– Ну, что, Вася, возьмёшь шефство над своей тёзкой? – спросил Василия взводный.

Это он говорил о лошади, которую впрягали в телегу с пулемётом, её как будто нарочно, звали Василиса, и, конечно, Василий согласился за ней смотреть. Он бы согласился присматривать за любой лошадью, не только за своей тёзкой, потому что сам был родом из деревни и сильно скучал по своей прошлой деревенской жизни на военной службе. Так что, неизвестно, кому больше повезло в этом случае, кобыле Василисе, которая попала в руки умелого деревенского парня, или Василию, которому поручили за ней ухаживать.

Рядового Василия Баранова война застала в самый разгар его срочной службы, на которую он был призван ещё 1939 году. Тогда служили по три года, и к июню 1941-го он уже был настоящим солдатом, привычным к любым трудностям военной службы. Служил Василий пулемётчиком в пехотном батальоне, который располагался в Севастополе, в составе тех немногих сухопутных частей, которые с самого начала Великой Отечественной войны держали крымскую оборону. Пулемёт приходилось часто перевозить с места на место, для этого использовалась обычная лошадь, впряжённая в телегу.

Как мы уже знаем из курса школьной истории, гитлеровцы наступали быстро и захватывали всё больше и больше советской территории. Крым уже был почти весь оккупирован захватчиками, но Севастополь всё ещё не сдавался и оставался единственным участком в Крыму, который немцы не захватили. Героический город превратился тогда в настоящую неприступную крепость, ощерившись против ненавистного врага башенными артиллерийскими установками, снятыми с действующих и потопленных кораблей. Немцы во что бы то ни стало, стремились завоевать Севастополь, поэтому сосредоточили все свои усилия для взятия этого пока ещё свободного крымского рубежа. Жители непокорённого города засели в подземелье и не желали сдаваться, крепко и грамотно держа оборону под руководством уцелевших в боях севастопольских военных командиров.

Подземные ходы появились в Севастополе давно, ещё в средние века там, в Инкерманской долине, под землёй располагались монастыри и церкви, где проживали монахи. Постепенно штольни расширялись, благоустраивались, соединяясь между собой длинными коридорами и переходами, и, в конце концов, достигли ста метров в длину, двадцать метров в высоту и пятнадцать метров в ширину. Так, за счёт этой подземной конструкции, Севастополь увеличился ещё минимум на тридцать две тысячи квадратных метров. В 1940 году советскими властями в штольнях были устроены склады, так что, древние монастырские пещеры были вполне пригодны для того, чтобы в них укрыться. Во время обороны Севастополя в подземелье Инкерманских штолен образовался целый город, там работали заводы, школы, детские сады и госпитали.

Пулемётчик Василий вместе со своим взводом и лошадкой Василисой тоже спустился под землю и уже оттуда бил врага, не жалея никаких сил. Однажды ему удалась написать домой в родную деревню письмо и отправить его с почтой по морю, пока ещё это было возможно. Тогда же по этому «морскому каналу» с «большой земли» в севастопольские штольни чудом пришли посылки для фронтовиков. Где-то в далёком тылу девушки собирали эти посылки незнакомым солдатам, вкладывая туда самые простые и необходимые вещи, и отправляли их на фронт. Василию из всего этого чудесного «богатства» достались вязаные варежки. Они были шерстяные, тёплые, пахли домой, деревней, и у него даже перехватило горло от нахлынувших эмоций.

– Вася, отдай варежки мне, а то как ты будешь в них из пулемёта стрелять? – смеялся над ним взводный.

Вася смущался, но варежки отдавать не хотел. Он положил их за пазуху и иногда тайком прижимал их к лицу, внюхиваясь в натуральную шерсть и ловя знакомые запахи, которые как будто перемещали его в довоенные, счастливые дни и даровали душе короткое умиротворение.

Гитлеровцы смогли взять Севастополь только после третьего штурма. К концу июня 1942 года кольцо нашей обороны было прорвано, несмотря на то, что советские войска бились насмерть, не сдавались, воюя с гитлеровцами до последнего вздоха.

Шли яростные бои, повсюду стоял неимоверный грохот. Лошадка Василиса давно куда-то сбежала, и Василий, который вроде бы уже давно привык к громким очередям строчащего пулемёта, замирал от ужаса в этом непрерывном гвалте страшного боя. Бравый пулемётчик не понимал, как вообще до сих пор оставался жив. Патроны он давно израсходовал, и уже сожалел, что не оставил хотя бы один патрон для себя, чтобы застрелиться, но не сдаваться в плен врагу. Его удивляло только то, что одновременно с мыслями о смерти, он всё же, цеплялся за любую, даже самую маленькую возможность, стараясь выжить.

Из всего взвода в живых остались только Василий и молодой солдатик Гриша, который пришёл к ним во взвод срочником перед самым началом войны. Именно этот парень и вытащил Васю из-под обломков штольни, когда их накрыло взрывом. Пока Гришка тащил контуженного Василия, их заметили немцы. Василий как раз в тот момент пришёл в сознание, а то немцы могли подумать, что он мёртв и не взять его в плен, и жизнь лихого пулемётчика потом сложилась бы как-то совсем иначе. Например, он мог уйти к партизанам или подпольщикам, и там дождаться освобождения Крыма нашими войсками. А так Вася и Гриша, подгоняемые прикладами двух здоровых немцев, подошли к площадке огороженной колючей проволокой. Там уже собралось много людей, а немцы приводили ещё и ещё, мужчин, женщин, стариков и даже детей. Всем, кто попал в плен, было страшно, и люди, в основном, молчали, только некоторые дети тихонько плакали, уткнувшись в материнские подолы.

Какой-то немецкий офицер дал команду своим отделить детей от взрослых и собрать всю малышню в кучу. Несколько немецких солдат стали сгонять детишек в центр площадки, как овец. Женщины завыли, ребята ещё громче заплакали. Матерям оставляли только совсем маленьких грудничков, а всех детей, которые могли ходить, начали куда-то уводить. Одна женщина бросилась вслед за своим сыном, и её убили. У мальчика началась истерика, но его убивать не стали, а пихнули в гущу других испуганных детей. После этой сцены женщины стояли и молча смотрели, как уходят их дети.

Сердце у Василия разрывалось, но он решил про себя, что не будет ни во что вмешиваться, просто покорится судьбе и постарается выжить в этом кошмаре, тем более, что, как только он о чём-то задумывался, голова его начинала трещать, как арбуз под копытом лошади. «Интересно, где моя Василиса, жива ли?» – вдруг подумал он про свою служебную лошадь.

Потом немцы и женщин отделили от мужчин и тоже куда-то угнали. Один немец на ломаном русском языке объяснил оставшимся мужчинам, что им нужно встать в строй и идти за мотоциклом с двумя немецкими офицерами, который будет медленно двигаться впереди колонны. Пока ещё почти все мужчины были достаточно бодры, некоторые даже пытались шутить, поддерживать друг друга, но получалось у них это как-то криво, потому что всё равно все думали о женщинах и детях, которых, возможно, они больше никогда не увидит.

Шли мужчины долго, даже ночью. Их не кормили, и они рвали по пути траву, листья, что попадалось на пути съедобного, то и жевали. У Василия в кармане пиджака, надетого поверх гимнастёрки, завалялось несколько кусочков сахара и горсть белых семечек. Сахар он не трогал, а семечки постепенно ел прямо с шелухой, чтоб добро не пропадало. Пить хотелось так, что даже порой начинались галлюцинации, что они проходят мимо озера или, как слышится плеск реки вдалеке. Один раз им принесли несколько вёдер воды, и мужчины встали в очередь, чтобы всю воду разделить поровну, по одному глотку пили, пока всё не закончилось. Немцы смотрели на них, качали головами и насмешливо цокали языками.

Мужчин привели в кирпичный барак без окон, и один пленный сказал, что здесь раньше была птицеферма. В первую ночь мужчины спали на земле, а потом за два года, которые им суждено было провести в этих бараках, помаленьку обжились, благо немцы не возражали против того, чтобы они построили для себя нары, столы и табуреты. Кормили пленных баландой, непонятно из чего сделанной, но никто и не разбирался в её составе, проглотил свою пайку и то считай, что повезло. После лагеря Василий весил всего сорок два килограмма при росте сто восемьдесят сантиметров, вот так его кормили в эти два года, с 1942-го по 1944-й.

Из личных вещей Василий смог сберечь только ту одежду, что была на нём, и варежки, которые пришли ему тогда в посылке для фронтовиков, он их хранил, как талисман. За время, которое Василий провёл в лагере для военнопленных на территории оккупированного немцами Крыма, он насмотрелся всякого, но так и не смог привыкнуть к ужасам войны.

В 1944-м советские войска освободили Крым, а заодно освободили и пленных из концлагеря. Ну, как, освободили? С каждым из них поработал офицер из особого отдела, и для многих освобождённых из фашистского плена ад лагеря на этом не закончился, а просто плавно перетёк в другое русло под названием ГУЛАГ. Но Василию опять повезло, неожиданно он встретил в Крыму, офицера-земляка, и тот устроил его красноармейцем в транспортную роту полка М. Зотке.

– Ты стричь умеешь? – спросил он Василия.

– Да стриг сам себя, – недоумённо ответил Вася, – А что?

– У меня есть свободная должность парикмахера, могу взять тебя к себе в роту, – предложил земляк.

Василий ухватился за эту «соломинку» и стал парикмахером, что позволило ему спастись от тюрьмы хотя бы на время. Василий быстро освоился со стрижками, стал получать денежное довольствие, и всё ел, ел, и никак не мог наесться. Повар знал, что он голодал в немецком лагере, и щедро накладывал ему добавку. Но не так уж долго продолжалось «парикмахерское» счастье Василия.

– Вася, рискую, но говорю, чтобы тебе нужно срочно уволиться из армии и где-то укрыться до поры до времени, – сказал ему тот же самый земляк, как-то вызвав к себе в кабинет.

– Ох, как не хочется уезжать отсюда, – расстроился Василий.

– Я бы без вопросов оставил тебя в роте, но пришла телеграмма, чтобы всех бывших военнопленных арестовать, – объяснил земляк, – Пока списков нет, но уже, возможно, завтра начнутся аресты.

Василий уволился из армии, но возвращаться домой не торопился, вдруг и там отыщут и упекут в лагеря. Он случайно нашёл на вокзале сумку с чужими документами и устроился работать в колхоз под чужой фамилией. По счастливой случайности документы тоже били на имя Василий, только отчество другое и фамилия теперь была не Баранов, а Пуговкин. Ну, и ладно, сойдёт и такая по сельской местности, а свою вернём, когда можно будет. Впоследствии Василий разузнал, что его деревню сожгли, а всех родственников убили, так что возвращаться в родные места и восстанавливать документы уже не было смысла, так он и остался Василием Пуговкиным.

Как-то сразу Вася приглядел себе в этой деревне подвижную и ловкую девушку Лиду. Она была моложе его на девять лет. Василий долго за ней ухаживал, всё скромничал, и, наконец, признался в любви и сделал предложение. Уже после того, как они расписались и сыграли скромную свадьбу, Лидия, разбирая его вещи, наткнулась на те самые варежки, которые Василий пронёс через всю войну.

– Ой, а это же моя работа! – воскликнула Лида, – Я связала их, когда собирали на фронт посылки!

Василий ничего не сказал, просто обнял свою милую Лидушку и беззвучно заплакал. Она взглянула на него снизу-вверх и сразу всё поняла, вернее, почувствовала. Она прижалась к нему и тоже расплакалась. Он целовал её, утирал слёзы, утешал, как мог, а сам всё продолжал беззвучно рыдать, и не было предела его боли, которая смогла выплеснуться только сейчас, когда казалось бы, жизнь наладилась, можно расслабиться и не вспоминать прошлое. Так они с Лидой и просидели весь вечер в обнимку, в слезах и в молчании, поглаживая и перебирая в руках те самые варежки, которые Василий считал своим заветным талисманом.