в ваши сны элемент развлечения. К содержанию снов отношусь очень строго. Никаких несчастий, горя, насилия, извращений. Даже за хороший гонорар.
Вел приходил к Леонарду раз в неделю.
После беседы Вел целую неделю размышлял, рылся в интернете, возникали новые вопросы, которые он готовился задать Леонарду. Лане стало очень интересно познакомиться с психоаналитиком, о котором с таким воодушевлением он ей рассказывал. Вел взял ее с собой.
После знакомства Леонард спросил Лану, хочет ли она увидеть какой-нибудь конкретный сон по придуманному ею самой сценарию.
- Даже не знаю. Я быстро засыпаю, крепко сплю всю ночь, иногда вижу красивые сны и утром просыпаюсь в хорошем настроении. И вполне отдохнувшая.
- Счастливая, - тихо, как бы про себя, сказал Леонард.
- Если мозги нуждаются в отдыхе, - задумчиво сказал Вел, - почему же тогда Создатель или Природа придумали сновидения и дают людям смотреть "кино" и даже часто нервничать во сне?
- Послушайте еще один отрывок. Сколько читаю, не устаю восхищаться слогом, мыслью, стилем... "
Стефан Цвейг. "Фрейд. Врачевание и психика"
Леонард захлопнул книжку и продолжил:
А вот для чего нужны сновидения
Стефан Цвейг. Фрейд. Врачевание и психика
- Я только недавно узнала, что Вел не видит зрелищных снов. Мне его жалко. Вел, расскажи, что ты видишь во сне.
Вел описал свои "слепые" образы.
- Жаль, что я не такой, как все, - Вел опустил голову,- у меня "афантазия".
- Я не считаю, что есть причина для переживаний, - успокоил его Леонард, - В XVII веке жил в Англии Джон Локк - великий философ, педагог, оказавший влияние на последователей Юма, Канта, Вольтера, Руссо, Песталоцци. М. В. Ломоносов называл его в числе "премудрых человечества учителей". Теоретик многих философских построений, в том числе правового демократического государства, он первым предложил принцип разделения властей: на законодательную, исполнительную и судебную.
Так только теперь, после вашего рассказа я понял, почему английская философско-психологическая традиция считает - с легкой руки Д. Локка - что память человека содержит только идеи и ощущения, но не образы. Видимо, у него была, как и у вас, "афантазия". Сам не видел образов и думал, что все такие же, как он. Вы в хорошей компании...
- А можете ли вы сделать, чтобы он вошел в мой сон и видел вместе со мной? Мне так хочется показать ему, какие красивые картинки я вижу, - попросила Лана.
Вел и Лана переглянулись и одновременно подумали об одном и том же: имел ли Леонард ввиду и Вела как пациента или только любопытствующего?
С тех пор Вел приходил с Ланой. Ей тоже было интересно слушать Леонарда.
Леонард долго молчал.
Аарон Аппельфельд. "Катерина"
Молодые люди переглянулись.
Жил-был обыкновенный французский ученый Лион Ривайль (Hippolyte Leon Denizard Rivail (1804 - 1869) преподаватель математики, астрономии и других наук и вдруг...
...И вдруг подошли к нему два его студента и начали говорить с академиком не своими голосами. Это можно было бы принять за шутку, если бы они сами не были в потрясении от того, что из их горла исходят чужие голоса и странный текст.
Голоса приказали ему взять псевдоним "Аллан Кардек", основательно изучить и описать явление спиритизма со всей серьезностью. Академик послушался. Очень тщательно, как и полагается добросовестному ученому, Аллан Кардек записывал все случаи общения с духами, все разговоры с ними, все результаты спиритических сеансов. В середине ХIХ столетия высшее общество было заинтриговано тем, что "духи крутят диск" и другой паранормальностью.
Аллан Кардек "берет интервью" у духов, задает более 1000 вопросов об этике, природе души, истории человечества и т.д. Например: "Душа переселяется немедленно после ее отделения от тела?"; "Помнит ли дух его материальное существование?"; "Могут ли два существа, которые при жизни на земле знали и любили друг друга, встретиться снова, и признают ли они друг друга в иных телах?"; "О значении снов"; "Добро и зло абсолютны ли для всех людей?"; "Что является целью Бога, когда он накaзывает человечество разрушительными бедствиями?"; "Возможно ли человекy достигнуть счастья на земле?" и т. п.
В 1856г. он издал книгу, в которой опубликовал все ответы духов и разработал основные положения спиритизма:
- Дух (spirit) существует до, во время и после человеческой жизни.
- Дух, если захочет, может установить контакт с человеком.
- Дух может вселиться в тело человека (medium).
Аллан Кардек стал "отцом спиритизма", создал Парижское Общество Психологических Исследований, основал и редактировал ежемесячный журнал этого общества, издал еще одну книгу. На базе его учения стали открываться спиритические центры и общества во многих странах. Сейчас многие занимаются спиритизмом, но Аллана Кардека помнят только во Франции и в Бразилии.
Леонард дал время своим собеседникам обдумать полученную информацию. Помолчали.
- Хочу увидеть маму, хочу видеть сон с картинками, хочу летать во сне. - Сказал Вел с некоторым упорством и положил на стол конверт с гонораром.
Леонард отодвинул конверт:
Они распрощались.
Несколько дней Вел провел в приподнятом настроении ожидания. Подали документы в ЗАГС, назначили день свадьбы. Вечером этого же дня рано легли спать. Вел сразу заснул.
Утром Лана, как обычно, ушла на работу, когда Вел еще спал. А Вел видел удивительный сон.
Он шел по дороге, видел все вокруг и в то же время видел себя как бы со стороны. Он был... не хочется употреблять слово постаревший, но сильно повзрослевший. Посох в руке, на который Вел даже не опирался, а так, скорее для вида или на всякий случай.
"Одна из самых прекрасных вещей в жизни
Вел внутренне согласился, но ничего не ответил.
Он шел то один, то в городской толпе. Вел спокойно разглядывал все вокруг. Он знал, что все это с ним происходит во сне
Потом он оказался на берегу очаровательной речки, полежал на траве, полюбовался необыкновенно живописным видом. "Если бы я был художником, то сумел бы нарисовать эту красоту",
"В своем сне ты можешь делать, что пожелаешь
Потом он шел в толпе странников. Люди, окружавшие его, начали оказывать ему какие-то знаки внимания, уважения и даже поклонения. Нельзя сказать, что Велу это было очень приятно, но и особенно противной эта явная лесть не была. Вел удивлялся, смотрел по сторонам и шел дальше.
По одежде людей он понял, что попал в далекие времена и что этим людям живется очень нелегко. Они не разговаривали с ним, но, как это бывает во сне, каким-то образом он понимал, они просили не милостыни, а просили, чтобы честный и неподкупный Вел сделал мир справедливым, чтобы он стал их правителем. Разве это в его силах? Он уже не шел, куда хотел, его вела тесная толпа, вывела на небольшой холм и усадила в кресло.
"Сижу, как на троне",
Вернувшись домой, Лана удивилась, что Вел спит. Подумала: "Наверное, пришел с работы усталый пораньше и завалился спать".
Наутро перед уходом Лана все-таки решила разбудить друга. Но у нее ничего не получилось. Убежала на работу в тревоге, звонила домой и на мобильный
Леонарда, как и следовало ожидать, не нашли. Лана не знала его фамилии, и не было уверенности, что и его имя настоящее. К тому же он сказал, что улетает в Японию...
Для Вела это была интересная игра. Он увлекся устройством справедливой и благополучной жизни этих людей. Мудрыми законами он вел их к достойной жизни. Как высший судия разрешал все споры и недоразумения, приучая народ к справедливости и уважению к каждой личности.
Вдруг неожиданно во сне, менялись окружающий ландшафт, одежды людей, постройки вокруг. Вел понял, что пролетело несколько десятилетий, несколько поколений, может, несколько веков. Цивилизация нетороплива...
Люди его обожали и начали боготворить. Это нехорошо... Они, как дети, наивные и искренние.
Вел все время помнил - этот сон должен окончится, и он обретет счастье с Ланой в своей реальности.
Что будет, когда он уйдет от них, когда проснется? Идеализация, иконотворчество примет уродливые формы... Вел издал указ о запрете его изображения на картинах и в статуях. Запрет идолопоклонства.
Лана приходила к Велу в госпиталь каждый день, сидела рядом, держа его за руку и тихо плакала. А в тот день, в который должна была состояться их свадьба (отмененная, конечно) она рыдала у него на груди безутешно. "Вел, миленький, дорогой, проснись, почему ты не просыпаешься"...
В это время Вел объявил народу на площади, что они должны выбрать себе нового правителя, а лучше нескольких, вроде совета старейшин или парламента.
Какой раздался вопль! Из тысячи глоток, душ, сердец вырвался крик горя и ужаса, а из глаз - слезы...
Как измерить и сравнить количество и глубину душевных страданий, горя, безнадежности, количество слез, выплаканных всеми жителями этого мистического города и выплаканных Ланой? Кого больше жалко?
Вел никак не мог вспомнить что-то важное насчет ценности одной слезинки ребенка...
Кроме слез Ланы было, честно говоря, и его собственное желание проснуться, жить своей собственной жизнью и получить от судьбы свой маленький кусочек счастья. Но мешало странное тяжелое и колючее чувство - чувство долга. Как бы избавиться от него? Совесть брюзжала и роптала - не разрешала предать этих людей, которые ему поверили, начали жить лучше, обрели надежду на счастливое будущее.
Проснувшись, он окажется у себя - в своем отрезке Времени и Пространства, а эти люди останутся... Где они останутся? Это его, Вела, фантастический сон. Смогут ли эти люди понять, что они не настоящие, а фантазии в чьем-то сне? Хотя они твердо уверены, что они живые, а мы считаем, что они на самом деле не существуют реально.
А что такое реальность? Мы мыслим, мы переживаем, мы видим сами себя - и это дает нам право считать себя реальными. А наше отражение в зеркале, возможно, тоже считает себя реальным, возможно, оно мыслит и мыслит иначе, чем мы... А люди приснившиеся нам ночью - как они соотносятся с реальностью? Они действуют, часто мучаются, переживают - эмоции у них настоящие, а сами они? Это мы с нашей стороны зеркала или сна видим их, как растворяющийся предутренний туман, сон, мысль, фантазия...
И может, мы с вами
Как знать... Как знать...
В восьми днях пути от Вавилона находится город Ис.
Где же был этот город Кэр-Ис?
Когда-то ее звали Тиамат.
Это имя она до сих пор слышит в грохоте прибоя, в шуме бури, в раскатах грома - когда вспылвает из глубины, выбирается на черные скалы. Но теперь она смутно помнит, что значит это имя. Помнит лишь то, что тогда все было правильно. Ибо не было в мире тверди, только бурное море, и она сама была морем. Это было прекрасно и чудовищно одновременно. Единственно, что способно позволить познать полноту бытия. Потому прекрасное и чудовищное разделились, и чудовище, дракон, зверь морской - стало одним из ее воплощений. Тогда появись другие богие. Но прежде всех была она, Тиамат. Досотворенная, праматерь сущего.
Как это можно сравнивать с тем, что стало теперь?
Но море осталось.
- Дахут, Дахут, моя радость, - шепчет она из глубины, - Дахут, открой дверь.
Голос ее слышен в шорохе волн, что накатываются на холодный морской берег. И юная жрица посреди храма в городе, огражденном плотиной, закрывает уши ладонями.
Когда-то ее звали Нюйва. Это тоже было правильно. В тех краях еще помнят, что она была женщиной, и была драконом, и жила до сотворения, и сотворила все вещи в мире.
Она создала людей, вылепив их из глины, и научила размножаться. А когда небосвод рухнул на землю, убила огромную черепаху, отрубила ее ноги и поставила их подпорками для небосвода. Еще Нюйва убила черного дракона, причинявшего зло людям, и преградила путь потопу, что должен был смести людей с лица земли. Потом Нюйва умерла, и тело ее превратилось в различные вещи и живые существа.
Из этой путаницы видно, как коротка память людей. Ибо драконом тоже была она, и потопом была она. Впрочем, в этой части мира хотя бы помнили, что она могла совершать в день до семидесяти перерождений. Теперь сила ее уменьшилась.
- Дахут, - повторяет она, - открой дверь.
И жрица, дочь короля, застывает с золотым серпом в руке.
Да, ее звали Тимат, и дракон, зверь морской, покорно следовал за ней на цепи. Она владела таблицами законов, по которым жил мир. А мир был населен детьми, которых она родила супругу своему Апсу, и детьми их детей. И прислужница ее Дамгальнуна оглашала законы, что были написаны на таблицах. Эпоха сменяла эпоху, и казалось, так будет вечно.
А потом один из младших богов, Эйя было его имя, убил Апсу, а Дамгальнуна помогала ему. И на трупе своего прародителя возлегли они и зачали сына.
Мардуком он звался, и объявил себя верховным богом и судией, господином всех благ. Основал он город, первый из городов, где чтили его, и назвался тот город Врата Бога, Баб-Илу.
Вышла из моря Тиамат, чтобы отомстить за Апсу, и вела с собой дракона, или драконом была Тиамат. Но Мардук вырвал у ней таблицы законов, и лишилась Тиамат своих сил. А Мардук разрубил ее тело на части, и создал из них твердь земную.
А жители Баб-Илу, узрев, что морская стихия далеко отступила, ликовали, танцевали и пели: "И моря уж нет!" А потом возвели башню, превыше всех башен, чтобы чтить Мардука.
Они забыли, что даже лишившись сил, и прежнего тела, и имени, она способна к перерождению.
Не только она.
- Дамгальнуна... Дамкина...Дагю... Дахут, - шепчет нежный ветерок, шелестит песок, когда дочь короля гуляет по взморью.
Они все возвращаются, но не все об этом помнят.
Когда-то ее звали Андромеда. В те времена верили, что дракон выходит из моря, чтоб пожрать ее, не для того, чтоб покорно исполнить приказы. И что цепь, на которой она ведет дракона, на самом деле сковывает ее. Ничего нелепей нельзя и придумать. Но люди верили и повторяли нелепицу раз за разом, ожидая героя -- Мардука, Персея, Георгия, который убьет дракона.
И он приходил и убивал. И силы ее уменьшались.
Однажды герой не пришел. И дракон, выходя из воды, без преград пожирал людей. В то время ее звали Марта, она заботилась и суетилась о многом, и приплыла на корабле из знакомых ей краев . Узнав о драконе, опустошавшем окрестности, она без колебаний пошла ему навстречу, и запела песню, прекрасней которой не слышал мир. И дракон устремился к ней, как дитя к потерянной и найденной матери, и склонился перед ней. Она накинула на шею дракона свой пояс и привела его в призвавший ее город. И сказала: Отныне он кроток как ягненок, и не тронет вас. Не троньте же и вы его.
Жители города поклялись ей в этом. Но стоило ей отлучиться, как они забили дракона камнями.
С тех пор не приходит и дракон.
Теперь ее зовут Моргана, и она нашла своих врагов.
Город, где они обитают, расположен в восьми днях пути от Вавилона, ели передвигаться напрямую, во глубине моря. Здешнего Мардука зовут Градлон, сын Конана, некогда он был героем, соперником, а потом соратником Максена Вледига, Максима Магна.
Ей ничего не говорят эти имена.
Город зовется Ис, и говорят, это прекраснейший город на земле. Градлон хочет сделать его подобным древним Вратам Бога, приглашает купцов со всех стран, и строит дворцы и храмы. Но моря он боится, и отгородился от него стеной, мощной плотиной. Так Ис спасается от приливов и наводнений. Но в плотине есть потайная дверь.
Дамгальнуна в этом перерождении не мать Мардука, а дочь. Одни говорят, что ее родила ему фея, другие - что святая, пришедшая из-за моря.
Моргана не понимает разницы.
Дахут - так зовут дочь короля, обучалась у друидов, познала их премудрости, стала улетой - женщиной- друидом. Ей доверена высшая честь в этом городе , она приносит жертвы богам. Подобно тому как храмовые девы в древних Вратах Бога, она служит на ложе избранникам, а на другой день на алтаре перерезает им глотки серпом. Белой Дахут называют ее, Красной принцессой.
Та, что в глубине, за тысячи лет утратила силы, зато освоила силу слабости. Она научилась быть ласковой и убедительной, она воркует, лепечет и льстит. И жрица, дочь короля, внимает ей с жадностью, с какой не слушала наставников-друидов, и любовников-жертв.
- Я не могу, - жалобно отвечает она голосу из глубины. - Ключ от той двери только один, он у короля, моего отца, и король никому его не доверяет, всегда носит на шее.
Море в ответ дышит туманом, окутывает млечной пеленой. Оттуда выступает женщина, лица ее в тумане не разобрать.
- О, тут все просто, - говорит она. - Сделай так, чтоб король уснул. Ведь ты знаешь, как это сделать, радость моя?
Белая Дахут с готовностью кивает. Конечно, это ей известно, наставники научили ее.
Иногда жертва в последний миг забывает, что согласилась взойти на алтарь добровольно, и начинает кричать и вырываться. Дабы избежать подобного неприличия, жертву следует напоить маковым отваром, навевающим сладкие сны, а наяву насылающим прекрасные видения. Дахут умеет готовить такой отвар.
Когда Красная принцесса подносит отцу кубок вина с пряностями, он выпивает до дна. И засыпает на троне. Голова его свешивается на грудь, ключ поблескивает золотом под прядями бороды.
Дахут подкрадывается, осторожно снимет через склоненную голову цепь с ключом, и бежит. Бежит по переходам дворца, по мощеным улицам города, по плотине. Обувь она потеряла, ноги ее босы, платье и волосы развевает ветер.
Она смеется, пробегая по стене, и спускаясь по потайной лестнице, смеется, отпирая дверь золотым ключом. И смехом отвечает ей вода, которую впустили внутрь.
Когда Дахут возвращается во дворец, море обрушивается на город. Удар так внезапен и мощен, что вскорости под водой оказываются и дома, и башни, и храмы. И все жители города : и те, кто приносил жертвы, и те, кто глазел на это - на дне, на дне морском.
Все, кроме короля и его дочери.
Градлон не зря боялся моря, и на случай, если море придет, самый быстрый из скакунов стоял в его конюшне. Когда грохот вод прогнал его сон, король схватил обезумевшую дочь, поднял ее на коня, и поскакал прочь, вглубь материка, по старой имперской дороге.
Море гналось за ними. Моргане не нужен конь, хотя келпи ей подвластны - она скользила по гребням волн. Оттуда она и увидела, как преградил дорогу королю старец с посохом, служитель бога, которого не пускали в Ис.
Сквозь шум вол и вой ветра Моргана слышала, как старик требовал, чтоб Градлон сбросил в воду проклятую ведьму, виновницу всех бед. Только тогда он обретет спасение. Градлон медлил, но затем поднял дочь на руки. Она и не думала вырываться. И когда король швырнул ее, она смеялась, смеялась, пока не исчезла под волнами. Дахут Белая, Красная принцесса, вернулась к праматери.
И море отступило.
Король Градлон сполз с седла, преклонил колени перед старцем с посохом.
Моргана больше не преследовала его. Ей достаточно было того, что король не стал сражаться. Он покорился служителю бога.
Не только она теряла силы за тысячи лет. Не только она.
А город с дворцами, храмами и жителями, и Дахут, Красная принцесса - отныне во власти Морганы.
Некоторые говорят, что Дахут - это и есть Моргана. Может быть, они правы.
Она выходит на черные скалы с наступлением тумана, всматривается в огни на берегу и на воде.
Погружаясь в глубину, вслушивается в голоса тех, кто проплывает над ее головой - с одного берега Узского моря на другой.
Язык их неведом, слова попадаются знакомые.
Они поют: There dwelt a man in Babylon, lady, lady!
Силы ее растут.
Где-то вдали - в толщах земли, в бездонных пропастях океана, ворочается дракон.
Она не знает, как ее будут звать, когда наступит срок, и она выйдет из океана во всей силе своей. Выйдет к городу городов, и дракон, зверь морской будет с ней.
И горе тебе, Вавилон.
Господа курсанты, прекратите кавардак. Я все понимаю, но не так же бурно!..
Да, я в курсе. Экспериментальный набор, хорошенькие девочки, стройные ножки, пухлые губки. И все это счастье - буквально в трех шагах. Знаем, проходили. Могу даже подсказать, как лазить в девичий корпус. Но лазить нужно прямо сейчас, пока они на первом курсе и ничего не соображают. Ко второму курсу те, кого не отчислят за неуспеваемость или по беременности, до такой степени набираются ума, что к ним так просто не подступишься. И не только ума. Девочки-то спортивные. И тренируются с большим удовольствием. Квакнуть не успеешь, как руку из плеча выдернут.
Да, как раз такая история была у нас с Джимми.
Хорошая была девчонка, но случилась у нее мания величия. Джимми решила, что никто из нас не достоин не то что лечь с ней рядом, а даже застегнуть пряжку гравиботинок. А чем такая мания величия кончается - знаете?
Нет, не знаете.
В общем, если кому интересно - могу показать ее портрет в возрасте двадцати трех, кажется лет. Смотрите. Да, это девушка. Нет, мускулы - натуральные. Да, бюст есть, точно это помню. Она хотела служить в Разведкорпусе - она попала в Разведкорпус, хотя девочек туда не брали. Вот после того, как она получила лейтенантские нашивки, как раз и стали брать.
Мания величия у нее появилась потому, что она была единственной дамой в экспедиции на Урганду. Даже обрила голову, чтобы всем требованиям соответствовать. Экспедиция долгая, я бы даже сказал - нудная, ничего удивительного, что ребята домогались ее нежности, а она нас гоняла. Когда за тобой ухлестывают двадцать отличных парней - поневоле невесть что о себе возомнишь.
Вернувшись из экспедиции, она отрастила волосы и примерно раз в неделю отказывала очередному искателю ее руки и сердца. Один слишком маленький, другой слишком длинный, третий стишком тощий, четвертый слишком толстый, и все вместе взятые - дураки.
Тут нужно вот что добавить. Джимми была из аристократического семейства, ее до шестнадцати воспитывали, как принцессу, учили музыке, поэзии, живописи и прочим ненужным вещам. Неудивительно, что она сбежала в колледж космодромной обслуги, а оттуда всеми правдами и неправдами - на ускоренные курсы Разведкорпуса. Я бы тоже от живописи сбежал.
Да, это важная подробность. Потом узнаете, почему.
Так вот, начальство признало, что Джимми отличный разведчик, свой в доску парень, и исправно посылало ее в экспедиции. За ней числилось немало таких поступков, что самому отчаянному асу разведки впору. На Цезариане она была в том десанте, что брал базу серых корсаров, а база была в полусотне метров под поверхностью, и жарища там, я вам доложу, зверская. Термостойкий скафандр - вещь хорошая, но в драке, как оказалось, его несложно повредить. Джимми вытащила командира десанта, который почти испекся заживо, пронесла его на спине чуть ли не километр по узкому ходу, что вел на поверхность.
Ну, вы поняли, что за сокровище наша Джимми.
Причем, когда к ней не приставали с брачными плясками, она была и веселой, и отзывчивой, и своих не сдавала.
Но время идет, годы бегут, и Джимми вдруг поняла, что пора замуж. Семья, детки, домик с садиком, своя кухня, а не раздаточное окошко в столовой на орбитальной...
А желание выйти замуж плохо сочетается с манией величия.
Среди тех, из кого она могла выбирать, половина совершенно не желала брачных уз, треть и желала бы - да только не с Джимми, еще треть после всяких передряг была мало способна к супружеской жизни... Словом - беда!
До Джимми не сразу дошло, что, кроме Разведкорпуса, есть множество мест, где водятся подходящие мужчины. И даже такие, что разбираются в старинной музыке.
Мы все искренне желали ей счастья, хотя и посмеивались над ее попытками завести домашний очаг. Почему? Да хотя бы потому, что она собиралась, выйдя замуж, остаться в Разведкорпусе и летать в экспедиции.
Конечно, теперь столько всякого придумали для ухода за младенцами - родная мамочка может детку неделями не видеть, электроника с ним справится. Но мало я знаю женщин, которые бы полностью доверили младенца электронной няньке. Уж три-четыре часа в сутки даже самая ленивая и бестолковая мамаша постарается провести со своим малюткой.
Вот видите, даже я это знаю, а Джимми просто не желала знать. Она думала сидеть у колыбельки первые полгода, а потом - в полет, в атаку! Хорошо, нашлись умные люди и вправили ей мозги. И то она сильно огорчалась, что из-за ребенка потеряет спортивную форму.
И вот стала Джимми искать подходящего мужчину среди простых смертных. Ну там среди операторов бурильных комплексов, среди испытателей подводного транспорта... Раз в неделю запиралась в своем боксе, включала голонишу, в нише являлся ей очередной кандидат, и она с ним беседовала часа полтора, а потом его выключала. Никто ей не мог угодить. Если широк в плечах - то не знает, что за птица Моцарт. А если умеет отличить Боттичелли от Бетховена, то мордочка - вроде как у сильванской мартышки. Да, это та, у которой два ротовых отверстия, а личико длиной в полметра и поросло сизым волосом.
Мы все от души желаем Джимми успешной охоты, но втихомолку посмеиваемся - ну, какая из нее жена и мать???
И вот отправляется Джимми на орбитальную Ауристелы. Задача такая: спуститься с бригадой на поверхность, исследовать пещеры на предмет устройства лагеря, а также посмотреть, что хорошего водится в джунглях. Там джунгли были замечательные - в глубоких ущельях. Представьте себе каньон в тридцать километров длиной и в два глубиной, весь заполненный растительностью и живностью. Наши разведывательные зонды просто не могли пробиться сквозь все эти стволы, листья и ветки, а "пауки" проваливались туда и исчезали навеки.
Задача разведки, кроме всего прочего, присматривать за группой биологов. Биологи - такие мерзавцы, что стоит отвернуться - они уже куда-то залезли, какую-то зубастую дрянь разбудили, в лианах запутались и в озеро с ядовитыми медузами свалились.
Джимми была в пещерах, когда на поверхность спустили биологическую группу. В пещерах интересно! Опять же, безглазые червяки длиной в шесть метров. Они прогрызают в грунте ходы толщиной в мою руку - за кем-то охотятся, а за кем - не помню. И у них в пищеварительном тракте образуется что-то вроде керна, который нужен геологам. Но если вытащить такого червячка на поверхность - он начинает беситься. Может запросто технику вдребезги разнести.
Так вот, когда Джимми, Ахмед, Ромеро и Орен вылезли из пещер с добычей, отдохнуть им не удалось - был приказ искать биологов. Всего Разведкорпус отправил в ту экспедицию шестнадцать человек, и всех мобилизовали по тревоге. Было известно, где биологи спустились в ущелье.
Ребята взяли плазменные резаки и пошли прорубать дорогу вниз. Шансов было, сами понимаете, мало - самая мелкая нечисто водилась ближе к поверхности, покрупнее - где-то посередке, а на самом дне теоретически должны были сидеть бегемоты с такой пастью, что там экзоскелет "Титан" поместится. Попадешь в такую пасть - бегемот сам не заметит, как тебя проглотит, и диктуй потом завещание его пищеварительному тракту.
Там было что-то вроде ящериц, которые вили гнезда. Гнездышко - с хорошее двуспальное ложе, меньше нельзя - оно на кладку из двух сотен яиц. И в таком гнездышке ребята нашли одного из биологов. Он лежал без чувств. Радость, конечно, была неимоверная, его вытащили на поверхность и хотели передать медикам, но он очнулся и заговорил. Объяснил, что абсолютно здоров, в госпитализации не нуждается, и вообще, ему виднее, что там с ним происходит - потому что он биолог, а ребята - простые разведчики, которым даже таблица умножения не очень нужна...
Нет, вам она нужна! Я вот сейчас найду в информатории учебник арифметики для первого класса и задам вам десяток примеров. За пользование калькулятором... Что? Не надо примеров? Знаете и без калькуляторов? Ладно, поверю пока на слово, хотя очень сомневаюсь.
Так вот, этот биолог произвел на Джимми огромное впечатление. Я не знаю, как вышло, что они заговорили о высоком искусстве. Но тут они нашли общий язык, и про всех этих Боттичелли с Бетховенами трещали часами. Что интересно - их точки зрения практически совпадали.
Нет, других биологов так и не нашли. Тот, что спасся, объяснил - там, в джунглях, есть колодцы прямо до дна, они в такой колодец угодили. Правда, его не спросили, как образуются эти колодцы. Или спросили, а он ответил, что сам не понимает. Его спасло гнездо, там он от непосильной нагрузки на психику лишился чувств, остальное разведке известно.
Да, детки, всех, кто идет в экспедицию, проверяют на психическую устойчивость. Но всякое случается. Мы с Гробусом как-то вызволяли из норы врача, с которым случилась мания преследования. Мы даже не поняли, за кого он нас принял, и с большим трудом доставили к челноку. А что - разведка?! Скажите спасибо, что нас не послали принимать роды у штурмана! В рамках особой программы Солидарных сил наш Главный штаб готовил специалистов для одной недавно примкнувшей планетки. Все бы ничего, да только беременность у этих рукокрылых соратников длится аккурат сорок восемь часов. Штурман имел последний контакт перед самой погрузкой на транспорт... Нет, детки, обошлось без нас. Я бы такого испытания не перенес. Психика у меня одна, и ее надо беречь.
Нет, ваша группа - еще не самое опасное, что угрожало моей психике. Был еще филакрийский осьминог.
Стало быть, Джимми поняла, что мечта сбылась и жених найден. Биолог проявлял к ней явный интерес. Они уговорились, что вместе отбудут на орбитальную, а там директор станции зарегистрирует их брак. После чего Джимми возьмет все неиспользованные отгулы, прибавит к ним очередной отпуск, и молодожены заберутся в релакс-зону - наслаждаться счастьем.
Мы все немного удивились тому, с какой скоростью развивался роман, потом поняли - Джимми просто боялась упустить идеального мужчину. Образованный, благовоспитанный, привлекательный - чего еще желать? В том, что она действительно любит этого Джузеппе, мы сомневались. Уж больно у нее все получилось впопыхах.
А дальше совпало. Мы с Гробусом пробовали гнать "звездную прозрачную" из местного фрукта, похожего на ананас, только фиолетовый, все анализы показывали - никаких зловредностей в нем нет, должно получиться, и получилось - мы отравились. Возможно, дело было не в качестве, а в количестве. Так что одним челноком подняли на орбитальную Джимми с Джузеппе и нас с Гробусом.
Нас засунули в лазарет, влюбленную парочку повели к директору, и он выдал им типовой документ о законном браке. Документ был подготовлен заранее - все идентификационные карты и жетоны перед спуском на поверхность сдавались под расписку директору.
Сидим мы, значит, с Гробусом в лазарете и рассуждаем о предметах возвышенных. В частности - как там Джимми в релакс-зоне, довольна ли наша девочка? Да, главное забыл! Мы, невзирая на состояние организмов, все же пришли на церемонию бракосочетания. И потом проводили молодоженов в релакс-зону. По дороге Джузеппе потерялся. Потом он сказал, что у него вдруг пропала память, он перестал понимать, где он. Ничего удивительного, хорошо, что его вообще изловили возле технологического модуля. И вот двери релакс-зоны замкнулись...
Так что сидим мы с Гробусом в одних зеленых комбезах - тогда под скафандры надевали зеленое, теперь вот - бежевое. Сидим и одновременно обсуждаем две темы - что с фиолетовым ананасом было не так и счастлива ли Джимми.
И вдруг - тревога! Настоящая, с сиреной и гонгом!
Первая мысль, конечно: нападение серых корсаров. Мы прыгаем в скафандры, включаем автономку, активизируем инъекторы и получаем дозу "коктейля Боррисона", после чего бодрость нас охватывает прямо неимоверная.
Да, главное забыл сказать. Это была та самая типовая орбитальная "Приют убогого чухонца", о которой вы только в учебниках читали. По ней приходилось перемещаться исключительно в скафандрах, а раздеваться - только в лазарете, санитарном модуле и релакс-зоне. Были два "приюта" - космобаза и орбитальная, космобаза поменьше, и ее можно было разворачивать на астероидах. Но уровень комфорта - одинаковый.
В переходе мы столкнулись с директором. Спрашиваем: куда бежать, где прорыв? Он говорит: в релакс-зоне. Ну, тут мы вздохнули с облегчением.
- Если это серые корсары, то все в порядке, - заявляет директору Гробус. - Сами напали - пусть сами и защищаются!
И мы начинаем не то что хохотать, а ржать. С одной стороны, это "коктейль Боррисона" действует, а с другой - не поздоровится десанту, который решил испортить медовый месяц нашей Джимми!
- Что показывают камеры? - спрашиваю я.
- Она велела их отключить, - докладывает испуганный директор.
- Так включай, чтоб тебя медуза Винцента сожрала!
- Какая медуза? - удивляется совсем ошалевший директор.
- Которая на Дзетте спасательный бот слопала и переварила! Идем в рубку!
В рубке уже были четыре человека из обслуги, слушали, как орет сирена, но без директора ничего не предпринимали.
- Где девочки? - спросил директор.
- Заперлись в своем боксе.
- Ну, хоть у этих ума хватило, - проворчал Гробус. - Янчо, врубай камеры!
Я быстро разобрался, что к чему, и через полминуты связь с релакс-зоной была налажена.
Увидели мы там жуткую картину - все вверх дном, пальмы, что растут в кадках, выворочены вместе с земляным комом и валяются на полу, супружеское ложе - дыбом, кресла - вверх ногами.
- Джимми, как ты? - заорал Гробус. - Тебе помочь?
И откуда-то издалека донесся ее голос:
- Не смейте входить в релакс-зону!
- Ничего себе, - говорит Гробус. - Вот это бурная страсть!
- Странно, что датчики решили, будто это тревога номер один, - отвечаю я.
- Что эти датчики могут понимать в личной жизни!
Я стал работать камерами, поймал вход в бассейн. Ну, бассейн, конечно, одно название, три на четыре метра, но чтобы вдвоем поплескаться - сойдет. Вывернув камеру до предела, я увидел кусок бассейна. В нем было сухо - а ведь Джимми заказала теплую воду с морской солью! Ей это было по карману.
Вдруг она появилась. Она шла по дну бассейна на четвереньках и внезапным прыжком исчезла с экрана.
- Филакрийские демоны, да что ж там происходит?! - воскликнул Гробус.
Демоны, чтоб вы знали, там водятся, возникают и исчезают. До сих пор ни одного не удалось поймать. Есть подозрение, что это - летающий поблизости от осьминогов их мозг. То есть, осьминожка рождается с мозгом, а потом он через клюв вылетает на волю и болтается рядом с телом, общаясь с ним телепатическим путем. Чем кормится - тоже неизвестно. Ученые в большом недоумении...
- Вот, вот она! - закричал директор.
Другая камера показала Джимми, идущую босиком по ковру. Она тащила за собой огромный мешок.
- Пододеяльник?! - сам себя спросил директор.
Я спешно увеличил картинку и увидел... Детки, то, что я увидел, не лезло ни в какие ворота. Если бы при мне заговорила лилия Меркуса и прочитала наизусть устав патрульной службы, я бы меньше удивился. По щекам Джимми текли слезы.
Она собрала ткань пододеяльника вокруг отверстия для запихивания одеяла и приподняла образовавшийся мешок. Потом она повернулась к камере.
- Вызываю Гробуса и Янчо, - сказала она.
- Мы тут, Джимми. Мы тут!
- Ребята, бегите в пищевой блок и тащите сюда холодильный шкаф. Все оттуда выкидывайте и немедленно волоките к релакс-зоне.
- Она его удавила... - прошептал Гробус, и мы рванули к пищевому блоку на третьей космической скорости.
Вот что в разведке хорошо - это доверие. Мы не стали спрашивать Джимми, на кой ей холодильный шкаф. Если она его просит - значит, нужен.
Как мы его волокли к релакс-зоне - это поэзия! А уж что мы говорили... хм... выражались мы, честно говоря, прозаически. Еще хорошо, что в "Приюте убогого чухонца" гравитация чисто символическая, чтобы совсем уж не взлетать под потолок.
Доставили мы холодильный шкаф, куда велено, и связались с рубкой.
- Она сошла с ума, - сообщил директор. - Она бьет ногами по пододеяльнику! Погодите... Она спрашивает, где вы.
- Передайте - у самых дверей.
- Они у самых дверей! - отрапортовал директор незримой Джимми. - Развернуть шкаф к двери и открыть дверцу? А потом сразу захлопнуть? Ребята, у нее там, в пододеяльнике, - труп...
- Бить труп ногами - это что-то новенькое... - проворчал Гробус. - Ничего себе медовый месяц...
Но мы сделали все. Как велено. Двери раздвинулись, мешок влетел в холодильный шкаф, дверца захлопнулась, двери опять сдвинулись.
- Я видел, она там в одних трусиках, - сказал Гробус. - Сейчас влезет в комбез и в скафандр, выйдет и все расскажет.
- Бедняга, - ответил я. - Вот ведь не повезло... Как думаешь, ее из Разведкорпуса не выгонят?
- Если мы все будет молчать... Нет, не получится. Обязательно кто-нибудь проболтается. И наши, и обслуга орбитальной видели этого Джузеппе. Уже не соврешь, что он погиб в джунглях.
Вышел на связь директор.
- Она умоляет не открывать холодильный шкаф. И требует пустить в канал для аварийной связи с Главным штабом.
Директор был смертельно напуган. Еще бы - не каждому выпадает такое везение, как медовый месяц нашей Джимми.
Мы даже сразу не сообразили, что ответить.
- Подождем, пока оденется, - решил Гробус. - И я сам с ней побеседую.
Он имел в виду - подождем, пока она влезет в скафандр, а тогда уже можно общаться с ней через переговорное устройство. Если же станет ясно, что у нее проблемы с психикой, - не выпускать из релакс-зоны до распоряжения начальства. Судите сами, детки, человек в здравом уме и твердой памяти не станет переворачивать мебель, даже если впадет в звериную ярость.
Безглазый червяк из пещер? Как его могли незаметно пронести на орбитальную?!? В нем же шесть метров! Нет, господа курсанты, зря вы избрали эту специальность, поищите, пока не поздно, другую, попроще, где мозги совсем не требуются. Ну, например... например... Член парламента!
Извините, не знал, что это оскорбление.
Так вот, Джимми заговорила и снова потребовала канал Главного штаба. Мы ей намекнули, что на Ауристеле есть наше прямое начальство - командир экспедиции. Она сказала: это не входит в его компетенцию. Тут нам стало страшновато.
Разведчик, который полон ярости, но лицо при этом - как каменная задница, опасен. У Джимми было как раз такое лицо.
Мы люди опытные, мы предложили ей "звездной прозрачной", но не той, что из фиолетовых ананасов, а настоящей - у нас на орбитальной был в тайничке припрятан аварийный запас... Нет, детки, тайнички на орбитальных ищите сами. Она посопела, пофыркала и согласилась.
После первой порции она расслабилась и сказала:
- Какая же я дура!
Согласитесь, для начала - неплохо. А если учесть, какое потрясение она перенесла в релакс-зоне, то надо признаться - держалась наша Джимми просто замечательно.
Мы не сразу поняли, что произошло, потому что "звездная прозрачная" связности мышления не способствует. Когда поняли - я остался с Джимми, а Гробус понесся к директору орбитальной требовать большой герметичный контейнер с газовыми трубками, мы в таких отправляли опасную живность ученым мужам. Нужно было спешно водворить туда холодильный шкаф, пока его содержимое не подохло.
Да, содержимое. Вы думали, там гуманоид с Ауристелы, который натянул на себя скафандр погибшего Джузеппе? Все еще хуже! То есть - еще интереснее.
Гуманоидов на Ауристеле нет. Вообще существо, похожее на человека, в джунглях просто не выживет. Наши руки еще как-то приспособлены для лазанья, а ноги совершенно не годятся, к тому же, у нас нет сильных и гибких хвостов. Нет, на поверхности тоже не выжить - поверьте на слово.
В джунглях, естественно, выживают сильнейшие. И умнейшие. Чтобы маленькое существо не стало добычей, а само, наоборот, могло охотиться за добычей, нужен интеллект.
Представьте себе звереныша величиной с белку... да не с ту, что на Дзетте! Вот такусенькую, настоящую. Его может спасти разум. И еще способность к телепатии. И еще мимикрия. Все это позволило жить и развиваться особому племени - второго такого я на трассах не встречал.
Каждый такой бельчонок по отдельности уже довольно умен. Но у них развилась удивительная способность - слепляться вместе и принимать вид крупного хищника, живущего в джунглях. В таком фальшивом хищнике они взаимодействуют телепатически, и образуется разум, которому может позавидовать любой наш искин.
Когда биологи провалились в колодец и погибли, эти милые белочки успели считать с их угасающего сознания довольно много. Они поняли, что такое космос, что такое орбитальная...
В общем, они решили пойти в разведку и заполнили скафандр, из которого вынули тело Джузеппе.
А комбезы под скафандрами, как известно, имеют хитрый состав - все выделения кожи впитываются, а на кожу поступает очищающая эмульсия. Так что можно жить в скафандре две недели, не испытывая желания почесаться. Бельчата этого, правда, не знали.
Контакт с Джимми они наладили легко и всю информацию для бесед о прекрасном черпали из ее собственной головы. Кроме того, они во всем с ней соглашались. Для такой дамы, как наша Джимми, мужчина, который говорит о Боттичелли и всегда соглашается, - прекрасная и несбыточная мечта.
Эти чертовы бельчата умудрились даже слепить из себя подобие человеческого лица!
По ночам они вылезали из скафандра и кормились, успевали надышаться впрок, потом залезали обратно.
Что такое законный брак, они не поняли, но возражать не стали. До них дошло, что попасть на орбитальную можно только через законный брак. Вот они и рискнули.
А теперь представьте себе релакс-зону, в которой Джимми выскакивает из скафандра и того же требует от законного супруга!
Бедные бельчата понимали, что Джимми обнимет того, кто избавился от скафандра, но не представляли себе, насколько это объятие будет костоломным.
В общем, идеальный муж Джузеппе развалился, рассыпался на семьдесят маленьких муженьков и разбежался по закоулкам.
Надо отдать должное нашей Джимми - она прежде всего разведчица, боец, натаскана на нестандартные решения. Джимми вместо того, чтобы грохнуться в обморок, стремительно пришла в себя, сдернула с огромного пухового одеяла пододеяльник и кинулась ловить диверсантов. Задача была непростая, она кидала добычу в пододеяльник, добыча выскакивала, норовила укрыться то под ложем, то под креслом, то закопаться в кадку с пальмой. Но реакция у Джимми отличная!
Они, конечно, пытались прокусить пододеяльник. Но точные удары босых ног их временно успокаивали.
Потом, когда удалось вступить в переговоры с бельчатами, нас с Джимми отстранили от этого дела. В Главном штабе решили, что это перспективная в плане отношений цивилизация, и стали объяснять бельчатам, что у них должно быть хоть какие-то правительство, способное заключать договоры.
А мы с Гробусом, успокаивая Джимми, с трудом удерживались от хохота. Это ж надо умудриться - вступить в законный брак с семью десятками женихов. Но одно хорошо - после этого казуса Джимми при слове "Боттичелли" начинала тяжело дышать, даже шипеть, и кулаки у нее сами собой сжимались.
Детки, все кончилось прекрасно. У Джимми сейчас пятеро детей, правда, все от разных мужей. И, кажется, шестнадцать внуков.
Так к чему я это?..
Девочки!
Господа курсанты, будьте осторожны с этими девочками из экспериментального набора. Они все - Джимми! То есть, на первом курсе - еще не все. Но те, кто продержится до третьего...
В общем, я предупредил, а дальше - как знаете.
Когда Говард зашел в лабораторию, Крэг возился у стенда. Припав к окулярам большого микроскопа, он увлеченно подкручивал ручки, что-то бормоча.
- Опять за свое, - заметил Говард, затворяя дверь. - Что на этот раз?
- Не мешай, - пробормотал Крэг. - С мысли собьешь.
Крэг хмыкнул и ничего не ответил. Прошелся по лаборатории, внимательно проверяя приборы. Бесперебойники успокаивающе мигали зелеными огоньками, анализаторы тихо шумели, едва слышно вибрировали холодильники. У очистительной станции Говард остановился, покачав головой: растяпа Крэг снова не перекрыл на ночь подачу воды. Говард повернул ручку в нужное положение и продолжил обход.
Наконец, Крэг отошел от микроскопа.
- Чего ты хотел сказать? - спросил он.
- Только то, что когда-нибудь нам хорошо достанется от Марка за то, что ты занимаешься своими исследованиями на рабочих стендах.
- Заметь - в свободное от работы время.
- А кран опять был не закрыт.
- Зачем мне помнить о всякой ерунде, если у меня есть ты?
- Льстец, - констатировал Говард, подходя ближе. - Что ты там рассматривал?
- Да так, - смутился Крэг. - Была одна идея. Всю ночь ее проверяю. Думаю, думаю. Только все время ощущение, что упускаю нечто важное.
Говард подошел к микроскопу. Взглянул. Недоуменно обернулся на напарника и посмотрел под окуляры.
На прозрачной ледяной подложке лежал небольшой снежок.
- О, - сказал Говард. - Ну, конечно. Грязный комок снега. Что же еще? А что он доказывает? Какова твоя новая гениальная теория?
- Будешь издеваться, ничего не расскажу, - огрызнулся Крэг.
- Мне просто интересно, что можно рассматривать целую ночь.
- Гм... В общем, дело такое. Знаешь ли ты, друг, что нет на свете двух одинаковых снежинок?
- Нет. Я же тупой.
- Я серьезно!
- Ну, если серьезно... Строго говоря, это надо еще доказать - ну, насчет снежинок. Может, и есть одинаковые.
- Слышал о таком ученом, Уилсоне Бентли?
Говард пожал плечами, и ободренный Крэг продолжил:
- Это фотограф, который посвятил почти пятьдесят лет изучению снежинок. Он фотографировал их, изучал, классифицировал. Больше одиннадцати тысяч снимков, Говард! И нет ни одной одинаковой! Есть похожие, что позволяет группировать снежинки по видам и форме, но сами они разные!
- Наверное, есть причина. У всего есть причина, Крэг. Температура воздуха, влажность, направление ветра, наличие посторонних частиц - наверное, все это и влияет на форму.
- Не все так просто, Говард. Не все так просто. Вот почему, по-твоему, кристаллы выстраиваются в форме шестиугольника?
- Ну, и почему?
- А никто не знает! Видишь ли, я думаю, в этом скрывается великая тайна! И разгадав ее, мы...
- Получим повышение?
- Да ну тебя! В некотором роде, снежинки обладают некоим символом совершенства. Структура, геометрия, гармоничность, изящество, равновесие. Только взгляни - не оторвешься. Не это ли символизирует величие Вселенной? Думаю, если мы познаем тайну, почему снежинки выглядят так или иначе, мы познаем тайну структуры Вселенной.
- Нехило замахнулся, - восхищенно сказал Говард. - Только почему именно снежинки? Почему не... ну, например, закономерность движения языков пламени?
- Уже пробовал, - с сожалением произнес Крэг. - Не работает. Нет зависимостей - один хаос.
- А в снежинках, поди, есть?
- Представь себе, есть. Я изучил снимки, которые сделал Бентли и другие ученые. Описал каждую снежинку в виде математической функции с неизвестной переменной, составил одиннадцать тысяч дифференциальных функций, каждая со своей переменной, и объединил их в систему уравнений.
- За одну ночь?!
- Нет, конечно. Раньше. А сегодня... Дело в том, что я проанализировал уравнения. Как ни подходи, а количество неизвестных переменных всегда на одну больше, чем количество уравнений. А это значит, что не хватает одной функции. Вот эту-то функцию я и пытаюсь определить.
- Погоди, погоди. Как ты сказал? Одиннадцать тысяч уравнений, и у каждой своя переменная. Откуда лишняя неизвестная?
- Вот! Только прикидываешься тупым. Зришь в самую глубину! Дело в том, что я ввел еще одну величину - коэффициент гармоничности.
- Ага.
- Ну да. Я так это назвал. Если снежинки все разные, то и основная функция у всех различная, но коэффициент по моей гипотезе один и тот же. Если мы его определим, то сможем составить универсальную функцию, формулу идеальной снежинки. Понимаешь? Разгадка структуры Вселенной как никогда рядом!
Говард с сомнением посмотрел на стенд.
- Звучит, мягко говоря, оптимистично. Только как тебе поможет комок снега?
- А, - отмахнулся Крэг. - Была одна гипотеза... Понимаешь, ни одна снежинка не может в отдельности считаться моделью, поскольку они разные. Что нужно считать точкой отсчета? Какую из форм? Какой размер? Плоскость или объем? Как ни считай, все равно остается одна неизвестная переменная. Поэтому необходимо еще одно уравнение. Я предположил, что можно составить добавочную функцию, описывающую взаимодействие снежинок между собой в одном объекте, например, этом снежке.
- Как? Как ты сказал?
- В снежке снежинки соединены в одно целое. Но по каким закономерностям они соединяются?
- И ты намерен это установить?
- Как раз собирался, пока ты мне не помешал.
Говард отошел от стола и поглядел в окно.
- На улице тоже снег, - сообщил он.
- И что?
- Новый Год послезавтра.
- И что?
- Все люди отмечают Новый Год.
- Какое это имеет значение? Говард, ты вообще меня слушаешь?
- Крэг, это невозможно, - повернулся Говард. - Ты собираешься исследовать структуру снежного комка, просто рассматривая его под микроскопом?
- Ну... Мне же не надо рассматривать каждую молекулу. Я надеюсь увидеть закономерности, которые и позволят составить новое уравнение. Например, интервалы между одинаковыми кристаллами. Я составлю матрицу и рассчитаю функцию численными методами. Все не так сложно.
- Фуфло это будет, - отмахнулся Говард. - Такая функция будет приблизительной. Ты ж про код Вселенной разглагольствовал! Про гармонию. А сам хочешь построить приблизительные функции. В этом смысла не больше, чем... - он заозирался, - О! Сейчас я тебе покажу.
Он подошел к одному из холодильников, раскрыл дверцу. Зазвенели пробирки.
- Да, - кивнул Крэг. - Ты в чем-то прав. Но, понимаешь ли, точные формулы мы сможем установить потом. Пока достаточно...
- Куда он их положил?
-...установить общие закономерности, так сказать...
- Этот обжора всегда прячет бутерброды среди образцов.
- ...и в любом случае я хотя бы подберусь к разгадке; а что можешь предложить ты, кроме негатива?
- Вот! - торжественно возвестил Говард, держа вытянутыми пальцами кружочек колбасы.
Крэг замолчал недоуменно глядя на довольного напарника.
- И что это?
- Колбаса варено-копченая, если не ошибаюсь. Жирдяй Марк ни одной смены не может обойтись без жратвы.
- Ты собираешься употребить
- Вовсе нет. Собираюсь доказать на простом примере, что твоя теория ошибочна. Вот, смотри, колбаса состоит из мяса и жира... то есть, это Марк думает, что там есть мясо... ну, неважно, для нашего примера будем считать, что мясо. Так вот, данный кружок колбасы состоит из зерен шпика, окруженного мясом. Если я опишу координаты расположения каждой частички жира, составлю таблицу, а потом экстраполирую данные в функцию, то у меня получится функция распределения жира в мясе. Но это не значит, что такая функция будет работать для другой колбасы. То же самое ты пытаешься сделать со снежком. Понял аналогию?
- Не пойдет, - пробурчал Крэг. - Пример не годится. Снежок - объект трехмерный и потенциально может быть сколь угодно велик. А твой кусок колбасы ограничен в пространстве. У него есть границы.
- Ну и что? Это поперечный срез колбасного батона. Если взять другой кусок, то и кусочки жира будут располагаться по-другому, значит, функция должна отличаться. А в целом батоне, распределение будет зависеть не только по координатам "икс" и "игрек", но еще и "зет", только и всего.
- Только и всего, - повторил Крэг. - Погоди, значит, добавляется новая координата...
- Ну, конечно. Кружок - двумерный, батон - трехмерный.
- А ведь жир тоже не может распределяться хаотично. Должна быть закономерность. Почему в одном срезе частицы жира расположились так, а в другом - иначе?
- Потому что так вышло, - ответил Говард, захлопывая холодильник.
- Но случайностей не бывает, есть неустановленные закономерности. Новая координата - это и есть недостающая переменная.
- Крэг, это всего лишь колбаса!
- Нет, нет. Это ключ. Ключ к разгадке, понимаешь?
- Это не ключ, а дурацкий пример. Чтобы ты понял, что нельзя видеть законы там, где их нет!
- Говард, нам нужен батон колбасы.
- Не придумывай чушь! Исследуй лучше свой снежок.
- Плевать на снежок! Ты придумал отличную идею. Структура исходной материи одинакова для любого вещества, значит, разгадав формулу идеальной колбасы, мы сможем подставить ее в мою систему уравнений снежинок. Код Вселенной будет расшифрован!
- О, нет...
- Где же мы возьмем батон колбасы? Марк носит только кусочки. Если бы только...
Бурные возгласы оказались прерваны грохотом входной двери - судя по звуку, ее открыли пинком.
Крэг и Говард застыли изваяниями.
Вспыхнул свет, заливший все вокруг белым сиянием. Внутрь зашли двое молодых людей - толстяк и худой, оба в мешковатой форме. Они вальяжно прошли к столу.
- Эй, придурки, - протянул толстяк. - Там машина с реактивами пришла. Валите разгружать.
- Разумеется, мистер Дженкс, - ответил Говард.
- Уже идем, - подтвердил Крэг.
Когда оба скрылись в коридоре, толстяк упал к массивное кресло и томно потянулся.
- Еще один рабочий день. Скука какая... Скорей бы Новый Год, что ли...
Он шумно зевнул.
- Эй, Марк, - подозвал его худой. - Смотри-ка, эти тупицы что-то делали на стенде.
- Что они могли делать? - отмахнулся Марк. - Я не оставлял никаких заданий. А ты?
- В том-то и дело. Но под микроскопом что-то есть.
Заинтересованный Марк подошел, чтобы взглянуть самому.
Под микроскопом в лужице воды таял кусочек льда.
- Они что, исследовали лед? - захихикал Марк. - Вот бараны. Как с такими можно работать, Сэм?
- Скорее, просто не сделали уборку, как следует, - заметил Сэм. - Похоже, выходят из строя. Износ, как-никак.
- Одни проблемы с этими роботами, - фыркнул Марк. - Хорошо, что сегодня их последний день работы. Наконец-то нам поставят нормальные модели. Начальство сказало - новые очень исполнительные, делают все, что говорят.
- Не, Марк. Они точно что-то делали. Глянь, это не твоя колбаса на столе?
- Вот уроды, - выругался Марк. - Трогали мои бутерброды, значит. Ну, я им устрою!
- Да ладно тебе, - хохотнул Сэм. - Все равно завтра их здесь уже не будет. Просто интересно, чем они занимались. Надо спросить, когда разгрузку окончат.
- Спрашивай, если охота ерундой заниматься, - проворчал Марк, устраиваясь в кресле. - А я собираюсь поспать до обеда.
- Обед пропускать нельзя, - согласился Сэм. - Слушай, а вдруг они тут научные опыты ставят, пока никого нет?
Толстяк затрясся от смеха.
- Ага, - прохрюкал он. - Стоят, болваны, и думают, почему лед тает. Они же автоматы, Сэм. Только и могут, что подай-принеси. Старые модели. Ну, ничего. Наконец-то мы от них избавимся.
- Пусть хоть опыты свои закончат, - выдавил сквозь смех Сэм. - Давай посмотрим на это, Марк. Может, что важное узнаем.
Оба снова расхохотались.
- Нет, - сказал, наконец, Марк, отсмеявшись. - Нечего тут баловаться на дорогостоящем оборудовании. Мы с тобой за него отвечаем, если что. Пусть дуралеи занимаются самообразованием на новом месте работы.
- А куда их, кстати, переправят?
- На какой-то мясокомбинат, вроде бы. И правильно. Нечего таким идиотам в серьезном научном учреждении делать. Пусть колбасу грузят.
- Пусть, - согласился Сэм.
Он брезгливо подцепил кусочек колбасы пальцами и отправил в урну.
Толстяк Марк всхрапнул.
Проснулся я от воя сирены.
"Никак, опять арабы из Газы ракеты по Тель-Авиву запустили..." - подумал я. Но бежать в бомбоубежище не стал.
"Двум смертям не бывать, а одной не миновать!"
И я перевернулся на другой бок...
И тут я услышал разрывы ракет... "Железный Купол" начал свою работу...
Мне захотелось посмотреть на это зрелище, и я, наскоро одевшись, открыл окно.
Что я увидел, повергло меня в несказанное удивление! - В небе летал огромный космический корабль, явно неземного происхождения, постоянно меняя форму и траекторию своего движения. Земная гравитация на него, похоже, не действовала, и он выделывал в небе совершенно немыслимые кульбиты и повороты. Вокруг него взрывались ракеты "Железного Купола", не причиняя ему ни малейшего вреда. Видимо, там было еще и силовое защитное поле...
"Гости из внеземелья пожаловали!" - подумал я. - "Вот он - Контакт!"
Но с какой целью они здесь?..
Тут корабль пришельцев (или пришельца?) неожиданно совершил мягкую посадку на крышу соседнего дома - прямо напротив моего окна. Не повредив ни одной антенны или солнечного бойлера (что уже было хорошим знаком), звездолет вдруг раскрыл передо мной гигантский люк, и оттуда появилось страшное чудовище - точная копия "чужого" из одноименного фильма.
- Я - Чужой! - сказало чудище.
Сказало оно это громко, но слышал его только я - в этот час все жители близлежащих домов или были на работе, или сидели в бомбоубежище - после воя-то сирены!
- Очень п-приятно! - сказал я, чуть заикаясь от страха.
- Ты нагло врешь, землянин, что тебе приятно мое появление! - грозно сказал Чужой.
Дело принимало скверный оборот... "Штирлиц насторожился..." - вспомнил я детский анекдот.
Надо было спасать положение. Если бы я начал спорить с ним, конфликт бы разрастался. Если бы я испугался - это тоже, вероятно, сыграло бы ему на руку. Как старому программисту, мне в голову сразу пришла идея программы с голографическим интерфейсом. Ибо, если он вступил со мной в диалог, значит, ему нужен Контакт, но так как он начал его в агрессивной манере, с явной целью запугать меня - значит, его помыслы злы.
- Извини, Чужой! - просто сказал я.
И это сработало!
Огромная пасть Чужого вдруг захлопнулась, и он замер в недоумении. Но потом "программа" снова включилась...
- Я - Великий и Ужасный! - завопил он. Его голос шел узконаправленно - я заметил, что птицы спокойно сидят на антеннах и не разлетаются, хотя от такого шума их должно было просто сдуть.
- Да нет, - сказал я, как можно спокойнее. - Ты маленький и симпатичный!
И тут это страшное чудище превратилось в маленького, желтенького птенчика.
- Я - великий и ужасный... - с последней надеждой пропищал он.
Программа дала сбой. Он-то надеялся, что я испугаюсь, начну ему славословить, задабривать его - и тогда он сможет все! А я просто мягко не согласился с ним. Ему не надо было славословить, но и оскорблять его тоже нельзя. Это вызывало его справедливую агрессию.
Я решил поскорее закончить разговор и избавиться от него.
- Ты маленький и слабый! - спокойно сказал я. - Да ты, вообще - ноль! Пустое место!
- Врешь!! - На этот раз передо мной возник гигантский и мерзкий паук.
Это была моя вторая ошибка. Моя фраза, что он - пустое место, была очевидно ложной, и он мне перестал верить! Теперь любое слово, сказанное мной, воспринималось им, как ложь. Если бы я сказал сейчас, что не вру - он бы мне дал неразрешимую задачу: раз все мои слова ложны, значит, и сейчас я говорю ложь. Тогда бы он сказал: "Я тебя убью!" И если бы я сказал что нет - он не поверил бы мне и убил меня. А если бы я сказал, что да - то, не исключено, что он все равно убил бы меня - программа меняла алгоритм беседы, и я, похоже, это правило уловил.
И я сказал ему:
- Да, я вру!
- Значит, ты врешь!
Ага! Он поверил! Отлично! Теперь помолчим...
"Паук" тоже замолчал. Потом начал сначала:
- Я Злой и Жестокий!
- Да нет! Ты добрый и щедрый! - парировал я.
- Да... - вдруг тихо и дружелюбно сказала чудовище. - Я добрый и щедрый! Я подарю тебе весь мир!!
- Нет, - сказал я. Зачем мне нужен весь мир? И это было явное преувеличение. Возможно даже - роковое: если бы я согласился стать властелином мира (что невозможно априори), то, не исключено, что пришелец воспользовался бы моей жадностью и выдал мне что-нибудь, наподобие этого: "Ты неимоверно жадный! И ты умрешь!"
И на этом бы наш разговор кончился бы. Причем, очень печально для меня...
Но кое-что поиметь с чувачка я все-таки был не прочь! И я выдал:
- Ты подаришь мне бриллиант весом в десять килограммов!
- Да! - и он протянул мне гигантский драгоценный камень (как он его сгенерировал?!)
Я с трудом принял его подарок.
- Спасибо! - сказал я. Я был воспитанным человеком.
- Пожалуйста! - сказало чудовище. - Я щедрый!
- Да, ты щедрый...
- Но я большой и страшный! - он опять начал "старую песню о главном". Видимо еще надеялся взять меня "на испуг".
- Нет, - спокойно сказал я. - Ты маленький и жалкий...
И гигантский и мерзкий паук превратился в маленького, больного котенка. Котенок плакал...
- Мне грустно, - сказал он очень жалобно.
"Ага, - догадался я, - теперь на жалость собрался давить. Сначала хотел меня убить, а теперь хочет сочувствия... Не дождется!".
- Я думаю, - сказал я, - ты должен улететь обратно - туда, откуда прилетел.
- Я болею... - сказал "котенок" - он все еще пытался меня разжалобить.
- Бывает!.. - сказал я.
- Я умру...
Тут опять был подвох. Если бы я сказал, что он не умрет - он бы опять стал сильным и опасным - ведь он рассчитывал на мою жалость. Если же я скажу - умирай, он может опять поменять логику - мол, кто ты такой, чтобы мне приказывать?! И потом начнет командовать уже сам - а что он тут накомандует, было ясно с самого начала. И я решил сделать нейтральный ход... Тут был важен каждый шаг - ставки все росли. Любая, даже самая мелкая моя ошибка, могла привести к катастрофическим последствиям, причем, не только для меня - для все земной цивилизации! За чувачком была мощь, и я ее чувствовал. Его диалог со мной был своеобразным тестом на сообразительность. Он, в моем лице, проверял IQ землян и делал выводы - уничтожить нас, как недостойных Контакта, или, наоборот - наградить. Видимо, это был какой-то космический инспектор.
И так - что же ему ответить?
- Все мы умрем... - сказал я грустно и спокойно.
Это была неоспоримая правда. На Земле - стопроцентная смертность. И я не врал. Так что, во вранье он уличить меня уже не мог. С другой стороны - я ему сочувствовал, но сочувствовал в меру - а, значит, проявил сдержанный гуманизм. Что тоже мне в плюс...
Это оказался правильный ход!
- Что ты хочешь? - снова спросил он обреченно.
Ну, это было просто:
- Хочу, чтобы ты улетел обратно.
Если бы я сказал, что хочу еще один брильянт, он бы тут мог остаться навечно - выполнял бы все мои желания, но не улетал. А я уже понял - жадных "они" не любят!
Но если бы я сказал, что хочу, чтобы он улетел к себе ДОМОЙ, это тоже могло не сработать: а вдруг у него нет дома? Тогда бы он сказал: "Мой дом - здесь!" И это было бы кранты всему...
Но я дал правильную "вказивку"!
- Прощай, я улетаю! - сказал "плачущий котенок", с последней надеждой глядя на меня.
Если бы я сказал: "До свиданья!" - опять бы влип. "До свиданья" - означает еще встречу. Он сказал бы - я скоро вернусь - и вернулся бы! А мне нужно было навсегда с ним распрощаться...
И я сказал ему:
- Прощай!
Пришелец исчез. Все-таки, это была голограмма!
Звездолет инопланетянина взмыл в воздух и стал стремительно удаляться.
Я посмотрел на гигантский алмаз, лежащий на полу. Потом сел на диван. Меня била нервная дрожь.
"Фига се!" - подумал я...
Тихо горят свечи. Над субботним столом разливаются ароматы всяких вкусностей, приготовленных моей женой по случаю святого дня. Отхлебнув красного вина из бокала, я произношу "двар Тора" - речь, подобающую трапезе, на которую собрались мои родные.
"...И поскольку разрушен был наш Храм из-за беспричинной ненависти между евреями, единственное, что может помочь нам восстановить его и принести в мир Избавление- это беспричинная любовь..."
Все - благостно. Ничего оригинального и, главное, ничего, что могло бы вызвать возражение у слушающих. Но возражения как ни странно возникают.
- И что же, - спрашивает моя мама, - я прямо-таки должна любить всех-всех евреев?
- Увы, - отвечаю я с притворным сожалением, - должна.
- А нееврев - не надо?
- Неевреев любить наше право, а евреев - обязанность.
- Всех до одного?
- Всех до одного!
- И Троцкого?
- Мамочка, оставь Троцкого в покое. Он давно в могиле и за все, что сделал, расплатился.
- А других негодяев, что зверствовали в те времена? - не унимается мама. - Ведь половина чекистов - евреи были!
- Давай сосредоточимся на тех, кто сейчас живет и нас с тобой окружает.
Мама, погрузившись в раздумья, хмурится так, что морщины, ветвящиеся на ее лице, кажутся еще глубже.
Воспользовавшись воцарившейся тишиной, я накладываю себе в тарелку салата.
Вдруг мама закатывает рукав белой блузки:
- Смотри!
На коже, словно покрытой рябью от средиземноморского ветерка, огромною кляксой зияет синяк.
- ?
- Вчера на улице мне по руке залепили картошкой. Знаешь, как больно было!..
- Мама...
- Я эту картошину подобрала. На ней ножом был вырезан... помнишь, в Москве - ты в восьмом классе был - к вам в школу иностранцы приезжали, подарили тебе значок, большой такой, на нем две точки - глаза - и рот улыбается.
- Это называется "смайлик", - поясняю я, - там еще написано было "Make me smile!"
- Ага, ты потом всюду эту рожицу рисовал?
- А кто картошкой-то залепил?
- Откуда я знаю? День был жаркий, все окна трехэтажного дома, мимо которого я шла, были затянуты жалюзи
Помолчав, выдавливаю из себя:
- Прости их.
- Да прощаю я их, прощаю, но любить? Уволь, пожалуйста! Обойдусь без беспричинной любви! Считай, сегодняшняя твоя проповедь пропала даром,
Делаю еще один глоток вина и закрываю глаза. Я уже не здесь, не в 2015 году - 5775 по нашему летоисчислению, не в маленьком городке на окраине Самарии, а в большом северном городе сорок лет назад. Два четырнадцатилетних придурка развлекались тем, что обстреливали картошкой прохожих.
Прелесть заключалась в том, что форточка находилась на третьем этаже, а дом был двенадцатиэтажным, и прохожие, потирая ушибленные места, задирали головы в поисках преступников, шарили взорами по окнам верхних этажей, не подозревая, что враг засел гораздо ниже. Один из этих четырнадцатилетних дебилов был лично я.
И вот, когда появился маленький плюгавенький мужичок, чей лоб словно был создан для того, чтобы служить мишенью юным снайперам, я прицелился и отправил в полет очередной корнеплод.
Но случилось нечто странное. То есть - ничего не случилось. Мужичок продолжил свое шествие под окнами квартиры моего друга, откуда мы терроризировали местных жителей, а картофелина... буквально на наших глазах исчезла, словно растворилась в воздухе.
- Вышла на орбиту! - заржал мой друг.
- Точно! - подхватил я. - Не зря же я смеющуюся харю на ней нарисовал!
Вот она докуда, выходит, долетела...
...В комнате - тишина. Над субботним столом плывут чарующие ароматы. В углу беззвучно догорают свечки.
- Прости меня, мамочка! - тихо произношу я.
- За что? - удивляется мама.
Стояло лето - душное, знойное - время, когда город пустеет, по улицам вздымая клубы пыли, бродят забытые отшельницы.
Мне были предписаны солнечные ванны и поездки в сельскую местность, где я бы мог беспрепятственно пройти курс лечения. К сожалению, обязанности, дела не позволяли мне покидать город. Поэтому, во избежание любопытства и назойливости людей, мне пришлось подыскать соответствующее место в пригородных окрестностях.
После безуспешных скитаний, я наконец-то отыскал подходящее укромное место, расположенное в каких-то четырех километрах от оживленного центра. Собственно говоря, я обнаружил его совершенно случайно, углубившись в своих поисках в доселе неведомые мне края. Оно располагалось за небольшой рощицей, отгороженное от тракта глубокими оврагами, укрытое от взгляда прохожего цепью пригорков.
Это был просторный луг, заросший шелковистой муравой, наполненный ароматом степных растений и целебных трав. Посередине одиноко возносилась высокая стена из красного кирпича, образуя замкнутый четырехугольник. Поначалу она меня слегка встревожила, так как я предполагал, что внутри она скрывает какую-то усадьбу, но осмотрев ее детально, убедился, что нигде нет ни входа, ни проема. Кроме того, вокруг я не увидел ни единой тропинки, ни одного проторенного пути. Только в течение первых нескольких дней мне показалось, что видны свежие следы лошадиных подков. Я обследовал стену в том месте, где начинались отпечатки, но не заметил ничего особенного на ее поверхности. Впрочем, вскоре я перестал обращать на следы внимание, тогда как их размыли дожди и они поросли травой. Окончательно меня успокоило полное отсутствие в этом краю даже малейшего признака человеческой деятельности.
Тишину нарушало разве что стрекотание кузнечиков или далекое громыхание телеги за оврагами. Казалось, что стена непосредственно соприкасается с небосклоном: над ней не высилось ни одно дерево, не темнел шпиль дома, не извивался столб дыма, высокие кирпичные стены шли прямо вверх, исчезая в синеве горизонта.
Тешась от того, что занял такую весьма выгодную позицию, я с воодушевлением отдался власти живительных солнечных лучей. Я опирался спиной о стену и, сидя в таком положении на земле, грелся. Я нарочно выбирал обеденную пору, когда энергия солнца достигает своего апогея. Вокруг меня источали все богатство своего аромата травы, опаленные жаром полдня; захлебывались от стрекота сверчки. Благоухания ромашки, мяты, головокружительный запах чабреца парили, подобно жидкости в колеблющемся эфире, плотными, тяжелыми волнами. У меня было ощущение чего-то едва осязаемого... Впрочем, сонная и безветренная тишь... Иногда чуть слышимый шелест канареечных лепестков крушинницы, осыпание пыльцы из отяжелевшего соцветия... Иногда где-то далеко-далеко, в зените щебет жаворонка, смолкший отклик перепелки...
Надо мной чистое, без изъяна солнце утопало в расплавленном злате, изгибало рваные края своего диска сверкающим движением.
Убаюканный ароматом трав, усыпленный зноем, я запрокидывал голову, наблюдая лихорадочный бег туч, следуя взглядом за облаками, которые, будто пьяные, описывали на небе неопределенные траектории, не смея заслонить солнца, беспредельно могущественного в тот миг; оно отбрасывало их далеко прочь нервным сиянием своих лучей. Наконец, около полудня под воздействием зноя и оргии ароматов, я погружался в некий вид сна или экстаза. Обыкновенно он длился недолго, возможно, с четверть часа, хотя был таким упоительным, что я с удовольствием растянул бы его и на целый час.
Сначала его не заполняло ни одно конкретное видение, после которого оставалось бы воспоминание в форме, например, картины, зато создавалось ощущение запаха роз. Я говорю "создавалось", потому как первоначально так пытался истолковать это явление. Я думал, что розы это лишь внутренний плод моего чрезмерно обостренного под воздействием экстаза обоняния. Однако постепенно я переменил мнение, когда почувствовал запах роз в течение следующих дней уже заблаговременно перед упомянутым исступлением. Следовательно, он должен был исходить от реальных цветов, которые могли расти только в пределах стены. И в самом деле, розы благоухали сильнее всякий раз, как только ветер перебрасывал через край стены легкие массы разогретого воздуха. Розы цвели за стеной.
С тех пор подстрекаемое любопытством воображение начало совершать вылазки наугад в страну нелепейших домыслов. Быть может, какой-то чудак-садовник затворился в четырех стенах из кирпича и ухаживает за цветами ради изящной прихоти - быть может, какой-то пересыщенный жизнью, наполовину извращенный эстет...
Я прикладывался к стене ухом, стучал в нее камнями, даже несколько зашвырнул на другую сторону... и все безрезультатно: я не услышал ответа.
Итак, я оставил эту затею в покое, убежденный в том, что за стеной пустое, нежилое и лишенное человеческого существа пространство, которое по большому счету лишь заросло розами. Вопрос о том, что оно скрывало, наверное, совершенно перестал бы меня интересовать, если бы не некоторые обстоятельства, сопутствующие экстазу, а также изменения, которые со временем появились и в нем самом.
На четвертый день я почувствовал, что к привычному аромату трав и роз подмешан иной, особый запах. Уверяю, что вплоть до разрешения загадки, я не имел даже и понятия о его типе, так, чтобы при помощи чисто нормальных, обыденных, если так выразиться, функций обоняния в сочетании с рассудочными предпосылками быть способным сделать вывод об источнике его происхождения. Я лишь догадывался, что этот специфический запах, который витал среди прежних, очевидно сам должен быть гораздо интенсивнее, более отчетливее, но в данной ситуации он был приглушен и видоизменен другими.
До меня доносилась лишь результирующая всевозможных запахов, полученная за счет их взаимной интерференции. Отсюда, вопреки усилиям, я не мог никоим образом о нем судить: он был мне чужд, незнаком, я ощущал его впервые в жизни.
Параллельно с этим начало изменяться и экстатическое состояние полдня. Однажды, когда опьяненный солнцем я запрокинул голову и взглянул туда, где стена смыкалась с седым небесным куполом, мне показалось, что в ту же секунду за край спряталась какая-то голова. Неописуемый ужас насквозь пронзил всю мою сущность; походило на то, что за мной, без моего ведома, кто-то уже долгое время наблюдал из-за стены, а увидев, что я это заметил, снова быстро скрылся. Опомнившись, я начал убеждать себя в том, что это обыкновенное видение, часто сопутствующее экстазу. Постарался успокоиться. Но напрасно: я без устали мысленно изучал выражение открывшегося мне лица и форму головы. Однако оно явилось мне на столь крохотное мгновение, что мне было трудно описать его черты.
Домой я вернулся в высшей степени взволнованный и с нетерпением ожидал следующего дня, уверенный в том, что представится возможность для того, чтобы детальнее понаблюдать за таинственным явлением. Но назавтра пошел дождь, что ввергло меня в отчаяние. Расстроенный ожиданием лучшей погоды, я лишь на третий день встретил спасительное солнце.
Когда прогрев земли и растений достиг своего кульминационного момента, я среди хаоса ароматов снова почувствовал тот единственный, неуловимый, хотя теперь уже чуть отчетливее выраженный запах.
С уверенностью в том, что для видения в значительной степени нет каких-либо реальных оснований, я напрягал зрение и старался сохранять полное сознание, желая таким образом воспрепятствовать его появлению.
А между тем солнце, розы, а быть может и что-то то, неведомое сморило меня, парализовало сознание и, ровно в полдень, я увидел склоненную надо мной через край стены утонченно прекрасную, на сей раз явно женскую голову. Она была словно из тумана, расплывчатая, сотканная из едва уловимых атомов; овал лица продолговатый, благородный, зрачки в жемчужном окаймлении белков и волосы, собранные на затылке в греческий узел, цвИта же определить я не мог, так как материя, из которой явление соткало свой образ, была неопределенной студенистой окраски.
Она смотрела печально, укоризненно. Когда же я хотел заговорить, она развеялась.
В течение следующих дней повторялось все то же самое, с той лишь разницей, что незнакомка постепенно как бы воспаряла над стеной всей своей фигурой, облаченная в туманные покровы. Меня удивили очертания ее тела: казалось, она сидела; ее небольшие аристократические руки с изумительно удлиненными пальцами бессильно свисали как будто с какой-то опоры. Она была так необычайно прекрасна, что я принял ее за воплощенный идеал, созданный моим воображением и явившийся извне особым образом в состоянии эйфории. Я влюбился в него без памяти и жил только лишь краткими, молниеносно краткими мгновеньями, на которые она мне показывалась.
Пока однажды - а это был уже четвертый по счету день, со времени ее первого появления - я с ужасом не заметил загадочного изменения на этом ангельском лике. Какое-то темное, будто бездна пятно расцвело на правой щеке. На следующий день оно стремительно расширилось и охватило лоб. Оно походило на те пятна, которые в светлую ночь можно наблюдать на лунном диске: от них веяло пустотой и холодом.
Вскоре вдоль ее алебастровых рук также протянулись тревожные тени. С необъяснимым отчаянием я наблюдал процесс исчезновения или затмения этого лучезарного видения. Эти изменения протекали параллельно с преобразованиями в качестве того специфического запаха, о котором я уже несколько раз упоминал. И не скажу, что этот последний становился интенсивнее, ведь тогда, возможно, я бы сразу открыл его природу, скорее он принимал то и дело все более изменчивый оттенок.
Именно эта параллельность обоих изменений и подтолкнула к мысли об их обоюдной зависимости, причем у меня возникло подозрение в том, что здесь играет определенную роль и мое аномально развитое чувство обоняния.
В этом отношении я являл собою исключение. Однако все мои необыкновенные способности на данном поприще проявлялись только лишь в минуты сильного возбуждения, волнения и т.п. В остальное же время, мое обоняние не выходило за рамки заурядного диапазона. Следует также добавить, что в подобных случаях я всегда выглядел несколько странно, хотя, по большей части, и был в состоянии абсолютного сознания. Зная об этой моей особенности, меня однажды умышленно спровоцировали во время беседы, которая велась в столовой. А между тем, хозяйка дома поставила на стол в салоне великолепную вазу для цветов, которую до сей поры я не видел, так как она была недавно привезена. Вазу ни я, ни кто-либо иной из гостей абсолютно не мог видеть, так как салон находился аж в третьей по счету комнате, слева. Кроме того, двери были заперты так, что ни один из присутствующих решительно не ощущал ни малейшего следа какого-либо запаха. Немного погодя явилась пани В. и с улыбкой, обращаясь ко мне, спросила:
- И как вам мое новое приобретение?
- Не думает ли пани о вазе в салоне?
- Разумеется.
- И в самом деле, она прелестна.
И я подробно описал ее вид. Она была в форме восьмиконечной морской звезды, инкрустированная по кромкам кораллами. Не забыл я упомянуть и цветов, размещенных в ней, а также изящный орнамент, в который она была обрамлена. Драгоценный сосуд был наполнен благовонной эссенцией для того, чтобы облегчить мне задачу.
В другой раз меня коварно возбудили бокалом шампанского, после чего велели угадать двенадцать различных предметов, спрятанных в шкатулках и спрыснутых каким-то ароматическим маслом. Испытание выдалось на славу; я перечислил их все по очереди без запинки.
Однако я избегал подобных экспериментов, ведь после каждого из них испытывал неимоверную усталость и невралгию.
Хотя процесс, который происходил со мной при упомянутых опытах, очевидно, был весьма сложен, я все-таки пытался хотя бы в общих чертах постичь его суть.
То, что по запаху тела я мог судить о его форме, положении, а быть может и движениях - было, как мне кажется, результатом стечения целого ряда явлений физиологического толка.
Каждая точка тела испускала запах особого, в некоторой степени индивидуализированного оттенка, вызывая соответствующее раздражение моих обонятельных центров. Если трактовать запах как движение частиц эфира, подобно движению волн света, тепла и т.д., то вопрос прояснится. Сумма раздражений, дислоцированных на мозговой коре в соответствии с их источником, давала восприятие общности, а та скрытым путем сообщения преобразовывалась в такую же сумму зрительных раздражений и переносилась в оптические центры, формируя внутреннюю картину. Вследствие особой, быть может, лишь мне присущей чувствительности обонятельных и зрительных центров, здесь вероятно существовала весьма тесная взаимосвязь между обоими чувствами. Малейшие изменения в одном из них вызывали моментальный отклик в другом: центры как бы одалживали друг другу свои ощущения, обоюдно насыщаясь ими. По-видимому, сообща с ними также действовала и усиленная до предела, тонкая память, которая после того, как испытала ряд обонятельных раздражений, с лету выдавала отвечающий ей зрительный ряд; она знала всевозможные их взаимные комбинации и сочетания. Возможно даже словно гениальный музыковед, который по нескольким основным аккордам доигрывает совокупность симфонии, она лишь из зачатков догадывалась обо всем остальном.
Я никогда не мог с уверенностью утверждать, что тело "видит" в привычном значении этого слова. И если все-таки употреблял это выражение, то говорил лишь только в переносном смысле, или же определенную роль здесь играло воображение, проецируя картину наружу.
Однако же, если запах не является волной, а возникает вследствие отделения частиц тела, то очевидно происходит оно симметрично, сообразно форме и виду предмета, или же я мог упорядочивать разрозненный хаос раздражений, следуя при поиске обратным к источнику запаха путем. В обеих теориях, трактующих его сущность, я отнюдь не исключал его непосредственного воздействия на воображение и мыслительные центры, без предшествующей транспозиции на зрительную картину.
Насколько далеко простирались мои оптико-органолептические способности, я и сам не знал. Быть может, они и усовершенствовались со временем, хотя я к этому вовсе не прилагал ни малейших усилий. Во всяком случае, именно они то и подтолкнули меня к предположению о том, что и за видением прекрасной дамы, по сути дела, кроются их отголоски.
Я окончательно решился на штурм стены; лишь только занятая ею область помогла бы мне распутать это темное дело.
На следующий день, после твердо принятого решения, я пришел рано утром с веревочной лестницей, на одном из концов которой были приспособлены два крюка. Забросив этот подвижный помост на край стены, я затем самостоятельно на нее вскарабкался.
Она была около метра шириной, так что я удобно встал на ее гребне.
Великолепный вид открылся мне сразу же, как я взглянул вниз. Территория в пределах стены в восточной своей части вздымалась в виде взгорья, полностью заросшего розами. В южной, низинной части, высилась изящная одноэтажная вилла. Клумбы полные цветов, тихие аллеи, ковры газонов, парники, оранжерея - составляли единое целое с оставшейся частью, облекая все в форму пленительной мечты.
В поисках места для спуска на противоположную сторону, я прошел по стене вдоль, дойдя до угла, где и повернул. На соседней стене, с внутренней стороны, я обнаружил нечто вроде двери: так значит это и был вход, но искусно замаскированный снаружи. Здесь я соскользнул по лестнице вниз...
Я стоял напротив гостеприимно открытых ворот виллы. Видно все двери, расположенные друг против друга, были распахнуты настежь, так как далеко на том конце, через проем алели розы из сада.
Я погрузился в прохладу комнат. Тут же, при входе, меня ослепило роскошное их убранство. Обстановка была стильной, на средневековый манер. Большие, размещенные в нишах готические окна, кресла из красного дерева с высокими подлокотниками, тяжелые покрывала из бархата. Просторные залы со стрельчатыми сводами; с перекрытия, поддерживаемого арками, свисали драгоценные масляные лампы.
Преобладал темно-красный тон. Эта краска нисходила от парчовой обивки стен, не смели дохнуть разостланные повсюду ковры.
Витражи в покое, кажется отведенном под салон, изливали внутрь свет в виде разноцветной розы, которая, колыхалась словно щит на небольшом, инкрустированном слоновой костью оргАне. Клавиатура была открыта. В серебряных, раскрытых в форме бокала рожкАх канделябров стояли наполовину оплывшие свечи; вокруг них разрослись толстые слезчатые грибы, застывшие в белых стигматах боли: плач громниц.
Я поочередно обошел все комнаты. Интерьер производил впечатление замершей на полном ходу жизни, мгновенной остановки: словно в сказке о спящей царевне - недоставало, кажется, лишь поцелуя молодого королевича, чтобы снова привести в движение дворец, зачарованный сном. Даже время здесь остановилось: часы, должно быть, издавна не заводившиеся, глухо молчали.
Я взглянул на свои: они показывали одиннадцать часов утра. Обессиленный, я вернулся в спальню. Не знаю, почему именно здесь я захотел отдохнуть. Наверное, потому, что здесь обнаружил еще больше признаков замершей жизни.
Я сел в кресло, машинально взяв в руки светлую женскую накидку, которую там кто-то оставил. На паркете, в нескольких шагах от меня, лежал кружевной платочек, я поднял его: до меня донесся тонкий аромат духов. Быть может, из того флакончика на камине? Приблизился - он и в самом деле был до половины наполнен какой-то жидкостью. Я капнул несколько капель на ладонь и зашипел, словно ошпаренный. Неужели яд? Вернулся в кресло, не выпуская из рук накидки. Я словно грезил наяву, опьяненный атмосферой дома - она действовала одурманивающе, как эликсир из давних, сказочных времен. Я облокотился о ручку кресла и задремал...
Мною овладело такое чувство, будто я здесь обжился, проник в душу данного жилища. Практически каждый предмет нашептывал мне свои секреты, вверял историю этого места. Перед моими глазами начала разыгрываться какая-то мимическая сцена без звуков и слов.
Вдруг раздвинулась портьера соседней залы и в комнату вошла она - прекрасная, как всегда, и как всегда печальная.
Она была взволнована. Резким движением сняла атласную накидку, прикрывающую ее божественные плечи, и бросила ее на кресло, в котором я сидел. Она с укором обернулась в ту сторону, откуда пришла; движения ее губ указывали на то, что она с кем-то беседовала, с кем-то, кто находился у входа. Но я никого не видел.
Очевидно, разговор принимал все более и более щекотливый оборот. Ее движения приобрели оттенок отчаяния; должно быть гнев не помог - и она прибегла к мольбам.
Она умоляюще простерла свои дивные руки и заключила в объятья чью-то шею; но ее руки отпрянули от грубого толчка. Поэтому она покорно опустилась на колени. Но глаза выказывали безмерное отчаяние: ее не слушали. Как вдруг, она вскочила, будто смертельно раненая, и всем своим телом бросилась вперед; в желании кого-то задержать ее руки наткнулись на пустоту, и она без сил упала на паркет...
Прошла долгая минута. Наконец она вяло, с трудом приподнялась и подошла к камину. Из ее ладони выскользнул кружевной платочек в том месте, где я его подобрал. В ту минуту она повернулась ко мне спиной так, что по движениям ее рук я не мог понять, что она делает. Когда затем она приблизилась к окну, ее глаза искрились сухим, стеклянным блеском. Она смотрела на что-то на пальце с душераздирающей усмешкой: покинутая.
Она перестала улыбаться и медленной походкой, грациозной поступью вышла из комнаты. Еще раз промелькнула ее величественная фигура там у садовой калитки, блеснула сапфировая заколка в форме стрелы в ее волосах и она исчезла среди роз.
Я проснулся. Резкий свет ослепил меня. Это было отражение от стеклянных стен оранжереи, которое пронзив окно комнаты, настигло меня в полумраке. Я опустил глаза и заметил, что все еще сжимаю в руках накидку. Начал рассматривать ее с интересом:
- Так значит это и послужило отправной точкой... Отсюда началась ретроспектива... Ага! правда - и платочек. Указатели. Ну и она... разумеется - и все, что с ней связано. Но кем же было то, второе, незримое лицо? Несомненно, мужчиной... Мне припомнились отпечатки копыт, которые я видел в первый же день. Они начинались именно в том месте, у стены, где был замаскированный вход.
- Итак, это произошло тогда... Даже, быть может, за несколько минут до моего прихода...
Я подсчитал дни: со времени начала "солнечного" курса лечения прошло семь дней. Посмотрел на календарь, стоящий на письменном столе; последний раз его переворачивали 28 июля, даты совпадали.
Я оставил кресло и последовал в том направлении, в котором она скрылась. Пройдя две комнаты, я оказался в саду, у подножия розового взгорья. Оно вздымалось к вершине несколькими круговыми ярусами, отчетливо прорезанными тропинками, которые огибали его спиралью со всех сторон. С замиранием сердца я начал взбираться на вершину. На пути я миновал распустившиеся во всей красе, изливающие упоительный аромат из глубины своих бутонов розы, равнодушно проходил рядом с изваяниями работы первоклассных скульпторов, установленными в начале нового витка серпантина. На тропинке, обвивающей пригорок предпоследним кольцом, я приостановился, бросая любопытный взгляд на вершину снизу почти наглухо укрытую густыми зарослями роз.
Лишь сейчас я заметил, что в форме как бы предгорья ее окаймляла "живая" беседка из кустов мирта. В трех ее стенах были вырезаны проемы в форме окон, оплетенные по краям голубой ветвью барвинка.
Густая зелень беседки гармонически сочеталась с пурпуром окружения.
Восхищенный шедевром садового искусства, я приближался ко входу в беседку, как вдруг, пристальнее взглянув в ближайшее из окон, содрогнулся...
В обрамлении мирта обозначились женская спина и голова. Волосы цвета воронова крыла были собраны в греческий узел, шею охватывал высокий воротник белого кашемирового платья а-ля Мария Стюарт. Ее лица отсюда мне не было видно, так как она была повернута в противоположную сторону. Легкий наклон стройной фигуры назад придавал ей вид сладостного мечтания, любования далью, умиротворенного созерцания полдня. Не желая нарушать ее спокойствия, я с робостью сдержался... Однако, когда она уже долгое время не шевелилась, я пересилил себя и, преодолев последний изгиб спирали, стал посреди беседки.
Единственный взгляд, брошенный в сторону незнакомки, исторг из моей груди вопль ужаса. На фоне миртов, втиснутые в широкий, плетеный стул с подлокотниками, сидели останки молодой женщины в стадии полного разложения. Овал благородного, продолговатого лица избороздили омерзительные гниющие каверны. На истлевшем пальце левой руки, свисающей с подлокотника стула, испускал влажные отблески изумрудный перстень. Он был приоткрыт; отогнутая крышечка являла углубление величиной с наперсток: оно было пустым...
Набирал силу полдень. Раскаленная знойная тишина цедила кругом ленивый отвар дурмана, пленяла мозг, подчиняла волю. Со всех сторон источали лихорадку какие-то огромные усердные души... впрыскивали волны огня безумные поршни. Какие-то страшные, пересохшие рты разлепили черные губы и алчут, алчут, алчут...
Безумствуют розы, алые розы...
А среди оргии роз, среди распутства роз этот удушливый, трупный смрад...
Писать должно либо о том,
что ты знаешь очень хорошо,
либо о том, что не знает никто.
Борис Стругацкий
Раз жанр называется научной фантастикой, то пройти мимо изображения науки он не может. Но как изобразить науку? Поскольку науки говорят в основном на языках, неизвестных читателям, остается показать результат деятельности наук, то есть полученную ими информацию или рассказать о созданной на их основе технике. Это, так или иначе, со ссылками на науку или без таковых, но делает, наверное, вообще вся фантастика. Но, поскольку науки используют и обычные слова, то можно этим воспользоваться. Легко фантазировать, когда имеется язык для представления, то есть имена для частей, но нет представления о реальной связи этих частей, ограничивающего полет авторской фантазии. Эта ситуация возникает, когда человек давно наблюдает некую картину и навострился ее описывать, то есть для частей имена уже созданы, а вот теория, модель явления, отсутствует. Например, географические понятия, названия для объектов у нас есть, а насчет общей теории - каковы могут и не могут быть океаны и континенты, горы и пещеры - мы не очень в курсе. Поэтому в научной фантастике много географии (например, Стругацкие "Обитаемый остров", Хол Клемент), и очень много фантастических животных - ибо животных человек наблюдает давно, параметров (высота, скорость, длина языка пламени, количество глаз) и их значений известно множество, а про их взаимосвязь знают только биологи. Ровно та же ситуация с техникой. Мы любим описывать фантастическую технику потому, что технику наблюдаем давно, параметров (ширина, скороподъемность и скорострельность, да с какого расстояния испепеляет) и их значений известно множество, а про их связь знают только физики и инженеры. Именно поэтому Артур Кларк сказал, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии: параметры и значения есть, мы их видим, а как они связаны, "что у ей внутре", мы не знаем.
В реальной жизни науку мы вынуждены почти всегда наблюдать опосредованно, через технику. В бытовом языке мало слов для адекватного описания собственно науки, и это ограничивает возможность описания науки даже в серьезных научно-популярных изданиях. Причем те слова, которые мы знаем, относятся в основном к экспериментальной стороне. Он повернул рубильник, ток медленно потек по проводам, а над тиглем поднялся ослепительный столб Первичного огня. Но возможности описания собственно науки в научной фантастике почти отсутствуют, да и вообще в литературе такая же ситуация. Тем не менее попробуем.
Можно изобразить обычную земную науку, но примененную инопланетянами к их ситуации. Хорошие примеры - Стругацкие ("Обитаемый остров"), Хол Клемент, Артур Кларк, Грег Иган ("Заводная ракета"), Борис Штерн ("Прорыв за край мира"). Отличия иномирной науки от земной могут быть вызваны и отличиями условий обитания, и отличиями восприятия обитателей фантастического мира. Если говорить только о физике, то у глубоководных будет хорошо развита гидродинамика и не будет развита аэродинамика. У юпитериан понятие идеального газа будет стоять не в начале второго тома курса физики, а где-то далеко в приложении меленьким шрифтом. У живущих в проводящей среде электротехника будет начинаться не с Великого осьминога Кулона, а с Великого кальмара Ома. Жизнь при существенно иных температурах, криогенных или очень высоких (Станислав Лем и Хол Клемент) внесет свои коррективы. Хотя сами законы физики и модели будут те же.
Второй источник отличий - иные сенсорные способности. Существа, воспринимающие электромагнитные волны в существенно иной части спектра или обладающие существенно иной чувствительностью, будут ощущать мир иначе и создадут несколько иную (в смысле значимости и проработанности частей) науку. А уж какое у них будет искусство! Воспринимающие акустические сигналы существенно отличающихся параметров - тоже. Легко представить себе организм, у которого в глазах не три цветоприемника, а больше - как у земных птичек. Они, выражаясь физическим языком, могут осуществлять спектральный анализ лучше, чем убогие двуногие. Или вот, совсем просто - создания существенно меньшего (старая идея детских книжек) или существенно большего размера (опять Ст. Лем), океан или грибница размером с континент, умеющая принимать радиосигналы и замечать миллиметровые перемещения - готовый радиотелескоп-интерферометр со сверхдлинной базой, наблюдатель движений коры и предсказатель землетрясений.
Третий источник отличий - особенности мышления. Впрочем, эти отличия почти никогда не использовались; можно придумать отличающуюся психологию, но не принципиально новую. Л. Н. Толстой вообще утверждал, что придумать можно все, кроме психологии. Курт Воннегут упомянул трафальмадорцев, которые видели всю мировую линию разом, но они науки не создали и вообще - зачем она им? Идею о видении "разом" высказал еще Герберт Франке в рассказе "Прошлое и будущее". А эволюция от обычного человеческого сознания к сознанию этого типа показана - насколько это вообще может показать литература - Тедом Чаном в рассказе "История твоей жизни".
Для научной фантастики характерны два варианта изображения науки - именно науки, а не техники. Либо это реальная земная наука с изменениями, логично вытекающими из особенностей окружающей среды или восприятия особей. Либо так или иначе читателю дается понять, что это совершенно нереальная наука - иномира или земного будущего. Но тогда, поскольку изобразить именно науку не удается, изображается ее форма, то есть автор пытается показать, как делают науку, знакомую читателям по масс-медиа, то есть земную (А. и Б. Стругацкие, "Далекая Радуга", Грегори Киз, "Пушка Ньютона", немного у Нила Стивенсона). Возможно, это следствие того, что автор не смог придумать интересных отличий.
Есть еще одна причина, почему еще об инонауке пишут реже, чем об инотехнике. Техника вокруг нас, она очевидна и по указанным выше причинам легко фэнтезируется и становится каркасом, на котором держится сюжет. О науке и писать труднее, и читателю читать будет труднее, поэтому даже само упоминание о науке в научной фантастике встречается нечасто. Один из примеров - "Цетаганда" (и другие романы) Лоис Макмастер Буджолд, где генетика играет в сюжете определенную роль, но о сути их варианта этой науки не поведано. Другой пример - Кирилл Еськов, "Последний кольценосец" - причем в показанном мире есть и ортодоксальная наука, и натуральная магия. Причем указано принципиальное отличие науки от магии: науки с течением времени становится больше, а магии - меньше; магии точно так же можно учиться, как науке, но учителя ты не превзойдешь в принципе. Интересный пример скрещивания науки и научной фантастики - роман Грега Игана "Отчаяние" и некоторые тексты Елены Клещенко, попытки пофантазировать о возможных перспективах развития земной биологии и социальных последствиях оного. Так сказать, научно-социальная фантастика ближнего прицела - не в историческом, а в современном понимании.
Теперь посмотрим на попытки что-то сказать о действительно "иных" науках. Сделано это может быть показом и вовлечением, однако что-либо "делать" читатель не готов, он пришел вырабатывать адреналин с дофамином - но лежа на диване. Работать читатель не намерен, ни руками, ни, тем более, головой, поэтому даже научно-популярная литература не очень-то пытается вовлечь читателя в умственную деятельность. Слышали фразу "каждая формула уменьшает количество читателей в два раза"? Остается показ того, из чего состоит наука, то есть чего-то из вот каких объектов и процессов:
- научных результатов, то есть накопленных знаний;
- словаря науки - терминов, посредством которых изъясняется область, их интерпретаций и связей;
- знаний об инструментах и методах получения знаний;
- стиля и норм поведения участников;
- эмоций в людях науки и во всех остальных людях.
Знания, полученные наукой, обычно излагаются на ее языке, с помощью ее словаря - но он читателю незнаком. Произнести слова "черная дыра" может каждый, и астрофизики эти слова тоже используют - и даже при разговорах между собой, а не только с нами. Но у них за этими словами стоит огромный бархан взаимосвязанных теорий и гипотез, а у простого читателя - картинка, висящая нынче на всех новостных сайтах. Словарь наук читатель знает только там, где он пересекается либо с школьным курсом, либо с бытовой речью. Что такое напряжение и ток, читатель, может быть, еще и помнит, но увидев простейший вопрос (например, может ли течь ток через батарейку в обратном направлении, читатель переключается на другую статью. В чуть более выгодном положении оказываются медицина, биология и психология. Поскольку человек часто оказывается объектом этих наук и соответствующие ученые вынуждены с ним общаться, они адаптируют свой словарь, и люди начинают им пользоваться. Знания об инструментах и методах - это, опять же, требует знания словаря.
Что касается двух оставшихся пунктов, то с ними все в порядке, и научная фантастика тут ничем из всей литературы не выделена. Литература вполне может показать стиль и нормы поведения, эмоции и чувства людей науки и всех остальных людей - она вообще этими показами всегда занималась и занимается. Как выразился Станислав Лем: "Я пишу для современников о современных проблемах, только надеваю на них галактические одежды". Насчет современников - это он, конечно, дважды поскромничал. Именно показ "человеческого" некоторые считают критерием принадлежности текста к, скажем так, высокой литературе. Правда, в современной литературе полно бесконечных описаний сомнений, терзаний, колебаний и мучений персонажа, которому просто нечем себя занять. Как опять же, съехидничал Лем "читать, как какой-то Петер нервно курил папиросу и мучился вопросом, придет ли Люси, и как она вошла, и на ней были перчатки...". Так что можно попытаться дать хорошей литературе нечто вроде определения, причем так, чтобы отделить ее от "жвачки для глаз" - это показ нового в человеке или человека в новом. Обычный человек в новом обществе, в новых обстоятельствах, на Тау Кита, наутро после корпоратива и т. д., или необычный человек (например, из прошлого, из будущего, с другой планеты) в обычных обстоятельствах.
Описание кайфа от посещения с соответствующей спутницей соответствующего ресторана, скорее всего, вызовет выделение желудочного сока у читателя, ибо хоть какой-то опыт, имеющий сюда отношение, у него есть. С реально существующей наукой это, скорее всего, не получится - нет опыта, а если у читателя опыт есть, то есть он сам работает в науке, то он хмыкнет и эту страницу перелистнет. Поэтому остается - в соответствии с эпиграфом! - придумать несуществующую науку вместе с ее атрибутами (терминами, приборами, методами), но атрибуты разделить на две группы. Одна группа - просто "умные слова", другая - похожие и узнаваемые (нажимать кнопки и подсоединять кабели можно и на компе, который сейчас стоит передо мной, и на машине времени с коническими декрементными шестернями и полиходовыми темпоральными передачами.
Посмотрим в качестве примера на Стругацких. По части несуществующих наук у них можно обнаружить вот что (трактовки автора статьи):
- теория исторических последовательностей - теория возможных траекторий развития обществ и смены состояний при развитии обществ;
- тау-механика и тау-электродинамика - разделы физики, посвященные связи временных, механических и электромагнитных процессов;
- ламинарная позитроника - раздел позитроники (реально существующая область физики) изучающий (но уже фантастическое - двумерные (лат. lamina - пластинка, полоска) структуры или ламинарные течения;
- мезоатомная химия, мезохимия - химия мезовещества, фантастического вещества из атомов, в которых электроны заменены мезонами (и дальше целая группа терминов - мезонная лаборатория, мезонный реактор, мезонный генератор,
- нуль-физика - это про скорость перемещения материальных тел со скоростью выше скорости сета в вакууме;
- экспериментальная история - изучение истории не по документам, а в реальности, а также методов и последствий попыток влияния на историю (других цивилизаций);
- высокая теория воспитания - содержание ясно из названия;
- левелометрия - от англ. level - уровень, раздел компаративной ксенологии и ксенопсихологии, изучающий методы сравнения уровня развития цивилизаций и психологий и сравнивающий их;
- ксенология, ксенопсихология - науки о "чужих", конструкция термина очевидна.
Даже человеку с физическим образованием три последние экземпляра покажутся вполне разумными. Ну, а дальше идут отдельные термины, причем вне связи, даже формальной, с какими-либо реальными или даже фантастическими, но имеющимися в тексте теориями. То есть это просто "умные слова", в некоторых случаях лингвистически связанные с чем-то научным и поэтому воспринимающиеся как имеющие отношение к науке:
гиперпереходы плазмы, деритринитация, сигма-деритринитация, эпсилон-деритринитация, сигма-просачивание, прокол римановой складки, нуль-транспортировка, вибрационные поля, д-космолеты, д-связь, д-принцип, легенные ускорения, гиперполе, дуги Рагозинского, мегалоплазма, градуирует, гидромагнитная ловушка, темпоральный индикатор, психоэлектрометр, Заметим, что существенная часть этих терминов явно образует "словарное гнездо", а часть пародирует народное представление о научности.
Что касается Станислава Лема, то он упоминает пять несуществующих наук:
- лингвистическая футурология - технология предсказания могущих возникнуть в будущем объектов (предметов, действий, теорий и др.) посредством операций с именами существующих объектов и частями речи; поскольку имена и части речи имеют какой-то смысл, за ними стоят какие-то реалии, то и результаты их комбинирования могут иметь смысл, причем в большинстве случаев исходно не ясно, возможен этот смысл или нет;
- плейография - от греч. pleion - более многочисленный, больший; персонаж эту науку называет, но говорит, что не помнит, чем она занимается;
- тератопология - от греч. teras - чудовище, topos - место, logos - слово, - раздел топологии, изучающий пространство со сложными топологиями;
- ариаднология - от Ариадны, умной девочки, которая посредством технического приема (клубка ниток) обеспечила возвращение своего Тесея из Лабиринта (греч. мифология) - это наука, занимающаяся "экспедициями вглубь науки";
- прокрустика - местная наука об управлении обществом посредством управления распространением информации; название происходит от легендарного греческого деятеля, который приводил рост людей к норме посредством вытягивания или отрезания.
И здесь два последние примера с точки зрения ортодоксальной науки кажутся вполне разумными. Предпоследним примером вполне можно заняться, а последний пан Станислав наблюдал воочию. Кроме того, у него имеется один термин, явно намекающий на существование соответствующей науки:
- нормативная кривая психозоического расклада - аллюзия на диаграмму Герцшпрунга - Рессела, изображающую звезды в координатах "цвет - светимость", большинство звезд располагается на ней в пределах полосы, называемой "главной последовательностью": понимание, на каком месте "нормативной кривой психозоического расклада" находится человечество в Космосе, может иметь огромное значение. Кто мы? "Трава Вселенной", банальная посредственность, отклонение от нормы? Если отклонение, то какое: позитивное или негативное?"
Мы-то как раз знаем ответ. Мы - трава вселенной, задумавшаяся о том, какое она отклонение.
1 марта (17 февраля по ст. стилю) 1869 года Д.И.Менделеев завершил работу над первым вариантом Периодической таблицы. Он очень спешил с этой работой - в типографии уже заканчивалась верстка его учебника "Основы химии" и таблица была нужна для этого издания. Но Дмитрий Иванович понимал, что построенная им таблица является не только "методическим материалом" для студентов, но и содержит предпосылки важного фундаментального естественнонаучного обобщения. И осознание этого требовало быстрейшего опубликования созданной таблицы и его комментариев к ней.
Казалось бы, Менделеев должен был забыть обо всех других делах и заниматься исключительно Периодической таблицей. Но Дмитрий Иванович был не только великим ученым, но и просто порядочным человеком, который старался выполнять свои обязательства перед людьми и обществами, с которыми сотрудничал. И у него были обязательства перед Императорским Вольным Экономическим Обществом (ИВЭО), при поддержке которого он вел свои агрохимические исследования в имении Боблово. Общество также пользовалось его услугами консультанта и эксперта, и как раз в это время возникла необходимость помощи Менделеева в работе по становлению сыроварения в России.
Менделеев с 1868 года уже сотрудничал в этом вопросе с одним из первых организаторов артельного сыроварения в России Н. В. Верещагиным{1}и, понимая всю важность этого начинания для подъема крестьянского сельского хозяйства, не мог не откликнуться на предложение ИВЭО:
"
Поспешание оказалось успешным во всех февральско-мартовских начинаниях Дмитрия Ивановича.
Периодическая таблица была опубликована в предисловии к 1 тому учебника "Основы химии":
Рис.1. Фотокопия страницы "Основ химии" с извещением о Периодической таблице.{4}
Как видно из этого извещения - указания на то, что таблица опубликована "на обороте этого листка" и римской нумерации страниц (основной текст имеет арабскую нумерацию), этот текст был дополнительно вставлен после составления таблицы.
Более того, поскольку, как сообщает директор Музея-архива Д.И. Менделеева СПбГУ профессор И.С.Дмитриев,
"
В марте 1869 года, сразу после ее открытия, помещать таблицу в издание учебника уже не было технической возможности. И, можно предположить, что именно желание Менделеева увидеть публикацию первого варианта своей таблицы и подвигло его издать "полнокровный учебник", который состоял из сброшюрованных первого и второго выпусков и вклейки ("Предисловии") с таблицей.
Так и появилось издание, известное теперь как "Основы химии. Часть 1", издание первое. Оно и прославило автора, поскольку таблица стала доступной "просвещенной публике", в первую очередь - студентам Университета.
Рис. 2 Публикация Периодической таблицы в первом издании "Основ химии"{7}
Более того, можно констатировать, что издание этой книги сразу завоевало такую популярность, что очень скоро стало библиографической редкостью, и даже дефектные экземпляры приобрели такую ценность, что тщательно восстанавливались путем вклеек рукописных копий утраченных страниц:
Рис. 3. Реставрация 1-го тома "Основ химии" Д.И.Менделеева второй половины XIX века{8}.
Внимательное чтение извещения о таблице в этом томе показывает, что оно содержит некоторую "авторскую вольность", заключающуюся в том, что в тексте сообщается - "основные данные" о таблице "развиты во второй части моего сочинения". Но вторая часть в этот момент еще не написана! Правильнее было бы написать "
Это предчувствие и заставило его отложить на 12 дней командировку ИВЭО в Тверскую область для того, чтобы закрепить возникшие идеи дальнейшего развития таблицы.
Результат - доклад{9}, опубликованный в виде статьи "Соотношение свойств с атомным весом элементов"{10}.
А то, что доклад прочитал не он, а Меншуткин, было уже не так важно - авторской славы от этого не убыло, а тщеславное желание покрасоваться перед коллегами на заседании химического общества было ему чуждо.
И поездка к Верещагину оказалось удачной - подтвердился успех его начинания:
"...
Опуская перипетии споров об авторском первенстве, последующих уточнениях и трансформациях Периодической таблицы, можно сказать - сегодня очевидно, что именно с Периодической таблицы Менделеева образца 1869 года начинается новая эра не только в химии, но и во всем естествознании - эра научного описания атомного мира.
Это со всей ясностью выразил сам автор Периодической таблицы тогда же, в 1869 году:
"
Современное осознание этого исторического факта привело к тому, что международное научное сообщество решило в 2019 году широко отметить 150-летие менделеевской таблицы.
С инициативой о проведении Международного года Периодической таблицы химических элементов выступили Российская академия наук, Российское химическое общество имени Д.И. Менделеева, Министерство науки и высшего образования РФ. По решению Генеральной ассамблеи ООН, 2019 год провозглашен Международным годом Периодической таблицы химических элементов - IYPT2019. {13}
Инициативу проведения IYPT2019 поддержал Международный союз чистой и прикладной химии IUPAC в партнерстве с Международным союзом чистой и прикладной физики (IUPAP), Европейской ассоциацией химической и молекулярной науки (EuCheMS), Международным советом по науке (ICSU), Международным астрономическим союзом (IAU) и Международным союзом истории и философии науки и техники (IUHPS){14}.
Заметим, что в названии "праздничного года" отсутствует упоминание о Менделееве. Это явно "политический ход" ООН. Дотошные историки химии подчитали, что Д.И. Менделеев является 53-м исследователем, занимавшимся этой проблемой. Такое название позволяет праздновать создание таблицы и немцам (с таблицами Мейера и Деберейнера), и англичанам (таблицы Ньюлендса и Одлинга), и французам (таблица Шанкуртуа) и вообще всем, кто занимался химической систематикой. Но сама дата, совпадающая со 150-летием таблицы Менделеева, недвусмысленно и однозначно свидетельствует о том, какая из всех Периодических таблиц сегодня является бенефициаром - Периодическая таблица Д.И.Менделеева.
Однако Периодическая таблица сама по себе - только хороший мнемонический инструмент для начала знакомства с миром атомных частиц. Гораздо важнее то, что лежит в основе построения этой таблицы - тот Закон Природы, который определяет и ее структуру, и предсказательную силу.
Общий принципиальный недостаток всех таблиц, созданных до Д. И. Менделеева, состоит в том, что предшественники Менделеева искали лишь явного сходства среди уже существовавших химических элементов. Вследствие этого созданные ими таблицы и графики оставались лишь формальными иллюстрациями. Создавая таблицы, графики, подмечая математические закономерности, их авторы
И Менделеев был первым, кто осознал это. Он имел многочисленных предшественников (Деберейнен, Шанкуртуа, Ньюлендс, Мейер и др.), составлявших таблицы химических элементов, каждая из которых, помимо воли их авторов, отражала какую-то частную особенность этого Закона Природы. Но никто из них не осознавал, насколько фундаментален этот закон, и, в силу этого, не пытался углубиться в его суть.
Это хорошо видно на примере одного из хронологически ближайших предшественников Менделеева - английского химика Уильяма Одлинга, составившего таблицу в 1864 году.
Вот что написал об этом сам Менделеев:
Это примечание к своей статье Менделеев сделал 5(17) апреля 1869 г., т.е. на том заседании, где уже в его присутствии обсуждался его доклад, представленный ранее Меншуткиным. Из этой реплики ясно видно, что именно поиск и формулировка Закона Природы, порождающего связь свойств химических элементов, в это время уже был научной целью Менделеева.
Осознание этой цели вытекало из философско-методологического понимания Менделеевым этапов научного познания. Вот как он представлял их себе и как наставлял своих студентов в своем учебнике в 1869 году:
"
Здесь содержится целостная программа, приведшая автора такого понимания этапов научного познания к открытию Периодического Закона: наблюдения (сам Менделеев провел огромное число экспериментов по изучению свойств химических элементов) - создание системы (Периодической таблицы, с помощью которой он "отыскал" недостающие члены, такие как скандий, германий, галлий, и обнаружил связи между "разнороднейшими" элементами - щелочными металлами, галогенами, платиновыми металлами и т.п.) и, наконец, сформулировал "начальную причину" - Периодический Закон.
То, что он стоит на пороге открытия именно Закона Природы, Менделеев ощутил сразу же после создания Периодической таблицы. Вспоминая тот период своей работы через одиннадцать лет, он писал:
Действительно, уже в своем докладе, написанном в течение первых 12 дней после создания Периодической таблицы, Менделеев находит ключевую количественную характеристику химического элемента, определяющую его индивидуальность и свойства - атомный вес:
Здесь же он вводит понятие периодичности и связывает его с атомным весом:
"
Более того, он уже дает и первую, "черновую" формулировку Периодического закона:
"
Сам Менделеев называет эту формулировку
"
Напряженная работа по раскрытию смысла периодичности и поиск "практических правил" применения периодичности к конкретным химическим вопросам (отдельные примеры, иллюстрирующие периодичность, сразу включаются в выпуски выходящего в это время учебника "Основы химии) в целом завершаются успехом только через полтора года.
Обобщение этой полуторагодичной работы сделано в статье, отправленной в печать 11 декабря (29 ноября по ст. стилю) 1870 года и опубликованной в журнале Русского Химического Общества в начале 1871 года.{21}
По материалам статьи о достигнутых результатах Менделеев делает доклад в Русском Химическом обществе 3(15) декабря 1870 г.
"
В этой работе представлена новая форма Периодической таблицы и детально описаны свойства элементов, которые через несколько лет будут открыты как галлий, германий и скандий. Дмитрий Иванович высоко ценил эту свою работу:
"
Рис.4. Таблица из статьи Д.И.Менделеева "Естественная система элементов и применение ее к указанию свойств неоткрытых элементов".{24}
Эта статья и публичный доклад, в ходе которого Менделеев увидел реакцию коллег на свои новые соображения, дали ему уверенность в том, что Закон Природы, о существовании которого он догадывался в ходе построения своей Периодической таблицы в феврале - марте 1869 года, теперь открылся ему во всей полноте и может быть сформулирован вполне строго.
В связи с этим встал вопрос - где опубликовать эту формулировку? Чтобы понять, почему Менделеев сделал свой выбор о месте публикации строгой формулировки Периодического закона, вспомним, с какой целью он начал работу по систематизации химических элементов.
Главной задачей, которую решал Менделеев, начиная эту работу, была задача облегчить студентам Петербургского Университета усвоение курса химии. И решалась она публикацией нового учебника по курсу "Основы химии".
К концу 1870 года вышли два выпуска этого учебника и готовился к печати третий. Как и в случае с первым выпуском, к моменту, когда сложилась новая форма Периодической таблицы, его текст был уже напечатан. Но, в отличие от ситуации марта 1869 года, еще не был окончательно сброшюрован и не поступил в продажу. И еще можно было успеть вставить новый вариант таблицы перед текстом. Спешка была такова, что техническое указание Менделеева в типографию о размещении таблицы попало на обложку третьего выпуска:
Рис. 5. Указание Д.И.Менделеева о публикации второго варианта Периодической таблицы.{25}
Сам выпуск выглядел так:
Рис.6. Обложка 3-го выпуска книги "Основы химии"{26}
На обложке стоит дата 1870 год. И именно в этом выпуске и была опубликована та таблица, которую современный читатель называет "Таблица Менделеева". Сам Дмитрий Иванович назвал ее "Естественная система элементов Д.Менделеева":
Рис. 7 Вкладка в 3-й выпуск книги "Основы химии" Д.И.Менделеева.{27}
Это единственный экземпляр книги в фондах РГБ, в котором сохранилось вложение с таблицей. Вложение напечатано на тонкой "папиросной" бумаге, становящейся с течением времени весьма хрупкой, вклейка сложена вчетверо для того, чтобы поместиться под обложкой, в результате чего в данном экземпляре вклейка оторвалась по сгибу. Вероятно, эта полиграфическая особенность затрудняла читателям пользование ею и привела к утрате вложения в других сохранившихся в библиотеке экземплярах. В дальнейшем, в следующих изданиях, таблица была компактифицирована и помещалась на одном листе вклейки.
Это уже не "Опыт системы элементов", опубликованный год назад в 1 выпуске "Основ химии", а полноценная "Естественная система элементов", авторство которой закреплено в названии.{28}
Сравнение ее с таблицей, опубликованной в "Журнале Русского Химического Общества", показывает, что Дмитрий Иванович значительно улучшил ее оформление и насытил информацией, облегчающей студентам восприятие материала.
К началу 1871 года уже заканчивалась и подготовка последних выпусков "Основ химии". Как писал сам Менделеев в аннотации ко второму тому первого издания "Основ химии",
"
Об объеме работы Д.И.Менделеева при написании этого тома можно судить по тому, что он содержал почти тысячу страниц:
Рис. 8. Титульный лист 2 т. "Основ химии" Д.И.Менделеева{30}
В начале работы над томом Периодическая таблица была только "опытом системы" и не могла эффективно использоваться для изложения конкретного материала. Вот почему только в последних главах второго тома - в гл. XXII "Ртуть", гл. XXIII "Талий, свинец и висмут", написанных после выхода в свет в 1870 г. 3-го выпуска с приложенной новой формы Периодической таблицы, в тексте учебника появились указания на расположение этих элементов в "системе элементов". В первом случае, в оглавлении к гл. "Ртуть", говорилось о том, какое она занимает "место в системе элементов", а во втором, о талии, свинце и висмуте, об их месте в конкретной менделеевской "естественной системе элементов".{31}
И именно здесь, после завершения изложения всего курса, Д.И.Менделеев смог представить и полную формулировку закона:
Рис. 9. Первая полная формулировка Периодического Закона Д.И.Менделеева.{32}
Следует отметить, что эта первая формулировка Закона Природы, сопоставимого по значимости для естествознания с законами Ньютона, была опубликована в университетском
Это лишний раз (тому есть множество иных подтверждений) свидетельствует о том, что принятые сегодня критерии "важности" научных работ и профессиональной компетенции ученых (индекс Хирша, база Scopus и т.п.) весьма далеки от совершенства.
Что касается методических характеристик первого издания менделеевского учебника по химии, то его идейная структура соответствует принципу "от частного к общему", тогда как современные учебники чаще используют структуру "от общего к частному". И тот, и другой принципы имеют свои "плюсы и минусы". Сам Д.И.Менделеев в последующих изданиях учебника "Основы химии" смог найти гармоничный баланс этих принципов (в последнем прижизненном издании глава "Сходство элементов и Периодический закон" имеет номер 15 {34}).
Однако один историко-методический аспект явления периодичности остался недостаточно акцентированным и до сих пор приводит к ошибкам при его интерпретации. Это связано с неясным различением понятий Периодической таблицы и Периодического закона.
Так, даже в классической статье Б.М.Кедрова "К истории открытия Периодического закона Д.И.Менделеева", посвященной анализу публикаций первого варианта Периодической таблицы и черновика рукописи, перевод которой на немецкий язык ознакомил химиков Европы с открытием Менделеевым Периодического закона, эти понятия разделяются весьма нечетко:
"
В начале этой цитаты Б.М.Кедров считает "
Однако после этого появляется дата 1871 г., когда "
"Вывод логических следствий" из уже открытого закона сам по себе не является открытием чего-то принципиально нового.
И, наконец, в финале цитаты оба события - 1869г. и 1871 г. - признаются отдельными открытиями: "
Ясно, что в приведенной цитате автор путает два понятия и два открытия - Периодической таблицы и Периодического закона.
В связи с этим следует различать и приоритетные оценки каждого открытия. В открытии Периодической таблицы в той ее форме, которую сегодня называют "короткопериодической", существенную роль сыграли работы и Д.И.Менделеева, и Л.Мейера. Тогда как открытие Периодического закона целиком принадлежит Менделееву.
Не вдаваясь в детали обсуждения приоритетных вопросов, их итоговую оценку на сегодняшний день дает следующее утверждение Е.А.Баум и В.В.Лунина:
Это следует учитывать при знакомстве с историографией вопроса о периодичности свойств химических элементов, поскольку аналогичное с Б.М.Кедровым смешение понятий встречается в работах и других, не менее авторитетных авторов, посвященных истории открытия Периодического закона. Так И.В.Петрянов и Д.Н.Трифонов пишут о протоколе заседания Русского Химического общества, на котором доклад о "
"
Система элементов - это не "закон природы". Различных по форме новых систем химических элементов химиками-теоретиками после открытия Менделеевым Периодического закона создано несколько сотен. Правда, эти же авторы осознают, что в случае Менделеева создание его системы предвосхищало открытие действительно фундаментального Закона Природы:
"
Очевидно, что и понятия "Периодическая таблица" и "Периодический закон", и их открытие "генетически связаны". В данном случае эту связь можно обрисовать такой рискованной аналогией: открытие Периодической таблицы в 1869 г. было зачатием появившегося на свет в 1871 г. Периодического закона.
Рис. 10. Эти две небольшие по размеру книжки (для масштаба использована авторучка) содержат два великих химических открытия: в Предисловии к первой - Периодическая таблица, а в Заключении второй - Периодический закон.{40}
И поэтому окончание в 1871 году работы Д.И.Менделеева над учебником и публикация в нем классической формулировки связи периодичности свойств с атомным весом химических элементов по праву должны считаться датой рождения нового Закона Природы - Периодического закона Д.И.Менделеева.
После осмысления значимости найденного закона Менделеев задумался о его популяризации в профессиональной среде и - что более важно! - о том, чтобы проверить его с помощью независимых исследований других ученых. И он пишет статью "Периодическая законность химических элементов", законченную в июле-августе 1871 года{41} и предназначенную для публикации в известном немецком научном журнале "Annalen der Chemie und Pharmacie". Статья была опубликована в 1872 году{42},вызвала огромный интерес и сподвигла многих известных химиков на работы по проверке Периодического закона.
В рукописном подлиннике этой работы формулировка Периодического закона имеет вид:
Эта публикация породила большое число работ во всем мире, в ходе которых были открыты новые химические элементы, уточнены и исправлены атомные веса некоторых ранее известных элементов, изучены физические и химические свойства множества химических соединений и простых веществ и, в конечном итоге, привела к мировому признанию и Периодического закона и его авторства в лице Д.И.Менделеева.
Сам Дмитрий Иванович в конце жизни писал об этом так:
"
Это пророчество Д.И.Менделеева особенно актуально сегодня, в канун 150-летнего юбилея формулировки Периодического закона. В начале 21века новые перспективы для новых деятелей - новых утвердителей идеи гармонической связи качественных и количественных характеристик вещественного мира - открывают современные достижения химической науки и успехи физического описания атомной реальности.
Чем эти самые живут,
Что вот на паре ног проходят,
Пьют и едят, едят и пьют -
И в этом жизни смысл находят...
Надуть, нажиться, обокрасть,
Растлить, унизить, сделать больно...
Какая ж им иная страсть?
Ведь им и этого довольно!
И эти-то, на паре ног,
Так называемые люди
"Живут себе"... И имя Блок
Для них, погрязших в грязном блуде, -
Бессмысленный, нелепый слог...
Ну, братцы, тут уже просто
Так вот о
Наверно, хорошо было бы обратиться к "
К чему же нас призывает пресса всех помоек? - Да, нас,
Но, кажется, я забыл о главном (склероз, что ли? - а ведь, вроде бы, мне не так уж много лет, по нашим племенным меркам?): зачем я сочиняю этот трактат? каково его предназначение? и в каких условиях он пишется?
В данный момент - после "людского" обеда - я, сытый и довольный, неспешно ползу по клеенке обеденного стола, возвышающегося на открытой террасе некоего сельского дома. Погода стоит прекрасная, типичная для лета: ночью прошел дождь, "
Дом, в который я неделю назад вселился, - самый обычный, старый - типичный для большинства домов в данной деревне. Я уже успел посетить несколько тутошних домов - и познакомился со многими местными "
Попал-то я сюда, вроде бы, случайно, забравшись как-то ночью, еще в Москве, в чемодан одной "светской дамы" (как ее именовали члены ее "кружка"), проживавшей в квартире, соседней с моей. Собственно, мне хотелось разведать: нет ли там у нее чего вкусненького? - Ан нет, ничего привлекательного в чемодане не обнаружилось - кроме старых, практически несъедобных колготок! А рано утром взбалмошная "светская дама", расставшись с любовником (они всю ночь мешали мне, копошась в кровати, как раз над моим чемоданом) и никого - даже меня - не предуведомив, защелкнула оба чемоданных замка - и отправилась к мужу в деревню, - где у них, оказывается, был уже давно куплен дом. И вот теперь я оказался в этом доме - можно сказать, в
Мне грех жаловаться: во-первых (ведь все мы материалисты),
А во-вторых, эстетический аспект: с нашей террасы открывается прекрасный
Однако - мне удалось познакомиться также и с
Так что же препятствует реализации этой замечательной перспективы? Что нам нужно сделать в
Так вот данный трактат и призван создать
Посему я срочно написал первую главу трактата - и, хотя и нахожусь сейчас в сельской глуши, - давеча умудрился отправить сей текст спецпочтой - в столицу, нашему Верховному - и буду с нетерпением ждать ответа, - мучительно ползая среди всего этого пейзажного великолепия, открывающегося моему взору.
Однако - обо всем по порядку. Вступление уже было - стало быть, теперь нужны дефиниции, литературный обзор и прочая дребедень? (Так, по крайней мере, утверждают большинство инструкций - на разных дворах.)
Yonder's the midden, whose odors will madden...
Начинается Земля,
Как известно, от Кремля...
Chanson soviеtique
Раньше, когда-то, было принято начинать большинство научных трактатов - да и практических тоже (а в особенности диссертаций) - с
[Однако недавно в мире "дефиниционной методологии" появилось новое направление - паскудно лишающее исследователей (да и других жуликов также) - какого-либо права на произвольную трактовку исходных понятий, на ловкие логические подтасовки и т.п. фокусы, - подробнее об этом новом направлении см., например: Дорфман, Леонтьев и Петров, 2000. Новая ветвь эта провозглашает: надо начинать любое научное построение - вовсе не с дефиниций, - таковыми следует "победоносно завершать" логическое построение. А нужно дедуцировать искомую дефиницию - из общей модели (в качестве одной из фигурирующих в ней констант). Но, слава Богу, подавляющее большинство ученых - из числа "так называемых людей" - дружно отвергли эту "методологическую новацию", обозвав ее "лженаучной". Тем самым они, фактически, дают нашему племени возможность мужественно
Ну, а что же мы можем предложить,
- Да мы предлагаем очень
[Столь негуманно смеют выражаться "так называемые люди" (бросающие своих сдохших собак прямо на нашу помойку). Они полагают, что, дескать, "
Мы-то - наше племя и многие его союзники - предлагаем (тсс!), всего лишь: ловко
Во-первых, нужна очень
А во-вторых, нужна
И, видать, недаром у многих "так называемых людей" - появилась "научная версия" такой подмены - марксова "
Словом, все должно быть "
Дело вовсе не в крохоборстве. Ведь даже "людям" - по-видимому, зачастую свойственны совсем иные,
Значит, по данному параметру - черви ниже "людей", и даже ниже этих низменных птичек, а уж тем более - гораздо ниже нашего высокого
Резюмируя сказанное, нам имеет смысл позаимствовать у Природы (включая "людей") целый ряд
- ненужность,
- выгодность
- конструктивность
Но конкретно, насчет борьбы, или даже
Ну, а пока нам следует
Солнце скрылось за гаремом,
Затуманились речные перекаты,
А дорогой, в пыльных шлемах,
Шли с победою исламские солдаты...
А откуда, вообще-то, могут взяться мотивы, способные составить
Ну, разумеется, я имею в виду вовсе не те цели, которые социальная система обычно
Откуда, вообще, у системы могут
Так ведь вероятность "прогрессивного движения" фактически
Но как это небольшое "
Так или иначе, - но нашему племени здорово повезло: именно
Итак, каким образом может
Оба варианта, в принципе, возможны (как и их "равноправная комбинация"), хотя чаще всего возникают ситуации, отвечающие
а) когда
б) когда
И складывается впечатление (пока - на основе самого беглого, моего личного, субъективного анализа архивной динамики), что - по крайней мере в стране нашего нынешнего проживания - тут имеет место
Однако нам уже пора
Идите, голодненькие,
потненькие, покорненькие,
закисшие в блохастом грязненьке!
Идите!
Понедельники и вторники
окрасим кровью в праздники!
Сначала имеет смысл выяснить ситуацию, сложившуюся на противоположной стороне - у тех самых "
Кстати, анализ
Вот в этом-то, изрядно потрепанном студенческом конспекте мне и удалось отыскать исторические корни интереса к состоянию противника - перед тем, как начать с ним войну (напасть на него). Оказывается, еще основатель советской "военной доктрины" И.В.Сталин (которого население очень уважало - недаром поэт Мандельштам в одном из своих замечательных стихотворений представил этого стратега в образе симпатичного таракана) разработал "
Вот с таким состоянием людской
А ведь им самим уже скоро неизбежно придется
Оказывается, у них у самих (у "людей") как раз
И конечно же, все поющие (и все пьющие) - дружным хором отвечают: "
Во-первых, любая система,
Например, насколько мне известно (а думаю, известно не только мне, однако большинство "людских" СМИ об этом умалчивают), нынешние
Другой пример, - характерный для экспансии по отношению к "обнимающей" системе, - быстрое
Во-вторых, динамические процессы в какой-либо социокультурной системе - обычно содержат
[
Такие динамические "
Однако столь же неизбежен был и "откат" на этом пути, - каковой произошел спустя 600 лет: возник
[Не могу удержаться от еще одного примера "отката", также относящегося к ментальной жизни, - но к сфере философии. В ней к XIX столетию, после Канта, уже наметился явный долговременный тренд: от примата эмоционально-чувственного начала - к логически-рациональному (венчаемому на современном этапе - общей теорией систем, в каковую входит и разделяемый нами "системно-информационный подход" - см., в частности: Голицын, 1997; Golitsyn & Petrov, 1995 - последней монографии нету ни на помойках, ни в официальных библиотеках, - но почему-то все авторы на нее ссылаются). Так вот, на фоне обозначенного долговременного "рационалистского" тренда, в XIX веке появляются ярчайшие "чувственные откаты" - в лице, прежде всего, Шопенгауэра и Ницше. А строго количественно - периодическое чередование этих двух начал удалось проследить Колину Мартиндейлу (Martindale, 1990), на материале волн в психологической науке и в литературоведении.]
Так что внутри "людского мира" - полно
Странную, непривычную картину мы (а также наиболее умные из "людей") наблюдаем в этом конфликте. Вот, скажем, каждый из наших соплеменников - отнюдь не обладает огромной
Фактор этот -
Так вот выясняется, что поскольку сильному типу нужны - в отличие от его антипода - сильные раздражители, - то это означает апелляцию к количеству (а не к качеству); разные представления - у этих двух типов - о "смысле жизни", коллективизме / индивидуализме, патриотизме / космополитизме и прочих материях (каковые ранее казались "незыблемыми, исконными ценностями" в рамках каждой социальной системы). Но что гораздо важнее - этим двум типам присущи
На современном этапе для большинства социальных систем - уже не существенно ограничение на предельную численность популяции (за каждой печкой): кормежки хватит на всех, благодаря научно-техническому прогрессу, который способен обеспечить объедками (объектами) питания почти любое количество населения, в каждой нише. А с другой стороны, обычно нет и системной надобности в росте численности населения (за каждой печкой): для того, чтобы защитить население любой ниши от внешних вторжений - теперь уже нет надобности в большом количестве воинов - достаточно иметь должное оружие - например, термоядерное. [Но все-таки зря некоторые теоретики - например, из Римского клуба (см. von Weizsaеker et al, 2018) - считают желательным сократить численность населения планеты, - ведь тогда и количество объедков питания упадет!]
Нашему племени - тоже хорошо бы получить доступ к "
Однако "
Но эти вопросы - чисто
Хотят ли прусаки войны?
А талантливый композитор (наверное, тоже из числа пленных), конечно же, за кусочек хлеба-то, найдется!
Ну, а что мы будем делать с "людьми"? Какова будет их судьба? - Ясно, что им "
Но об этом - в следующей части трактата. А сейчас надо срочно действовать, - пока никто не догадался прикрыть всю нашу нишу - и даже прихлопнуть меня - бескорыстного
На этом обрывается доступный нам текст. Какова судьба автора трактата? Уж не сбылось ли его пророчество - касательно себя и всей его ниши? И где тексты последующих глав? - Будем искать их за всеми печками!
Голицын Г.А.
Голицын Г.А., Петров В.М.
Дорфман Л.Я., Леонтьев Д.А., Петров В.М. Неклассический подход в эмпирических исследованиях искусства //
Golitsyn, G.A., & Petrov, V.M.
Martindale, C.
Petrov V.M. Measuring social progress: Indicators of vertical growth //
von Weizsaeker, E., & Wijkman, A.
Воспоминания не отпускают меня.
Я родился вместе с космической эрой, и самые яркие события детства были связаны с полетами в космос. Сначала - спутников и собак, а потом и человека. Я предавался мечтаниям и мыслил себя среди тех, кто находился в кабинах космических кораблей и среди тех, кто конструировал новые корабли для полетов на Луну и Марс. Если в мои руки попадала книга о полетах в космос, то все остальное отходило на второй план. Те немногие фильмы о полетах в космос , которые я мог видеть в те годы, просматривались помногу раз.
Тогда же я впервые прочитал о фотонных ракетах. Фотонные ракеты предназначались для полетов к другим звездам. В центре чаше параболического зеркала, расположенного в основании ракеты, вещество и антивещество аннигилировали, испуская при этом такое количество света, что этот свет начинал толкать ракету вперед. Я уже знал, что свет - это маленькие частички и пусть масса каждой из них ничтожна, но вместе они могут сообщить ракете скорость, близкую к световой. При таких скоростях время на ракете замедлялось, и космонавты получали возможность достигнуть самых глубин вселенной. Наличие определенных проблем - скажем, отсутствие антивещества в природе, невозможность его сохранения - меня не смущали, я не допускал наличия таких проблем, каких бы не сумел преодолеть пытливый ум.
Конечно, попадались и скептики. Один из них - по фамилии Смилга - даже опубликовал статью под названием "Фотонные грезы". На обложке был нарисован добродушный толстячок, наполовину вылезший из непропорционально малюсенькой ракеты. В руках у толстячка была зажженная спичка, которую он подносил к зеркалу в торцовой части ракеты.
Я постоянно возвращался в этой статье, находил все новые упущения и нестыковки, тщательно выписывая их в отдельную тетрадь.
Куда идти учиться после школы - у меня не было никаких сомнений. Московское Высшее Техническое училище имени Баумана, на энергомашиностроительный факультет. Именно на этом факультете под скромной вывеской "Двигатели летательных аппаратов" скрывалась та самая кафедра, на которой учили, как делать ракетные двигатели. Правда, не фотонные, а обычные, жидкостные. Меня это нисколечко не смущало, как начинающего музыканта не смущает то, что перед тем, как начать играть музыку Чайковского и Рахманинова нужно научиться играть гаммы...
Я уже писал дипломный проект, когда мне в популярном журнале снова попалась статья о фотонных ракетах. Возможность межзвездных полетов автор отбрасывал как изначально абсурдную - при скорости в сто или двести тысяч километров в секунду, писал он, любая пылинка пробьет в космическом корабле такую дыру, что полет далее продолжать будет некому.
Я вспомнил, что когда-то об этом уже писал Смилга, и именно в подобных выражениях. Автор статью был не просто жалкий плагиатор, он покушался мечту моей жизни!
На несколько дней я оставил диплом в сторону и засел за книги. А затем откровенно написал автору этой статьи, что сказанное им есть повторение давно опровергнутых отговорок. Обычная пылинка в межзвездной среде имеет размер примерно десять с минус пятой сантиметра и массу примерно в десять в минус пятнадцатой грамма. При попадании такой пылинки в броню межзвездного корабля выделяться такое-то количество энергии, плотность этой энергии...будет - я плавно переходил от рассуждений к расчетам. Далее я рассказал ему, что именно такие энергетические воздействия легко моделировать с помощью луча лазера. И переходил к описанию взаимодействия сверхкоротких лазерных импульсов с различными материалами. Итог - эмоциональный страх перед межзвездной средой не имеет под собой никакого основания. Точно так же до наступления космической эры сильно преувеличивалась метеоритная опасность при полетах в солнечной системе. В знаменитом фильме "Планета бурь" один из трех космических кораблей был вдребезги разбит метеоритом, и это не показалось членам экипажей других кораблей исключительным невезением.
Я не ожидал ответа. Статья опубликована, и вряд ли редакция сочтет необходимым через несколько месяцев возвращаться к старым материалам. Но у автора той статьи - я надеялся - появятся сомнения в правильности сделанных им суждений.
Я почти забыл об отправленном письме, когда получил письмо с незнакомым мне обратным адресом. Человек, написавший это письмо, сообщал, что отклик на статью в журнале ему очень понравился, и он просит разрешения использовать его в другой публикации. Если я не возражаю, то должен написать ему об этом. Также предупреждал, что мой отзыв будет подвергнут незначительному редактированию, разумеется так, что бы содержанию не было бы нанесено никакого ущерба. Так же меня просили немного написать о себе. Подписано письмо было "проф. Лучинский".
Это не был автор той статьи. Он так же не числился в списке членов редколлегии журнала (я проверил). Оставалось только догадываться, как мое письмо попало к нему.
Я немедленно согласился. Тогда я представить не мог, как это изменит мою жизнь. Но это потом. А пока я готовился к защите дипломного проекта. И именно в день защиты проекта пришло еще одно письмо от профессора Лучинского. Проект был уже защищен, с наших плеч словно гора свалилась, и мы чувствовали себя как птицы, выпущенные из клеток в большой мир. Письмо я нашел на кровати в общежитии, где жил тогда и даже не стал раскрывать - оставил на потом - спустя несколько часов после защиты не до писем.
Лишь на следующий день я раскрыл этот пухлый конверт и нашел в нем экземпляр отпечатанного на ротаторе журнальчика "Фантастика и Жизнь". Журнал издавал клуб любителей фантастики МФТИ и ответственным за выпуск был профессор Лучинский. Одна из колонок присланного номера содержала дискуссию о фотонных ракетах, одним из авторов материалов под этой рубрикой значился я. К номеру было приложено небольшое письмо профессора, в нем он писал, что был бы рад, если бы я удостоил своим посещением одно из заседаний этого клуба. Далее сообщалась дата и место проведения встречи.
Естественно, в назначенное время я был там. Увиденное меня заворожило. Это было место, где можно было свободно говорить о межзвенных полетах и о летающих тарелках, о внеземной жизни и таинственных знаках в пустыне Наска.
Я стал завсегдатаем клуба. Но, что более важно - меня очаровал профессор Лучинский. Казалось, в нем сочетались все самые замечательные качества, какие только могут быть у ученого - колоссальная эрудиция, железная логика, твердый характер, умение убеждать. Все это подкрашивалась тонким юмором и изрядной долей цинизма, который, впрочем, некогда не выходил за рамки приличия. У него было необычное умение - он мог говорить о чем-то одном и в то же время делать на бумаге пометки, относящиеся к совсем другому. День его был жестко распланирован, и он мог - абсолютно не смущаясь - прервать собеседника: "К сожалению, сегодня я не могу вам уделить больше внимания - дела. Продолжим в другой раз". Иногда этим все и заканчивалось - "проситель" не возвращался к начатому разговору, возможно осознав несущественность затронутой темы и, тем самым освободив профессора от продолжения беседы. Многие считали - и не без основания - что такая фраза в его устах - это просто сигнал собеседнику, который говорит о том, что профессору неинтересна обсуждаемая тема, и он не желает продолжать. Но если после такой фразы все-таки случалось возвращаться к прерванной беседе, то профессор - как правило - помнил не только тему беседы, но и момент, на котором беседа прервалась. Профессор охотно делился с окружающими домашними делами - все знали о приближающихся семейных праздниках профессора и о его своеобразных взаимоотношениях с тещей, об отдельных эпизодах из которых он рассказывал с изящным юмором.
В клубе иногда обсуждались вопросы, казавшиеся мне сошедшими со страниц фантастических книг. Одно из заседаний клуба прошло под девизом "фотонную ракету делаем сегодня!". Мы обсуждали такую схему: небольшой космический летательный аппарат, состоящий из мощного лазера (это и есть фотонный двигатель!), панели солнечных батарей - для обеспечения лазера энергией, системы стабилизации с двухстепенными гироскопами, миниатюрных электродвигателей, которые будут обеспечивать необходимую направленность солнечный батарей (чтобы энергоотдача батарей была максимальной), система связи. Все, из чего бы состоял этот маленький аппарат, можно было сделать сегодня! Расчета, правда, были не утешительными: если этот аппарат стартует с околоземной орбиты, то для достижения Луны - по раскручивающейся спирали - ему потребуется примерно год. Конечно, такой аппарат - всего лишь игрушка - но ведь многие великие проекты начинались с того, что - казалось вначале - практического значения не имело. Радиосвязь начиналась с "грозоотметчика" - простейшего прибора, способного "уловить" разряд молнии за несколько десятков километров. Казалось бы - какой толк от этого?
Я тем временем начал работать на большом заводе, по производству ракетных двигателей, в цеху турбонасосных агрегатов в подмосковных Химках. Это было очень далеко от фотонных двигателей, о которых я мечтал. И это было не просто далеко, это было другое направление, никак не связанное с фотонными двигателями!
Спустя два года я оставил завод и поступил в аспирантуру МФТИ к Лучинскому.
Я уходил заниматься лазерами. И не мог предположить тогда, что через много десятилетий колесо судьбы совершит полный оборот, вновь приведя меня к тому, о чем грезил в детстве. Как никогда, я сейчас понимаю, что значит развитие по спирали.
Я листаю дневник и вспоминаю.
Медведь протянул мне назад текст выступления.
- Хорошо, но суховато. На твое выступление придут в первую очередь журналисты, ловцы сенсаций и прочая шушера. Серьезные люди будут потом, после пленарного заседания. А на пленарном заседании ты должен ублажать публику рассказами о невероятных перспективах так, чтобы все почувствовали, что мы в начале дороги и чтобы у всех зачесалось продолжить исследования. Там будет парочка политиков - у них должно возникнуть желание немедленно увеличить финансирование. После перерыва половина разбежится, тогда уже поговорим серьезно.
- Два выступления готовить?
Медведь кивнул.
В нашем институте распространены клички. Медведем зовут нашего директора. Иногда люди забываются настолько, то начинают использовать эту кличку в присутствии обладателя оной. Директор - не исключение. А что тут удивительного, если его фамилия - Медведев. И телосложения подходящего - высокий, широкоплечий. Плюс десяток-другой килограмм избыточного веса - из-за малоподвижного образа жизни. Михаил Ильич относится к прозвищу с явным удовольствием и иногда сам использует. Курьезов из-за этого случается немало. Последний случился на Ученом совете. Савченко - руководитель соседней лаборатории, маленький и сутулый человек, жаловался на тесноту в выделенных ему помещениях. В какой-то момент выдал фразу "Надоело ощущать себя медведем в посудной лавке".
Члены Ученого совета дружно хмыкнули, а сидевший рядом с Савченко попытался поправить - вы хотели сказать "слоном". Но Савченко уже утонул в своих мыслях, в коих медведи и слоны перемешались настолько, что стало проблемой расставить их по местам. Попытку поправить, принял как вызов. "Медведем" - грозно и громко повторил он.
Члены ученого совета начали сползать со своих стульев. Михаил Ильич улыбался во весь рот и старался изо всех сил не рассмеяться. Два человека пытались объяснить Савченко допущенную оговорку, а он никак не соглашался, что перепутал...
Особого внимания заслуживает Наш Никита Сергеевич. Инженер по электронике. Но выглядит столь солидно и представительно и столь по-академически, что гости, не знающие его, принимают тут же за профессора. Но с некоторых пор его стали звать не просто Никита Сергеевич, а Наш Никита Сергеевич. Вот как это произошло.
Давным давно в СССР сняли фильм о тогдашнем руководителе государства - Никите Сергеевиче Хрущеве. Назвали этот фильм незамысловато - "Наш Никита Сергеевич". Энтузиасты из нашей лаборатории отыскали этот старинный фильм, смонтировали несколько фрагментов из него вместе с фотографиями нашего Никиты Сергеевича, отзвучали самым что ни на есть оригинальным текстом, и подарили нашему главному прибористу на сорокалетие.
Успех превзошел любые ожидания. Весть об оригинальном фильм с космической скоростью облетела институт. Несколько дней сотрудники при встрече прежде прочего спрашивали - "Видел?"
А нашего любимого прибориста с тех пор стали звать не иначе, как "Наш Никита Сергеевич", превратив слово "Наш" в часть имени. Доходило до курьезов. Гость из университета однажды тихонечко поинтересовался у меня - "Почему вы все время говорите "Наш Никита Сергеевич"? Есть еще один Никита Сергеевич, которого вы своим не считаете?"
Нашему Никите Сергеевичу новый вариант имени понравился. Человек высокой внутренней культуры, такта, а так же обладатель отменного чувства юмора и любитель розыгрышей ухитрялся делать вид, что не замечает изменения в имени и воспринимал оба прозвания одинаково ровно.
Нельзя не упомянуть о нашей лаборантке - Белке. Ее паспортное имя - Бэла. Но ей нравится быть Белкой. Стремительная, подвижная, и острая на язык девушка, считает белок своим тотемным животным и сама попросила, что бы ее звали Белкой. Стол ее украшает целая шеренга фигурок и статуэток белочек разного вида и размера. В первый же месяц ее работы в лаборатории произошел курьез, о котором вспоминают до сих пор. Медведь зашел и увидел незнакомую сотрудницу. В принципе, он знает всех сотрудников института, прием на работу научных сотрудников происходит только при участии Михаила Ильича. Но для лаборантки согласие директора было не обязательным, и она "проскочила" без знакомства с Михаилом Ильичом. "А это кто?" - весьма дружелюбно поинтересовался Медведь у Людочки, то есть у нашей Людмилы Павловны. "Наша новая лаборантка, Белка" - с гордостью отвечала Людочка, не задумываясь о том, насколько тактично при представлении директору новой сотрудницы использовать прозвище. "Белка?"- удивился Медведь. Белка кивком подтвердила,да, она Белка. Медведь удивился и даже слегка растерялся, но затем подумал - почему бы и нет, каких только имен не бывает в наши дни. Повернулся к Белке и протягивая руку для знакомства, спросил - "А по отчеству?" Белка немедленно ответила, что Георгиевна. Далее прозвучала фраза, вошедшая в золотой фонд институтского фольклора - "Ну, здравствуйте, Белка Георгиевна..." и начал поздравлять ее с началом работы в нашем замечательном коллективе.
Наш Никита Сергеевич закрыл лицо руками. Его трясло от смеха. Другие пытались сдержаться, но получалось плохо. Лаборатория наполнилась, дипломатично говоря, неоднозначного трактуемыми звуками.
Медведь мгновенно оценил ситуацию. Тем более, что и самой Белке было сложно сдерживаться.
- Ну а полным именем как?
- Бэла Георгиевна Черткошвили,- гордо ответила она. Но Белка произнесла свою фамилию нечетко, наверное, из-за шума, начавшегося после "Белки Георгиевны".
- Чертошвили? - удивленно переспросил Медведь.
Более удержаться от смеха было невозможно. Медведь воспринял это достойно и смеялся вместе с другими.
К моему великому сожалению я при этом не присутствовал, но каждый из тех, кто стал свидетелем этого знаменательного события, рассказывал мне о нем подробнейшим образом не менее двух раз, так что я имею столь подробное описание случившего, что могу считать себя очевидцем.
Особого внимания заслуживает Людочка, наш химик. Сразу скажу, что бы ни у кого не было сомнений - Людочка хороший химик. И при этом ухитряется быть абсолютным профаном во всем, что химии не касается. Я не имею объяснения этому феномену, и наверное к этому никогда не привыкну. Во всем, что не касается химии - Людочка - классическая блондинка из анекдотов. Однажды к примеру - я стал свидетелем такого случая:
Людочка вернулась из гермозоны, бурча под нос о том, сколько времени приходится тратить на подготовку реактивов. Вдобавок, печь медленно нагревается, фильтры нужно слишком часто менять, приборы приходится заново калибровать. Упоминание о приборах заставило Никиту Сергеевича поднять голову.
- Это из-за глобального потепления, - сказал он, поворачиваясь к Людочке.
- Что? - не поняла она.
- Приборы приходится часто калибровать из-за глобального потепления, - невозмутимым голосом повторил Никита Сергеевич.
- Какая связь? - фыркнула Людочка.
- Из-за глобально потепления стала меняться скорость света. За последние двадцать лет она увеличилась уже на четыре процента. А при тонкой настройке приборов даже сотые доли процента имеют значение.
Людочка озадаченно посмотрела на него. На ее лице появилось выражение сомнения.
- Не из-за этого. Просто у того, кто их делал руки кривые. Цейсовский микроскоп у нас работает как...
Людочка "проглотила" объяснение Никиты Сергеевича не моргнув глазом! Я уставился на Людочку. А она - как ни в чем не бывало - села за компьютер. Я видел, как понимающе улыбались свидетели ее разговора с Никитой Сергеевичем. Если бы такое "выдал" кто-то другой - разговоров бы было на неделю. Но к Людочке ничего не пристает.
Но главное достоинство Людочки в ее обаянии, в кажущейся наивности незащищенности. Этой кажущейся незащищенностью она в состоянии одолеть дружину богатырей. Поэтому для всех она Людочка, и лишь в официальной ситуации - Людмила Павловна.
Перескакиваю через несколько страниц. Короткие обрывки фраз, записанных мною когда-то превращаются в тот скелет, на который нарастает мясо воспоминаний.
Однажды, по возвращению из непродолжительной командировки, увидел на дверях собственной лаборатории приклеенный скотчем листок из школьной тетради, на котором фломастером было выведено: "Лаборатория имени perpetuum mobile". Я с возмущением сорвал листок и отправился выяснять, кто позволяет себе такие вольности. И, кстати, в чем смысл этой записки? Какое отношение имеет perpetuum mobile к нашей работе с графеновыми лазерами?
В лаборатории были почти все. Я продемонстрировал листок и спросил - чье художество? Медведь увидит - будет не смешно.
- Медведь уже видел, - успокаивающе ответил Сергей. - И, кстати, срывать не стал. А велел разобраться. Второй день пыхтим, вчера до восьми сидели. Вас ждем-с.
- Ты членораздельно объяснить можешь?
- Мы начали проверять работу лазера на графеновой слоенке шесть-б. Подключили питание - пятьсот милливатт. Сколько может быть луч? Ежу понятно - максимум триста. Ну триста пятьдесят, если произошел какой-то прорыв. Ну четыреста, если чудо случилось. Промерили - пляшет на уровне 510 - 515. Два дня все лопатили - чисто. От Нашего Никиты Сергеевича вчера дым шел. Три девятки гарантировал. Чисто. Вечный двигатель-с.
Я замешкался. Перепроверять? Что-то такое, что явно не лежит на поверхности.
- Покажите хоть...
Направились гурьбой в бокс. Конечно, с ходу такие крепости не берутся. Надо подумать. Но прежде всего что-то поменять.
Людочку я поймал в лаборантской.
- Людмила Павловна, дорогая, последняя слоенка на чем была?
- На кобальте, - она удивилась такому вопросу. И я сам не понял, зачем спросил то, что знал.
- Еще две-три таких сможешь смастерить? Сколько времени потребуется?
- Дня три. Одну слоенку завтра к концу дня сделаем. И еще две - в понедельник и вторник.
- Быстрее никак?
- Профессор! - сердито сказала она. - Вам нужно качественно или быстро?
- А вместе - никак?
- Вместе никак, - категорично сказала Людочка. - Почему все с ума посходили из-за этого кпд?
- Видишь ли, - начал я объяснять со скрытой насмешкой - если узнают, что у нас работает установка с кпд больше 100%, то обвинят в связи с нечистой силой и сожгут на костре.
Людочка фыркнула и позвала Белку. Вместе они направились в гермозону. А мы с Алешей и Сергеем вернулись в лабораторию - обсудить опыты. Наш Никита Сергеевич уселся за соседний стол - послушать. Это его любопытство меня всегда радовало. Он всегда с пользой для всех был в курсе дел. Приборист он сильнейший, плюс обладал завидной интуицией. Я думаю, он бы и на младшего научного потянул. Если бы захотел.
Снова пролистываю вперед. Где та, следующая точка, которая всколыхнет массу воспоминаний?
Медведь перекладывал графики - теперь они были разложены по длительности опытов.
- Ты отдаешь отчет себе? Если это действительно ядерная реакция, то мы, прости господи, сидим на атомной бомбе! А если твоя "слоенка" рванет?
- Не должна, Михаил Ильич. Это же не классическая ядерная реакция, вы же знаете, никакого излучения не зарегистрировано,
- Не зарегистрировали! А кпд в 140% зарегистрировали? Источник энергии не известен! Ты понимаешь, что по-хорошему я обязан остановить ваши эксперименты? А если рванет?- затянул он свою нудную песню.
- Какой "рванет"! Там же милливатты.
- Там мы уперлись в то, что не знаем и не понимаем. Значит, возможно все. Если закон сохранения энергия перестал работать, значит распахнулись врата ада. Твои милливатты могут перерасти в киловатты и так далее, и тогда лабораторию придется собирать по кусочкам
Медведь нервно постукивал пальцами по столу.
- Установку сложно перевезти?
- Куда?
- У меня есть связи в Объединенном Институте Ядерных исследований. Запустим твою установку там. У них измерительной аппаратуры - завались, горы. Любое излучение регистрируют.
- А кто деньги даст?
Медведь заерзал.
- Наука призвана удовлетворять любопытство людей,- начал он размышлять вслух. - Новое увидели - надо покопаться, узнать, что это. А там,- он указал пальцем в потолок, имея ввиду, конечно, не потолок, а высокое начальство - первым делом про отдачу спрашивают. Какая отдача! Отдача лет через 20 начнется. Может быть
- Вот именно. Может быть.
На том наш разговор с Медведем закончился. Надо отдать ему должное. Он сумел все. Пробил деньги. Договорился о сопровождении наших опытов. И даже мобилизовал пару членов Ученого совета Объединенного института Ядерных исследований - может они сумеют объяснить то, что объяснению не поддается. Тщетно. Никаких следов вторичного излучения, которым сопровождаются ядерные реакции, обнаружено не было.
День рождения.
На столе лежал подарок - перевязанная цветной лентой книжка. Я поблагодарил всех и развязал ленточку. "Conformal map in the Hilbert space for Dummies" профессора Финка из Кембриджа. Мы были знакомы - однажды встречались на каком-то симпозиуме в Праге. Впрочем, всего лишь обменялись любезностями, и разошлись. Не совсем обычный подарок - в книге обстоятельный анализ конформных преобразований - это интересно только для узких специалистов, я к их числу не отношусь. Может быть, эту книгу выбрали для подарка из-за того, что я знаком (по всеобщему убеждению) с Финком? Но что за странное добавление - "for Dummies"? Для чайников? Сомнительно, что бы тех простачков, которых обычно называют "чайниками" заинтересовала бы эта книга. Но Dummies - это не только чайник. В английском языке это еще и манекен, и пугало, и наверняка еще куча других значений, мне не известных. Надо будет покопаться в словаре. Я стал листать книжку.
Через минуту я замер. Вся лаборатория внимательно наблюдала за мной. Потихонечку. Все делали вид, что чем-то заняты, но потихонечку наблюдали за мной.
Подарок был с сюрпризом. Далее я листал книжку медленно, чтобы не пропустить этот загадочный сюрприз. Что-то вложено в книгу? После раскрытия очередной страницы выскочит сложенный чертик? Постепенно я долистал книжку до оглавления. Чертик не выскочил. Я еще покрутил книжку в руках и аккуратно положил на край стола.
Работники лаборатории были разочарованы. Они вздохнули и начали заниматься текущими делами. Ничего, подумал я, у кого-нибудь терпение лопнет и секрет раскроется.
Секрет раскрыл Медведь. Он как бы случайно проходил мимо и решил заскочить и поздравить. Сказал своим громовым тоном несколько стандартных фраз и тут его взгляд упал на лежавшую на столе книжку. Он схватил ее.
- Что это?
- Это мне подарок от коллектива.
Михаил Ильич покрутил книжку в руках.
- Какие чайники могут обитать в Гильбертовых пространствах! Что за чушь!
И тут он сделал то, чего я сделать не догадался. Полез в выходные данные книги.
- Ну вот же! Книжка называется "Комфорные преобразования в гильбертовых пространствах". И никаких чайников! Они новую обложку наклеили!
И, повернувшись к сотрудникам, с наигранной грозностью спросил:
- Издеваетесь над любимым завлабом?
Взрыв смеха. Михаил Ильич смеялся вместе со всеми. Я пытался сдерживаться, но не получилось.
- Не обижайся на них, это они любя, - громким шепотом, но так, что бы слышали все, объясняет мне на ушко Михаил Ильич. - За чайника тебя тут никто не держит.
И, повернувшись к сотрудникам, спросил:
- Никита Сергеевич, твоя работа?
- Почему моя? - наигранно развел руками Наш Никита Сергеевич. - Это подарок от коллектива.
- Ну, ну, коллектив. А в типографии художником твоя дочь работает. Думаешь, не знаем?
Медведь посмеиваясь ушел. А вскоре к нам в лабораторию вереницей потянулись сотрудники института. Более полюбоваться книжкой, чем поздравить. Работать не дали.
У нас есть традиция - именинник приносил в день рождения торт. В конце обеда торт торжественно нарезался на части и шел к чаю или к кофе. В тот день я также принес испеченный женой торт. Размер торта подходил для десяти человек, которые работали в нашей лаборатории, но вскоре я понял, что будут еще гости. Одного торта явно не хватит. Послать кого-либо из лаборанток купить еще один торт? Но этот тут же вариант отпал - и Белка и Марина работали в гермозоне. В конце концов пришлось идти к Нашему Никите Сергеевичу. Я тихонечко объяснил ему ситуацию и попросил помочь. Но так, чтобы никто не видел. Никита Сергеевич сделал знак - не беспокойтесь, все будет в лучшем виде - и вышел в коридор. Через минуту он вернулся, пряча мобильник в карман. Все в порядке, через пол часа торт привезут.
Я изумился. Я полагал, что он или отправит кого-то из своих техников или сгоняет сам. Он не редко ездил по делам, к этому привыкли. Но он просто позвонил и заказал торт из кондитерской с доставкой. Почему мне это в голову не пришло?
Мой тривиальный промах, нелепая случайность, не давала покоя. Сколько раз я проходил мимо открытых дверей? Нужно было всего лишь иначе посмотреть на проблему - и она решилась. Но что значит - иначе посмотреть на излучение "слоенки"?
В тот день ни нормально поразмышлять, ни пообедать не получилось. То и дело заходил очередной гость с очередным поздравлением. Получал дежурный стакан чая или кофе с тортом, спрашивал о новостях и просил показать книжку про комфорные преобразования для чайников.
В четыре часа я сбежал с работы - к всеобщему удовольствию. А вы видели когда-нибудь, что бы сотрудники огорчались из-за отсутствия в офисе начальника?
На работу и с работы я приучился ходить пешком. Хоть какой-то, но противовес гиподинамии, злейшего врага научных сотрудников. Прогулка освежает голову, и первым результатом этого стало проснувшееся чувство голода. Я так и не пообедал. Дома - я это знал - шли приготовления к приему гостей, рассчитывать на то, что удастся что-то "перехватить" до того, как все соберутся, было мало. И я заскочил в кофейную - "стекляшку" под оригинальным названием "Прокофьев", которая была в пяти минутах ходьбы от дома. Меня привлекало ее уютное и оригинальное оформление. Плюс вкусная выпечка.
И надо же! Не успел я съесть заказанный кусок яблочного пирога, как в кафе появилась моя дочка. Не знаю, зачем она заскочила в ту кофейную, но - как мне показалось - увидев меня,забыла, зачем заходила. Я жестом позвал ее и указал на свободный стул рядом.
- Пап, она продолжала изумленно смотреть на меня, - тебя уже дома не кормят?
Я объяснил, что, во-первых, не сумел пообедать на работе. А во-вторых, через час с четвертью у нас дома собираются много гостей, и я уверен, что у мамы просто не будет времени, что бы предложить мне обед. И в-третьих - самому мневзять что-нибудь и поесть вряд ли удастся, поскольку мама во время подготовки праздничного стола никого на кухню не пускает.
Дочка согласилась со мной. Я хотел заказать ей кофе, но она отказалась. Вместо этого стала изучать тот яблочный пирог, который я ел. Сказала, что сомневается в его качестве, поскольку тесто выглядит темнее, чем должно было быть. И что лучше бы я заказал слоенку - выпечку из слоеного теста.
Я перестал жевать. Опять "слоенка". И темное тесто в придачу. У меня в лаборатории тоже есть "слоенка". Правда, другая. А темное тесто где?
Общее собрание сотрудников лаборатории. Подведение промежуточных итогов. Лазер на "графеновой слоенке" с кадмием-109 на протяжении 207 минут выдавал луч мощностью в 800 милливатт. Затем внезапно - сама по себе - мощность луча упала до типичных для этой модели 300 милливатт и держалась на этом уровне белее 11 часов. Затем снова подскочила на несколько минут до 750, опять упала. Я велел не вмешиваться и только фиксировать наблюдения. Через четыре дня стало ясно - просматривается цикличность. Но только просматривается. Определить какие-либо параметры не удалось.
Наши теоретики выглядят так, как будто только что пришли с похорон. Еще одна гипотеза рассыпалась. Химики - во главе с Людочкой - наоборот, выглядят довольными и беззаботными. Лаборантки шепотом обсуждают что-то не относящееся к работе.
- Ну почему вы такие грустные? - возмущается Людочка. С непредвиденными ситуациями приходится сталкиваться часто. И дома, и на работе.
Людочка, и этим все сказано.
- Людмила Павловна, - объясняю ей, как школьнице. - С последней слоенкой мы уже можем собрать реальный вечный двигатель. Лазерный луч направим на фотоэлемент, и выработанный им электроэнергии хватит для питания лазера. Круг замыкается.
- И вовсе не хватит! - возмутилась Людочка. - Те фотоэлементы, которые у нас есть - брахло страшное. Одтача смехотворная! Их выбрасывать пора, я у же много раз говорила!
Алеша не выдержал. Подобрался к жене и стал что-то возмущенно шептать ей на ухо. Только семейных сцен нам не хватало!
Алеша - муж Людочки. Замечательная семья: муж - физик, жена - химик.
- Если мы признаем наши эксперименты "чистыми", то надо закрывать классическую физику вместе с Теорией относительности.
- Нам этого не простят, - отозвался Сергей.
"А в конце дороги той - плаха с топорами" - замурлыкал Наш Никита Сергеевич.
И тогда я решился. То, что последние недели созревало в моей голове, вдруг кристализовалось и приняло четкую форму.
- Есть у меня одна мысль. Только просьба - не кидайте в меня тяжелые предметы, пока я не закончу излагать...
- Как вы могли такое подумать, профессор! - Наш Никита Сергеевич подъехал поближе на своем стуле с колесиками. - Клянусь, у каждого, кто кинет в вас что-то, отличное от шоколадной конфеты с ореховой начинкой, отсохнет рука.
Смех разрядил обстановку. И я начал.
Медведь прохаживался по лаборатории взад-вперед. Алеша и Сергей делали вид, что занимаются делом. Наш Никита Сергеевич демонстративно скрестил руки на груди и ожидал, что скажет директор института.
- Ну, - не выдержал я. - Есть возражения?
- Откуда? - Медведь остановился. - Вы тут полгода эту кашу варили, и хотите, что бы ее за минуту расхлебал?
- Значит, да? С этой минуты основная рабочая гипотеза - подпитка "слоенки" происходит за счет темной энергии?
- Михаил Иванович, - неожиданно вмешался Никита Сергеевич. - Даже неверная гипотеза есть большой шаг вперед по сравнению с отсутствием хоть такой. Мы начнем. А если выяснится в ходе работ что-то другое, признаем неправоту. Отрицательный результат - тоже результат.
- "Признаем неправоту"! - передразнил его Медведь. Наш Никита Сергеевич был, пожалуй, единственным прибористом, который позволял себе разговаривать с Медведем на равных. - А деньги на что спишем? Ты, кстати, знаешь какова плотность темной материи во вселенной?
- Если удастся доказать, что наши "слоенки" хоть как-то подпитываются темной материей, то это будет доказательством неправомерного распределения этой энергии во вселенной, что само по себе уже станет научным прорывом.
- Никита Сергеевич, ты профиль нашего института помнишь?
Начавшаяся перепалка между Медведем и нашим Никитой Сергеевичем мне не нравилась.
- Михаил Ильич! Отправим обстоятельное письмо в адрес Академии Наук, - начал я. Никита Сергеевич перехватил инициативу.
- Письмо нужно составить таким образом, что бы по каким-то пунктам они могли бы написать отказ - без последствий для нашего дела, а по другим - разрешить продолжить исследования. Например - написать одним пунктом - сделать пристройку для многосторонних исследований явления, а в следующем пункте - на базе имеющегося оборудования изучить что-нибудь другое, скажем, температурные поля в пятиугольных ячейках графена при работе "слоенок". По одному пункту они, разумеется, откажут, но тогда уже точно по другому пункту разрешат.
- Вот тебе и поручим составить, - не то сердито, не то насмешливо сказал Медведь.
Несколько обрывочных записей. Сел было записать в дневник об очередных событиях, но что-то меня отвлекло.
Людочка и Алеша развешивали на стене листы с графиками. Рисовали графики и таблицы наспех, но для полуофициального семинара, которой организовал Медведь, это было нормально.
Медведь и два приехавших из Москвы академика ходили от листа к листу. Толпа из наших сотрудников почтительно держалась поодаль.
- Вы изготовили полторы сотни слоеных элементов? - удивляется академик Интов.
- Не совсем. Сначала мы действительно изготавливали каждый раз новый элемент, но потом научились делать составные конструкции, используя нелинейность оптических свойств графена. Так мы получили возможность изучать влияние различных факторов на излучение.
- Вы опирались на эффект Холла?
- В том числе. Сначала мы пытались установить связь холловской проводимости с уровнями Ландау, а потом попробовали использовать расширить матрицы Паули в пространство Минковского и получили результат. Теперь мы можем прогнозировать некоторые параметры процесса.
Второй академик - Борташ Евгений Владиславович оживился.
- Какие параметры вам удается предсказывать?
Пришлось развести руками.
- Надежные предсказания есть пока только в отношении одного свойства, которое мы назвали лучезарностью.
Оба академика смотрят на меня с любопытством.
- Да вы романтики! - смеется Интов. - И кому в голову пришло столь прелестное название?
Я показываю на Людмилу Павловну и представляю ее академикам. Борташ, надо упомянуть, вице-президент Академии наук. Оба обсыпают Лидочку комплиментами.
- Как я понимаю, исследования у вас в полном разгаре. Какой помощи вы хотите? Про финансирование сейчас не говорите, это отдельная проблема, касающаяся всех ученых во все времена.
- Мы боимся пропустить какие-либо ошибки в наших рассуждениях и расчетах. Все примелькалось, все хорошо знакомо. Нужно чтобы кто-то со стороны просмотрел наши работы свежим и беспристрастным взглядом. - сказал Медведь.
- Попросту говоря, - замечает академик Интов, - нужен адвокат дьявола. Спасибо за интересное предложение.
Борташ фыркает.
- Адвокат дьявола - это очень уважаемая в католицизме должность. Именно благодаря адвокатам дьявола в святые не попадают те, кто этого не заслуживает. Кстати, некоторые называют эту должность иначе - "защитник бога".
- В нашем варианте - "защитник науки", - смеется Медведь.
Я отложил дневник в сторону.
Завтра мне предстоит вступить с докладом, в котором будет объявлено, что существование темной энергии можно считать доказанным и что - с большой степенью вероятности - мы можем говорить о возможности ее использования.
Но я думаю о другом. С тех пор, как впервые прочитал о фотонных ракетах, прошло более полувека. Большую часть этого времени я не задумывался над тем, осуществима ли эта идея. Я читал о самых фантастических идеях, но ни одна из них не приближала эпоху межзвездных полетов ни на йоту. И вот теперь мне все-таки повезло сделать первый реальный шаг в этом направлении.
Когда-то под руководством профессора Лучинского мы - группа любителей фантастики - рассчитали, что простейший спутник, приводимый в действие лазером, сможет достичь Луны примерно за год.
Если на тот спутник - времен моей юности - поставить лазер на нашей "слоенке", то он достигнет Луны вдвое быстрее.
Это, конечно, вызывает улыбку. Но эксперименты еще не закончены. Я надеюсь, что удастся создать системы, увеличивающие мощность излучения лазеров на "слоенке" во много раз. Я уже нащупал пути решения этой проблемы.
Я надеюсь, что уже через несколько лет можно будет осуществить первый эксперимент в космосе. В голове мне уже рисуется компактный разгонный блок с набором из нескольких десятков лазеров на "слоенке" плюс радиоизотопный источник питания. Суммарная мощность лазеров - за счет использования темной энергии - будет в несколько раз выше, чем мощность источника питания. Такой будет двигатель, способный работать годами. Прирост скорости, за эти годы составит заметную величину и сократит время полета, например, до отдаленных планет пояса Койпера на несколько лет.
Еще я пытаюсь понять - как семена, брошенные в землю, дают всходы там и тогда, когда этого не ждешь? Статья Смилги в журнале "Знание - сила" заставила меня собирать доводы в пользу фотонных ракет. Статья в другом популярном журнале привела к знакомству с профессором Лучинским. Благодаря ему я занялся лазерами. После окончания аспирантуры я случайно попал в Обнинск. Лишь потому, что в Обнинске жили родственники моей жены. Спустя много лет мне поручили заняться графеновыми лазерами. Из всего этого и родился первый, маленький шаг по пути реализации фотонных грез. Неужели все это и есть судьба?
Большая дорога начинается с маленького шага.
Это газета для ученых, и выпускают ее ученые и научные журналисты. Главный редактор газеты - доктор физико-математических наук, известный астрофизик Борис Штерн. Он также автор интересных научно-фантастических романов "Прорыв за край мира" и "47 Libra". В газете можно найти множество интереснейших материалов, рассчитанных на "широкий круг читателей", интересующих самыми разными областями науки в России и мире.
"ТрВ - Науку" можно читать в Интернете:
https://trv-science.ru/
По этому адресу можно скачать газету в формате pdf, но можно читать и в режиме on line. Например, один из недавних выпусков газеты, N 24 (293) за 3 декабря 2019, можно скачать по адресу
https://trv-science.ru/uploads/293N.pdf
Все, кто привык читать прессу на бумаге, а не в сети, могут связаться с редакцией (на сайте есть адрес) и оформить подписку на газету. Выходит она два раза в месяц на шестнадцати полосах.
Читателям нашего журнала предлагаю два интересных материала, опубликованных 3 декабря 2019 года.
Физик-экспериментатор Евгений Борисович Александров, академик РАН, руководитель лаборатории атомной радиоспектроскопии ФТИ им. А. Ф. Иоффе, глава Комиссии РАН по борьбе с лженаукой, рассказал корреспонденту ТрВ Наталии Деминой о своем пути в науку, о том, как создавалась Комиссия по борьбе с лженаукой. Начало интервью можно прочитать в "ТрВ - Наука" N 292 .
- Поначалу я рвался в модную атомную энергетику. Ускорители, атомные бомбы... И пошел на физико--механический факультет, тот считался у нас факультетом гениев. Половина моей группы были медалистами. У меня тоже была медаль - серебряная, меня приняли без экзаменов. Но на нашем факультете не было ни одного еврея и ни одной женщины. Это была гвардия будущих суровых доверенных атомщиков. Только по анкете в нее и принимали! Когда я шел на собеседование, то первых 20 человек сначала долго мучили, внушая им, что они не подходят, потом приемная комиссия ушла, и остальных пропускали, не задавая ни одного вопроса. И я прошел. А потом мне перестал нравиться мой факультет, потому что мою группу стали обучать в основном по линии разделения изотопов, это была сплошь химия. Я пытался перейти на отделение ускорителей, но поговорил с Алексеем Михайловичем Бонч--Бруевичем, который преподавал на нашем факультете радиоэлектронику, и он мне сказал: "Неважно, чем заниматься. Любая область науки становится интересной после погружения в нее. Идите работать к нам в Государственный оптический институт (ГОИ)". Там он собирался проводить эксперименты с нелинейной гравитацией. А мне это было очень интересно - таинственная гравитация, это так романтично! Мне было известно, что до этого он занимался измерением скорости света, проверкой второго постулата Эйнштейна, и я чувствовал, что это очень продвинутый человек. Он был потомственным ученым, сыном известного радиотехника, члена--корреспондента Академии наук, который в свое время налаживал радиовещание для Ленина. Мне мой будущий шеф был известен как автор монографии "Применение электронных ламп в экспериментальной физике" - настольной книги для юных физиков--радиотехников. А я тогда очень плотно занимался радиотехникой. У меня было два друга, мы создавали парк приборов - сигнал--генераторы, осциллографы, измерительные приборы, делали высококачественные усилители низких частот для воспроизведения музыки, очень любили классическую музыку. Никакой "попсы", никакого джаза, только классика. И строили совершенно замечательные усилители звуковых частот. Лекции Бонч--Бруевича мне нравились. И когда он стал меня уговаривать не уходить на физику высоких энергий, а остаться на кафедре изотопов, а потом уйти в ГОИ, то мне эта перспектива показалась привлекательной, потому что мне не хотелось идти в Физтех к отцу, где меня все знали и, когда видели, говорили: "Ой, маленький, Ежик, да я тебя еще вот таким помню!" Мне казалось, что если бы пошел на Физтех, то все бы думали, что я весь такой блатной...
- Ну да, как--то неловко было, там все были мне знакомы, буквально все, еще с Казани. Я остался без матери, и отец летом брал меня к себе на работу. Сестра уезжала в пионерлагерь, а меня не отправляли - мал, поэтому я был у отца подмастерьем. В фотокомнате разводил растворы, печатал фотографии. Когда Бонч--Бруевич пригласил меня в ГОИ, туда и пошел. С тех пор в Физтехе я бывал редко.
- Я снова пристроился к Физтеху через 40 лет, после того как стал погибать ГОИ, который в мое время был самым большим оптическим институтом во всем мире. Там работали 14 тысяч человек, были филиалы во многих городах, в одном Ленинграде было три филиала. Вообще это было огромное заведение, и оно курировало всю оптику СССР. Это был институт с сильными академическими традициями, потому что он был организован академиком Дмитрием Сергеевичем Рождественским, там работал Сергей Эдуардович Фриш, многие другие знаменитые академики. Долгое время научным руководителем ГОИ был Сергей Иванович Вавилов. Он окормлял ГОИ с довоенных лет и до своей безвременной смерти, совмещая эту позицию с бесчисленным количеством других обязанностей (с 1945 по 1951 год С. И. Вавилов был президентом АН СССР. - Прим. ред.). И тот отдел, куда я попал, был когда--то "вотчиной" Вавилова с вполне академическими традициями. Институт исходно был совершенно секретным, с военной дисциплиной, с режимом, нельзя было вести никакой переписки с заграницей, если помещали статью в журнале, то было запрещено указывать место работы, ну и так далее. Но в бывшем отделе Вавилова можно было заниматься всем чем угодно. Начальником отдела был академик Теренин, а правили бал ученики-фавориты С. И. Вавилова - А. М. Бонч--Бруевич, Н. А. Толстой и П. П. Феофилов. И мне один из учеников Вавилова, член--корреспондент Академии наук Петр Петрович Феофилов, порекомендовал заняться оптической ориентацией атомов вслед за Альфредом Костлером, французским профессором из Ecole normale superieure. Эта тема была абсолютно новой для меня. При ознакомлении с ней оказалось, что я ничего не понимаю в квантовой механике. Более того, я стал тут же ревизовать эту квантовую механику и думал, что всем докажу, что она неправильная. Я, например, "открыл", что фотон - это волновой пакет, и он характеризуется спектром частот. (Это, между прочим, верно, когда речь идет не о фотоне--гармонике, а о фотоне - порции энергии, испускаемой возбужденным атомом). В общем, я считал, что совершенно пересмотрел квантовую механику, пустившись во все тяжкие, как и многие другие недостаточно образованные "переворотчики". Но, поскольку я был не теоретиком, а экспериментатором, то считал, что буду доказывать свою правоту только экспериментами. А в связи с занятиями оптической ориентацией атомов у меня уже была солидная экспериментальная база. В этой теме я порядочно преуспел, оказавшись в первых рядах довольно обширной кооперации. С моей подачи этим стали заниматься в Физтехе и на Урале. Кроме того, обнаружилось, что эта деятельность уже развивается в Институте радиоэлектроники во Фрязино, в ИЗМИРАНе под Москвой и в Ленинграде (в ЛНИРТИ). Причина такой внезапной популярности оптиче-ской ориентации атомов коренилась в важных приложениях этой техники: на ее основе оказалось возможным создавать прецизионные магнитометры и компактные стандарты частоты - атомные часы. Поначалу я старался держаться подальше от прикладной тематики, которой сопутствовал суровый секретный режим, но, в конце концов, оказался вовлеченным в разработку приборов поисковой магнитометрии. Одновременно, имея свои академические интересы, ставил эксперименты, в которых, как оказалось, несколько обогнал заграницу. Одолевавшие меня еретические идеи в это время носи-лись в воздухе. Я тогда это не очень понимал, для меня это были очень ценные личные озарения. В частности, я одним из первых, видимо, понял, что все достижения радиоспектроскопии и все опыты с пучками атомов Раби могут быть переиграны для оптики. А тогда шли большие споры - могут ли интерферировать разные фотоны? Дирак когда--то написал, что фотон интерферирует только сам с собой, поэтому считалось, что два разных источника света интерферировать не могут. Я занимался этой задачей и тогда много чего понял в теории когерентности. Когда пошли новые открытия в связи с появлением лазеров, такие, как фотонное эхо, когерентный спонтанный распад и другие, я этим заниматься не стал. Уже тогда понимал, что физика едина. И это "фотонное эхо" ничем не отличается от "спинного эха". Убеждать других в этом мне было просто неинтересно, у меня были свои задачи. А занимался я тогда тем, что было названо "интерференцией состояний". Как известно, есть утверждение квантовой механики о том, что наиболее общее значение волновой функции описывается как суперпозиция состояний с определенной энергией. Я пришел к убеждению, что это надо понимать не в статистическом смысле, а буквально - атом почти никогда не бывает в собственном состоянии, он почти всегда замешан по многим энергетическим подуровням. И я доказывал физическую реальность этой суперпозиции состояний, демонстрируя квантовые биения в атомной люминесценции. Многими это тогда воспринималось как некая ересь. Причем в том числе и грамотными физиками. Я познакомился с теоретиками Физико--технического института (В. И. Перелем и О. В. Константиновым), которые поначалу мне не верили. Но когда показал им свои эксперименты, они увлеклись и стали со мной сотрудничать. Эта кооперация очень способствовала моему образованию. Тогда я довольно поздно - в 28 лет - защитил кандидатскую диссертацию, которая имела большой успех, хотя и с привкусом скандала. Присутствовавший на защите член--корреспондент Е. Ф. Гросс очень воодушевился и заявил, что мне сразу надо давать докторскую степень, а глава теоретического отдела ГОИ задал мне коварный вопрос: в каком отношении моя работа находится с осужденной теорией химического резонанса Лайнуса Полинга? (В то время марксистские философы клеймили Полинга как идеалиста.) Ученый совет рекомендовал мне эту работу защищать вторично, уже как докторскую. Но я не стал этого делать, потому что на мою работу было много нападок как на слишком вызывающую и недостаточно доказанную. Я решил сделать некоторые дополнительные эксперименты демонстрационного толка. На это у меня ушло два года, после чего написал и защитил докторскую диссертацию.
- Нет, не было.
- Да. У меня были всякие завиральные идеи, но, в отличие от многих сумасшедших, которые увлекаются собственными фантазиями, я довольно быстро понимал, в чем заврался.
- Слушал хороших теоретиков и обуздывал свои фантазии. То есть выяснилось, что никакого переворота в квантовой механике я не сделал, но зато нашел некое новое семейство явлений, которые укладываются в традиционную квантовую механику. Но мне это уже тогда казалось неинтересным, и я стал заниматься другой, хотя и родственной, темой. В то время меня одолевала идея извлечения спектроскопической информации не из спектра электромагнитного поля (испускаемого веществом или зондирующего вещество), а из спектра флуктуаций интенсивности. По моим представлениям, такой спектр должен был обнаруживать биения, связанные с интерференци-ей атомных состояний. До того я занимался упорядоченными биениями, а теперь хотел обнаруживать их в шумах. И это было мое долгое увлечение, я этим почти 10 лет занимался, преуспел в этом деле и тут уже сильно обогнал заграницу. Занимаясь интерференцией состояний, шел буквально на год впереди своих заграничных коллег. А когда стал заниматься спектроскопией шумов, то сильно опередил заграницу. Западные коллеги стали работать над этой темой только спустя 20 лет.
- Публиковал. Но они не имели отклика. Это были уж очень экзотические эксперименты, казалось, что широкого применения эта техника не найдет. По существу, речь шла о совсем новой версии техники магнитного резонанса. То есть той техники, которую открыл в 1944 году Е. К. За-войский. Вершиной этих усилий была работа, выполненная в 1981 году в соавторстве с моим давним коллегой и другом В. С. Запасским. Нам тогда удалось наблюдать ярко выражен-ный магнитный резонанс в спектре шумов фарадеевского вращения плоскости поляризации луча лазера, проходящего через пары натрия в земном магнитном поле. С точки зрения стандартной радиоспектроскопии ситуация была совершенно необычной - наблюдался резонанс в условиях отсутствия начальной магнитной поляризации вещества и без воздействия на него переменного магнитного поля! Явление можно было бы назвать спонтанным магнитным резонансом. Но через 20 лет за границей стали повторять эти опыты на новой электронной базе, каковой у нас до того не было. Речь идет о параллельной обработке шумов с помощью техники Фурье--анализа, что позволяло необыкновенно ускорить и улучшить технику выуживания информации из шумов. (По существу, мы копались в шумах, так сказать, в отбросах информации, и профессиональному радиоспектроскописту было непонятно, зачем это делать, когда можно было вместо шума получить регулярный сигнал.) Ясно было, что если я изучаю спектр звезды, туда со своим генератором магнитного поля не влезешь. Там надо пользоваться шумами. Потом оказалось, что у этого метода гораздо более широкая область применения, но это стало известно только после 2000 года.
- Да! Их стали цитировать, и мы с Запасским бодро решили, что нам обязательно дадут Нобелевскую премию за это дело (раз уж не дали Завойскому!). Ну, как теперь положено - через 40 лет после открытия. Но, по--видимому, это не получится, нобелевский комитет подождет, пока мы помрем, потому что те западные ученые, которые подхватили наши эксперименты, тоже хотят получить премию. А если возьмут двоих нас, то для них останется только одно место. Такие же проблемы были у Петра Капицы, ему не давали Нобелевскую премию, пока кто--то из его западных конкурентов не помер. Вообще--то Нобелевская премия - очень политическое дело. А мы--то политики просто никакие. Но тогда мы думали, что обязательно получим премию. Сегодня эта область исследования интенсивно развивается Запасским в СПбГУ в кооперации с немецкими коллегами.
- Конечно. Я очень увлекался идеями "оттепели", потом перестройки. Мои родители не имели иллюзий в отношении истории "большого террора" и рассказывали мне всякие ужасы, а я воспринимал это со страхом и недоверием, потому что был пионером, комсомольцем, мне в школе говорили одно, дома - другое. Я даже помню, что в 14 лет стал думать: не шпион ли мой отец? Поэтому, когда я услышал доклад Хрущева, это было такое счастье!
- Нет. У нас в Политехническом институте это называлось "закрытый доклад", но читали его всем. Я испытывал и горечь от услышанного и радость, что родители были правы. Все было именно так, как они говорили, даже еще хуже! В юности положение у меня было тяжелое. Я, конечно, верил отцу. Своим одноклассникам пытался рассказывать, что он мне говорил. А дома рассказывал то, что слышал в школе. Все время боролся с отцом, пытаясь сводить несводимое: советскую власть с родителями. И когда отец мне что--то ужасное рассказывал, я говорил: "Папа, ну зачем ты мне это рассказываешь? Мне при этой власти жить!"
- Он многое знал и понимал. Но он мне никогда не говорил про бурную молодость своего брата.
- В этом нельзя сомневаться, но он никогда ничего мне об этом не говорил.
- Конечно. Я думаю, что это тоже было причиной их расхождения. Потому что он понимал, что опасно иметь такого братца. Если это вылезет, то никого не пощадят.
- Он старался уходить в сторону. Мой дед был судьей, надворным советником, но придерживался демократических воззрений, его кумиром был А. Ф. Кони. В 1917 году он даже вступил в РСДРП, но вскоре вышел из партии, после того, как его сделали председателем комиссии по реквизиции церковного имущества. Он отказался этим заниматься и вообще ушел с государственной, теперь уже советской, службы. Он был личным дворянином, мог пострадать. Но по тем временам обошлось. Отцу, как всем приличным людям, не нравилась царская власть. Но то, чем обернулась революция - бесконечными расстрелами, репрессиями, властью хамства, постоянным унижением интеллигенции, - было, разумеется, для него неприемлемым и просто страшным. Он рассказывал, что до войны начальница спецотдела в Физтехе при встрече с ним говорила: "А ведь ты, Александров, дворянин! Я таких, как ты, в 18--м году в день по десятку щелкала!"
- Да. И когда я его спрашивал, зачем он мне все это говорит, он отвечал, что не хочет, чтобы сын был дураком. Тяжело это было и опасно, потому что я по молодости безответственно болтал. К этому времени были уже "голоса", кое--что слышали. А когда появился Солженицын, все стало ясно. Отец мой тогда был так восхищен новым курсом партии, что сказал, что вступит в нее. Но "оттепель" продолжалась недолго, а я тогда уже был умным и говорил: "Папа, подожди вступать!"
- Моим прибежищем была наука. Для физики это было самое прекрасное время для творчества. Появились сначала мазеры, потом лазеры, это было замечательно! Потом стала процветать генетика. Все это кипело и бурлило. Меня очень интересовала и космонавтика.
- Я уже не раз рассказывал, что, пожалуй, я сам эту кашу - борьбу с лженаукой - и заварил, когда меня, беспартийного, на волне перестройки, в горбачевское время, назначили в ГОИ заместителем директора по науке. (В нашем институте было несколько заместителей с разной сферой ответственности.) И с момента назначения мне стали присылать научные отчеты нашего министерства - Министерства оборонной промышленности. Я должен был как--то реагировать на приходящие документы. Когда увидел, что в этих научных отчетах пишут, то у меня глаза на лоб полезли, потому что я не знал, что такое может быть. Поначалу я спрашивал коллег--управленцев: "Что де-лать?" Все остальные замы говорили: "Что хотите, то и пишите, мы в этом не понимаем". А там речь шла о том, что в ряде закрытых институтов были сделаны фантастические открытия, в частности, в одном из НИИ на базе марксизма создана "теория всех открытий". И представлены образцы новых открытий. Например, изобретен способ перемещения со скоростью, превышающей скорость света. И предлагается создать бомбардировщик, способный нести ядерное оружие. Быстрее скорости света. При этом - и это логично! - он становится невидимым. А принцип действия его точно такой, как у НЛО. (Авторы были уверены: то, что они существуют, сомнению не подлежит!) И вот я должен был на это как--то реагировать, писать какие--то заключения. И я писал! Писал, что надо лишать степеней всех этих профессоров, которые готовили эти отчеты, что они противоречат основам физики. Мои резолюции куда-то уходили-и ни ответа, ни привета, ничего. А потом приходило что--то еще хлеще. Так прошел год. Я писал заключения на эти лженаучные работы с пеной у рта.
- В 1986-1988--х годах. До меня и до того также добирались всякие "изобретатели". Они откуда--то узнали, что я что--то такое "сломал в квантовой механике", и они искали единомышленника. И несли чушь, при этом показывая образцы изделий на основе своих "замечательных" открытий. Например, изобретение "нового излучения", которое "ничем нельзя померить". Говорю: "Откуда вы знаете, что оно есть?" - "Его чувствует экстрасенс! Как только на него такой луч попадает - он вздрагивает". Причем все эти "изобретатели" работали в закрытых НИИ. Показывали мне образец своей "продукции" - генератор нового излучения. Устроен он так: "берем кристалл и возбуждаем". Спрашиваю: "Какой кристалл?" - "Да какой угодно! Например, кварц. Его возбуждаем и ставим свинцовые заглушки, чтобы из него ничего, кроме наших лучей, не выходило. А дальше мы ставим резонатор, настроенный на частоту магнитного резонанса в воде". Я говорю: "А какая это частота?" - "Я не знаю". После этого мне показывает идеально сделанный микроволновой резонатор, снабженный какой--то печатной электроникой - все очень основательно. Я вижу: действительно, люди работают. Спрашиваю: "Что вы с ним делаете?" - "А мы в этот резонатор помещаем, скажем, анальгин, и когда наш луч проходит через этот анальгин, он заряжает воду, и вода действует как анальгин". То есть они таким образом "производят лекарство". И главное, что анальгин при этом не убывает. Это было покруче Чумака! Потом я узнал, что и в нашем ГОИ уже давно делают голограммы лекарств, которые работают "лучше самих лекарств".
- Ею занимались в закрытом порядке. На ученый совет это не выносилось и от меня это скрывали. У меня была секретарша, которая мне выдавала секреты. Но это уже потом было. А тогда я боролся с этими отчетами. Потом получаю приказ о том, что наш институт включен в новую работу, которую объявил Совет министров СССР, - планировался общесоюзный проект, в котором должны были участвовать большинство "номерных" институтов и множество институтов Академии наук. "Спинорная техноло-гия и биоэнергетика. Совершенно секретно". И я должен в это включиться! Прочитал все указания и понял, что это - та самая ахинея, которую я до сих пор пытался разоблачить, но только в новой упаковке. И оказывается, что это уже постановление правительства.
- Да. И я тут же написал министру письмо, что все это - ахинея, что нет никаких "новых частиц", "новых полей" и "новых лучей". В итоге - ни ответа, ни привета. А потом меня пригласили на какое--то новое инструктивное совещание, где я услышал нечто неописуемое! Какой--то относительно молодой человек, примерно моего возраста, нес что--то сногсшибательное. Откуда знал, что это все ахинея? В то время я как раз поддался некой западной моде и искал новые силы. Было известно, что есть четыре фундаментальных взаимодействия. Но были мечтания открыть какое--нибудь новое, пятое взаимодействие, которое до сих пор ускользало от нас из--за его слабости. Скажем, попробуем измерить гравитационное притяжение на очень маленьких расстояниях. Может, найдется отклонение от закона квадрата расстояния. Очень интересно. Но ясно, что если до сих пор не найдено, то искать надо что--то жутко слабое, очень малые отклонения. Я в начале 1980--х годов организовал эксперимент по поиску немагнитного взаимодействия спинов электронов и ядер - именно гипотетические взаимодействия такого типа и подразумевались под словами "спинорные технологии". (Потом они стали не менее красиво называться "торсионными".) Так вот, в этих экспериментах было показано, что если такое взаимодействие между спинами и существует, то оно на 11 порядков слабее магнитного взаимодействия между спинами. (Это была работа с кооперацией трех учреждений - ГОИ, МГУ и ЛИЯФ.) А тут этот человек заявил, что им найдена новая сила, которая не то что слабая - она вообще превосходит все остальные. И мы будем сшибать ракеты, будем качать энергию из ничего - из вакуума, будем уничтожать живую силу противника, а своих людей, напротив, лечить! И в этом постановлении правительства было указано более 40 пунктов применения новой силы. При этом утверждалось, что великому открытию "спинорных полей" уже 30 лет и страна переходит к широкому внедрению "спинорных технологий" во всех отраслях обороны и народного хозяйства.
- Оказалось, что Академия наук в этом деле давно участвует. "По секретной линии". Я спрашиваю у Прохорова: "Как вы могли такое подписать?" А он отвечает: "А деньги не пахнут".
- Да. Но за это получали живые деньги, а настоящей науке денег всегда не хватало. Подписываешь карточку на 20 миллионов рублей, а через год от тебя требуют всего ничего - бумажный отчет. Некоторые в своих отчетах врали. А некоторые писали как есть. А заказчикам не так важно. Им важно было получить отчет, подписанный академиком. Я даже не знаю, на чем они больше зарабатывали. Потом мне объяснил один из заместителей директора ГОИ, как получить финансирование новой темы. Надо договориться в министерстве. Тебе дадут на тему 20 миллионов на год, а ты должен принести назад чемодан налички.
- Новое время внесло в эту советскую практику новые прагматичные черты. Если раньше был чемодан налички, то потом появились счета в зарубежном банке. Открой счет или переведи на такой--то номер. И раньше все это было, но кустарно. Тогда начальники, распределявшие деньги, мало зарабатывали на этом. В чемодане с наличкой могло быть 10-20% "отката". Ну, еще дополняли канистрой спирта, привезенной в министерство. Это мне по секрету рассказали, я ничего не знал.
Возвращаюсь к рассказу. Я это дело так не оставил и поднял шум. Мне удалось докричаться до тех, кто принимает решение. Министерство оборонной промышленности все время мои реляции заметало под ковер, не хотело разбираться. И я тогда, увлеченный перестройкой, "вывалил" все это на Общем собрании Академии.
- В 1990--м. В то время президентом АН СССР был Гурий Марчук. Его очень напугало мое выступление. Потому что я говорил, что всей этой лженаукой занимается КГБ. Но тогда действовал демократический Верховный Совет, в котором депутатом был Виталий Лазаревич Гинзбург, и он предложил это дело расследовать на комиссии по науке в Верховном Совете. И заодно в Бюро Отделения общей физики и астрономии. Я и там, и там давал показания. Было принято несколько постановлений "о недопустимой практике". Оказалось, что и наше отделение замешано в этом деле. Было решено "привлечь" и "расследовать", но все ушло в песок, потому что очень скоро случился путч. Было уже не до того. Исчез Государственный комитет по науке и технике, который заправлял всей этой аферой. А вся публика, которая этим занималась, финансировалась по всяким скрытым статьям бюджета. "По спецтематике". И эта публика стала организовывать венчурные предприятия и заниматься этими частицами, полями и прочими уже для лечения граждан. Уже не для сбивания ракет.
- Совершенно верно. Когда они совсем распоясались, через несколько лет В. Л. Гинзбург предложил это дело снова вытащить на свет и организовать Комиссию РАН по борьбе с лженаукой.
- Нет, еще до этого. Он был таким "главным физиком" нашего отделения, очень уважаемым человеком, а председателем Комиссии назначили Эдуарда Павловича Круглякова. Он тут же взял меня к себе, не то что заместителем, тогда никакой структуры еще не было, а просто записал меня в эту Комиссию.
- Не знаю. Он был тогда "молодым академиком", его только--только избрали. Он был энергичен, очень в это дело "врубился" и со мной постоянно был на связи по электронной почте, давал мне какие--то задания: идет такая- то конференция, сходите, потом мне напишите. Сначала мы как комиссия ничего не публиковали, он писал только свои книги - "Ученые с большой дороги", три тома были изданы. А с 2006 года стали издавать бюллетень "В защиту науки". В первый же номер Кругляков попросил меня написать большую статью о лженауке. А я до этого "оскоромился" тем, что написал в "Науку и жизнь" статью под названием "Теневая наука", где не называл имен ("Наука и жизнь" боялась что--нибудь разгласить), но после этой статьи дядя, который уже ушел из президентов, позвонил мне и сказал: "Мне звонят, что ты что--то такое написал, что тебя выгонят с работы. Я не знаю, смогу ли что--нибудь сделать". Меня вызвали к министру. Мою статью опубликовали в 1991 го-ду в январском номере. Она в министерстве была воспринята как предательство. Я ожидал, что меня снимут или даже посадят. Но произошел путч, и с меня все обвинения слетели. (Более подробно эту историю я рассказал в бюллетене "В защиту науки" No 22, который доступен на сайте РАН.)
В 2019 году весь мир отмечал юбилей первой высадки на Луну экспедиции "Аполлон-11" [3]. К этой дате в России вышло несколько переводных книг, посвященных американской лунной программе, а издательство АСТ выпустило научно-популярную книгу "Луна. История, люди, техника. Книга первая" российского автора Павла Шубина. Сейчас Павел не только работает над вторым томом, но и подготовил для энтузиастов приложение-сборник "Программа "Аполлон" в секретных советских документах", обобщив недавно рассекреченные архивные данные. О том, какие материалы можно будет прочесть в сборнике, почему финансирование на издание приходится искать с помощью краудфандинга, и о будущих планах корреспондент "ТрВ - Наука" Александр Хохлов побеседовал с Павлом Шубиным, математиком, историком космонавтики.
- Павел, "Троицкий вариант - Наука" писал о вашей книге "Луна. История, люди, техника" [4]. Изначально вы собирали средства на работу над ней краудфандингом, так называемым народным финансированием, но затем книга вышла в издательстве АСТ. Значит ли это, что исторические книги по космонавтике стали востребованными?
- Исторические книги по космонавтике всегда были востребованы. Вопрос в уровне интереса - сколько у нее читателей. Более того, я считаю, краудфандинг это показывает даже немного лучше, чем интерес издательств. Если человек готов вложить деньги в книгу, которой сейчас даже нет на бумаге или в макете, то она ему действительно интересна. Подозреваю, издательства пока в этом не уверены. Или не хотят связываться с дорогими в производстве книгами. АСТ решилось подписать договор только тогда, когда был полностью готов весь макет книги. И так как макет в их себестоимости не учитывается, это, возможно, самое дешевое подарочное издание (матовая фотобумага, цветная печать, закладка ляссе) на рынке. Договор на следующие тома книги пока тоже не заключен. Возможно, АСТ хочет посмотреть на продажи.
- Насколько мне известно, про исследования Луны планируется еще три тома. О чем они будут и какова степень их готовности?
- Если в первом томе рассказывается об исследованиях с 1953 по 1965 год, то второй должен будет охватить промежуток с 1966 по 1976 год, то есть период основного изучения Луны в ХХ веке - с первой посадки "Луны--9" на спутник Земли до полета "Луны--24" (последней посадочной станции прошлого века). Над этим томом проделана большая работа: созданы модели станций "Луна--13" и Surveyor--3; реконструирован рельеф районов посадок станций "Луна--9", "Луна--13", Surveyor--3; заказан и обработан огромный массив информации. Но сделать, увы, нужно будет еще больше. По моей оценке, второй том станет моей самой сложной книгой. Она точно будет сложнее и "Венеры", и последующих томов "Луны".При этом книга ожидается и самой интересной. Мне удалось "поднять" много новой и очень интересной информации. Как о текущих станциях, так и о проектах, оставшихся на бумаге. Например, проекты станций Е--8 и Е-8-5 (серия АМС для забора проб грунта от "Луны--16" до "Луны--24") известны. Теперь я могу описать и проекты Е-8-2 и Е-8-3, развить историю фоторазведчика Е--7, проекта "Зодиак", описать, как планировали освещать пилотируемые полеты наших кораблей 7К-Л1 к Луне (беспилотные шли под индексом "Зонд"). Идея третьего тома возникла относительно случайно. Я не только получил данные о реальных проектах СССР, но также увидел информацию о различных планах, которые были отменены перенацеливанием промышленности на орбитальные станции. До определенного момента орбитальные станции рассматривались очень поверхностно. В отчетах ЦНИИмаша развитие космонавтики связывалось в первую очередь с развитием лунных баз. Все изменилось только в первой половине 1970--х. Так что третий том я решил посвятить отмененным проектам СССР и США, связанным с Луной. Также в нем планируется описать, чем должен был заниматься на Луне "Луноход--3", и дать информацию читателям о проекте советского лунного спутника 1980--х годов. Ну а в четвертом томе я планирую рассказать о современных исследованиях. Будут описаны проекты Японии, Европы, США, Китая, Израиля, Индии по изучению Луны. А также те, что еще находятся в стадии реализации. Эта книга будет выпущена через несколько лет. Возможно, за это время и Россия запустит "Луну--25".
- Далеко не все технические материалы (чертежи/схемы) удобно публиковать в книгах стандартного формата. Расскажите об уже изданных приложениях.
- При работе в архивах всегда накапливается очень большой объем документов. Куда больший, чем можно поместить в печатное издание. И это вполне объяснимо. Считается, что нормальную научно--популярную книгу можно написать, только если знаешь на порядок больше, чем в нее войдет. Мне порой становится реально жалко документов, что остаются неопубликованными. По самым разным причинам. Например, первым дополнительным изданием стал альбом по лунной ракете Н1-Л3. Его основой были несколько отчетов с большим количеством фотографий и схем. Сколько можно опубликовать в книге? Одну--две фотографии. А если их больше десятка и подавляющее число до этого не публиковались? То же самое и со схемами. Но ведь это наша история. А в истории космонавтики это важная часть. Так и появился этот альбом. Второй проект связан со станцией "Луна--9", первой в мире станцией, совершившей мягкую посадку на Луну и передавшей панорамы ее поверхности. Это одна из важных вех в изучении Луны. И вот я нахожу в архиве подробный отчет, выпущенный сразу после полета, в котором очень подробно описываются как сама станция, так и история ее отработки. Ничего подобного пока не публиковалось. Заказываю копию. Отчет на 225 страницах, и общая цена получается очень приличной. Обработанная информация, конечно, уходит в научно--популярную книгу. Но что делать с отчетом? Сведения уникальные и новые. Снабжаю дополнительными материалами и опять же опубликовываю. Может, данные интересны в первую очередь специалистам, но таким отчетам нужно давать вторую жизнь.
- Очередной сборник-приложение "Программа "Аполлон" в секретных советских документах" - о чем он, какие материалы будут опубликованы впервые?
- Практически все. На мой взгляд, достаточно глупо публиковать то, что уже было издано. Исключения касаются только некоторых материалов, фрагменты из которых вошли в первый том "Луны". Впрочем, вопрос облегчается тем, что подобные документы пока не публиковались и аналогов нет. По этому сборнику можно понять, как оценивали американскую программу советские специалисты и как изменялось к ней отношение с течением времени. Конечно, вряд ли я нашел все советские документы, но те, что нашел, на мой взгляд, достаточно интересны.
- Почему вы вновь решили собирать деньги на книгу через краудфандинг?
- У меня нет других вариантов. Когда я собирал на первое издание "Венеры", то думал, что буду стараться издавать следующие книги из выручки за первую. Увы. Пока серьезные научно--популярные книги не вышли на само-окупаемость. На них уходит слишком много сил, как в человеко--часах, так и рублях. И эти силы нужно где--то брать. Ранее собранных средств мне хватило как раз на создание первого тома и часть материалов для второго. Краудфандинг - пока единственный выход, который я вижу. Со всеми его плюсами и минусами. Сбор денег на выпуск книги по "Аполлону" призван выполнить две задачи. Во--первых, ввести в оборот новые рассекреченные документы. Уверен, что они будут интересны как специалистам, так и любителям. А во--вторых, попробовать пустить средства, полученные сверх нужной суммы, в работу над вторым томом "Луны".
- Расскажите о современной специфике работы с архивными данными, что доступно сейчас, а что нет?
- Сейчас сложно оценить, сколько в том или ином фонде секретных документов. Так как в описях, по понятным причинам, только рассекреченные материалы. Но и не все открытые документы можно получить. Например, на фонд может наложить ограничение организация--фондосдатчик. И получить эти данные можно будет только с согласия этой организации. По этой причине, например, фонд Ракетно--космической корпорации "Энергия" недоступен. Также, даже после снятия грифа "секретно", могут поставить гриф "для служебного пользования". Это означает, что документ рассекречен и есть в описях, но получить его можно только после согласия организации, что его создала. Таких документов не так и много, но среди них есть действительно интересные. Например, про военное применение лунных баз. Ну и архивное дело может быть банально ветхим. Тогда его не будут выдавать, пока не проведут реставрацию. Собственно, это может стать самой большой проблемой, так как дел много, а бюджет архивов на реставрацию не такой и большой.
- Издается ли в США что-то подобное - о космических программах СССР?
- ЦРУ несколько раз выкладывало свои документы, посвященные советской программе. Последний раз относительно недавно - в 2017 году. Под юбилей спутника. К сожалению, многие интересные моменты там специально замазаны. Кстати, пару отчетов я перевел и опубликовал в сборнике по "Луне--9".
- Павел, немного о творческих перспективах. Вначале вы писали об исследованиях Венеры, сейчас работаете над книгами о лунных программах. А что дальше? Марс, Юпитер?
- Когда я презентовал "Венеру", я упомянул, что планируются книги о Луне и Марсе. Работа над книгами о Луне займет не один год. Потом нужно будет перейти к Марсу. Хотя Юпитер, если честно, мне нравится больше. А ведь есть еще и Солнце, а также Меркурий и другие планеты. Кроме того, в самом начале работы у меня были идеи написать книги под условными названиями "Океан" и "Климат". Я достаточно серьезно изучал как отечественные глубоководные исследования, так и климат Земли. Включая истории парникового эффекта, ядерной зимы и т. д. В последнем еще неплохо дополнительно разобрался, когда работал над "Венерой". Но сейчас сомневаюсь, что смогу подготовить книги об этом. Все это потребовало бы более специализированной работы, да и космонавтика подсказывает все новые проекты. Например, из первого тома "Луны" пришлось удалить достаточно много материала, связанного с историей изучения Луны до середины ХХ века и первых спутников Земли. В теории все это можно оформить в отдельные книги. Благо по первым спутникам есть и новые интересные архивные материалы. Но опять же, вопрос в сроках и средствах. Есть еще материал, посвященный гибели космонавта Владимира Комарова 24 апреля 1967 года. Он в высокой степени готовности. Кроме научно--популярных книг опять же есть новые архивные материалы, которые планировал в качестве дополнения. Например, по подготовке экипажей кораблей "Союз--1" и "Союз--2". Изначально я этот проект хотел запустить в текущем году, но подумал, что издать "Аполлон" в юбилейный год будет логичнее. Так что планы на 2020 год большие.
.
Stefan Grabinski "Na wzgСrzu rС?", 1918
О! Боже мой!..
Уста, которые когда-то
Роз источали ароматы,
Могильный точит червь!..
trv-science.ru/nauka-na-lune/
trv-science.ru/vremya-luny/
"Николай Васильевич Верещагин, (1839-1907) - российский общественный деятель, создатель новой отрасли русского народного хозяйства "масло- и сыроделия", инициатор крестьянского "артельного маслоделия", выросшего в крупнейшее кооперативное движение России. Старший брат художника В. В. Верещагина.(Википедия, "Верещагин, Николай Васильевич,
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B5%D1%80%D0%B5%D1%89%D0%B0%D0%B3%D0%B8%D0%BD,_%D0%9D%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%BB%D0%B0%D0%B9_%D0%92%D0%B0%D1%81%D0%B8%D0%BB%D1%8C%D0%B5%D0%B2%D0%B8%D1%87 (вх. 25.09.19)
Автор публикации ошибается - сообщение было посвящено открытию не Периодического закона, а "системы элементов", которую исторически принято называть Периодической таблицей.
Сергей Петухов
Источник фото: Экземпляр книги "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть первая, с 151-м политипажем. С.-Петербург 1869.", Предисловие, стр. III.
И.С.Дмитриев, "Об истории открытия Дмитрием Менделеевым периодического закона", "Независимая газета", выпуск "Наука", 24.09.2019 , цит по сайту газеты
http://www.ng.ru/science/2019-09-24/9_11_7684_mendeleev.html (вх. 06.10.19).
Ibid.
"Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть первая, с 151-м политипажем. С.-Петербург 1869.", страницы после III.
Источник фото: Экземпляр книги "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть первая, с 151-м политипажем. С.-Петербург 1869.", Предисловие, стр. III, РГБ, шифр Е 65/267.
Доклад "от имени Д.И.Менделеева" прочитан Н.Меншуткиным 6(18) марта 1869 года в заседании Русского Химического Общества ("Выписка из протокола заседания Русского Химического Общества 6 марта 1869 г.", Журнал Русского Химического Общества, т.1, вып. 2 и 3, 1869 г., стр. 35, цит по: Д.И.Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. б/н.
Менделеев Д.И., "Соотношение свойств с атомным весом элементов", Журнал Русского Химического Общества, т.1, вып. 2 и 3, 1869 г., стр. 60 - 77, цит по: Д.И.Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 3 - 16.
Менделеев Д. И., "Об артельном сыроварении", стенограмма доклада на собрании I отделения Вольного экономического общества 20 марта 1869 г., "Труды Императорского Вольного экономического общества, т. II, вып. 6, стр. 538 - 559, цит. по: Д.И.Менделеев, Сочинения, т. XVI, изд. АН СССР, Л.- М., 1951 г., стр. 236.
Д.И.Менделеев, "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть первая, с 151-м политипажем. С.-Петербург 1869.", гл.10 "Атомическая гипотеза о строении вещества", стр. 351.
"The International Year of the Periodic Table", сайт ЮНЕСКО, https://www.iypt2019.org/ (вх. 26.09.19).
"About IYPT2019", сайт ЮНЕСКО, https://www.iypt2019.org/about (вх. 26.09.19).
Менделеев Д.И., "Соотношение свойств с атомным весом элементов", Журнал Русского Химического Общества, т.1, вып. 2 и 3, 1869 г., стр. 60 - 77, цит по: Д.И.Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 15.
Д.И.Менделеев, "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть первая, с 151-м политипажем. С.-Петербург 1869.", гл.10, стр. 346.
Д. И. Менделеев, "К истории Периодического закона", избранные сочинения, т.II, ОНТИ-Госхимтехиздат Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 287, перевод В. Я. Курбатова с немецкого оригинала Berichte der Deutschen Cemischen Gesellschajt, Berlin, 1880, Jarrgang XIII, стр. 1796 - 1804.
Менделеев Д. И., "Соотношение свойств с атомным весом элементов", Журнал Русского Химического Общества, т.1, вып. 2 и 3, 1869 г., стр. 60 - 77, цит по: Д. И. Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 8.
Ibid, стр. 10.
Ibid.
Д.И.Менделеев, "Естественная система элементов и применение ее к указанию свойств неоткрытых элементов", Журнал Русского Химического Общества, т.III, вып. 2, 1871 г., стр. 25 - 56, цит по: Д.И.Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 140 - 163.
"Выписка из протокола заседания Русского Химического Общества 3-го декабря 1870 г.", журнал Русского Химического Общества, т. III, вып. 1, 1871, стр. 7. Цит. по Д.И.Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр.51.
Д.И.Менделеев, "Заметки",1871, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. б/н перед текстом "Фотовоспроизведение отдельного листка, разосланного Д.И.Менделеевым в феврале 1869 г. многим химикам".
Источник изображения: Д.И.Менделеев, "Естественная система элементов и применение ее к указанию свойств неоткрытых элементов", Журнал Русского Химического Общества, т.III, вып. 2, 1871 г., стр. 25 - 56, цит по: Д.И.Менделеев, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 144.
Источник изображения: "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.С-п.-б. Университета", вып. 3, 1870, 2-я сторона обложки.
Источник фото: Экземпляр книги "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.С-п.-б. Университета", вып. 3, 1870г. из фондов Музея книги РГБ, шифр XII.A.7/8.
Ibid.
Указание авторства Периодической таблицы в данном случае подчеркивает особую важность, которую придавал этой своей работе Менделеев, поскольку обыкновенно он считал, что "приоритетные вопросы лично меня <не> интересовали нигде, тем не менее я должен был иногда их касаться" (Д.И.Менделеев, "Заметки",1871, Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. б/н перед текстом "Фотовоспроизведение отдельного листка, разосланного Д.И.Менделеевым в феврале 1869 г. многим химикам"). Это редкое "иногда" в первую очередь относится именно к Периодической таблице.
Д.И.Менделеев, "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть вторая, с 28-ю политипажами. С.-Петербург. 1871", аннотация тома.
Источник фото: экземпляр издания в РГБ.
Д.И.Менделеев, "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть вторая, с 28-ю политипажами. С.-Петербург. 1871", стр. 951.
Д.И.Менделеев, "Основы химии Д.Менделеева, профессора И.Спб. Университета. Часть вторая, с 28-ю политипажами. С.-Петербург. 1871", "Заключение. Направление химии", стр. 941.
Отметим, что сегодня на авторитетном интернет-сайте Wikireading.ru (ВикиЧтение.ру) книга Менделеева "Основы химии" входят в подборку "100 Великих книг" на 37 месте и в разделе "Наука и философия" стоит выше таких книг, как Циолковский "Исследование мировых пространств реактивными приборами", Эйнштейн "Сущность теории относительности", Вернадский "Биосфера" (https://info.wikireading.ru/91074 (вх. 28.09.19)).
Д.И.Менделеев, "Основы химии", 8-е издание, вновь исправленное и дополненное", С.-Петербург, 1906.
Б.М.Кедров, "К истории открытия Периодического закона Д.И.Менделеева", в сб. "Д.И.Менделеев. Новые материалы по истории открытия периодического закона", изд. АН СССР, М.-Л., 1950, стр. 87.
Е.А. Баум, В.В. Лунин, "Российский вклад в Периодическую систему", Вестник РФФИ, N 1 (101) январь-март 2019 г., стр. 57.
И.В.Петрянов, Д.В.Три фонов, "Великий закон", из-во "Педагогика", М., 1984 г., стр. 8.
В данном случае авторы имеют в виду рукопись "Периодическая законность химических элементов".
И.В.Петрянов, Д.В.Трифонов, "Великий закон", из-во "Педагогика", М., 1984 г., стр. 8.
Источник фото: экземпляры "Основ химии" в РГБ.
Д.И.Менделеев, "Периодическая законность химических элементов", оригинал рукописи опубликован в сборнике Д.И.Менделеев, "Новые материалы по истории открытия периодического закона", изд. АН СССР, М.-Л., 1950, а ее перевод, сделанный В.Я.Курбатовым с напечатанного немецкого издания, ранее был включен в Избранные сочинения, т. II, изд. ОНТИ Госхимтехиздат, Ленинградское отделение, 1934 г., стр. 164 - 215.
D.Mendelejeff, "Die periodiche GesetzmДfsigkeit der chemichen Elemente", "Annalen der Chemie und Pharmacie", VIII. Sapplemetbandes II Heft. 1872 , пер. с рус. на нем. Ф.Вредена.
Д.И.Менделеев, "Новые материалы по истории открытия периодического закона", изд. АН СССР, М.-Л., 1950, стр. 27.
Это соображение Д.И.Менделеева можно считать подтверждением высказанной ранее рискованной аналогии связи открытий Периодической таблицы и Периодического закона.
Д.И.Менделеев, "Основы химии", 8-е издание, вновь исправленное и дополненное", С.-Петербург, 1906, стр. 613.