В настоящем сборнике публикуются памфлеты и статьи М. Горького об Америке.
1.0
В настоящем сборнике публикуются памфлеты и статьи М. Горького об Америке, проникнутые глубокой ненавистью писателя к «хозяевам жизни», миллиардерам — этим некоронованным «королям республики» и созданному ими «американскому образу жизни».
Горький заклеймил американский империализм, кистью художника и публициста он ярко воспроизвел его хищнический облик. Ненависть Горького к «Желтому Дьяволу» и его служителям, естественно, определяется идейной позицией писателя-буревестника, певца социалистической революции, испытавшего на себе самом всю гнусность капиталистической системы. В Америке, стране высокоразвитого капитализма, Горький увидел наиболее концентрированное воплощение античеловечности буржуазных владык жизни.
Воочию столкнувшись с жизнью США, Горький сразу же запечатлел в своем сознании две Америки: Америку простых людей, обманутых хитросплетенной системой буржуазной демократии, и Америку миллиардеров, использующих эту демократию в своих империалистических целях.
Горький приехал в США весной 1906 года. Простые люди Америки приветливо встретили великого русского писателя. В Америке были известны и произведения Горького и его общественная деятельность, непримиримая борьба с самодержавием.
В США Горький пробыл немногим более полугода, но популярность его среди демократических слоев Америки стала чрезвычайно широкой. Писатель выступал на митингах в Нью-Йорке, в Филадельфии, Бостоне и других американских городах.
Царское правительство через своего посла в Америке делало все возможное, чтобы помешать приезду Горького, а когда это не увенчалось успехом, попыталось с помощью некоторых продажных американских газет дискредитировать писателя.
Особое озлобление против Горького среди американских буржуазных кругов вызвала телеграмма, посланная им Мейеру и Хэйвуду — двум руководителям «Западной федерации рудокопов», содержавшимся в Колдуэлской тюрьме. Горький писал:
«Привет вам, братья-социалисты! Мужайтесь! День справедливости и освобождения угнетенных всего мира близок. Навсегда братски ваш».
Комментируя враждебную «шумиху», которая была поднята буржуазными кругами, Горький иронизировал:
«Я ведь слишком хорошо иммунизирован всевозможными ядами в России, для того, чтобы страдать от нескольких капель американского яда. Наконец, авторам писем (адресованных редакции одной из русских газет. —
В своих письмах из Америки и очерках Горький разрушал легенду об Америке, которую создавали буржуазные писатели, на всяческие лады прославлявшие ее как «наиболее демократическую», «наиболее счастливую» страну и т. п. Горький приехал в Америку, вооруженный социалистическим мировоззрением, многолетним опытом подпольной революционной борьбы с царизмом. Поэтому его острый глаз художника-реалиста не могла обмануть внешняя позолота американской демократии.
Отчетливое понимание характера и законов развития буржуазного общества дало возможность Горькому в своих очерках и памфлетах об Америке создать яркую, типическую картину «американского образа жизни». Если меньшевики и либералы по всякому поводу демонстрировали свое раболепие перед страной «цветущей демократии» и «подлинной свободы», видя в ней воплощение своих куцых идеалов, то Горький увидел в американском капиталистическом строе воплощение тех черт, которые являются порождением гниения и распада. Уже в одном из первых писем по приезде в США Горький отмечал, что американцы «слишком бизнесмены — люди, делающие деньги, — у них мало жизни духа».
В другом письме Горький восклицал:
«Знаете, что я вам скажу? Мы далеко впереди этой свободной Америки, при всех наших несчастьях! Это особенно ясно видно, когда сравниваешь здешнего фермера или рабочего с нашими мужиками и рабочими».
Общий вывод Горького о социальном устройстве США прекрасно раскрывается им в двух циклах очерков и памфлетов: «В Америке» и «Мои интервью», имеющих единую идейно-тематическую направленность.
В 1905 году Горький писал в статье «Заметки о мещанстве»: «Сила капитализма — механическая грубая сила; этот ком золота, точно ком снега, брошенный под гору, вовлекая в себя всякую дрянь, увеличивается в объеме от движения, но само движение слепо, безвольно и не может иметь оправдания, когда оно давит и уничтожает миллионы людей».
В Америке особенно наглядно обнаруживает свою силу этот «ком золота» — некоронованный властитель жизни. Образ «кома золота», вертящегося «со сладострастным визгом и ужасающей быстротой», во всем своем блеске предстал перед читателем в очерке «Город Желтого Дьявола». Характерно, что в тех же «Заметках о мещанстве» Горький называет «хозяев жизни» «безвольными слугами холодного, Желтого Дьявола, имя которому — Золото».
Горький был в то время единственным русским писателем, который вслед за нашими классиками так беспощадно, так последовательно разоблачал басни о «стране цветущей демократии», которую пресмыкательски прославляли русские либералы.
В своих письмах к И. П. Ладыжникову он давал следующую характеристику американских нравов: «…А если бы вы побывали здесь, в стране, где искренность считается смертельным грехом, — вы оценили бы прелести россов, ей-богу. Это — милый народ».
«…Знаете — в ответ на мою статью в „Апельтоне“ о Нью-Йорке газеты получили более 1200 возражений!
Я скоро напечатаю статью „Страна подростков“, в которой буду доказывать, что американцы, даже когда они лысы, седы и жуют вставными зубами, когда они профессора, сенаторы и миллионеры — имеют не более 13–15 лет от роду. Вероятно, меня задавят возражениями…»
«…Они думают — Америка? Я им покажу, что такое русский человек, да еще Горький…»
В очерках первого цикла — «В Америке» — Горький воспроизвел яркую картину капиталистического города, где господствует «Желтый Дьявол» и влачат нищенское существование трудящиеся массы, где подавляется творческое начало в людях, превращенных в автоматы. «Шесть дней недели жизнь проста, она — огромная машина, все люди — ее части, каждый знает свое место в ней, каждый думает, что ему знакомо и понятно ее слепое, грязное лицо. В седьмой же день — день отдыха и праздности — жизнь встает перед людьми в странном, разобранном виде, у нее ломается лицо, — она его теряет…» Люди стали орудием в лапах Желтого Дьявола, «рудой», из которой он неустанно плавит золото, свою плоть и кровь.
Во втором цикле — «Мои интервью» — Горький раскрыл подлинную сущность тех, кто заправлял жизнью в Америке. В обоих циклах черта за чертой выявляет он перед читателем всю механику буржуазного общества. Горький показывает изнанку американской «демократии». Главной движущей силой ее является чистоган, этот некоронованный властитель жизни: страшное чудовище, «вызванное к жизни силою Золота, одушевленное им, оно окружает человека своей паутиной, глушит его, сосет кровь и мозг, пожирает мускулы и нервы и растет, растет…» С чувством глубокой ненависти пишет Горький об этой злой силе, управляющей машиной жизни, в которой человек становится ничтожным винтиком.
Горький увидел в Америке разительный контраст между неслыханной роскошью кучки богачей и потрясающей нищетой трудящихся. «Я очень много видел нищеты, мне хорошо знакомо ее зеленое, бескровное, костлявое лицо. Ее глаза, тупые от голода и горящие жадностью, хитрые и мстительные или рабски покорные и всегда нечеловеческие, я всюду видел, но ужас нищеты Ист-Сайда — мрачнее всего, что я знаю».
И даже во внешнем облике американского города, с его небоскребами, Горький видит воплощение губительной власти золота — «Желтого Дьявола». Горький изображает американский город в виде чудовища с огромной челюстью, поглощающего все живое.
Творческому человеку, который «создает в своем мозгу картины, образы, родит желанья, тоскует, хохочет, отрицает, ждет», душно и тягостно в этом жилище «Желтого Дьявола».
В очерках об Америке с особой силой раскрывалась сатирическая сторона таланта Горького, сближающая его со Щедриным. Особенно интересен в этом отношении памфлет «Один из королей республики». Смело примененный прием гиперболы дал возможность писателю создать обобщенный сатирический образ миллионера, лишенного какого-либо признака душевной жизни, охваченного лишь страстью наживы.
«Пальцы его рук обладают удивительным чутьем и волшебной силой удлиняться по желанию: если он, сидя в Нью-Йорке, почувствует, что где-то в Сибири вырос доллар, — он протягивает руку через Берингов пролив и срывает любимое растение, не сходя с места».
Это образ миллионера, так сказать, воображаемый. В дальнейшем автор рассказывает о своей встрече с «живым» миллионером, удивившим его вначале своим обыденным, «прозаическим» видом.
Миллионер, который считает, что «жизнь видишь правильно только с высоты гор золота», — не хозяин, а раб своего богатства. Лишенный каких-либо чувств, кроме слепой жажды денег, он не способен ни к каким душевным движениям. Для него не существует духовных ценностей. Все, в том числе и искусство, должно служить лишь средством к наживе. «Необходимо вспрыснуть мозг иногда чем-нибудь успокаивающим… — говорит миллионер автору, — а иногда возбуждающим энергию тела. Когда искусство делают на потолке или на стенах, оно должно возбуждать аппетит… Рекламы следует писать самыми лучшими, яркими красками. Нужно, чтобы реклама схватила вас за нос, издали, еще за милю от нее, и сразу привела, куда она зовет. Тогда она оправдает деньги. Статуи или вазы — всегда лучше из бронзы, чем из мрамора или фарфора: прислуга не так часто сломает бронзу, как фарфор. Очень хорошо — бои петухов и травля крыс… Бокс — тоже хорошо…»
В этом циничном отношении к искусству, отмеченном еще Марксом, Горький показал самую суть капитализма. «Музыка, — говорит миллионер, — должна быть патриотична. Марш — это всегда хорошо, но лучший марш — американский. Америка — лучшая страна мира… Хорошая музыка всегда там, где хорошие люди. Американцы — лучшие люди земли. У них больше всего денег. Никто не имеет столько денег, как мы. Поэтому к нам скоро приедет весь мир…»
Циничная проповедь мирового господства находит свое выражение во всех областях «мышления» миллионера.
Отмечая этот откровенный цинизм капиталистов США, Горький прозорливо видел весь последующий путь служителей «Желтого Дьявола». Со всей актуальностью звучат и ныне слова одного из действительных «королей» республики о своем правительстве: «Правительство? Это, пожалуй, интересный вопрос, да. Хорошее правительство необходимо. Оно разрешает такие задачи: в стране должно быть столько народа, сколько мне нужно для того, чтобы он купил у меня все, что я хочу продать».
Но одной силой денег или даже полицейских трудно удержать в повиновении миллионы простых людей. Их надо опутать сетью предрассудков, так называемыми моральными нормами. «Мораль — это страж ваших интересов, — говорит персонаж горьковского памфлета „Жрец морали“, — вы стараетесь поставить его в души людей, окружающих вас. На улицах вы ставите полицейских и сыщиков, внутрь человека вы всовываете целый ряд принципов, которые должны врасти в его мозг и связать в нем, задушить, уничтожить все враждебные вам мысли, все угрожающие вашим правам желания. Мораль всего строже там, где экономические противоречия нагляднее. Чем больше у меня денег, тем более я строгий моралист. Вот почему в Америке, где так много богатых, — ими исповедуется мораль во сто лошадиных сил».
Внимательно изучая жизнь «демократической страны», великий гуманист Горький заклеймил бесчеловечное отношение к неграм, видя в этом характерную черту варварской «цивилизации» США. В памфлете «Хозяева жизни» изображается парад мертвецов, поднимающихся из могил. Один из этих мертвецов — создателей законов и моральных догм — гордится тем, что написал десять больших книг, которые внушили людям «великую идею преимущества белой расы над цветной».
В очерке «Mob» Горький ярко раскрывает содержание капиталистического разделения труда, уродующего человека, вытравляющего из него все живое, человеческое.
Таким образом, в Америке Горький увидел в наиболее концентрированном виде отвратительные черты капитализма, которые он раньше запечатлел в ряде своих художественных и публицистических произведений.
Американские империалисты и их одописцы протрубили на весь свет об «идеальных» порядках в Америке, о демократической избирательной системе и демократическом государственном устройстве. В горьковских памфлетах истинные вершители судеб — заправилы Уолл-стрита, по приказу которых принимаются свирепые антирабочие законы, а полиция на броневиках, вооруженных пулеметами, подавляет рабочие забастовки, пуская в ход слезоточивые газы. Один из представителей этих «ихтиозавров капитала», миллионер, изрекает: «Рабочих должно быть ровно столько, сколько требуют интересы производства; остальные составляют кадры социалистов, следовательно, как вредящие делу, должны быть устранены».
Миллионер с ненавистью говорит о социалистах: «Они-то и есть слуги Дьявола! Социалисты — песок в машине жизни, песок, который, проникая всюду, расстраивает правильную работу механизма». Он рекомендует для борьбы с социалистами «побольше религии и солдат».
Еще в 1906 году Горький заметил те характерные для американского империализма черты, которые в наше время достигли своего апогея в бредовых планах нынешних «хозяев» Америки о мировом господстве.
Резко критикуя капиталистическую действительность, Горький никогда не забывал о том, что есть две Америки. Разоблачая Америку миллиардеров, бизнесменов, он с большой симпатией относился к Америке трудящихся, прогрессивной интеллигенции. В Америке Горький создал замечательную новеллу о старом охотнике Чарли Мэне, в характере которого писатель подчеркивает свободолюбивые черты.
Ленин назвал повесть «Мать» своевременной книгой. Очерки и памфлеты Горького об Америке были также своевременны. Они помогали народным массам России и Запада освобождаться от буржуазно-демократических иллюзий, показывали, что единственный путь освобождения от гнета — это путь социалистической революции.
Страстные строки Горького — публициста и памфлетиста, в которых он вскрывает самое существо американского империализма, со всей актуальностью звучат и сегодня. Критика Горьким буржуазной цивилизации Америки вызвала горячее одобрение простых людей всего мира и бешеный вой реакционеров, приписавших Горькому неуважительное, кощунственное отношение к «святыням» культуры.
Идеи своих памфлетов об Америке Горький развивал и дополнял в публицистике последующих периодов.
После Октябрьской социалистической революции тема американского империализма в творчестве Горького расширяется и предстает как тема борьбы создающейся в России социалистической культуры с «культурой» буржуазной, разлагающейся.
Памфлет Горького «О музыке толстых» беспощадно обличает растленную буржуазную культуру, ее полное вырождение. Горький с сарказмом пишет о тех, кто кричит, что «пролетариат грозит погубить культуру». Эти люди, как указывает Горький, лгут, потому что «не могут не видеть, как всемирное стадо толстых людей вытаптывает культуру, не могут не понимать, что пролетариат — единственная сила, способная спасти культуру и углубить и расширить ее».
Настойчиво и страстно выступал Горький против идеологии империализма, против культа войны, расизма и всяких иных видов духовного гангстерства.
Горький содействовал объединению и идейному росту прогрессивных писателей во всем мире. Он всегда призывал писателей держать себя в состоянии бдительности к врагам мира. Какая бы литературная проблема ни ставилась им — пусть это будет проблема художественной формы, языка, — он осмысливал все в большой международной перспективе, напоминая о мирных целях страны социализма.
Верный сын народа, Горький был горячим глашатаем мира. Широко известны его статьи и его воззвания к совести человечества, к передовым мастерам мировой культуры. В статье «О бесчеловечии» Горький писал: «Война вызывала у меня только отвращение, стыд за людей и ненависть к зачинщикам массовых убийств, к разрушителям жизни». И вместе с тем Горький выражал готовность, в случае если вспыхнет война, пойти «рядовым бойцом» в армию для защиты правого дела.
С позиций революционной правды Горький сумел показать лживое, антидемократическое лицо современных хозяев жизни Америки, готовых ради сверхприбылей на бесчеловечные войны и авантюры.
В обращении к антифашистскому конгрессу в Чикаго Горький писал в 1934 году:
«Капиталисты Европы, Америки, Японии усердно готовятся к новой всемирной бойне. Это значит, что снова будут уничтожены десятки миллионов рабочих и крестьян, будут истрачены на убийство людей миллионы тонн металла, будут отравлены газами и трупным ядом плодородные почвы земли, будет разрушено множество городов…
Каждый неглупый человек, который решился бы честно подумать о смысле отношений капитала и труда, вынужден будет неизбежно признать, что капитализм „все, что мог, уже совершил“ и ныне является раковой опухолью трудового человечества, что капиталисты — международная организация грабителей, убийц».
Писатель не уставал повторять, что «капиталисты — люди социально опасные, что они подготовляют новую всемирную бойню».
В наше время, когда поджигатели войны готовят новые кровавые преступления, когда вокруг Советского Союза объединяется все передовое и честное, все силы лагеря мира и демократии, — в это время особенно громко звучит голос великого Горького. Ко всем мыслящим людям, ко всей интеллигенции земного шара обращены слова гениального художника: «…пора вам решить простой вопрос: с кем вы, „мастера культуры“? С чернорабочей силой культуры за создание новых форм жизни, или вы против этой силы, за сохранение касты безответственных хищников, — касты, которая загнила с головы и продолжает действовать уже только по инерции?»
Характеризуя империализм, Горький особенно клеймил империалистические силы США. В обращении к рабочим Магнитостроя он писал: «Система капиталистического хозяйства все более откровенно и нагло становится системой бандитизма…»
В кабинетах владык американских монополий писатель рассмотрел начало огромного заговора кучки финансистов против мира и счастья народов. Писатель метко и всесторонне обрисовал подлинный античеловеческий облик капитализма, враждебного культуре и нравственности. «Капиталист защищает свой доллар, — писал Горький, — а для него доллар всегда дороже человека, каков бы ни был этот человек».
Гневные обличения Горького вызвал так называемый «американский образ жизни», бездушная цивилизация буржуазной Америки, которую сейчас особенно рекламируют авторы и прислужники кабального «плана Маршалла».
«Я думаю, — писал он в своем ответе на анкету американского журнала, — что ваша цивилизация это — самая уродливая цивилизация нашей планеты, потому что она чудовищно преувеличила все многообразные и позорные уродства европейской цивилизации… Капиталисты всех стран одинаково противное и бесчеловечное племя, но — ваши хуже. Они видимо более глупо жадны к деньгам. Кстати: слово „бизнесмен“ я перевожу для себя словом — маниак… Что, кроме денег, создают капиталисты? Пессимизм, зависть, жадность и ненависть, которая неизбежно уничтожит их, но, вместе с ними, может взрывом своим уничтожить и множество культурных ценностей. Ваша болезненно гипертрофированная цивилизация грозит вам величайшими трагедиями». Эти слова Горького, полные гневного пафоса, характеризуют не только прошлый, но и сегодняшний день капиталистической Америки.
В годы между двумя мировыми войнами Горький беспощадно бичевал реакционные силы Америки, указывая, что Америка все более становится фашизированным полицейским государством. О характере деятельности фашистской организации Ку-Клукс-Клан Горький сказал: «Ку-Клукс-Клан убивает, цинически издевается над цветными, над женщинами и все это безнаказанно так же, как безнаказанно расправляются губернаторы штатов с рабочими социалистами».
Горький раскрыл истинный смысл пресловутых американских «свобод», обнажил звериную мораль империалистического государства. Выступления Горького против империализма Америки являются грозным оружием народов в их борьбе с мировой реакцией. Его статьи помогают понять истоки современной внешней и внутренней политики США.
Горький прекрасно видел, что сама система капитализма неизбежно порождает войны. Вот почему, когда один из иностранных журналов обратился к нему с вопросом: «Что можно сделать для избежания войны?» — Горький кратко, но выразительно ответил: «То же самое, что сделано в Союзе Советов».
Горький требовал, чтобы загнившему от ожирения капиталистическому миру, несущему несчастья и страдания людям, была противопоставлена жгучая революционная пролетарская ненависть. Он требовал беспощадной борьбы с этим миром буржуазного мракобесия, с темными силами капитала, организатора насилий и гнета.
Горький именно потому без пощады разоблачал «обезумевший от преступлений» буржуазный мир, что видел небывалый расцвет творческих возможностей человека в социалистической стране, озаренной гением Ленина — Сталина. Несокрушимость и мощь Советского Союза, указывал Горький, основывается на равенстве и дружбе народов, населяющих великую страну. «В Союзе Советских Социалистических Республик, — писал Горький, — быстро развивается прекрасное дело объединения всех народов, всех племен, всех людей в единую могучую силу». Именно советская власть устранила позорную кличку для малых народов — инородцы. «Для рабоче-крестьянской власти, — утверждал он, — есть только трудовой народ, единственная сила, достойная обладать всею полнотой власти, единственная сила, которая органически неспособна употреблять свою власть во зло иноплеменным трудящимся массам. Она ставит перед собой великую цель объединения всего трудового мира в одну дружную рабочую семью. Только эта сила способна осуществить мечту лучших людей всех племен и народов, — политическое равенство, экономическую справедливость и свободу деятельности „духа“ — мысли.
Процесс объединения всех разноплеменных рабочих начат и развивается по фабрикам, заводам, на полях и всюду, во всех областях труда».
Горький знал, что «мир» придет не в Америку, а туда, где строится новая, счастливая жизнь. Он утверждал, что только тот общественный строй может быть прочным и жизнедеятельным, который опирается на волю и разум народа, служит интересам народа. Победа Великой Октябрьской социалистической революции создала такой строй, претворила в жизнь самые дерзновенные мечты Горького о счастливой жизни. Невиданные в истории человечества успехи нашей родины непреложно свидетельствуют, говорил Максим Горький, о даровитости народов Союза, об их трудовом героизме, о том, что в нашей стране труд становится искусством, создает новую культуру, новую историю трудового человечества.
Все явления международной жизни Горький превосходно умел осмыслить в большой революционной перспективе. Писатель понимал, что советский народ выполняет великую историческую освободительную миссию, что он стоит во главе всего прогрессивного человечества. Горький видел, что история работает на советских людей, вооруженных ясной перспективой общественного развития и сметет со своего пути всех тех, кто пытается затормозить ее ход.
Пролетарский писатель призывал весь советский народ бдительно стоять на страже этих грандиозных достижений, охранять их от покушений врагов культуры и цивилизации. Он неоднократно подчеркивал, что народ наш больше всего стремится к обеспечению длительного и прочного мира.
«Рабоче-крестьянская масса Союза Советов, — писал Горький, — не хочет воевать, она хочет создать государство равных. Но в случае нападения на нее она будет защищаться вся, как одно целое, и победит, потому что на нее работает история».
Горький прекрасно распознал империалистическую сущность фашизма и заклеймил его как злейшего врага человечества. Горький внедрял в сознание людей непримиримую ненависть к темным силам империализма. Вместе с тем Горький осуждал лицемерных гуманистов из числа политиков и деятелей стран Америки и Европы, спокойно созерцающих и одобряющих подрывную деятельность империалистов.
Горький мечтал о подлинном вечном мире, когда бы свободолюбивые народы могли беспрепятственно пользоваться плодами своего творческого труда и техники, используемой не для взаимного истребления народов, а для их прогресса. К этому были направлены горячие призывы Горького, в этом заключается лейтмотив многих его публицистических выступлений.
Призывая всех честных людей мира поднять свой голос в защиту мира и культуры, Горький горячо поддерживал борьбу народов за свою независимость и свободу, против хищнического американского империализма.
Много раз великий русский писатель выступал со словами сочувствия борющимся против американского империализма народам Азии, особенно китайскому народу, с призывами к трудящимся всех стран поддержать героические усилия великого Китая. Твердая уверенность Горького в победном исходе освободительной войны в Китае нашла свое историческое подтверждение в наше время.
Основоположник советской литературы, Горький одну из ее прямых и насущных задач видел в разоблачении происков врагов страны социализма. Он призывал писателей обнажать духовное ничтожество американских империалистов, их историческую обреченность, показать, что капиталистическое общество враждебно подлинной культуре, искусству, науке.
Великий сын великого народа, Горький завещал всем советским людям, как зеницу ока своего, беречь чудесную страну социализма, всегда помнить, что «мы выступаем в стране, освещенной гением Владимира Ильича Ленина, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина».
…Над океаном и землею висел туман, густо смешанный с дымом, мелкий дождь лениво падал на темные здания города и мутную воду рейда.
У бортов парохода собрались эмигранты, молча глядя на все вокруг пытливыми глазами надежд и опасений, страха и радости.
— Это кто? — тихо спросила девушка-полька, изумленно указывая на статую Свободы. Кто-то ответил:
— Американский бог…
Массивная фигура бронзовой женщины покрыта с ног до головы зеленой окисью. Холодное лицо слепо смотрит сквозь туман в пустыню океана, точно бронза ждет солнца, чтобы оно оживило ее мертвые глаза. Под ногами Свободы — мало земли, она кажется поднявшейся из океана, пьедестал ее — как застывшие волны. Ее рука, высоко поднятая над океаном и мачтами судов, придает позе гордое величие и красоту. Кажется — вот факел в крепко сжатых пальцах ярко вспыхнет, разгонит серый дым и щедро обольет все кругом горячим, радостным светом.
А кругом ничтожного куска земли, на котором она стоит, скользят по воде океана, как допотопные чудовища, огромные железные суда, мелькают, точно голодные хищники, маленькие катера. Ревут сирены, подобно голосам сказочных гигантов, раздаются сердитые свистки, гремят цепи якорей, сурово плещут волны океана.
Все вокруг бежит, стремится, вздрагивает напряженно. Винты и колеса пароходов торопливо бьют воду — она покрыта желтой пеной, изрезана морщинами.
И кажется, что все — железо, камни, вода, дерево — полно протеста против жизни без солнца, без песен и счастья, в плену тяжелого труда. Все стонет, воет, скрежещет, повинуясь воле какой-то тайной силы, враждебной человеку. Повсюду на груди воды, изрытой и разорванной железом, запачканной жирными пятнами нефти, засоренной щепами и стружками, соломой и остатками пищи, работает невидимая глазом холодная и злая сила. Она сурово и однообразно даст толчки всей этой необъятной машине, в ней корабли и доки — только маленькие части, а человек — ничтожный винт, невидимая точка среди уродливых, грязных сплетений железа, дерева, в хаосе судов, лодок и каких-то плоских барок, нагруженных вагонами.
Ошеломленное, оглохшее от шума, задерганное этой пляской мертвой материи двуногое существо, все в черной копоти и масле, странно смотрит на меня, сунув руки в карманы штанов. Лицо его замазано густым налетом жирной грязи, и не глаза живого человека сверкают на нем, а белая кость зубов.
Медленно ползет судно среди толпы других судов. Лица эмигрантов стали странно серы, отупели, что-то однообразно-овечье покрыло все глаза. Люди стоят у борта и безмолвно смотрят в туман.
А в нем рождается, растет нечто непостижимо огромное, полное гулкого ропота, оно дышит навстречу людям тяжелым, пахучим дыханием, и в шуме его слышно что-то грозное, жадное.
Это — город, это — Нью-Йорк. На берегу стоят двадцатиэтажные дома, безмолвные и темные «скребницы неба». Квадратные, лишенные желания быть красивыми, тупые, тяжелые здания поднимаются вверх угрюмо и скучно. В каждом доме чувствуется надменная кичливость своею высотой, своим уродством. В окнах нет цветов и не видно детей…
Издали город кажется огромной челюстью, с неровными, черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора, страдающий ожирением.
Войдя в него, чувствуешь, что ты попал в желудок из камня и железа, — в желудок, который проглотил несколько миллионов людей и растирает, переваривает их.
Улица — скользкое, алчное горло, по нему куда-то вглубь плывут темные куски пищи города — живые люди. Везде — над головой, под ногами и рядом с тобой — живет, грохочет, торжествуя свои победы, железо. Вызванное к жизни силою Золота, одушевленное им, оно окружает человека своей паутиной, глушит его, сосет кровь и мозг, пожирает мускулы и нервы и растет, растет, опираясь на безмолвный камень, все шире раскидывая звенья своей цепи.
Как огромные черви, ползут локомотивы, влача за собою вагоны, крякают, подобно жирным уткам, рожки автомобилей, угрюмо воет электричество, душный воздух напоен, точно губка влагой, тысячами ревущих звуков. Придавленный к этому грязному городу, испачканный дымом фабрик, он неподвижен среди высоких стен, покрытых копотью.
На площадях и в маленьких скверах, где пыльные листья деревьев мертво висят на ветвях, — возвышаются темные монументы. Их лица покрыты толстым слоем грязи, глаза их, когда-то горевшие любовью к родине, засыпаны пылью города. Эти бронзовые люди мертвы и одиноки в сетях многоэтажных домов, они кажутся карликами в черной тени высоких стен, они заплутались в хаосе безумия вокруг них, остановились и, полуослепленные, грустно, с болью в сердце смотрят на жадную суету людей у ног их. Люди, маленькие, черные, суетливо бегут мимо монументов, и никто не бросит взгляда на лицо героя. Ихтиозавры капитала стерли из памяти людей значение творцов свободы.
Кажется, что бронзовые люди охвачены одной и той же тяжелой мыслью:
«Разве такую жизнь хотел я создать?»
Вокруг кипит, как суп на плите, лихорадочная жизнь, бегут, вертятся, исчезают в этом кипении, точно крупинки в бульоне, как щепки в море, маленькие люди. Город ревет и глотает их одного за другим ненасытной пастью.
Одни из героев опустили руки, другие подняли их, протягивая над головами людей, предостерегая:
— Остановитесь! Это не жизнь, это безумие…
Все они — лишние в хаосе уличной жизни, все не на месте в диком реве жадности, в тесном плену угрюмой фантазии из камня, стекла и железа.
Однажды ночью они все вдруг сойдут с пьедесталов и тяжелыми шагами оскорбленных пройдут по улицам, унося тоску своего одиночества прочь из этого города, в поле, где блестит луна, есть воздух и тихий покой. Когда человек всю жизнь трудился на благо своей родины, он этим несомненно заслужил, чтоб после смерти его оставили в покое.
По тротуарам спешно идут люди туда и сюда, по всем направлениям улиц. Их всасывают глубокие поры каменных стен. Торжествующий гул железа, громкий вой электричества, гремящий шум работ по устройству новой сети металла, новых стен из камня — все это заглушает голоса людей, как буря в океане — крики птиц.
Лица людей неподвижно спокойны — должно быть, никто из них не чувствует несчастья быть рабом жизни, пищей города-чудовища. В печальном самомнении они считают себя хозяевами своей судьбы — в глазах у них, порою, светится сознание своей независимости, но, видимо, им непонятно, что это только независимость топора в руке плотника, молотка в руке кузнеца, кирпича в руках невидимого каменщика, который, хитро усмехаясь, строит для всех одну огромную, но тесную тюрьму. Есть много энергичных лиц, но на каждом лице прежде всего видишь зубы. Свободы внутренней, свободы духа — не светится в глазах людей. И эта энергия без свободы напоминает холодный блеск ножа, который еще не успели иступить. Это — свобода слепых орудий в руках Желтого Дьявола — Золота.
Я впервые вижу такой чудовищный город, и никогда еще люди не казались мне так ничтожны, так порабощены. И в то же время я нигде не встречал их такими трагикомически довольными собой, каковы они в этом жадном и грязном желудке обжоры, который впал от жадности в идиотизм и с диким ревом скота пожирает мозги и нервы…
О людях — страшно и больно говорить.
Вагон «воздушной дороги» с воем и грохотом мчится по рельсам, между стен домов узкой улицы, на высоте третьих этажей, однообразно опутанных решетками железных балконов и лестниц. Окна открыты, и почти в каждом из них — фигуры людей. Одни работают, что-то шьют или считают, наклонив головы над конторками, другие просто сидят у окон, лежат грудью на подоконниках и смотрят на вагоны, каждую минуту пробегающие мимо их глаз. Старые, молодые и дети — все одинаково безмолвны, однообразно спокойны. Привыкли к этим стремлениям без цели, привыкли думать, что тут есть цель. В глазах нет гнева против владычества железа, нет ненависти к его торжеству. Мелькание вагонов сотрясает стены домов, вздрагивают груди женщин, головы мужчин; на решетках балконов валяются тела детей и тоже дрожат, привыкая принимать эту отвратительную жизнь как должное, неизбежное. В мозгах, которые всегда встряхивают, вероятно, невозможно мысли плести свои смелые, красивые кружева, невозможно родить живую, дерзкую мечту.
Вот промелькнуло темное лицо старухи в грязной кофте, расстегнутой на груди. Уступая дорогу вагонам, замученный, отравленный воздух испуганно бросился в окна, седые волосы на голове старухи затрепетали, точно крылья серой птицы. Она закрыла свинцовые, погасшие глаза. Исчезла.
В мутных внутренностях комнат мелькают железные прутья кроватей, покрытых лохмотьями, грязная посуда и объедки пищи на столах. Хочется увидеть цветы на окнах, ищешь человека с книгой в руке. Стены льются мимо глаз, точно расплавленные, они текут грязным потоком навстречу, в быстром беге потока тягостно копошатся безмолвные люди.
Лысый череп тускло блеснул за стеклом, покрытым слоем пыли. Он однообразно качался над каким-то станком. Девушка, рыжеволосая и тонкая, сидит на окне и вяжет чулок, считая темными глазами петли. Ударом воздуха ее качнуло внутрь комнаты, — она не отвела глаз от работы, не поправила платья, развеянного ветром. Два мальчика, лет по пяти, строят на балконе дом из щепок. Он развалился от сотрясения. Дети хватают маленькими лапами тонкие щепы, чтобы они не упали на улицу сквозь отверстия в решетке балкона. И тоже не смотрят на причину, помешавшую их задаче. Еще и еще лица, одно за другим, мелькают в окнах, точно осколки чего-то одного — большого, но разбитого в ничтожные пылинки, растертого в дресву.
Гонимый бешеным бегом вагонов, воздух развевает платье и волосы людей, бьет им в лицо теплой, душной волной, толкает, вгоняет им в уши тысячи звуков, бросает в глаза мелкую, едкую пыль, слепит, оглушает протяжным, непрерывно воющим звуком…
Живому человеку, который мыслит, создает в своем мозгу мечты, картины, образы, родит желания, тоскует, хочет, отрицает, ждет, — живому человеку этот дикий вой, визг, рев, эта дрожь камня стен, трусливый дребезг стекол в окнах — все это ему мешало бы. Возмущенный, он вышел бы из дома и сломал, разрушил эту мерзость — «воздушную дорогу»; он заставил бы замолчать нахальный вой железа, он — хозяин жизни, жизнь — для него, и все, что ему мешает жить, — должно быть уничтожено.
Люди в домах города Желтого Дьявола спокойно переносят все, что убивает человека.
Внизу, под железной сетью «воздушной дороги», в пыли и грязи мостовых, безмолвно возятся дети, — безмолвно, хотя они смеются и кричат, как дети всего мира, — но голоса их тонут в грохоте над ними, точно капли дождя в море. Они кажутся цветами, которые чья-то грубая рука выбросила из окон домов в грязь улицы. Питая свои тела жирными испарениями города, они бледны и желты, кровь их отравлена, нервы раздражены зловещим криком ржавого металла, угрюмым воем порабощенных молний.
«Разве из этих детей вырастут здоровые, смелые, гордые люди?» — спрашиваешь себя. В ответ отовсюду скрежет, хохот, злой визг.
Вагоны несутся мимо Ист-Сайда, квартала бедных, компостной ямы города. Глубокие канавы улиц, ведущие людей куда-то в глубины города, где — представляется уму — устроена огромная, бездонная дыра, котел или кастрюля. Туда стекаются все эти люди, и там из них вываривают золото. Канавы улиц кишат детьми.
Я очень много видел нищеты, мне хорошо знакомо ее зеленое, бескровное, костлявое лицо. Ее глаза, тупые от голода и горящие жадностью, хитрые и мстительные или рабски покорные и всегда нечеловеческие, я всюду видел, но ужас нищеты Ист-Сайда — мрачнее всего, что я знаю.
В этих улицах, набитых людьми, точно мешки крупой, дети жадно ищут в коробках с мусором, стоящих у панелей, загнившие овощи и пожирают их вместе с плесенью тут же, в едкой пыли и духоте.
Когда они находят корку загнившего хлеба, она возбуждает среди них дикую вражду; охваченные желанием проглотить ее, они дерутся, как маленькие собачонки. Они покрывают мостовые стаями, точно прожорливые голуби; в час ночи, в два и позднее — они все еще роются в грязи, жалкие микробы нищеты, живые упреки жадности богатых рабов Желтого Дьявола.
На углах грязных улиц стоят какие-то печи или жаровни, в них что-то варится, пар, вырываясь по тонкой трубке на воздух, свистит в маленький свисток на конце ее. Тонкий, режущий ухо свист прорывает своим дрожащим острием все звуки улиц, он тянется бесконечно, как ослепительно белая, холодная нить, он закручивается вокруг горла, путает мысли в голове, бесит, гонит куда-то и, не смолкая ни на секунду, дрожит в гнилом запахе, пожравшем воздух, дрожит насмешливо, злобно пронизывая эту жизнь в грязи.
Грязь — стихия, она пропитала собою все: стены домов, стекла окон, одежды людей, поры их тела, мозги, желания, мысли…
В этих улицах темные впадины дверей подобны загнившим ранам в камне стен. Когда, заглянув в них, увидишь грязные ступени лестниц, покрытые мусором, то кажется, что там, внутри, все разложилось и гнойно, как во чреве трупа. А люди представляются червями…
Высокая женщина с большими темными глазами стоит у двери, на руках у нее ребенок, ее кофта расстегнута, бессильно повисла длинным кошелем ее синяя грудь. Ребенок кричит, царапая пальцами вялое, голодное тело матери, тычется в него лицом, чмокает губами, на минуту умолкает, вновь кричит с большей силой, бьет руками и ногами грудь матери. Она стоит, точно каменная, и глаза ее круглы, как у совы, — они смотрят упорно в одну точку перед собой. Чувствуешь, что этот взгляд не может видеть ничего, кроме хлеба. Она плотно сжала губы и дышит носом, ноздри ее вздрагивают, втягивая пахучий, густой воздух улицы; этот человек живет воспоминанием о пище, проглоченной им вчера, мечтой о куске, который он, может быть, съест когда-нибудь. Ребенок кричит, судорожно подергиваясь маленьким, желтым тельцем, — она не слышит его криков, не чувствует ударов…
Старик, длинный и худой, с хищным лицом, без шляпы на седой голове, прищурив красные веки больных глаз, осторожно роется в куче мусора, отбирая куски угля. Когда к нему подходят, он неуклюже, точно волк, поворачивает туловище и что-то говорит.
Юноша, очень бледный и худой, опираясь на столб фонаря, смотрит серыми глазами вдоль улицы и по временам встряхивает курчавой головой. Его руки засунуты глубоко в карманы брюк и судорожно шевелят там пальцами…
Здесь, в этих улицах, человек заметен, слышен его голос, озлобленный, раздраженный, мстительный. Здесь у человека есть лицо — голодное, возбужденное, тоскующее. Видно, что люди чувствуют, заметно, что они думают. Они кишат в грязных канавах, трутся друг о друга, точно сор в потоке мутной воды, их кружит и вертит сила голода, оживляет острое желание съесть что-нибудь.
В ожидании пищи, в мечтах о наслаждении быть сытыми, они глотают насыщенный ядами воздух, и в темных глубинах их душ рождаются острые мысли, хитрые чувства, преступные желания.
Они подобны болезнетворным микробам в желудке города, и будет время, когда они его отравят теми же ядами, которыми он так щедро питает их теперь!
Юноша у фонаря время от времени встряхивает головой, крепко стиснув голодные зубы. Мне кажется, я понимаю, о чем он думает, чего он хочет, — иметь огромные руки страшной силы и крылья за спиной он хочет, мне кажется. Это для того, чтобы однажды днем подняться над городом, опустить в него руки, как два стальных рычага, и смешать в нем все в груду мусора и праха — кирпич и жемчуг, золото и мясо рабов, стекло и миллионеров, грязь, идиотов, храмы, деревья, отравленные грязью, и эти глупые, многоэтажные «скребницы неба», все, весь город — в кучу, в тесто из грязи и крови людей — в скверный хаос. Это страшное желание естественно в мозгу юноши, как нарыв на теле худосочного. Где много работы рабов, там не может быть места для свободной, творческой мысли, там могут цвести только идеи разрушения, ядовитые цветы мести, буйный протест животного. Это понятно — искажая душу человека, люди не должны ждать от него милосердия к ним.
Человек имеет право мести — это право дают ему люди.
В мутном небе, покрытом копотью, гаснет день. Огромные дома становятся еще мрачнее, тяжелее. Кое-где в их темных недрах вспыхивают огни и блестят, точно желтые глаза странных зверей, которые должны всю ночь стеречь мертвое богатство этих гробниц.
Люди кончили работу дня и, — не думая о том, зачем она сделана, нужна ли она для них, — быстро бегут спать. Тротуары залиты темными потоками человеческого тела. Все головы однообразно покрыты круглыми шляпами, и все мозги, — это видно по глазам, — уже уснули. Работа кончена, думать больше не о чем. Все думают только для хозяина, о себе думать нечего; если есть работа — будет хлеб и дешевые наслаждения жизнью, — кроме этого, ничего не нужно человеку в городе Желтого Дьявола.
Люди идут к своим постелям, к женщинам своим, своим мужчинам, и ночью, в душных комнатах, потные и скользкие от пота, будут целоваться, чтобы для города родилась новая, свежая пища…
Идут. Не слышно смеха, нет веселого говора, и не блестят улыбки.
Крякают автомобили, щелкают бичи, густо поют электрические провода, гремят вагоны. Вероятно, где-нибудь играет музыка.
Мальчишки резко выкрикивают названия газет. Подлый звук шарманки и чей-то вопль сливаются в трагикомическом объятии убийцы и балаганного шута. Безвольно идут маленькие люди, — точно камни катятся под гору…
Все больше и больше вспыхивает желтых огней — целые стены сверкают пламенными словами о пиве, о виски, о мыле, новой бритве, шляпах, сигарах, о театрах. Грохот железа, гонимого всюду вдоль улиц жадными толчками Золота, не становится тише. Теперь, когда везде горят огни, этот непрерывный вопль еще значительнее, он приобретает новый смысл, более тяжелую силу.
Со стен домов, с вывесок, из окон ресторанов — льется ослепляющий свет расплавленного Золота. Нахальный, крикливый, он торжествующе трепещет всюду, режет глаза, искажает лица своим холодным блеском. Его хитрое сверкание полно острой жажды вытянуть из карманов людей ничтожные крупицы их заработка, — он слагает свои подмигивания в огненные слова и этими словами молча зовет рабочих к дешевым удовольствиям, предлагает им удобные вещи…
Страшно много огня в этом городе! Сначала это кажется красивым и, возбуждая, веселит. Огонь — свободная стихия, гордое дитя солнца. Когда он буйно расцветает — его цветы трепещут и живут прекрасней всех цветов земли. Он очищает жизнь, он может уничтожить все ветхое, умершее и грязное.
Но когда в этом городе смотришь на огонь, заключенный в прозрачные темницы из стекла, понимаешь, что здесь, как все, огонь — порабощен. Он служит Золоту, для Золота и враждебно далек от людей…
Как все — железо, камень, дерево — огонь тоже в заговоре против человека; ослепляя его, он зовет:
— Иди сюда!
И выманивает:
— Отдай твои деньги!..
Люди идут на его зов, покупают ненужную им дрянь и смотрят на зрелища, отупляющие их.
Кажется, что где-то в центре города вертится со сладострастным визгом и ужасающей быстротой большой ком Золота, он распыливает по всем улицам мелкие пылинки, и целый день люди жадно ловят, ищут, хватают их. Но вот наступает вечер, ком Золота начинает вертеться в противоположную сторону, образуя холодный, огненный вихрь, и втягивает в него людей затем, чтобы они отдали назад золотую пыль, пойманную днем. Они отдают всегда больше того, сколько взяли, и на утро другого дня ком Золота увеличивается в объеме, его вращение становится быстрее, громче звучит торжествующий вой железа, его раба, грохот всех сил, порабощенных им.
И жаднее, с большей властью, чем вчера, оно сосет кровь и мозг людей для того, чтобы к вечеру эта кровь, этот мозг обратились в холодный, желтый металл Ком Золота — сердце города. В его биении — вся жизнь, в росте его объема — весь смысл ее.
Для этого люди целыми днями роют землю, куют железо, строят дома, дышат дымом фабрик, всасывают порами тела грязь отравленного, больного воздуха, для этого они продают свое красивое тело.
Это скверное волшебство усыпляет их души, оно делает людей гибкими орудиями в руке Желтого Дьявола, рудой, из которой он неустанно плавит Золото, свою плоть и кровь.
Из пустыни океана идет ночь и дышит на город прохладным, соленым дыханием. Тысячами стрел вонзаются в нее холодные огни — она идет, сострадательно окутывая темными одеждами безобразие домов, мерзость узких улиц, прикрывая грязь лохмотьев нищеты. Дикий вопль жадного безумия несется ей навстречу, разрывая ее тишину, — она идет и медленно гасит нахальный блеск порабощенного огня, закрывая своей мягкой рукой гнойные язвы города.
Но, вступая в сети улиц, она не в силах победить, разогнать своим свежим дыханием ядовитые испарения города. Она трется о камень стен, нагретый солнцем, ползет по ржавому железу крыш, по грязи мостовых, пропитывается ядовитой пылью, глотает запахи и, опуская крылья, бессильно, неподвижно ложится на крыши домов, в канавы улиц. От нее осталась только тьма, — свежесть и прохлада исчезли, проглоченные камнем, железом, деревом, грязными легкими людей. В ней больше нет тишины, нет поэзии…
Город засыпает в духоте, он ворчит, как огромное животное. Оно слишком много пожрало за день разной пищи, ему жарко, неловко и снятся дурные, тяжелые сны.
Вздрагивая, угасает огонь, отслужив свою жалкую службу провокатора, лакея рекламы. Дома всасывают людей, одного за другим, в свои каменные внутренности.
Худой, высокий и сутулый человек стоит на углу улицы и скучно бесцветными глазами смотрит направо и налево, медленно повертывая голову. Куда идти? Все улицы одинаковы, и все дома смотрят друг на друга бельмами тусклых окон одинаково безразлично и мертво…
Душная тоска давит горло теплой рукой, стесняя дыхание. Над крышами домов неподвижно стоит прозрачное облако дневных испарений проклятого, несчастного города. Сквозь эту пелену в недосягаемой высоте небес тускло мерцают тихие звезды.
Человек снял шляпу, поднял голову, смотрит вверх. Высота домов в этом городе оттолкнула небо дальше от земли, чем где-либо. Звезды — мелки, одиноки…
Вдали тревожно звучит медная труба. Длинные ноги человека странно вздрагивают, и он идет в одну из улиц, шагая медленно, наклонив голову и размахивая руками. Уже поздно, улицы становятся все более пустынными. Одинокие маленькие люди исчезают, точно мухи, пропадая во тьме. На углах неподвижно стоят полицейские, в серых шляпах, с палками в руках. Они жуют табак, медленно двигая челюстями.
Человек идет мимо них, мимо телефонных столбов и множества черных дверей в стенах домов, — черных дверей, сонно разинувших квадратные пасти. Где-то далеко гремит и воет вагон трамвая. Ночь задохнулась в глубоких клетках улиц, ночь умерла.
Человек идет, размеренно передвигая ноги, и качает свой длинный, согнутый корпус. В его фигуре есть что-то думающее и хотя нерешительное, но решающее…
Мне кажется, он — вор.
Приятно видеть человека, который чувствует себя живым в черных сетях города.
Раскрытые окна дышат тошным запахом человеческого пота.
Непонятные, глухие звуки дремотно возятся в душной, тоскливой тьме…
Уснул и сонно бредит мрачный город Желтого Дьявола.
Когда приходит ночь — на океане вдруг поднимается к небу призрачный город, весь из огней. Тысячи рдеющих искр раскаленно сверкают во тьме, тонко и четко рисуя на темном фоне неба стройные башни чудесных замков, дворцов и храмов из разноцветного хрусталя. В воздухе трепещет золотая паутина, сплетаясь в прозрачные узоры пламени, и замирает, любуясь своей красотой, отраженной в воде. Сказочно и непонятно это сверкание огня, который горя́ — не уничтожает; невыразимо прекрасен его великолепный, едва заметный для глаза трепет, создающий в пустыне неба и океана волшебную картину огненного города. Над ним колышется красноватое зарево, и вода отражает его очертания, сливая их в причудливые пятна расплавленного золота…
Игра огня рождает странные мечты: кажется, что там, в залах дворцов, в ярком блеске пламенной радости, тихо и гордо звучит музыка, которой не слыхал никто и никогда. На волне ее стройного течения носятся, точно крылатые звезды, лучшие мысли земли. В священном танце они соприкасаются одна с другой и, ярко вспыхнув в мимолетном объятии, рождают новое пламя, новую мысль.
Кажется, что там, в мягкой тьме, на зыбкой груди океана, качается чудесно сотканная из нитей золота, цветов и звезд большая колыбель, — в ней, ночью, отдыхает солнце.
Солнце ставит человека ближе к правде жизни. Днем на месте огненной сказки видны только белые воздушные здания.
Голубой туман дыхания океана смешан с дымом города, серым и мутным, белые, легкие постройки окутаны прозрачной пеленой, они, подобно мареву, заманчиво дрожат, зовут к себе и обещают что-то прекрасное, утешающее.
Там, сзади, тяжело стоят в тучах дыма и пыли квадратные дома города, и, не смолкая, раздается его ненасытный, голодно-жадный рев. Этот напряженный звук, сотрясающий воздух и душу, немолчный вой железных струн, тоскливый вопль сил жизни, угнетаемых силою Золота, холодный, насмешливый свист Желтого Дьявола, — этот шум гонит прочь от земли, раздавленной и загрязненной вонючим телом города. И люди идут на берег океана, где стоят, обещая им отдых и тишину, красивые белые здания.
Они тесно сомкнулись на длинной песчаной косе, которая, подобно ножу, глубоко и остро вонзилась в темные воды. Песок блестит на солнце теплым, желтым блеском, и на его бархате прозрачные здания подобны тонким вышивкам из белого шелка. Как будто некто пришел на острие косы и погрузился в волны, бросив свои богатые одежды на грудь им.
Хочется пойти и прикоснуться к мягким, ласковым тканям, лечь на их пышные складки и смотреть в пустыню, где бесшумно и быстро мелькают белые птицы, где океан и небо дремотно замерли в знойном блеске солнца.
Это называется — Куни Айланд.
По понедельникам газеты города с торжеством извещают читателя:
«Вчера на Куни Айланд было 300 000 человек. Потеряно 23 ребенка»…
…Нужно долго ехать, в пыли и криках улиц, на трамвае по Бруклину и острову Лонг Айланд, прежде чем перед глазами явится ослепительное великолепие Куни Айланда. И как только человек встанет перед входом в этот город огня — он ослеплен. В глаза ему бросаются сотни тысяч холодных, белых искр, и он долго ничего не может разобрать в сверкающей пыли, вокруг него — все слито в буйный вихрь огненной пены, все кружится, блестит и увлекает. Человека сразу ошеломили, ему раздавили этим блеском сознание, изгнали из него мысль и сделали личность куском толпы. Пьяно и безвольно люди идут куда-то среди сверкания огня. В мозг проникает матово-белый туман, жадное ожидание окутывает душу вязким пологом. Пораженная блеском толпа людей вливается черным потоком в неподвижное озеро света, отовсюду сдавленного темными границами ночи.
Везде сухо и холодно сверкают маленькие лампочки, они прилеплены ко всем столбам и стенам, к наличникам окон, карнизам, они тянутся ровными линиями по высокой трубе электрической станции, горят на всех крышах, царапают глаза людей острыми иглами мертвого блеска — люди прищуриваются и, растерянно улыбаясь, медленно влачатся по земле, как тяжелые звенья запутанной цепи…
Человеку нужно сделать большое усилие, чтобы найти себя среди толпы, подавленной удивлением, в котором нет восторга и радости. И кто находит себя, тот видит, что эти миллионы огней рождают унылый, все раздевающий свет и, создавая намеки на возможность красоты, всюду обнажают тупое, скучное безобразие. Призрачный издали, сказочный город встает теперь, как нелепая путаница прямых линий дерева, поспешная, дешевая постройка для забавы детей, расчетливая работа старого педагога, которого беспокоят детские шалости, и он желает даже игрушками воспитывать в детях покорность и смирение. Десятки белых зданий уродливо разнообразны, и ни на одном из них нет даже тени красоты. Они построены из дерева, намазаны облупившейся белой краской и все точно страдают однообразной болезнью кожи. Высокие башни и низенькие колоннады вытянулись в две мертвенно-ровные линии и безвкусно теснят друг друга. Все раздето, ограблено бесстрастным блеском огня; он — всюду, и нигде нет теней. Каждое здание стоит, точно удивленный дурак, широко раскрыв рот, а внутри него облако дыма, резкие вопли медных труб, вой органа и темные фигуры людей. Люди едят, пьют, курят.
Но человека — не слышно. В воздухе течет ровной струей шипение огня в фонарях, носятся лохмотья музыки, нищенское пение деревянных дудок органов и тонкий, непрерывный свист жаровен. Все это сливается в назойливое гудение какой-то невидимой, толстой, туго натянутой струны, и если в этот непрерывный звук вторгается человеческий голос, он кажется испуганным шопотом. Все вокруг нагло блестит, обнажая свое скучное уродство…
Душу крепко обнимает пламенное желание живого, красного, цветущего огня, чтобы он освободил людей из плена пестрой скуки, сверлящей уши и ослепляющей глаза… Хочется поджечь всю эту прелесть и бешено, весело плясать, кричать и петь в буйной игре разноцветных языков живого пламени, на сладострастном пире уничтожения мертвого великолепия духовной нищеты…
Людей в плену этого города — действительно сотни тысяч. На всей его огромной площади, тесно застроенной белыми клетками, во всех залах зданий они толпятся, как тучи черных мух. Беременные женщины самодовольно несут тяжесть своих животов. Дети идут, молчаливо раскрыв рты, и ослепленными глазами смотрят вокруг так напряженно и серьезно, что их до боли жалко за этот взгляд, питающий их душу уродством, которое они берут за красоту. Бритые лица мужчин, безусые, странно похожие друг на друга, — солидно неподвижны. Большинство их привело сюда жен и детей и чувствует себя благодетелями своих семейств, которым они дают не только хлеб, но и великолепные зрелища. Им самим тоже нравится этот блеск, но они слишком серьезны для того, чтобы выражать свои ощущения, поэтому они однообразно сжали тонкие губы и, прищурив глаза, смотрят исподлобья, как люди, которых ничем не удивишь. Но под этим внешним спокойствием зрелого опыта чувствуется напряженное желание изведать все наслаждения города. И вот солидные люди, пренебрежительно усмехаясь и скрывая довольный блеск светлых глаз, садятся верхом на спины деревянных лошадок и слонов электрической карусели, садятся и, болтая ногами, с трепетом ждут острого удовольствия помчаться по рельсам, ухая взлететь вверх и со свистом опуститься вниз. Совершив это тряское путешествие, все снова туго натягивают кожу на лице и идут к другим наслаждениям…
Удовольствия бесчисленны: вот на вершине железной башни медленно качаются два длинные белые крыла, на концах крыльев висят клетки, в клетках — люди. Когда одно из крыльев тяжело взмывает к небу — лица людей в клетках становятся тоскливо серьезны, и все они одинаково напряженно и молчаливо смотрят круглыми глазами на землю, уходящую от них. А в клетке другого крыла, которое в это время осторожно опускается вниз, — лица людей цветут улыбками, и раздаются довольные взвизгивания. Это напоминает радостный визг щенка, когда его опустишь на пол, подержав на воздухе за кожу шеи.
Вокруг вершины другой башни летают в воздухе лодки, третья, вращаясь, двигает какие-то баллоны из железа, четвертая, пятая — все они двигаются, пылают, зовут безмолвным криком холодного огня. Все качается, взвизгивает, гремит и кружит головы людей, делая их самодовольно скучными, утомляя их нервы путаницей движений и блеском огня. Светлые глаза становятся еще светлее, как будто мозг бледнеет, теряя кровь в странной суете белого, сверкающего дерева. И кажется, что скука, издыхая под гнетом отвращения к себе самой, кружится, кружится в медленной агонии и вовлекает в свой унылый танец десятки тысяч однообразно черных людей, сметая их, как ветер — сор улиц, в безвольные кучи и снова разбрасывая, и снова сметая..
Внутри зданий людей ждут тоже наслаждения, но они серьезны, они воспитывают. Здесь людям показывают ад с его строгими порядками и разнообразием мучений, которые ждут людей, нарушающих святость законов, созданных для них…
Ад сделан из папье-маше́, окрашенного в темнокрасный цвет, все в нем пропитано огнеупорным составом и густым, грязным запахом какого-то жира. Ад очень скверно сделан, он способен вызвать отвращение даже у человека весьма нетребовательного. Он представляет собой пещеру, хаотически заваленную камнями и наполненную красноватым сумраком. На одном из камней сидит Сатана в красном трико, искажая разнообразными гримасами свое худое, коричневое лицо, и потирает руки, как человек, который сделал выгодное дело. Ему, должно быть, очень неудобно сидеть — бумажный камень трещит и качается, но он будто бы не замечает этого, наблюдая, как внизу, у его кривых ног, черти расправляются с грешниками.
Вот девушка купила новую шляпку и смотрит на себя в зеркало, довольная и веселая. Но сзади к ней подкрадывается пара небольших, видимо, очень голодных чертей, они схватывают ее подмышки, она визжит, — поздно! Черти кладут ее в длинный гладкий желоб, который круто опускается в яму среди пещеры, из ямы идет серый пар, поднимаются языки огня, сделанного из красной бумаги, и девушка, вместе с зеркалом и шляпой, съезжает на спине по желобу в эту яму.
Молодой парень выпил стакан водки — черти немедленно спускают и его туда же, под пол сцены.
В аду душно, черти мелки и слабосильны, они, видимо, страшно утомлены своей работой, их раздражает ее однообразие и очевидная бесполезность, поэтому они не церемонятся с грешниками, бросая их в желоб, точно поленья. Смотришь на них, и хочется крикнуть:
«Довольно глупостей! Бастуй, ребята!..»
Девица вытащила несколько монет из кошелька своего собеседника, — и в тот же миг черти расправляются с ней, к удовольствию Сатаны, который радостно болтает ногами и гнусаво хихикает. Черти сердито косятся на бездельника и озлобленно швыряют в пасть огненной ямы всех, кто случайно — по делу или из любопытства — заходит в ад…
Публика смотрит на эти страсти молча и серьезно. В зале темно. Какой-то здоровый парень с курчавой головой и в толстом пиджаке густым, угрюмым голосом говорит речь, указывая рукой на сцену.
В своей речи он утверждает, что, если люди не хотят быть жертвами Сатаны в красном трико и с кривыми ногами, они должны знать, что нельзя целовать девушек, не обвенчавшись с ними, потому что от этого девушки могут сделаться проститутками; нельзя целовать молодых людей без разрешения церкви, потому что от этого могут родиться мальчики и девочки; проститутки не должны воровать деньги из карманов своих гостей; все вообще люди не должны пить вино и прочие жидкости, возбуждающие страсти; все они должны посещать не трактиры, а церкви, — это полезнее для души и дешевле стоит…
Говорит он однотонно, скучно и, должно быть, сам не верит, что нужно жить именно так, как ему велели проповедовать.
Невольно восклицаешь по адресу хозяев исправительного увеселения для грешников:
— Господа! Если вы желаете, чтобы мораль действовала на душу человека, хотя бы с силою касторового масла, — проповедникам морали надо больше платить!
В заключение этой страшной истории из угла пещеры является до отвращения красивый ангел. Он подвешен на проволоке и двигается в воздухе через всю пещеру, держа в зубах деревянную дудку, оклеенную золотой бумагой. Сатана, увидав его, ныряет, подобно ершу, в яму вслед за грешниками, раздается треск, бумажные камни валятся друг на друга, черти радостно бегут отдохнуть от работы, — занавес опускается. Публика встает и уходит. Некоторые осмеливаются смеяться, большинство людей сосредоточенно. Может быть, они думают:
«Если и в аду так мерзко, — пожалуй, не стоит грешить».
Идут дальше. В следующем здании им показывают «Загробный мир». Это большое учреждение, тоже из папье-маше, оно изображает шахты, в которых без толку шатаются скверно одетые души умерших. Им можно подмигивать, но щипать их нельзя, это — факт. Они, должно быть, очень скучают в сумраке подземного лабиринта, среди шероховатых стен, обливаемые холодной струей сырого воздуха. Некоторые души скверно кашляют, другие молча жуют табак, сплевывая на землю желтую слюну; одна душа, прислонясь в углу к стене, курит сигару…
Когда проходишь мимо них, они смотрят в лицо бесцветными глазами и, плотно сжимая губы, зябко прячут руки в серые складки загробных лохмотьев. Голодны они, эти бедные души, и, видимо, многие из них страдают ревматизмом. Публика молча смотрит на них и, вдыхая сырой воздух, питает душу свою унылой скукой, которая гасит мысль, как мокрая, грязная тряпка, брошенная на уголь, едва тлеющий…
Еще в одном здании охотно показывают «Всемирный потоп», который, как известно, был устроен для наказания людей за грехи…
И все зрелища в этом городе имеют одну цель: показать людям, чем и как они будут вознаграждены за грехи свои после смерти, научить их жить на земле смирно и послушно законам…
Всюду проповедуется одно:
— Нельзя!
Ибо подавляющее большинство публики — рабочий народ…
Но — необходимо наживать деньги, и в укромных уголках светлого города, как везде на земле, разврат презрительно смеется над лицемерием и ложью. Конечно, он прикрыт, и, разумеется, — он скучен, он ведь тоже «для народа». Он организован как выгодное предприятие, как средство вытащить заработок из кармана человека, и, пропитанный страстью к золоту, он трижды гнусен и противен в этом болоте светлой скуки…
Народ питается им…
…Он течет густым потоком между двух линий ярко освещенных домов, и дома глотают его голодными пастями. Направо его застращивают ужасами вечных мук, убеждая:
— Не греши! Опасно!
Налево, в просторном зале для танцев, медленно кружатся женщины, и все там говорит:
— Согреши! Приятно…
Ослепленный блеском огней, соблазняемый дешевой, но сверкающей роскошью, пьяный от шума, он кружится в медленной пляске томящей скуки и охотно, слепо идет налево — ко греху, направо — в дома, где ему проповедуют святость.
Это безвольное хождение с одинаковой силой отупляет его, одинаково полезно и для торговцев моралью, и для продавцов разврата.
Жизнь устроена для того, чтобы народ шесть дней работал, а в седьмой грешил и платил за грехи свои, исповедовался и платил за исповедь, — вот и все!
Шипят огни, подобно сотням тысяч раздраженных змей, темными роями мух бессильно, уныло жужжат и медленно ворочаются люди в сетях сверкающей, тонкой паутины зданий. Не торопясь, без улыбок на гладко выбритых лицах, они лениво входят во все двери, стоят подолгу перед клетками зверей, жуют табак, плюются.
В огромной клетке какой-то человек гоняет выстрелами из револьвера и беспощадными ударами тонкого бича бенгальских тигров. Красавцы-звери, обезумев от ужаса, ослепленные огнями, оглушенные музыкой и выстрелами, бешено мечутся среди железных прутьев, рычат, храпят, сверкая зелеными глазами; дрожат их губы, гневно обнажая клыки зубов, и то одна, то другая лапа грозно взмахивает в воздухе. Но человек стреляет им прямо в глаза, и громкий треск холостого патрона, режущая боль ударов бича отталкивает сильное, гибкое тело зверя в угол клетки. Охваченный дрожью возмущения, гневной тоской сильного, задыхаясь в муках унижений, пленный зверь на секунду замирает в углу и безумными глазами смотрит, нервно двигая змеевидным хвостом, смотрит…
Эластичное тело сжимается в твердый ком мускулов, дрожит, готовое взлететь на воздух, вонзить свои когти в мясо человека с бичом, разорвать его, уничтожить…
Вздрагивают, как пружины, задние ноги, вытягивается шея, в зеленых зрачках вспыхивают кроваво-красные искры радости.
И в них вонзаются сотнями тупых уколов бесцветные, холодно ожидающие взгляды однообразно желтых лиц за решеткою клетки, тускло слитых в медное пятно.
Страшное своей мертвой неподвижностью, лицо толпы ждет, — она тоже хочет крови и ждет ее, ждет не из мести, а из любопытства, как давно укрощенный зверь.
Тигр втягивает голову в плечи, тоскливо расширяет глаза и волнисто, мягко подается всем телом назад, точно его кожу, воспламененную жаждой мести, вдруг облили ледяным дождем.
Человек стреляет, щелкает бичом, орет, как безумный, — он прячет в криках свой жуткий страх перед зверем и свое рабское опасение не угодить животному, которое спокойно любуется прыжками человека, напряженно ожидая рокового прыжка зверя. Ожидает — не сознавая, в нем проснулся и дышит древний инстинкт, он требует борьбы, он хочет сладко вздрогнуть, когда два тела обовьются одно с другим, брызнет кровь, и на пол клетки полетит, дымясь, разорванное мясо человека, раздастся рев и крик…
Но мозг животного уже пропитан ядами разных запретов и опасений, желая крови — толпа боится, она и хочет и не хочет, и в этой темной борьбе внутри самой себя она испытывает острое наслаждение, она — живет…
Человек напугал всех зверей, и тигры мягко убегают куда-то в глубину клетки, а он, потный и довольный тем, что сегодня остался жив, улыбается побелевшими губами, стараясь скрыть их дрожь, и кланяется медному лицу толпы, кланяется ей, как идолу.
Она мычит, хлопает ладонями и разваливается на темные куски, расползается по вязкому болоту скуки вокруг нее…
Насладившись картиной состязания человека со зверями, животные идут искать еще чего-нибудь забавного. Вот — цирк. В центре круглой арены какой-то человек подбрасывает длинными ногами в воздух двух детей. Дети мелькают над ним, точно два белых голубя, у которых сломаны крылья, порой они срываются с его ног, падают на землю и, опасливо взглянув на опрокинутое, налитое кровью лицо отца своего или хозяина, снова вертятся в воздухе. Вокруг арены сложилась толпа. Смотрит. И, когда ребенок срывается с ноги артиста, на всех лицах вздрагивает оживление, точно ветер кроет легкой рябью сонную воду грязной лужи.
Хочется увидеть пьяного человека с веселой рожей, который шел бы, толкался, пел, орал, счастливый тем, что вот он — пьян и всем добрым людям искренно желает того же…
Гремит музыка, разрывая воздух в клочья. Оркестр — плох, музыканты устали, звуки труб мечутся бессвязно, как будто они прихрамывают, для них невозможен плавный строй, они бегут изломанной линией, толкая, обгоняя, опрокидывая друг друга. И почему-то каждый отдельный звук рисуется воображению куском жести, которому придано сходство с лицом человека — прорезан рот, прорезаны глаза, отверстие для носа и приделаны длинные белые уши. Человек, махающий палочкой над головами музыкантов, которые не смотрят на него, берет эти куски за ручки-уши и невидимо бросает их кверху. Они сшибаются друг с другом, воздух свистит в щелях их ртов, и — это делает музыку, от которой даже ко всему привыкшие лошади цирковых наездников — опасливо сторонятся, нервно прядая острыми ушами, точно хотят вытряхнуть из них колкие жестяные звуки…
Странные фантазии рождает музыка нищих для забавы рабов. Хочется вырвать из рук музыканта самую большую медную трубу и дуть в нее всей силой груди, долго, громко, страшно, так, чтобы все разбежались из плена, гонимые ужасом бешеного звука…
Недалеко от оркестра — клетка с медведями; один из них, толстый, бурый, с маленькими хитрыми глазами, стоит среди клетки и размеренно качает головой. Вероятно, он думает:
«Это можно принять как разумное только тогда, если мне докажут, что все здесь устроено нарочно, чтобы ослепить, оглушить, изуродовать людей. Тогда, конечно, — цель оправдывает средства… Но, если люди искренно думают, что все это — забавно, — я не верю больше в их разум!..»
Два другие медведя сидят один против другого, как будто играя в шахматы. Четвертый озабоченно сгребает солому в угол клетки, задевая черными когтями за прутья. Морда у него разочарованно-спокойная. Он, видимо, ничего не ждет от этой жизни и намерен лечь спать…
Звери возбуждают острое внимание — водянистые взгляды людей неотвязно следят за ними, как будто ищут что-то давно позабытое в свободных и сильных движениях красивого тела львов и пантер. Стоя перед клетками, они просовывают палки сквозь решетку и молча, испытующе тыкают зверей в животы, в бока, наблюдают: что будет?
Те звери, которые еще не ознакомились с характером людей, сердятся на них, бьют лапами по прутьям клеток и ревут, открывая гневно дрожащие пасти. Это — нравится. Охраняемые железом от ударов зверя, уверенные в своей безопасности, люди спокойно смотрят в глаза, налитые кровью, и довольно улыбаются. Но большинство зверей не отвечают людям. Получив удар палкой или плевок, они медленно встают и, не глядя на оскорбителя, уходят в дальний угол клетки. Там в темноте лежат сильные, прекрасные тела львов, тигров, пантер и леопардов, и горят во тьме круглые зрачки зеленым огнем презрения к людям…
А люди, взглянув на них еще раз, идут прочь и говорят:
— Это — скучный зверь…
Перед оркестром музыкантов, с отчаянным усердием играющих у полукруглого входа в какую-то темную, широко разинутую пасть, внутри которой спинки стульев торчат подобно рядам зубов, — перед музыкантами поставлен столб, а на столбе, привязанные тонкой цепью, две обезьяны — мать и ребенок. Ребенок тесно прижался к груди матери, скрестив на спине ее свои длинные тонкие руки с крошечными пальцами; мать крепко обняла его одной рукой, ее другая рука сторожко вытянута вперед, и пальцы на ней нервно скрючены, готовые царапнуть, ударить. Глаза матери напряженно расширены, в них ясно видно бессильное отчаяние, острая боль ожидания неустранимой обиды, утомленная злоба и тоска. Ребенок, прильнув щекой к ее груди, искоса, с холодным ужасом в глазах смотрит на людей, — он, видимо, был напоен страхом в первый день жизни, и страх заледенел в нем на все дни ее. Оскалив мелкие белые зубы, его мать, ни на секунду не отрывая руки, обнимающей родное тело, другой рукой все время непрерывно отбивает протянутые к ней палки и зонтики зрителей ее мук.
Их много. Это белокожие дикари, мужчины и женщины, в котелках и шляпах с перьями, и всем им ужасно забавно видеть, как ловко обезьяна-мать защищает свое дитя от ударов по его маленькому телу…
Обезьяна быстро вертится на круглой плоскости, величиной с тарелку, рискует каждую секунду упасть под ноги зрителей и неутомимо отталкивает все, что хочет прикоснуться к ее ребенку. Порой она не успевает отбить удар и жалобно взвизгивает. Ее рука, точно плеть, быстро вьется вокруг, но зрителей так много, и каждому так сильно хочется ударить, дернуть обезьяну за хвост, за цепь на шее. Она — не успевает. И глаза ее жалобно моргают, около рта являются лучистые морщины скорби и боли.
Руки ребенка давят ей грудь, он так крепко прижался, что его пальцев почти не видно в тонкой шерсти на коже матери. Глаза его, не отрываясь, смотрят на желтые пятна лиц, в тусклые глаза людей, которым его ужас перед ними дает маленькое удовольствие…
Порой один из музыкантов наводит медный глупый зев своей трубы на обезьяну и обливает ее трескучим звуком, — она сжимается, скалит зубы и смотрит на музыканта острым взглядом…
Публика смеется, одобрительно кивает музыканту головами. Он доволен и спустя минуту повторяет свою выходку.
Среди зрителей есть женщины, вероятно, некоторые из них — матери. Но никто не произносит ни слова против злой забавы. Все довольны ею…
Иная пара глаз, кажется, готова лопнуть от напряжения, с которым она любуется муками матери и диким ужасом ребенка.
Рядом с оркестром — клетка слона. Это пожилой господин, с вытертой и лоснящейся кожей на голове. Просунув хобот сквозь прутья клетки, он солидно покачивает им, наблюдая за публикой. И думает, как доброе и разумное животное:
«Конечно, эта сволочь, сметенная сюда грязной метлой скуки, способна издеваться и над пророками своими, — как слышал я от стариков-слонов. Но — все-таки — мне жалко обезьяну… Я слышал также, что люди, как шакалы и гиены, порою разрывают друг друга, но обезьяне-то от этого не легче, нет, не легче!..»
…Смотришь на эту пару глаз, в которой дрожит скорбь матери, бессильной защитить свое дитя, и на глаза ребенка, в которых неподвижно застыл глубокий, холодный ужас перед человеком, смотришь на людей, способных забавляться мучениями живого существа, и, обращаясь к обезьяне, говоришь про себя:
«Животное! Прости им! Со временем они будут лучше…»
Конечно, это смешно и глупо. И бесполезно. Едва ли может быть такая мать, которая могла бы простить мучения своего ребенка; я думаю, даже среди собак нет такой матери…
Разве только свиньи…
Да…
Так вот — когда приходит ночь, — на океане внезапно вспыхивает прозрачный, волшебный город, весь из огней. Он — не сгорая — долго горит на темном фоне неба ночи, отражая свою красоту в широком блеске волн океана.
В блестящей паутине его прозрачных зданий, подобно вшам в лохмотьях нищего, скучно ползают десятки тысяч серых людей с бесцветными глазами.
Жадные и подлые — показывают им отвратительную наготу своей лжи и наивность своей хитрости, лицемерие свое и ненасытную силу жадности своей. Холодный блеск мертвого огня во всем оголяет скудоумие, и оно, торжественно блистая, почиет на всем вокруг людей…
Но люди тщательно ослеплены и с восхищением, молча пьют дрянной яд, отравляющий их души.
В ленивом танце медленно кружится скука, издыхающая в агонии своего бессилия.
Только одно хорошо в светлом городе — в нем можно на всю жизнь напоить душу свою ненавистью к силе глупости…
…Окно моей комнаты выходит на площадь, пять улиц целый день высыпают на нее людей, точно картофель из мешков, люди толпятся, бегут, и снова улицы втягивают их в свои пищеводы. Площадь кругла и грязна, как сковорода, на которой долго жарили мясо, но никогда еще не чистили ее. Четыре линии трамвая выбегают на этот тесный круг, почти каждую минуту скользят по рельсам, резко взвизгивая на закруглениях, вагоны, набитые людьми. Они разбрасывают на своем пути тревожно-торопливый грохот железа, над ними и под колесами у них раздраженно гудит электричество. В пыльном воздухе посеяна болезненная дрожь стекол в окнах, визгливый крик трения колес о рельсы. Непрерывно воет проклятая музыка города — дикая схватка грубых звуков, которые режут, душат друг друга и вызывают странную и мрачную фантазию.
…Толпа каких-то бешеных уродов, вооруженная огромными клещами, ножами, пилами и всем, что можно сделать из железа, свилась в клубок червей, в темный вихрь безумия над телом женщины, которую она схватила жадными руками, свалила на землю, в грязь, в пыль и — рвет ей груди, режет мясо, пьет кровь, насилует и слепо, голодно, неустанно дерется над ней и за нее.
Кто эта женщина — не видно, она завалена, покрыта огромной, желто-грязной кучей людей, которые впились в нее со всех сторон, припали к ней костлявыми телами, прилепились всюду, где нашлось место для жадных губ, и сосут ее соки из каждой поры тела… Охваченные голодной, неутомимой жадностью, они отбрасывают друг друга прочь от своей добычи, бьют, топчут, дробят кости, уничтожают один другого. Всем хочется как можно больше, и все дрожат в горячке острой боязни остаться без куска. Скрежещут их зубы, стучит железо в их руках, стоны боли, вопли жадности, крики разочарования, рев голодного гнева, — все это сливается в похоронный вой над трупом убитой добычи, разорванной, изнасилованной тысячами насилий, испачканной всей разноцветной грязью земли.
И с этим диким воем сливается в одну волну жалкая скорбь побежденных, которые отброшены в сторону и голодно, противно плачут там о счастье сытости; бороться за него они не могут, трусливые и слабые.
Вот что рисует музыка города.
Воскресенье. Люди не работают.
Поэтому на многих лицах заметно унылое недоумение, почти тревога. Вчерашний день имел простой, определенный смысл — с утра до вечера работали. В обычный час проснулись, пошли на фабрику, в конторы, на улицы. Стояли и сидели на привычных и потому удобных местах. Считали деньги, продавали, рыли землю, рубили дерево, тесали камни, сверлили и ковали — работали руками весь день. Привычно усталые легли спать, а сегодня проснулись, и вот — праздность вопросительно смотрит в глаза, требуя, чтобы пустота ее была чем-то наполнена.
Научив людей работать, их не учили жить, и потому день отдыха является для них трудным днем. Орудия, вполне способные создать машины, храмы, огромные суда и мелкие, красивые вещицы из золота, они не чувствуют себя способными наполнить день чем-либо иным, кроме привычной, механической работы. Куски и части — они спокойны и чувствуют себя людьми на фабриках, в конторах, в магазинах, где они слагаются с подобными себе частями в цельный, стройный организм, торопливо творящий ценности из живого сока нервов своих, но — не для себя.
Шесть дней недели жизнь проста, она — огромная машина, все люди — ее части, каждый знает свое место в ней, каждый думает, что ему знакомо и понятно ее слепое, грязное лицо. В седьмой же день — день отдыха и праздности — жизнь встает перед людьми в странном, разобранном виде, у нее ломается лицо, — она его теряет…
Люди разбрелись по улицам, сидят в трактирах, в парке, были в церкви, стоят на углах. Как всегда, есть движение, но кажется, что оно через минуту или через час остановится перед чем-то, — чего-то не хватает в жизни, и что-то новое хочет явиться в ней. Никто не сознает своего ощущения, никто не может выразить его словами, но все тягостно чувствуют нечто непривычное, тревожное. Из жизни вдруг выпали все ее мелкие, понятные смыслы, точно зубы из десен.
Люди ходят по улицам, садятся в вагоны, разговаривают, все они наружно спокойны, обычно понятны друг другу — воскресенье бывает пятьдесят два раза в году, они уже выработали себе привычку проводить его одно, как другое. Но каждый чувствует, что он не тот, каким был вчера, и его товарищ тоже не таков, — где-то внутри колышется сосущая пустота, и возможно, что в ней вдруг прозвучит непонятное, беспокойное, может быть, страшное…
Человек чувствует в себе возможность вопроса, и эта возможность вызывает у него инстинктивное желание избежать встречи с ней…
Невольно люди жмутся один к другому, сливаются в группы, молча стоят на углах улиц, смотрят на все вокруг, к ним подходят еще и еще живые куски, и стремление частей к созданию целого — создает толпу.
…Люди не спеша слагаются один с другим — их стягивает в кучу, — точно магнит опилки железа, — общее всем им ощущение тревожной пустоты в груди. Почти не глядя друг на друга, они становятся плечом к плечу, сдвигаются все теснее, и — в углу площади образовалось плотное, черное тело со множеством голов. Угрюмо молчаливое, выжидательно напряженное, оно почти неподвижно. Сложилось тело, и тотчас быстро возникает дух, образуется широкое, тусклое лицо, и сотни пустых глаз принимают единое выражение, смотрят одним взглядом — подозрительно ожидающим взглядом, который бессознательно ищет нечто, о чем пугливо доносит инстинкт.
Так рождается страшное животное, которое носит тупое имя «Mob», — толпа.
…Когда по улице проходит некто, чем-либо не похожий на людей, одетый как-то иначе или идущий слишком быстро для обыкновенного человека, — «Mob» следит за ним, повертывая в его сторону сотни своих голов и щупая его всеобнимающим взглядом.
Почему он не одевается, как все? Это подозрительно. И что могло заставить его идти так быстро по этой улице в день, когда все ходят медленно? Это странно…
Идут двое молодых людей и громко смеются. «Mob» напрягает внимание. Над чем смеяться в этой жизни, где все так непонятно, когда нет работы? Смех вызывает в животном легкое раздражение, враждебное веселью. Несколько голов угрюмо поворачиваются во след весельчакам, ворчат…
Но «Mob» сама смеется, когда она видит, как на площади торговец газетами мечется среди вагонов трамвая, с трех сторон набегающих на него, грозя раздавить. Испуг человека, которому грозит смерть, понятен ей, а все, что она понимает в таинственной суете жизни, радует ее…
Вот едет на автомобиле известный всему городу и даже всей стране — хозяин. «Mob» смотрит на него с глубоким интересом, она сливает свои глаза в один луч, освещающий сухое, костлявое и желтое лицо хозяина тусклым блеском уважения к нему. Так смотрят старые, еще в детстве укрощенные медведи на своего укротителя. «Mob» понимает хозяина — это сила. Это великий человек — тысячи работают для того, чтобы он жил, тысячи! В хозяине для «Mob» есть совершенно ясный смысл, — хозяин дает работу. Но вот — в вагоне трамвая сидит седой человек, у него суровое лицо и строгие глаза. «Mob» тоже знает, кто он, о нем часто пишут в газетах, как о сумасшедшем, который хочет разрушить государство, отнять все фабрики, железные дороги, суда, — все отнять… Газеты говорят, что это — безумная и смешная затея. Толпа смотрит на старика с укором, с холодным осуждением, с пренебрежительным любопытством. Сумасшедший — это всегда любопытно.
«Mob» только ощущает, она только видит. Она не может претворять своих впечатлений в мысли, душа ее — нема, и сердце — слепо.
…Люди идут, идут один за другим, и непонятно, странно, необъяснимо — куда, зачем они идут? Их страшно много, и они разнообразны гораздо более, чем куски железа, дерева, камня, разнообразнее монет, материй и всех орудий, которыми работало вчера животное. Это раздражает «Mob». Она смутно чувствует, что есть другая жизнь, построенная иначе, чем ее, с другими привычками, жизнь, полная чем-то заманчиво-неизвестным…
Подозрительное ожидание опасности медленно питается чувством раздражения, оно тонкими иглами царапает слепое сердце животного. Его глаза становятся темнее, плотнее, бесформенное тело заметно напрягается, вздрагивает, обнимаемое бессознательным волнением…
Мелькают люди, летят вагоны, автомобили… В окнах магазинов дразнят взгляд какие-то блестящие вещи. Их назначение неизвестно, но они тянут к себе внимание, вызывают желание обладать ими…
«Mob» волнуется…
Она смутно чувствует себя одинокой в этой жизни, одинокой и отрицаемой всеми нарядными людьми. Она замечает, как чисто вымыты их шеи, как тонки и белы руки, лица их лоснятся и блестят спокойной сытостью — невольно представляется пища, которую пожирают эти люди каждый день. Должно быть, это удивительно вкусные вещи, если от них так хорошо блестит кожа и так кругло-красиво вырастают животы…
«Mob» чувствует во чреве своем зависть, которая остро щекочет ей желудок…
В дорогих и легких колясках едут красивые, гибкие женщины. Они вызывающе лежат на подушках, вытянув маленькие ноги, лица их, как звезды, красивые глаза зовут людей улыбнуться.
«Смотрите, как мы прекрасны!» — молча рассказывают женщины.
Толпа внимательно смотрит и сравнивает этих женщин со своими женами. Очень костлявые или слишком толстые, жены всегда жадны и часто хворают. У них особенно часто болят зубы и расстраиваются желудки. И постоянно ругаются они одна с другой.
«Mob» чувственно раздевает женщин в колясках, щупает их груди, ноги. И, представляя нагое, сытое, упругое, сверкающее тело женщин, — «Mob» не может сдержать острое чувство восхищения, она вслух обменивается сама с собой словами, от которых пахнет горячим, жирным потом, словами краткими и сильными, как пощечина тяжелой, грязной руки…
«Mob» хочет женщину. Ее глаза горят, жадно обнимая мелькающие мимо тонкие, крепкие тела красавиц.
Сверкают дети, звучит их смех и крики. Чисто одетые, здоровые дети, на прямых и стройных ногах. Розовощекие, веселые…
Дети «Mob» худосочны, желты, ноги у них почему-то кривые. Это очень часто — кривые ноги у детей. Должно быть, тут виноваты матери, они что-нибудь делают не так, когда родят…
Сравнения рождают зависть в темном сердце «Mob».
Теперь к раздражению толпы примешивается враждебность, которая всегда пышно растет на плодородной почве зависти. Черное, огромное тело неуклюже двигает своими частями, сотни глаз внимательно и колко встречают все, что незнакомо и непонятно им.
«Mob» чувствует, что у нее есть враг, хитрый, сильный, рассеянный повсюду и потому неуловимый. Он где-то близко и — нигде. Он забрал себе все вкусные вещи, красивых женщин, розовых детей, коляски, яркие шелковые ткани и раздает все это кому хочет, но — не «Mob». Ее он презирает, отрицает и не видит, как и она его…
«Mob» ищет, нюхает, следит за всем. Но все обычно, и хотя в жизни улиц есть много нового, неведомого ей, оно течет, мелькает мимо, не задевая туго натянутых струн ее враждебности, неясного желания поймать кого-то и раздавить.
Посреди площади стоит полицейский в серой шляпе. Его бритое лицо блестит, точно медь. Этот человек непобедимо силен, потому что у него в руках короткая, толстая палка, налитая свинцом.
«Mob» искоса поглядывает на эту палку. Она знает палки, она видела их сотни тысяч, и все они — просто дерево или железо.
Но в этой — короткой и тупой — сокрыта дьявольская сила, против которой нельзя идти, невозможно.
«Mob» глухо и слепо враждебна всему, она волнуется, она готова на что-то страшное. И невольно меряет глазами короткую, тупую палку…
В темном хламе бессознательного всегда тлеет страх…
Жизнь непрерывно ревет, неустанная в своем движении. Откуда в ней эта энергия, когда «Mob» не работает?
И все с большей ясностью толпа чувствует свое одиночество, ощущает какой-то обман и, все более раздражаясь, зорко ищет, на что бы положить свою руку.
Она становится теперь чуткой и восприимчивой — ничто новое для нее не проходит мимо не замеченное ею. Она теперь осмеивает резко и зло, и человек в слишком широкой серой шляпе должен ускорить шаги под насмешливыми уколами ее взглядов и бичами ее восклицаний. Женщина, переходя площадь, чуть-чуть подняла юбки, но, увидав, какими глазами толпа смотрит на ее ноги, тотчас же, как будто ее ударили по руке, расправила пальцы, державшие материю…
На площадь откуда-то вываливается пьяный. Он идет, опустив голову на грудь, бормочет что-то, и его тело, размытое вином, бессильно качается, готовое каждую секунду упасть, разбиться о мостовую, о рельсы…
Он сунул одну руку в карман, в другой у него измятая, пыльная шляпа, он размахивает ею и ничего не видит.
На площади, попадая в дикий вихрь металлических звуков, он немного приходит в себя, останавливается и смотрит вокруг влажными, туманными глазами. Со всех сторон на него летят вагоны, коляски, — двигается какая-то длинная нить, на которой нанизаны темные бусы. Раздражительно звонят колокольчики вагонов, предупреждая его, цокают подковы лошадей, все гудит, гремит, лезет на него.
«Mob» чувствует возможность чего-то, что, может быть, немного развлечет ее. Она снова сливает сотни своих взглядов в один луч и следит, ждет…
Кондуктор вагона звонит и орет пьяному, он перегнулся через перила, лицо его красно от крика, — пьяный дружески машет ему шляпой и шагает на рельсы под вагон. Откинувшись всем корпусом назад, закрыв глаза, кондуктор с силою поворачивает ручку, вагон весь вздрагивает и с треском останавливается…
Пьяный шагает дальше — он надел шляпу на голову и снова наклонил лицо к земле.
Но из-за первого вагона, не торопясь, выскальзывает другой и подшибает ноги пьяного, он грузно валится сначала в сетку, потом мягко падает с нее на рельсы, и сетка толкает, везет его скомканное тело по земле…
Видно, как хлопают по земле руки и ноги пьяного. Красно и тонко улыбнулась кровь, точно подманивая к себе кого-то…
Раздается резкий визг женщин в вагоне, но все звуки тотчас гаснут в густом, торжествующем вопле «Mob» — точно на них вдруг кинули тяжелое покрывало, влажное и давящее. Тревожный звон колокольчиков, удары копыт, вой электричества — все сразу задушено ужасом перед черной волной, волной толпы, которая с животным ревом бросилась вперед, ударилась о вагоны, облила, захлестнула их темными брызгами и начала работать.
Пугливо и кратко вздрагивают разбиваемые стекла в окнах вагона. Ничего не видно, только бьется и трепещет огромное тело «Mob», и ничего не слышно, кроме ее вопля, возбужденного крика, которым она радостно возвещает о себе, о своей силе, о том, что, наконец, и она тоже нашла свое дело.
В воздухе мелькают сотни больших рук, блестят десятки глаз жадным блеском странного, острого голода.
Кого-то бьет она, черная «Mob», кого-то разрывает, кому-то мстит…
Из бури ее слитных криков все чаще раздается, сверкает, точно длинный, гибкий нож, шипящее слово:
— Линч!
Оно имеет магическую силу объединять все смутные желания «Mob», оно все гуще сливает в себе ее крики:
— Линч!
Несколько частей толпы вскинулись на крыши вагонов, и оттуда тоже вьется по воздуху, свистя, как бич, и мягко извиваясь:
— Линч!
Вот в центре ее образовалось плотное ядро, оно поглотило, всосало что-то в себя и двигается, вытекает из толпы. Ее густое тело послушно раздается перед натиском из центра и, постепенно разрываясь, выдвигает из недр своих этот плотный, черный ком — свою голову, свою пасть.
В зубах этой пасти качается оборванный, окровавленный человек — он был кондуктором вагона, как это видно по нашивкам на его лохмотьях.
Теперь он — кусок изжеванного мяса, — свежего мяса, вызывающе вкусно облитого яркой кровью.
Черная пасть толпы несет его и продолжает жевать, и руки ее, точно щупальцы спрута, обвивают это тело без лица.
«Mob» воет:
— Линч!
И слагается за головой своей в длинное, плотное туловище, готовое проглотить множество свежего мяса.
Но вдруг откуда-то перед нею встает бритый человек с медным лицом. Он надвинул свою серую шляпу на глаза, встал, точно серый камень, на дороге толпы и молча поднял в воздух свою палку.
Голова толпы пошатнулась вправо, влево, желая ускользнуть от этой палки, обойти ее.
Полицейский неподвижен, палка в руке его не вздрагивает, и не мигают его спокойные, твердые глаза.
Эта уверенность в своей силе сразу веет холодом в горячее лицо «Mob».
Если человек один встает на ее дороге, один, против ее желания, тяжелого и сильного, как лава, если он так спокоен — значит, он непобедим!..
Она что-то кричит ему в лицо, размахивает щупальцами, как будто хочет обнять ими широкие плечи полицейского, но уже в ее крике, хотя и раздраженном, звучит нечто жалобное. И, когда медное лицо полицейского тускло темнеет, когда его рука еще выше поднимает короткую, тупую палку, — рев толпы начинает странно прерываться, и туловище ее постепенно, медленно разваливается, хотя голова «Mob» все еще спорит, мотается из стороны в сторону, хочет ползти дальше.
Вот идут, не торопясь, еще двое людей с палками. Щупальцы «Mob» бессильно выпускают охваченное ими тело, оно падает на колени, раскидываясь у ног представителя закона, и он простирает над ним короткий и тупой символ своей власти…
Голова «Mob» тоже медленно распадается на части, — туловища у нее уже нет, — по площади устало и подавленно расползаются темные фигуры людей, — точно черные бусы огромного ожерелья рассыпались по ее грязному кругу.
В желоба улиц молча и угрюмо идут разорванные, разрозненные люди…
…Стальные, керосиновые и все другие короли Соединенных Штатов всегда смущали мое воображение. Людей, у которых так много денег, я не мог себе представить обыкновенными людьми.
Мне казалось, что у каждого из них по крайней мере три желудка и полтораста штук зубов во рту. Я был уверен, что миллионер каждый день с шести часов утра и до двенадцати ночи все время, без отдыха — ест. Он истребляет самую дорогую пищу: гусей, индеек, поросят, редиску с маслом, пуддинги, кэки и прочие вкусные вещи. К вечеру он так устает работать челюстями, что приказывает жевать пищу неграм, а сам уж только проглатывает ее. Наконец, он совершенно теряет энергию, и, облитого потом, задыхающегося, негры уносят его спать. А наутро, с шести часов, он снова начинает свою мучительную жизнь.
Однако и такое напряжение сил не позволяет ему проесть даже половину процентов с капитала.
Разумеется, такая жизнь тяжела. Но — что же делать? Какой смысл быть миллионером, если ты не можешь съесть больше, чем обыкновенный человек?
Мне казалось, он должен носить белье из парчи, каблуки его сапог подбиты золотыми гвоздями, а на голове, вместо шляпы, что-нибудь из бриллиантов. Его сюртук сшит из самого дорогого бархата, имеет не менее пятидесяти футов длины и украшен золотыми пуговицами в количестве не меньше трехсот штук. По праздникам он надевает сразу восемь сюртуков и шесть пар брюк. Конечно, это и неудобно, и стесняет… Но, будучи таким богатым, нельзя же одеваться, как все…
Карман миллионера я понимал как яму, куда свободно можно спрятать церковь, здание сената и все, что нужно… Однако, представляя емкость живота такого джентльмена подобной трюму хорошего морского парохода, — я не мог вообразить длину ноги и брюк этого существа. Но я думал, что одеяло, под которым он спит, должно быть не меньше квадратной мили. И если он жует табак, то, разумеется, самый лучший и фунта по два сразу. А если нюхает, так не меньше фунта на один прием. Деньги требуют, чтобы их тратили…
Пальцы его рук обладают удивительным чутьем и волшебной силой удлиняться по желанию: если он, сидя в Нью-Йорке, почувствует, что где-то в Сибири вырос доллар, — он протягивает руку через Берингов пролив и срывает любимое растение, не сходя с места.
Странно, что при всем этом я не мог представить — какой вид имеет голова чудовища. Более того, голова казалась мне совершенно лишней при этой массе мускулов и кости, одушевленной влечением выжимать из всего золото. Вообще, мое представление о миллионере не имело законченной формы. В кратких словах, это были прежде всего длинные эластичные руки. Они охватили весь земной шар, приблизили его к большой, темной пасти, и эта пасть сосет, грызет и жует нашу планету, обливая ее жадной слюной, как горячую печеную картофелину…
Можете вообразить мое изумление, когда я, встретив миллионера, увидал, что это самый обыкновенный человек.
Передо мной сидел в глубоком кресле длинный, сухой старик, спокойно сложив на животе нормального размера коричневые сморщенные руки обычной человеческой величины. Дряблая кожа его лица была тщательно выбрита, устало опущенная нижняя губа открывала хорошо сделанные челюсти, они были усажены золотыми зубами. Верхняя губа — бритая, бескровная и тонкая — плотно прилипла к его жевательной машинке, и когда старик говорил, она почти не двигалась. Его бесцветные глаза не имели бровей, матовый череп был лишен волос. Казалось, что этому лицу немного нехватало кожи и все оно — красноватое, неподвижное и гладкое — напоминало о лице новорожденного ребенка. Трудно было определить — начинает это существо свою жизнь или уже подошло к ее концу… Одет он был тоже как простой смертный. Перстень, часы и зубы — это все золото, какое было на нем. Взятое вместе, оно весило, вероятно, менее полуфунта. В общем этот человек напоминал собой старого слугу из аристократического дома Европы…
Обстановка комнаты, в которой он принял меня, не поражала роскошью, не восхищала красотой. Мебель была солидная, вот все, что можно сказать о ней.
«Вероятно, в этот дом иногда заходят слоны…» — вот какую мысль вызывала мебель.
— Это вы… миллионер? — спросил я, не веря своим глазам.
— О, да! — ответил он, убежденно кивая головой.
Я сделал вид, что верю ему, и решил сразу вывести его на чистую воду.
— Сколько вы можете съесть мяса за завтраком? — поставил я ему вопрос.
— Я не ем мяса! — объявил он. — Ломтик апельсина, яйцо, маленькая чашка чая — вот все…
Его невинные глаза младенца тускло блестели передо мной, как две большие капли мутной воды, и я не видел в них ни одной искры лжи.
— Хорошо! — сказал я в недоумении. — Но будьте искренны, скажите мне откровенно — сколько раз в день едите вы?
— Два! — спокойно ответил он. — Завтрак и обед — это вполне достаточно для меня. На обед тарелка супа, белое мясо и что-нибудь сладкое. Фрукты. Чашка кофе. Сигара…
Мое изумление росло с быстротой тыквы. Он смотрел на меня глазами святого. Я перевел дух и сказал:
— Но если это правда, — что же вы делаете с вашими деньгами?
Тогда он немного приподнял плечи, его глаза пошевелились в орбитах, и он ответил:
— Я делаю ими еще деньги.
— Зачем?
— Чтобы сделать еще деньги…
— Зачем? — повторил я.
Он наклонился ко мне, упираясь локтями в ручки кресла, и с оттенком некоторого любопытства спросил:
— Вы — сумасшедший?
— А вы? — ответил я вопросом.
Старик наклонил голову и сквозь золото зубов протянул:
— Забавный малый… Я, может быть, первый раз вижу такого…
После этого он поднял голову и, растянув рот далеко к ушам, стал молча рассматривать меня. Судя по спокойствию его лица, он, видимо, считал себя вполне нормальным человеком. В его галстухе я заметил булавку с небольшим бриллиантом. Имей этот камень величину каблука, я еще понял бы что-нибудь.
— Чем же вы занимаетесь? — спросил я.
— Делаю деньги! — кратко сказал он, подняв плечи.
— Фальшивый монетчик? — с радостью воскликнул я; мне показалось, что я приближаюсь к открытию тайны. Но тут он начал негромко икать. Все его тело вздрагивало, как будто невидимая рука щекотала его подмышками. Его глаза часто мигали.
— Это весело! — сказал он, успокоясь и обливая мое лицо влагой довольного взгляда. — Спросите еще что-нибудь! — предложил он и зачем-то надул щеки.
Я подумал и твердо поставил ему вопрос:
— Как вы делаете деньги?
— А! Понимаю! — сказал он, кивая головой. — Это очень просто. У меня железные дороги. Фермеры производят товар. Я его доставляю на рынки. Рассчитываешь, сколько нужно оставить фермеру денег, чтобы он не умер с голоду и мог работать дальше, а все остальное берешь себе, как тариф за провоз. Очень просто.
— Фермеры довольны этим?
— Не все, я думаю! — сказал он с детской простотой. — Но, говорят, все люди ничем и никогда не могут быть довольны. Всегда есть чудаки, которые ворчат…
— Правительство не мешает вам? — скромно спросил я.
— Правительство? — повторил он и задумался, потирая пальцами лоб. Потом, как бы вспомнив что-то, кивнул головой. — Ага… Это те… в Вашингтоне. Нет, они не мешают. Это очень добрые ребята… Среди них есть кое-кто из моего клуба. Но их редко видишь… Поэтому иногда забываешь о них. Нет, они не мешают, — повторил он и тотчас же с любопытством спросил:
— А разве есть правительства, которые мешают людям делать деньги?
Я почувствовал себя смущенным моей наивностью и его мудростью.
— Нет, — тихо сказал я, — я не о том… Я, видите ли, думал, что иногда правительство должно бы запрещать явный грабеж…
— Н-но! — возразил он. — Это идеализм. Здесь это не принято. Правительство не имеет права вмешиваться в частные дела…
Моя скромность увеличивалась перед этой спокойной мудростью ребенка.
— Но разве разорение одним человеком многих — частное дело? — вежливо осведомился я.
— Разорение? — повторил он, широко открыв глаза. — Разорение — это когда дороги рабочие руки. И когда стачка. Но у нас есть эмигранты. Они всегда понижают плату рабочим и охотно замещают стачечников. Когда их наберется в страну достаточно для того, чтобы они дешево работали и много покупали, — все будет хорошо.
Он несколько оживился и стал менее похож на старика и младенца, смешанных в одном лице. Его тонкие, темные пальцы зашевелились, и сухой голос быстрее затрещал в моих ушах.
— Правительство? Это, пожалуй, интересный вопрос, да. Хорошее правительство необходимо. Оно разрешает такие задачи: в стране должно быть столько народа, сколько мне нужно для того, чтобы он купил у меня все, что я хочу продать. Рабочих должно быть столько, чтобы я в них не нуждался. Но — ни одного лишнего! Тогда — не будет социалистов. И стачек. Правительство не должно брать высоких налогов. Все, что может дать народ, — я сам возьму. Вот что я называю — хорошее правительство.
«Он обнаруживает глупость — это несомненный признак сознания своего величия, — подумал я. — Пожалуй, он действительно король…»
— Мне нужно, — продолжал он уверенным и твердым тоном, — чтобы в стране был порядок. Правительство нанимает за небольшую плату разных философов, которые не менее восьми часов каждое воскресенье учат народ уважать законы. Если для этого недостаточно философов — пускайте в дело солдат. Здесь важны не приемы, а только результаты. Потребитель и рабочий обязаны уважать законы. Вот и все! — закончил он, играя пальцами.
«Нет, он не глуп, едва ли он король!» — подумал я и спросил: — Вы довольны современным правительством?
Он ответил не сразу.
— Оно делает меньше, чем может. Я говорю: эмигрантов нужно пока пускать в страну. Но у нас есть политическая свобода, которой они пользуются, — за это нужно заплатить. Пусть же каждый из них привозит с собой хотя бы 500 долларов. Человек, у которого есть 500 долларов, в десять раз лучше того, который имеет только 50… Дурные люди — бродяги, нищие, больные и прочие лентяи — нигде не нужны…
— Но ведь это сократит приток эмигрантов… — сказал я.
Старик утвердительно кивнул головой.
— Со временем я предложу совершенно закрыть для них двери в страну. А пока пусть каждый привезет немного золота… Это полезно для страны. Потом, необходимо увеличить срок для получения гражданских прав. Впоследствии его придется вовсе уничтожить. Пусть те, которые желают работать для американцев, — работают, но совсем не следует давать им права американских граждан. Американцев уже довольно сделано. Каждый из них сам способен позаботиться о том, чтобы население страны увеличивалось. Все это — дело правительства. Его необходимо поставить иначе. Члены правительства все должны быть акционерами в промышленных предприятиях — тогда они скорее и легче поймут интересы страны. Теперь мне нужно покупать сенаторов, чтобы убедить их в необходимости для меня… разных мелочей. Тогда это будет лишнее…
Он вздохнул, дрыгнул ногой и добавил:
— Жизнь видишь правильно только с высоты горы золота.
Теперь, когда его политические взгляды были достаточно ясны, я спросил его:
— А как вы думаете о религии?
— О! — воскликнул он, ударив себя по колену и энергично двигая бровями. — Очень хорошо думаю! Религия — это необходимо народу. Я искренно верю в это. И даже сам по воскресеньям говорю проповеди в церкви… да, как же!
— А что вы говорите? — спросил я.
— Все, что может сказать в церкви истинный христианин, все! — убежденно сказал он. — Я проповедую, конечно, в бедном приходе — бедняки всегда нуждаются в добром слове и отеческом поучении… Я говорю им…
Лицо его на минуту приняло младенческое выражение, но, вслед за тем, он плотно сжал губы и поднял глаза к потолку, где амуры стыдливо закрывали обнаженное тело толстой женщины с розовой кожей иоркширской свиньи. Бесцветные глаза его отразили в своей глубине пестроту красок на потолке и заблестели разноцветными искрами. Он тихо начал:
— Братья и сестры во Христе! Не поддавайтесь внушениям хитрого Дьявола зависти, гоните прочь от себя все земное. Жизнь на земле кратковременна: человек только до сорока лет хороший работник, после сорока его уже не принимают на фабрики. Жизнь — не прочна. Вы работаете, — неверное движение руки — и машина дробит вам кости, — солнечный удар — и готово! Вас везде стерегут болезни, всюду несчастия! Бедный человек подобен слепому на крыше высокого дома, — куда бы он ни пошел, он упадет и разобьется, как говорит апостол Иаков, брат апостола Иуды. Братья! Вы не должны ценить земную жизнь, она — создание Дьявола, похитителя душ. Царство ваше, о милые дети Христа, не от мира сего, как и царство Отца вашего, — оно на небесах. И если вы терпеливо, без жалоб, без ропота, тихо окончите ваш земной путь, он примет вас в селениях рая и наградит вас за труды на земле — вечным блаженством. Эта жизнь — только чистилище для ваших душ, и чем больше вы страдаете здесь, тем большее блаженство ждет вас там, — как сказал сам апостол Иуда.
Он указал рукою в потолок, подумал и продолжал холодно и твердо:
— Да, дорогие братья и сестры! Вся эта жизнь пуста и ничтожна, если мы не приносим ее в жертву любви к ближнему, кто бы он ни был. Не отдавайте сердца во власть бесам зависти! Чему вы можете завидовать? Земные блага — это призраки, это игрушки Дьявола. Мы все умрем — богатые и бедные, цари и углекопы, банкиры и чистильщики улиц. В прохладных садах рая, быть может, углекопы станут царями, а царь будет сметать метлой с дорожек сада опавшие листья и бумажки от конфет, которыми вы будете питаться каждый день. Братья! Чего желать на земле, в этом темном лесу греха, где душа плутает, как ребенок? Идите в рай путем любви и кротости, терпите молча все, что выпадет вам на долю. Любите всех и даже унижающих вас…
Он вновь закрыл глаза и, покачиваясь в кресле, продолжал:
— Не слушайте людей, которые возбуждают в сердцах ваших греховное чувство зависти, указывая вам на бедность одних и богатство других. Эти люди — посланники Дьявола, господь запрещает завидовать ближнему. И богатые бедны, они бедны любовью к ним. «Возлюбите богатого, ибо он есть избранник божий!» — воскликнул Иуда, брат господень, первосвященник храма. Не внимайте проповеди равенства и других измышлений Дьявола. Что значит равенство здесь, на земле? Стремитесь только сравняться друг с другом в чистоте души пред лицом бога вашего. Несите терпеливо крест ваш, и покорность облегчит вам эту ношу. С вами бог, дети мои, и больше вам ничего не нужно!
Старик замолчал, расширив рот, и, блестя золотом зубов, с торжеством посмотрел на меня.
— Вы хорошо пользуетесь религией! — заметил я.
— О, да! Я знаю цену ей, — сказал он. — Повторяю вам — религия необходима для бедных. Мне она нравится. На земле все принадлежит Дьяволу, говорит она. О человек, если хочешь спасти душу, не желай и ничего не трогай здесь, на земле! Ты насладишься жизнью после смерти — на небе все для тебя! Когда люди верят в это — с ними легко иметь дело. Да. Религия — масло. Чем обильнее мы будем смазывать ею машину жизни, тем меньше будет трения частей, тем легче задача машиниста…
«Да, он король!» — решил я и почтительно спросил у этого недавнего потомка свинопаса:
— А вы себя считаете христианином?
— О, да, конечно! — воскликнул он с полным убеждением. — Но, — он поднял руку кверху и внушительно сказал: — я в то же время американец, и, как таковой, я строгий моралист…
Его лицо приняло выражение драматическое: он оттопырил губы и подвинул уши к носу.
— Что вы хотите сказать?.. — понизив голос, осведомился я.
— Пусть это будет между нами! — тихо предупредил он. — Для американца невозможно признать Христа!
— Невозможно? — шопотом спросил я после паузы.
— Конечно, нет! — подтвердил он тоже шопотом.
— А почему? — спросил я, помолчав.
— Он — незаконнорожденный! — Старик подмигнул мне глазом и оглянулся вокруг. — Вы понимаете? Незаконнорожденный в Америке не может быть не только богом, но даже чиновником. Его нигде не принимают в приличном обществе. За него не выйдет замуж ни одна девушка. О, мы очень строги! А если бы мы признали Христа — нам пришлось бы признавать всех незаконнорожденных порядочными людьми… даже если это дети негра и белой. Подумайте, как это ужасно! А?
Должно быть, это было действительно ужасно — глаза старика позеленели и стали круглыми, как у совы. Он с усилием подтянул нижнюю губу кверху и плотно приклеил ее к зубам. Вероятно, он полагал, что эта гримаса сделает его лицо внушительным и строгим.
— А негра вы никак не можете признать за человека? — осведомился я, подавленный моралью демократической страны.
— Вот наивный малый! — воскликнул он с сожалением. — Да ведь они же черные! И от них пахнет. Мы линчуем негра, лишь только узнаем, что он жил с белой, как с женой. Сейчас его за шею веревкой и на дерево… без проволочек! Мы очень строги, если дело касается морали…
Он внушал мне теперь то почтение, с которым невольно относишься к несвежему трупу. Но я взялся за дело и должен исполнить его до конца. Я продолжал ставить вопросы, желая ускорить процесс истязания правды, свободы, разума и всего светлого, во что я верю.
— Как вы относитесь к социалистам?
— Они-то и есть слуги Дьявола! — быстро отозвался он, ударив себя ладонью по колену. — Социалисты — песок в машине жизни, песок, который, проникая всюду, расстраивает правильную работу механизма. У хорошего правительства не должно быть социалистов. В Америке они родятся. Значит — люди в Вашингтоне не вполне ясно понимают свои задачи. Они должны лишать социалистов гражданских прав. Это уже кое-что. Я говорю — правительство должно стоять ближе к жизни. Для этого все его члены должны быть набираемы в среде миллионеров. Так!
— Вы очень цельный человек! — сказал я.
— О, да! — согласился он, утвердительно кивая головой. Теперь с его лица совершенно исчезло все детское и на щеках явились глубокие морщины.
Мне захотелось спросить его об искусстве.
— Как вы относитесь… — начал я, но он поднял палец и заговорил сам:
— В голове социалиста — атеизм, в животе у него — анархизм. Его душа окрылена Дьяволом крыльями безумия и злобы… Для борьбы с социалистом необходимо иметь больше религии и солдат. Религия — против атеизма, солдаты — для анархии. Сначала — насыпьте в голову социалиста свинца церковных проповедей. Если это не вылечит его — пусть солдаты набросают ему свинца в живот!..
Он убежденно кивнул головой и твердо сказал:
— Велика сила Дьявола!
— О, да! — охотно согласился я.
Впервые наблюдал я силу влияния Желтого Дьявола — Золота — в такой яркой форме. Сухие, просверленные подагрой и ревматизмом кости старика, его слабое, истощенное тело в мешке старой кожи, вся эта небольшая куча ветхого хлама была теперь воодушевлена холодной и жесткой волей Желтого Отца лжи и духовного разврата. Глаза старика сверкали, как две новые монеты, и весь он стал крепче и суше. Теперь он еще больше походил на слугу, но я уже знал, кто его господин.
— Что вы думаете об искусстве? — спросил я.
Он взглянул на меня, провел рукой по своему лицу и стер с него выражение жесткой злобы. Снова что-то младенческое явилось на этом лице.
— Как вы сказали? — спросил он.
— Что вы думаете об искусстве?
— О! — спокойно отозвался он. — Я не думаю о нем, я просто покупаю его…
— Мне это известно. Но, может быть, у вас есть свои взгляды и требования к нему?
— А! Конечно, я имею требования… Оно должно быть забавно, это искусство, — вот чего я требую. Нужно, чтобы я смеялся. В моем деле мало смешного. Необходимо вспрыснуть мозг иногда чем-нибудь успокаивающим… а иногда возбуждающим энергию тела. Когда искусство делают на потолке или на стенах, оно должно возбуждать аппетит… Рекламы следует писать самыми лучшими, яркими красками. Нужно, чтобы реклама схватила вас за нос издали, еще за милю от нее, и сразу привела, куда она зовет. Тогда она оправдает деньги. Статуи или вазы — всегда лучше из бронзы, чем из мрамора или фарфора: прислуга не так часто сломает бронзу, как фарфор. Очень хорошо — бои петухов и травля крыс. Это я видел в Лондоне… очень хорошо! Бокс — тоже хорошо, но не следует допускать убийства… Музыка должна быть патриотична. Марш — это всегда хорошо, но лучший марш — американский. Америка — лучшая страна мира, — вот почему американская музыка лучше всех на земле. Хорошая музыка всегда там, где хорошие люди. Американцы — лучшие люди земли. У них больше всего денег. Никто не имеет столько денег, как мы. Поэтому к нам скоро приедет весь мир…
Я слушал, как самодовольно болтал этот больной ребенок, и с благодарностью думал о дикарях Тасмании. Говорят, и они тоже людоеды, но у них все-таки развито эстетическое чувство.
— Вы бываете в театре? — спросил я старого раба Желтого Дьявола, чтобы остановить его хвастовство страной, которую он осквернил своей жизнью.
— Театр? О, да! Я знаю, это тоже искусство! — уверенно сказал он.
— А что вам нравится в театре?
— Хорошо, когда много молодых дам декольте, а вы сидите выше их! — ответил он, подумав.
— Что вы любите больше всего в театре? — спросил я, приходя в отчаяние.
— О! — воскликнул он, раздвинув рот во всю ширину щек. — Конечно, артисток, как все люди… Если артистки красивы и молоды — они всегда искусны. Но трудно угадать сразу, которая действительно молода. Они все так хорошо притворяются. Я понимаю, это их ремесло. Но иногда думаешь — ага, вот это девушка! Потом оказывается, что ей пятьдесят лет и она имела не менее двухсот любовников. Это уже неприятно… Артистки цирка лучше артисток театра. Они почти всегда моложе и более гибки…
Он, видимо, был хорошим знатоком в этой области. Даже я, закоренелый грешник, всю жизнь утопавший в пороках, многое узнал от него только впервые.
— А как вам нравятся стихи? — спросил я его.
— Стихи? — переспросил он, опуская глаза к сапогам и наморщив лоб. Подумал и, вскинув голову, показал мне все зубы сразу. — Стихи? О, да! Мне очень нравятся стихи. Жизнь будет очень весела, когда все начнут печатать рекламы в стихах.
— Кто ваш любимый поэт? — поспешил я поставить другой вопрос.
Старик взглянул на меня в недоумении и медленно спросил:
— Как вы сказали?
Я повторил вопрос.
— Гм… вы очень забавный малый! — сказал он, с сомнением качая головой. — За что же я буду любить поэта? И зачем нужно любить его?
— Извините меня! — произнес я, отирая пот со лба. — Я хотел спросить вас, какая ваша любимая книга? Я исключаю книжку чеков…
— О! Это другое дело! — согласился он. — Я люблю две книги — библию и Главную Бухгалтерскую. Они обе одинаково вдохновляют ум. Уже когда берешь их в руки, — чувствуешь, что в них сила, которая дает тебе все, что нужно.
«Он издевается надо мной!» — подумал я и внимательно взглянул в его лицо. Нет. Его глаза убивали всякое сомнение в искренности этого младенца. Он сидел в кресле, как высохшее ядро ореха в своей скорлупе, и было видно, что он уверен в истине своих слов.
— Да! — продолжал он, рассматривая ногти. — Это вполне хорошие книги! Одну написали пророки, другую создал я сам. В моей книге мало слов. В ней цифры. Они рассказывают о том, что может сделать человек, если захочет работать честно и усердно. После моей смерти правительство должно бы опубликовать мою книгу. Пусть люди видят, как нужно идти, чтобы подняться на эту высоту.
И торжественным жестом победителя он обвел вокруг себя.
Я чувствовал, что пора прекратить беседу. Не всякая голова способна относиться безразлично, когда по ней топают ногами.
— Может быть, вы скажете что-нибудь о науке? — тихо спросил я.
— Наука? — он поднял палец, глаза и посмотрел в потолок. Затем вынул часы, взглянул, который час, закрыл крышку и, намотав цепочку на палец, покачал часами в воздухе. После всего этого он вздохнул и заговорил:
— Наука… Да, я знаю! Это — книги. Если в них хорошо пишут об Америке — книги полезны. Но в книгах редко пишут правду. Эти… поэты, которые делают книги, — мало зарабатывают, я думаю. В стране, где каждый занят делом, некому читать книги… Да, поэты злы, потому что у них не покупают книг. Правительство должно хорошо платить писателям книг. Сытый человек всегда добр и весел. Если вообще нужны книги об Америке, следует нанять хороших поэтов, и тогда будут сделаны все книги, какие нужны для Америки… Вот и все.
— Вы несколько узко определяете науку! — заметил я.
Он опустил веки и задумался. Потом вновь открыл глаза и уверенно продолжал:
— Ну да, учителя, философы… это тоже наука. Профессора, акушерки, дантисты, я знаю. Адвокаты, доктора, инженеры. All right. Это необходимо. Хорошие науки… не должны учить дурному… Но — учитель дочери моей сказал мне однажды, что существуют социальные науки… Этого я не понимаю. Я думаю, это вредно. Хорошая наука не может быть сделана социалистом. Социалисты вовсе не должны делать науку. Науку, которая полезна или забавна, делает Эдисон, да. Фонограф, синематограф — это полезно. А когда много книг с науками — это лишнее. Людям не следует читать книг, которые могут возбудить в уме… разные сомнения. Все на земле идет как нужно… И вовсе незачем путать книги в дела…
Я встал.
— О! Вы уходите? — спросил он.
— Да! — сказал я. — Быть может, теперь, когда я ухожу, вы, наконец, все-таки объясните мне — какой смысл быть миллионером?
Он начал икать и дрыгать ногами вместо ответа. Может быть, такова была его манера смеяться?
— Это привычка! — воскликнул он, переводя дух.
— Что привычка? — спросил я.
— Быть миллионером… это привычка!
Я подумал и поставил ему мой последний вопрос:
— Вы думаете, что бродяги, курильщики опиума и миллионеры — явления одного порядка?
Это, должно быть, обидело его. Он сделал круглые глаза, окрасил их желчью в зеленый цвет и сухо ответил:
— Я думаю, что вы плохо воспитаны.
— До свиданья! — сказал я.
Он любезно проводил меня до крыльца и остался стоять на верхней ступеньке лестницы, внимательно рассматривая носки своих сапог. Перед его домом лежала площадка, поросшая густою, ровно подстриженной травой. Я шагал по ней и наслаждался мыслью о том, что больше уже не увижу этого человека.
— Галло! — услышал я сзади себя.
Обернулся. Он стоял там, на крыльце, и смотрел на меня.
— А что, у вас в Европе есть лишние короли? — медленно спросил он.
— Мне кажется, они все лишние! — ответил я.
Он сплюнул направо и сказал:
— Я думаю нанять для себя пару хороших королей, а?
— Зачем это вам?
— Забавно, знаете. Я приказал бы им боксировать вот здесь…
Он указал на площадку перед домом и добавил тоном вопроса:
— От часа до половины второго каждый день, а? После завтрака приятно отдать полчаса искусству… хорошо.
Он говорил серьезно, и было видно, что он приложит все усилия, чтобы осуществить свое желание.
— Зачем вам нужны короли для этой цели? — осведомился я.
— Этого здесь еще ни у кого нет! — кратко объяснил он.
— Но ведь короли дерутся только чужими руками! — сказал я и пошел.
— Галло! — позвал он в другой раз.
Я снова остановился. Он все еще стоял на старом месте, сунув руки в карманы. На лице его выражалось что-то мечтательное.
— Вы что? — спросил я.
Он пожевал губами и медленно сказал:
— А как вы думаете, сколько это будет стоить — два короля для бокса, каждый день полчаса, в течение трех месяцев, э?
…Он пришел ко мне поздно вечером и, подозрительно оглянув мою комнату, негромко спросил:
— Могу я поговорить с вами полчаса наедине?
В тоне его голоса и во всей сутуловатой, худой фигуре было что-то таинственное и тревожное. Он сел на стул так осторожно, точно боялся, что мебель не сдержит его длинных и острых костей.
— Вы можете опустить штору на окне? — тихо спросил он.
— Пожалуйста! — сказал я и тотчас исполнил его желание.
Благодарно кивнув мне головой, он подмигнул в сторону окна и еще тише заметил:
— Всегда следят.
— Кто?
— Репортеры, разумеется.
Я внимательно посмотрел на него. Одетый очень прилично, даже щеголевато, он все-таки производил впечатление бедняка. Его лысый, угловатый череп блестел скромно и корректно. Чисто выбритое, очень худое лицо, серые, виновато улыбающиеся глаза, полуприкрытые светлыми ресницами. Когда он поднимал ресницы и смотрел прямо в лицо мне, я чувствовал себя перед какой-то туманной, не глубокой пустотой. Сидел он, подогнув ноги под стул, положив ладонь правой руки на колено, а левую, с котелком в ней, опустил к полу. Длинные пальцы рук немного дрожали, углы плотно сжатых губ были устало опущены — признак, что этот человек дорого заплатил за свой костюм.
— Позвольте вам представиться, — вздохнув и покосившись на окно, начал он, — я, так сказать, профессиональный грешник…
Я сделал вид, что не расслышал его слов, и наружно спокойно спросил:
— Как?
— Я — профессиональный грешник, — повторил он буква в букву и добавил: — Моя специальность — преступления против общественной морали…
В тоне этой фразы, звучала только скромность, я не уловил даже тени раскаяния в словах и на лице.
— Вы… не хотите ли стакан воды? — предложил я ему.
— Нет, благодарю вас! — отказался он, и виноватые глаза его с улыбкой остановились на моей фигуре.
— Вы, кажется, не вполне ясно понимаете меня?
— Нет, почему же! — возразил я, скрывая, по примеру европейских журналистов, невежество под маской развязности. Но он мне, очевидно, не поверил. Покачивая котелком в воздухе и скромно улыбаясь, он заговорил:
— Я приведу вам несколько фактов из моей деятельности, чтобы вам было понятно, кто я…
Здесь он вздохнул и опустил голову. И снова я был удивлен тем, что в этом вздохе было только утомление.
— Помните, — начал он, тихо покачивая шляпой, — в газетах писали о человеке… то есть о пьянице? Скандал в театре?
— Это господин из первого ряда, который во время патетической сцены встал, надел шляпу и начал кричать извозчика? — спросил я.
— Да! — подтвердил он и любезно добавил: — Это — я. Заметка под заголовком «Зверь, истязатель детей» — тоже мною вызвана, как и другая — «Муж, продающий свою жену»… Человек, преследовавший на улице даму нескромными предложениями, — это тоже я… Вообще, обо мне пишут не менее одного раза в неделю и всякий раз, когда требуется доказать испорченность нравов…
Все это он сказал негромко, очень внятно, но без хвастовства. Я ничего не понимал, но мне не хотелось показать ему это. Как все писатели, я тоже делаю всегда вид, будто знаю жизнь и людей, точно свои пять пальцев.
— Гм! — сказал я тоном философа. — Что же, вам доставляет удовольствие этот род занятий?
— Когда я был молод — это забавляло меня, не скрою, — ответил он. — Но теперь мне уже сорок пять лет, я женат, имею двух дочерей… В таком положении очень неудобно, когда вас раза два-три в неделю изображают в газетах как источник порока и разврата. Постоянно следят за вами репортеры, чтобы вы точно и во-время выполняли свои обязанности…
Я закашлялся, чтобы скрыть недоумение. Потом тоном сострадания спросил:
— Это у вас болезнь?
Он отрицательно качнул головой, помахал себе в лицо шляпой, как веером, и ответил:
— Нет, профессия. Я уже сказал вам, что моя специальность — мелкие скандалы на улицах и в публичных местах… Другие товарищи в нашем бюро занимаются более ответственными и крупными делами, например: оскорбление религиозного чувства, совращение женщин и девиц, кражи на сумму не выше тысячи долларов… — Он вздохнул, оглянулся вокруг и пояснил: — И прочие поступки против нравственности… а я делаю только мелкие скандалы…
Он говорил, как ремесленник о своем ремесле. Это меня начинало раздражать, и я саркастически спросил:
— Вас не удовлетворяет это?
— Нет! — просто ответил он.
Его простота обезоруживала и возбуждала острое любопытство. Помолчав, я поставил ему вопрос:
— Сидели в тюрьме?
— Три раза. А вообще я действую в размерах штрафа. Но штрафы платит, конечно, бюро… — объяснил он.
— Бюро? — невольно повторил я.
— О, да! Согласитесь, что мне самому невозможно платить штрафы! — с улыбкой сказал он. — Пятьдесят долларов в неделю — это очень немного для семьи в четыре человека…
— Дайте мне подумать об этом, — сказал я, встав со стула.
— Пожалуйста! — согласился он.
Я начал ходить по комнате взад и вперед мимо него, напряженно вспоминая все формы психических заболеваний. Мне хотелось определить характер его болезни, но я не мог. Было ясно одно — это не мания величия. Он следил за мной с любезной улыбкой на худом, истощенном лице и терпеливо ждал.
— Итак, бюро? — спросил я, останавливаясь против него.
— Да, — сказал он.
— Много служащих?
— В этом городе — 125 мужчин и 75 женщин…
— В этом городе? Значит… и в других городах — тоже бюро?
— Во всей стране, конечно! — сказал он, покровительственно улыбаясь.
Мне стало жалко себя.
— Но… что же они… — нерешительно спросил я, — чем же они занимаются, эти бюро?
— Нарушают законы нравственности! — скромно ответил он, встал со стула, сел в кресло, потянулся и с откровенным любопытством стал рассматривать мое лицо. Очевидно, я казался ему дикарем, и он переставал стесняться.
«Чорт побери! — подумалось мне. — Не надо показывать, что я ничего не понимаю…» — И, потирая руки, я оживленно сказал:
— Это интересно! Очень интересно!.. Только… зачем это?
— Что? — улыбаясь, спросил он.
— Да эти бюро для нарушения законов морали?
Он засмеялся добродушным смехом взрослого над глупостью ребенка. Я посмотрел на него и подумал, что, действительно, источником всех неприятностей в жизни является невежество.
— Как вы полагаете, надо жить, а? — спросил он.
— Конечно!
— И надо жить приятно?
— О, разумеется!
Этот человек встал, подошел ко мне и хлопнул меня по плечу.
— А разве можно наслаждаться жизнью, не нарушая законов морали, а?
Он отступил от меня, подмигнул мне, снова развалился в кресле, как вареная рыба на блюде, вынул сигару и закурил ее, не спросив моего разрешения. Потом продолжал:
— Кому приятно кушать землянику с карболовой кислотой?
И он бросил горящую спичку на пол.
Уж это всегда так, — сознав свое преимущество над ближним, человек сразу становится свиньей по отношению к нему.
— Мне трудно понять вас! — сознался я, глядя в его лицо.
Он улыбнулся и сказал:
— Я был лучшего мнения о ваших способностях…
Становясь все свободнее в своих манерах, он сбросил пепел сигары прямо на пол, полузакрыл глаза и, следя сквозь ресницы за струями дыма своей сигары, заговорил тоном знатока дела:
— Вы мало знакомы с моралью — вот что я вижу…
— Нет, я иногда сталкивался с ней, — скромно возразил я.
Он вынул сигару изо рта, посмотрел на конец ее и философски заметил:
— Удариться лбом об стену — это еще не значит изучить стену.
— Да, я согласен с этим. Но почему-то я всегда отскакиваю от морали, как мяч от стены…
— Здесь виден недостаток воспитания! — сказал он резонерски.
— Очень может быть, — согласился я. — Самым отчаянным моралистом, которого я ведал, был мой дед. Он знал все пути в рай и постоянно толкал на них каждого, кто попадался ему под руку. Истина была известна только ему одному, и он усердно вколачивал ее чем попало в головы членов своего семейства. Он прекрасно знал все, чего хочет бог от человека, и даже собак и кошек учил, как надо вести себя, чтобы достигнуть верного блаженства. При всем этом он был жаден, зол, постоянно лгал, занимался ростовщичеством и, обладая жестокостью труса, — особенность души всех моралистов и каждого, — в свободное и удобное время бил своих домашних, чем мог и как хотел… Я пробовал влиять на деда, желая сделать его мягче, — однажды выбросил старика из окна, другой раз ударил его зеркалом. Окно и зеркало разбились, но дед не стал от этого лучше. Он так и умер моралистом. А мне с той поры мораль кажется несколько противной… Может быть, вы скажете что-нибудь такое, что может помирить меня с нею? — предложил я ему.
Он вынул часы, посмотрел на них и сказал:
— У меня нет времени читать вам лекцию… Но, если я пришел к вам, все равно. Начатое — нужно кончать. Может быть, вы сумеете что-нибудь сделать для меня… Я буду краток…
Он снова полузакрыл глаза и начал говорить внушительным тоном:
— Мораль необходима для вас — это нужно помнить! Почему она необходима? Потому что она ограждает ваш личный покой, ваши права и ваше имущество — иначе сказать, она защищает интересы «ближнего». «Ближний» — это всегда вы и более никто, понимаете? Если у вас есть красивая жена, вы говорите всем окружающим вас: «Не пожелай жены ближнего твоего». Если у человека есть деньги, волы, рабы, ослы, и сам он не идиот — он моралист. Мораль выгодна для вас, когда вы имеете все, что вам нужно, и желаете сохранить это для себя одного; она не выгодна, если у вас нет ничего лишнего, кроме волос на голове.
Он погладил рукой свой голый череп и продолжал:
— Мораль — это страж ваших интересов, вы стараетесь поставить его в души людей, окружающих вас. На улицах вы ставите полицейских и сыщиков, внутрь человека вы всовываете целый ряд принципов, которые должны врасти в его мозг и связать в нем, задушить, уничтожить все враждебные вам мысли, все угрожающие вашим правам желания. Мораль всего строже там, где экономические противоречия нагляднее. Чем больше у меня денег, тем более я строгий моралист. Вот почему в Америке, где так много богатых, — ими исповедуется мораль во сто лошадиных сил. Понятно?
— Да, — сказал я, — но зачем же бюро?
— Подождите! — возразил он, внушительно подняв руку. — Итак, мораль имеет целью внушить всем людям, чтобы они оставили вас в покое. Но если у вас много денег — у вас множество желаний и полная возможность осуществить их, — так? Однако большинство желаний ваших нельзя осуществить, не нарушая принципов морали… Как же быть? Нельзя проповедовать людям то, что отрицаешь сам: это и неловко, да и люди могут не поверить. Ведь они не все глупы… Например: вы сидите в ресторане, пьете шампанское и целуете очень красивую женщину, хотя она не жена вам… С той точки зрения, которую вы считаете обязательной для всех, — подобные занятия являются безнравственными. Но лично для вас — такая трата времени необходима: это ваша милая привычка, она дает вам массу наслаждений. И пред вами встает вопрос: как примирить проповедь воздержания от сладких пороков с вашей любовью к ним? Другой пример: вы говорите всем — не укради. Ибо вам крайне будет неприятно, если вас начнут обкрадывать, — не так ли? Но в то же время, хотя у вас и есть деньги, — вам нестерпимо хочется украсть еще немного. Третий: вы строго исповедуете принцип — не убий. Потому что жизнь вам дорога, она приятна, полна наслаждений. Вдруг в ваших угольных копях рабочие требуют увеличения платы. Вы невольно вызываете солдат, и — трах! — несколько десятков рабочих убито. Или: вам некуда сбывать товар. Вы указываете на этот факт вашему правительству и убеждаете его открыть для вас новый рынок. Правительство любезно посылает небольшую армию куда-нибудь в Азию, Африку и исполняет ваше желание, перебив несколько сотен или тысяч туземцев… Все это плохо гармонирует с вашей проповедью человеколюбия, воздержания и целомудрия. Но, избивая рабочих или туземцев, вы можете оправдать себя указанием на интересы государства, которое не может существовать, если люди не станут подчиняться вашим интересам. Государство — это вы, если вы богатый человек, разумеется. Вам гораздо труднее в мелочах, — в разврате, воровстве и прочем. Вообще, позиция богатого человека — трагическая позиция. Ему положительно необходимо, чтобы все любили его, все воздерживались от покушений на целость его имущества, чтобы никто не нарушал его привычек и все относились целомудренно к его жене, сестре, дочерям. В то же время для него не только нет необходимости любить людей, воздерживаться от воровства, целомудренно относиться к женщинам и так далее — напротив! Все это только стесняет его личную деятельность и безусловно вредно для успеха его работы. Обычно — вся его жизнь сплошное воровство, он грабит тысячи людей, целую страну, — это необходимо для роста капитала, то есть прогресса страны, — вы понимаете? Он развращает женщин десятками, — это очень приятное развлечение для праздного человека. И кого ему любить? Все люди делятся для него на две группы — одну он обворовывает, другая конкурирует с ним в этом занятии.
Довольный своим знанием вопроса, оратор улыбнулся и, бросив окурок сигары в угол комнаты, продолжал:
— Итак: мораль полезна богатому и вредна всем людям, но, в то же время, она не нужна ему и необходима для всех. Вот почему моралисты стараются вколотить принципы морали внутрь людей, а сами всегда носят их снаружи, как галстухи и перчатки. Далее: как убедить людей в необходимости для них подчинения законам морали? Никому не выгодно быть честным среди жуликов. Но если невозможно убедить — гипнотизируйте! Это всегда удается…
Он утвердительно кивнул головой и, подмигнув мне, повторил:
— Невозможно убедить — гипнотизируйте!
Затем он положил свою руку на колено мне, заглянул в лицо мое и, понизив голос, продолжал:
— Дальнейшее — между нами, хорошо?
Я кивнул головой.
— Бюро, в котором я служу, занимается гипнозом общественного мнения. Это одно из оригинальнейших учреждений Америки — прошу заметить! — с гордостью сказал он.
Я еще раз наклонил голову.
— Вы знаете, что наша страна, — говорил он, — живет только одним стремлением — делать деньги. Здесь все хотят быть богатыми, и человек для человека — только материал, из которого всегда можно выжать несколько крупинок золота. И вся жизнь есть процесс вынимания золота из мяса и крови человека. Народ в этой стране — как и везде, я слышал — руда, из которой добывают желтый металл, прогресс — это концентрация физической энергии масс, то есть кристаллизация мяса, костей и нервов человека в золото. Жизнь построена очень просто…
— Это ваш личный взгляд? — спросил я.
— Это? Конечно, нет! — сказал он с гордостью. — Это просто чья-то фантазия… Я не помню, как она попала в мою голову… Я пользуюсь ею, — только когда говорю с людьми ненормальными… Продолжаю. Народу здесь некогда заниматься пороками — для этого не остается свободного времени. Часы напряженной работы так истощают человека, что он уже не имеет ни сил, ни желания согрешить в час отдыха. Людям некогда думать, у них нет силы желать, они живут только работой, для работы, и это делает их жизнь очень нравственной. Разве иногда, в праздник, несколько ребят повесят пару негров, но это — не против морали, потому что негр — не белый, к тому же их здесь много, этих негров. Все ведут себя более или менее прилично, и на общем сером фоне этой неподвижной жизни, забитой в тесные рамки старой пуританской морали, всякое нарушение ее принципов выступает резко, как пятно сажи. Это — хорошо, но это — дурно. Высшие классы общества могут гордиться поведением низших, но в то же время такое поведение стесняет свободу действий богатых. Они имеют деньги — значит, они имеют право жить как хотят, не считаясь с моралью. Богатые — жадны, сытые — чувственны, праздные — порочны. Бурьян растет на жирной почве, разврат — на почве пресыщения. Что же делать? Отрицать мораль? Это — невозможно, ибо это — глупо. Если тебе выгодно, чтобы люди были нравственны, — умей скрывать свои пороки… Вот и все! В этом немного нового…
Он оглянулся и еще понизил голос.
— И вот представители высшего общества в Нью-Йорке напали на одну удивительно счастливую мысль. Они решили учредить в стране тайное общество для явного нарушения законов морали. Был собран, путем вкладов, солидный капитал, и в разных городах страны открыты — негласно, разумеется — бюро для гипноза общественного мнения. Наняли разных людей, вроде вашего покорного слуги, и возложили на них обязанность совершать преступления против нравственности. Во главе каждого бюро стоит надежный и опытный человек, руководящий действиями служащих и распределяющий занятия… обыкновенно он редактор какой-нибудь газеты.
— Я не понимаю целей бюро! — тоскливо сказал я.
— Очень просто! — отозвался он. И вдруг его лицо приняло выражение тревоги и нервозного ожидания чего-то. Он встал и, заложив руки за спину, начал медленно ходить по комнате.
— Очень просто! — повторил он. — Я уже сказал вам, что низшие классы, по недостатку времени, мало грешат. А ведь необходимо, чтобы нравственность нарушалась — нельзя же оставлять ее бесплодной старой девой. Нужно, чтобы всегда кричали о нравственности, это оглушает общество, не позволяя ему слышать правду. Если в реку набросать массу мелких щеп, среди них может незаметно для вашего глаза проплыть большое бревно. Или, если вы неосторожно вытащили бумажник из кармана вашего соседа, но своевременно обратите внимание публики на мальчишку, который украл горсть орехов, — это может спасти вас от скандала. Только кричите громче — вор! Наше бюро занимается тем, чтобы создавать массу мелких скандалов для прикрытия крупных преступлений.
Он вздохнул, остановился среди комнаты и помолчал.
— Например, в городе разносится слух о том, что одно уважаемое и почтенное лицо бьет свою жену. Бюро немедленно поручает мне и нескольким товарищам побить наших жен. Мы бьем. Жены, конечно, посвящены в дело и кричат очень громко. Об этом пишут все газеты, и шум, поднятый ими, заставляет забыть о слухах по поводу отношений почтенного лица к его жене. Какое значение имеют слухи, когда налицо факты? Или начинают говорить о подкупе сенаторов. Бюро немедленно организует ряд подкупов полицейских чинов и разоблачает их продажность перед публикой. Снова слухи исчезают перед фактами. Некто из высшего общества оскорбил женщину. Тотчас же в ресторанах, на улицах — создается ряд оскорблений женщин. Поступок представителя высшего света совершенно исчезает в ряду однородных поступков. И так всегда, во всем. Крупная кража засыпается кучей мелких краж, и вообще все крупные преступления подавляются грудами мелочей. Вот — деятельность бюро.
Он подошел к окну, осторожно взглянул на улицу и снова сел на стул, продолжая тихим голосом:
— Бюро ограждает высший класс американского общества от суда народа и, в то же время, постоянными криками о нарушении законов морали забивает народу голову мелкими скандалами, организованными для прикрытия порочности богатых. Народ находится всегда в состоянии гипноза, ему нет времени думать самостоятельно, и он только слушает газеты. Газеты принадлежат миллионерам, бюро организовано ими же… Вы понимаете? Это очень оригинально…
Он замолчал, задумался, низко наклонив голову.
— Благодарю вас! — сказал я ему. — Вы сообщили мне очень много интересного.
Он поднял голову и уныло взглянул на меня.
— Д-да, это интересно, конечно! — медленно и задумчиво произнес он. — Но — меня это уже утомляет. Я семейный человек, три года тому назад я построил себе дом… мне хочется немного отдохнуть. Это трудное дело — моя служба. Поддерживать в обществе уважение к законам морали — о! это, право, нелегко! Вы подумайте, мне вреден алкоголь, но я должен напиваться, я люблю жену и тихую жизнь в семье — и должен ходить по ресторанам, скандалить… и постоянно видеть себя в газетах… хотя под чужим именем, конечно, но все-таки… однажды откроется мое собственное имя, и тогда… придется уехать из города… Я нуждаюсь в совете… Я пришел к вам узнать ваше мнение по моему делу… очень запутанное дело!
— Говорите! — предложил я.
— Видите ли что, — начал он, — за последнее время среди представителей высших классов общества в южных штатах заводят любовниц — негритянских девушек… По две и по три сразу. Об этом начали говорить. Жены недовольны поведением мужей. В некоторых газетах получены письма женщин с разоблачением деятельности их мужей. Возможен громкий скандал. Бюро немедленно же принялось за организацию ряда «контр-фактов», как это у нас называется. Тринадцать агентов — и в их числе я — немедленно должны завести любовниц-негритянок. По две и даже по три сразу…
Он нервно вскочил со стула и, приложив руку к карману сюртука, заявил:
— Я не могу сделать это! Я люблю жену… и она мне не позволит, вот что главное! Наконец — если бы одна!
— Откажитесь! — посоветовал я.
Он посмотрел на меня с сожалением.
— А кто же мне уплатит 50 долларов за неделю? И награду в случае успеха? Нет, этот совет вы оставьте для себя… Американец не отказывается от денег даже на другой день после своей смерти. Посоветуйте что-нибудь другое.
— Мне трудно! — сказал я.
— Гм! Почему трудно? Вы, европейцы, очень легкомысленны в вопросах нравственности… ваша развращенность нам известна.
Он сказал это с твердой уверенностью в правде своих слов.
— Вот что, — продолжал он, наклонясь ко мне, — вероятно, у вас есть знакомые европейцы? Я уверен, что есть!
— Зачем вам? — спросил я.
— Зачем? — Он отступил от меня на шаг и встал в драматическую позу. — Я положительно не могу взять на себя дело с негритянками. Судите сами: жена мне не позволит, и я ее люблю. Нет, я не могу…
Он энергично потряс головой, провел рукой по своей лысине и вкрадчиво продолжал:
— Может быть, вы могли бы мне рекомендовать на это дело европейца. Они отрицают нравственность, им все равно! Кого-нибудь из бедных эмигрантов, а? Я плачу десять долларов в неделю, хорошо? Я буду сам ходить по улицам с негритянками… вообще я все сделаю сам, — он должен позаботиться только о том, чтобы родились дети… Вопрос нужно решить сегодня же вечером… Вы подумайте, какой скандал может разгореться, если это дело в южных штатах не завалить своевременно разным хламом! В интересах торжества нравственности — необходимо торопиться…
…Когда он убежал из комнаты, я подошел к окну и приложил ушибленную о его череп руку к стеклу, чтобы охладить ее.
Он стоял под окном и делал мне какие-то знаки.
— Что вам угодно? — спросил я, открывая раму.
— Я забыл взять шляпу! — сказал он скромно.
Подняв с полу котелок, я выбросил его на улицу. И, закрывая окно, услыхал деловой вопрос:
— А если я дам пятнадцать долларов в неделю? Это хорошая плата!
— Пойдем со мной к источникам истины! — смеясь, сказал мне Дьявол и привел меня на кладбище.
И когда мы медленно кружились с ним по узким дорожкам среди старых камней и чугунных плит над могилами, он говорил утомленным голосом старого профессора, которому надоела бесплодная проповедь его мудрости.
— Под ногами твоими, — говорил он мне, — лежат творцы законов, которые руководят тобой, ты попираешь подошвой сапога прах плотников и кузнецов, которые построили клетку для зверя внутри тебя.
Он смеялся при этом острым смехом презрения к людям, обливая траву могил и плесень памятников зеленоватым блеском холодного взгляда тоскливых глаз. Жирная земля мертвых приставала к ногам моим тяжелыми комьями, и было трудно итти по тропинкам, среди памятников над могилами житейской мудрости.
— Что же ты, человек, не поклонишься благодарно праху тех, которые создали душу твою? — спрашивал Дьявол голосом, подобным сырому дуновенью ветра осени, и голос его вызывал дрожь в теле моем и в сердце моем, полном тоскливого возбуждения. Тихо качались печальные ветви деревьев над старыми могилами людей, прикасаясь, холодные и влажные, к моему лицу.
— Воздай должное фальшивомонетчикам! Это они наплодили тучи маленьких, серых мыслей — мелкую монету твоего ума, они создали привычки твои, предрассудки и все, чем ты живешь. Благодари их — у тебя огромное наследство после мертвецов!
Желтые листья медленно падали на голову мою и опускались под ноги. Земля кладбища жадно чмокала, поглощая свежую пищу — мертвые листья осенних дней.
— Вот здесь лежит портной, одевавший души людей в тяжелые, серые ризы предубеждений, — хочешь посмотреть на него?
Я молча наклонил голову. Дьявол ударил ногой в старую, изъеденную ржавчиной плиту над одной из могил, ударил и сказал:
— Эй, книжник! Вставай…
Плита поднялась, и, вздыхая густым вздохом потревоженной грязи, открылась неглубокая могила, точно сгнившее портмоне. В сыром мраке ее раздался брюзгливый голос:
— Кто же будит мертвецов после двенадцати?
— Видишь? — усмехаясь, спросил Дьявол, — творцы законов жизни верны себе, даже когда они сгнили.
— А, это вы, Хозяин! — сказал скелет, садясь на край могилы, и он независимо кивнул Дьяволу пустым черепом.
— Да, это я! — ответил Дьявол. — Вот я привел к тебе одного из друзей моих… Он поглупел среди людей, которых ты научил мудрости, и теперь пришел к первоисточнику ее, чтобы вылечиться от заразы…
Я смотрел на мудреца с должным почтением. На костях его черепа уже не было мяса, но выражение самодовольства еще не успело сгнить на его лице. Каждая кость тускло светилась сознанием своей принадлежности к системе костей исключительно совершенной, единственной в своем роде…
— Что ты сделал на земле, расскажи нам! — предложил Дьявол.
Мертвец внушительно и гордо оправил костями, рук темные лохмотья савана и мяса, нищенски висевшие на его ребрах. Потом он гордо поднял кости правой руки на уровень плеча и, указывая голым суставом пальца во тьму кладбища, заговорил бесстрастно и ровно:
— Я написал десять больших книг, которые внушили людям великую идею преимущества белой расы над цветной…
— В переводе на язык правды, — сказал Дьявол, — это звучит так: я, бесплодная старая дева, всю жизнь вязала тупой иглой моего ума из ветхих шерстинок поношенных идей дурацкие колпаки для тех, кто любит держать свой череп в покое и тепле…
— Вы не боитесь обидеть его? — тихонько спросил я Дьявола.
— О! — воскликнул он. — Мудрецы и при жизни плохо слышат правду!
— Только белая раса, — продолжал мудрец, — могла создать такую сложную цивилизацию и выработать столь строгие принципы нравственности, этим она обязана цвету своей кожи, химическому составу крови, что я и доказал…
— Он это доказал! — повторил Дьявол, утвердительно кивая головой. — Нет варвара, более убежденного в своем праве быть жестоким, чем европеец…
— Христианство и гуманизм созданы белыми, — продолжал мертвец.
— Расой ангелов, которой должна принадлежать вся земля, — перебил его Дьявол. — Вот почему они так усердно окрашивают ее в свой любимый цвет — красный цвет крови…
— Они создали богатейшую литературу, изумительную технику, — считал мертвец, двигая костями пальцев…
— Три десятка хороших книг и бесчисленное количество орудий для истребления людей… — пояснил Дьявол, смеясь. — Где жизнь раздроблена более, чем среди этой расы, и где человек низведен так низко, как среди белых?
— Быть может, Дьявол не всегда прав? — спросил я.
— Искусство европейцев достигло неизмеримой высоты, — бормотал скелет сухо и скучно.
— Быть может, Дьявол хотел бы ошибиться! — воскликнул мой спутник. — Ведь это скучно — всегда быть правым. Но люди живут только для того, чтобы питать презрение мое… Посевы зерен пошлости и лжи дают самый богатый урожай на земле. Вот он, сеятель, перед вами. Как все они — он не родил что-либо новое, он только воскрешал трупы старых предрассудков, одевая их в одежды новых слов… Что сделано на земле? Выстроены дворцы для немногих, церкви и фабрики для множества. В церквах убивают души, на фабриках — тела, это для того, чтобы дворцы стояли незыблемо… Посылают людей глубоко в землю за углем и золотом — и оплачивают позорный труд куском хлеба, с приправой свинца и железа.
— Вы — социалист? — спросил я Дьявола.
— Я хочу гармонии! — ответил он. — Мне противно, когда человека, существо по природе своей цельное, дробят на ничтожные куски, делают из него орудие для жадной руки другого. Я не хочу раба, рабство противно духу моему… И за это меня сбросили с неба. Где есть авторитеты, там неизбежно духовное рабство, там всегда будет пышно цвести плесень лжи… Пусть земля — вся живет! Пусть она вся горит весь день, хотя бы к ночи только пепел остался от нее. Необходимо, чтобы однажды все люди влюбились… Любовь, как чудесный сон, снится только один раз, но в этом однажды — весь смысл бытия…
Скелет стоял, прислонясь к черному камню, и ветер тихо ныл в пустой клетке его ребер.
— Ему, должно быть, холодно и неудобно! — сказал я Дьяволу.
— Мне приятно смотреть на ученого, который освободился от всего лишнего. Его скелет — скелет его идеи… Я вижу, как она была оригинальна… Рядом с ним лежат остатки другого сеятеля истины. Разбудим и его. При жизни все они любят покой и трудятся ради создания норм для мыслей, для чувства, для жизни — искажают новорожденные идеи и делают уютные гробики для них. Но — умирая, они хотят, чтобы о них не забывали… Компрачикос — вставайте! Вот я привел вам человека, которому нужен гроб для его мыслей.
И снова предо мной явился из земли пустой и голый череп, беззубый, желтый, но все-таки лоснящийся самодовольством. Должно быть, он уже давно лежал в земле — его кости были свободны от мяса. Он встал у камня над своей могилой, и ребра его рисовались на черном камне, как нашивки на мундире камергера.
— Где он хранит свои идеи? — спросил я.
— В костях, мой друг, в костях! У них идеи — вроде ревматизма и подагры — глубоко проникают в ребра.
— Как идет моя книга, Хозяин? — глухо спросил скелет.
— Она еще лежит, профессор! — ответил Дьявол.
— Что ж, разве люди разучились читать? — сказал профессор, подумав.
— Нет, глупости они читают попрежнему — вполне охотно… но глупость скучная — иногда долго ждет их внимания… Профессор, — обратился Дьявол ко мне, — всю жизнь измерял черепа женщин, чтобы доказать, что женщина не человек. Он измерял сотни черепов, считал зубы, измерял уши, взвешивал мертвые мозги. Работа с мертвым мозгом была любимейшей работой профессора, об этом свидетельствуют все его книги. Вы их читали?
— Я не хожу в храмы через кабаки, — ответил я. — И я не умею изучать человека по книгам — люди в них всегда дроби, а я плохо знаю арифметику. Но я думаю, что человек без бороды и в юбке — не лучше и не хуже человека с бородой, в брюках и с усами…
— Да, — сказал Дьявол, — пошлость и глупость вторгаются в мозги независимо от костюма и количества волос на голове. Но все же вопрос о женщине интересно поставлен. — И Дьявол по обыкновению засмеялся. Он всегда смеется — вот почему с ним приятно беседовать. Кто умеет и может смеяться на кладбище, тот — поверьте! — любит и жизнь, и людей…
— Одни, которым женщина необходима лишь как жена и рабыня, утверждают, что она — не человек! — продолжал он. — Другие, не отказываясь пользоваться ею как женщиной, хотели бы широко эксплоатировать ее рабочую энергию и утверждают, что она вполне пригодна для того, чтобы работать всюду наравне с мужчиной, то-есть для него. Конечно и те и другие, изнасиловав девушку, не пускают ее в свое общество, — они убеждены, что после их прикосновения к ней она становится навсегда грязной… Нет, женский вопрос очень забавен! Я люблю, когда люди наивно лгут — они тогда похожи на детей, и есть надежда, что со временем они вырастут…
По лицу Дьявола было видно, что он не хочет сказать нечто лестное о людях в будущем. Но я сам могу сказать о них много нелестного в настоящем и, не желая, чтобы Чорт конкурировал со мной в этом приятном и легком занятии — я прервал его речь:
— Говорят, — куда чорт сам не поспеет, туда женщину пошлет, — это правда?
Он пожал плечами и ответил:
— Случается… Если под рукой нет достаточно умного и подлого мужчины…
— Мне почему-то кажется, что вы разлюбили зло? — спросил я.
— Зла больше нет! — ответил он, вздыхая. — Есть только пошлость! Когда-то зло было красивой силой. А теперь… даже если убивают людей — это делают пошло, — им сначала связывают руки. Злодеев нет — остались палачи. Палач — всегда раб. Это рука и топор, приводимые в движение силой страха, толчками опасений… Ведь убивают тех, кого боятся…
Два скелета стояли рядом над своими могилами, и на кости их тихо падали осенние листья. Ветер уныло играл на струнах их ребер и гудел в пустоте черепов. Тьма, сырая и пахучая, смотрела из глубоких впадин глаз. Оба они вздрагивали. Мне было жалко их.
— Пусть они уйдут на свое место! — сказал я Дьяволу.
— А ты гуманист даже на кладбище! — воскликнул он. — Так. Гуманизм более уместен среди трупов — здесь он никого не обижает. На фабриках, на площадях и улицах городов, в тюрьмах и шахтах среди живых людей — гуманизм смешон и даже может возбудить злобу. Здесь некому над ним смеяться — мертвецы всегда серьезны. И я уверен, что им приятно слышать о гуманизме — ведь это их мертворожденное дитя… А все-таки не идиоты были те, которые хотели поставить на сцену жизни эту красивую кулису, чтобы скрыть за нею мрачный ужас истязания людей, холодную жестокость кучки сильных… силою глупости всех…
И Дьявол хохотал резким смехом зловещей правды.
В темном небе вздрагивали звезды, неподвижно стояли черные камни над могилами прошлого. Но его гнилой запах просачивался сквозь землю, и ветер уносил дыхание мертвецов в сонные улицы города, объятого тишиной ночи.
— Здесь не мало лежит гуманистов, — продолжал Дьявол, широким жестом указав на могилы вокруг себя. — Некоторые из них были даже искренны… в жизни множество забавных недоразумений, и, может быть, не это самое смешное… А рядом с ними, дружески и мирно, лежат учителя жизни другого типа, — те, которые пытались подвести солидный фундамент под старое здание лжи, так кропотливо, с таким трудом воздвигнутое тысячами тысяч мертвецов…
Откуда-то издалека донеслись звуки песни… Два-три веселых крика, вздрагивая, проплыли над кладбищем. Должно быть, какой-то гуляка беззаботно шел во тьме к своей могиле.
— Вот под этим тяжелым камнем гордо гниет прах мудреца, который учил, что общество есть организм, подобный… обезьяне или свинье, не помню. Это хорошо для людей, которые хотят считать себя мозгами организма! Почти все политики и предводители воровских шаек — сторонники этой теории. Если я мозг, я двигаю руками, как хочу, я всегда сумею подавить инстинктивное сопротивление мускулов моей царственной власти — да! А здесь лежит прах человека, который звал людей назад, ко времени, когда они ходили на четвереньках и пожирали червей. Это были самые счастливые дни жизни, — усердно доказывал он. Ходить на двух ногах, в хорошем сюртуке, и советовать людям: обрастайте снова шерстью, — это ли не оригинально? Читать стихи, слушать музыку, бывать в музеях, переноситься в день за сотни верст и проповедовать для всех простую жизнь в лесах, на четырех лапах — право, недурно! А этот успокаивал людей и оправдывал их жизнь тем, что доказывал — преступники не люди, они — больная воля, особый, антисоциальный тип! Они — враги законов и морали по природе, значит с ними не стоит церемониться. От преступлений лечит только смерть. Это — умно! Возложить на одного — преступления всех, заранее признав его естественным вместилищем порока и органическим носителем злой воли — разве это глупо? Всегда есть в жизни некто, оправдывающий уродливое строение жизни, искажающее душу. Мудрые и сморкаются не без смысла. Да, кладбища богаты идеями для лучшего устройства жизни городов…
Дьявол оглянулся вокруг. Белая церковь, как палец скелета-колосса, молча поднималась из тучной нивы мертвых к темному небу, безмолвной ниве звезд. Густая толпа камней над источниками мудрости, одетая в ризы плесени, окружала эту трубу, разносившую по пустыням вселенной едкий дым человеческих жалоб и молитв. Ветер, напоенный жирным запахом тления, тихо качал ветвями деревьев, срывая умершие листья. И они бесшумно падали на жилища творцов жизни…
— Мы устроим теперь небольшой парад мертвецов, репетицию страшного суда! — говорил Дьявол, шагая впереди меня по змеиной тропе, среди холмов и камней. — Ты знаешь, страшный суд будет! Он будет на земле, и день его — лучший день ее! Он наступит, этот день, когда люди сознают все преступления, совершенные против них учителями и законодателями жизни, теми, которые разорвали человека на ничтожные куски бессмысленного мяса и костей. Все, что живет теперь под именем людей — это части, — цельный человек еще не создан. Он возникнет из пепла опыта, пережитого миром, и, поглотив опыт мира, как море лучи солнца, он загорится над землей, как еще солнце. Я это увижу! Ибо я создаю человека, я создам его!
Старик немного хвастался и впадал в несвойственный для чорта лиризм. Я извинил ему это. Что поделаешь? Жизнь искажает даже дьявола, окисляя своими ядами крепко скованную душу его. К тому же, у всех голова кругла, а мысли угловаты, и каждый, глядя в зеркало, видит красавца.
Оставаясь среди могил, Дьявол крикнул голосом владыки:
— Кто здесь мудрый и честный человек?..
Был момент молчания, потом — вдруг — земля всколыхнулась под ногами моими, и точно сугробы грязного снега покрыли холмы кладбища. Как будто тысячи молний взрыли ее изнутри, или в недрах ее судорожно повернулось некое чудовище-гигант. Все вокруг зацвело желтовато-грязным цветом, всюду, точно стебли сухих трав под ветром, закачались скелеты, наполняя тишину трением костей и сухими толчками суставов друг о друга и плиты могил. Толкая друг друга, скелеты вылезали на камни, всюду мелькали черепа, похожие на одуванчики, плотная сеть ребер тесной клеткой окружала меня, напряженно вздрагивали голени под тяжестью уродливо разверстых костей таза, и все вокруг кипело в безмолвной суете…
Холодный смех Дьявола покрыл безличные звуки.
— Смотри — они все вылезли, все до одного! — сказал он. — И даже городские дурачки — среди них! Стошнило землю, и вот она изрыгнула из недр своих мертвую мудрость людей…
Влажный шум быстро рос — казалось, чья-то невидимая рука жадно роется в сыром мусоре, сметенном дворником в углу двора.
— Вот как много было в жизни честных и мудрых людей! — воскликнул Дьявол, широко простирая свои крылья над тысячами обломков, теснивших его со всех сторон.
— Кто из вас больше всех сделал людям добра? — громко спросил он.
Все вокруг зашипело, подобно грибам, когда их жарят в сметане на большой сковороде.
— Позвольте мне пройти вперед! — тоскливо закричал кто-то.
— Это я, Хозяин, я здесь! Это я доказал, что единица — ноль в сумме общества.
— Я пошел дальше его! — возражали откуда-то издали. — Я учил, что все общество — сумма нолей и потому массы должны подчиняться воле групп.
— А во главе групп стоит единица — и это я! — торжественно крикнул некто.
— Почему — вы? — раздалось несколько тревожных голосов.
— Мой дядя был король!
— Ах, это дядюшке вашего высочества преждевременно отрубили голову?
— Короли теряют головы всегда во-время! — гордо ответили кости потомка костей, когда-то сидевших на троне.
— Ого-о! — раздался довольный шопот. — Среди нас есть король! Это встретишь не на всяком кладбище…
Важные шопоты и трение костей сливались в один клубок, становясь все гуще, тяжелее.
— Посмотрите, — правда ли, что кости королей голубого цвета? — торопливо спросил маленький скелет с кривым позвоночником.
— Позвольте вам сказать… — внушительно начал какой-то скелет, сидевший верхом на памятнике.
— Лучший пластырь для мозолей — мой! — крикнул кто-то сзади него.
— Я тот самый архитектор…
Но широкий и низенький скелет, расталкивая всех короткими костями рук, кричал, заглушая шелест мертвых голосов:
— Братие во Христе! Не я ли это врач ваш духовный, не я ли лечил пластырем кроткого утешения мозоли душ, натертые печалями вашей жизни?
— Страданий нет! — заявил кто-то раздраженно. — Все существует только в представлении.
— Тот архитектор, который изобрел низкие двери…
— А я — бумагу для истребления мух!..
— …для того, чтобы люди, входя в дом, невольно склоняли голову перед хозяином его… — раздавался назойливый голос.
— Не мне ли принадлежит первенство, братие? Это я поил души ваши, алкавшие забвения печалей, млеком и медом размышлений моих о тщете всего земного!
— Все, что есть — установлено раз навсегда! — прожужжал чей-то глухой голос.
Скелет с одной ногой, сидевший на сером камне, поднял голень, вытянул ее и почему-то крикнул:
— Разумеется, так!
Кладбище превратилось в рынок, где каждый выхвалял свой товар. В темную пустыню ночной тишины вливалась мутная река подавленных криков, поток грязного хвастовства, душного самолюбия. Как будто туча комаров кружилась над гнилым болотом и пела, ныла и жужжала, наполняя воздух всеми отравами, всеми ядами могил. Все толпились вокруг Дьявола, остановив на лице его темные впадины глаз и стиснутые зубы свои — точно он был покупателем старья. Воскресали одна за другой мертвые мысли и кружились в воздухе, как жалкие осенние листья.
Дьявол смотрел на это кипение зелеными глазами, и его взгляд изливал на груды костей фосфорически мерцающий холодный свет.
Скелет, сидевший на земле у ног его, говорил, подняв кости руки выше черепа и плавно качая ими в воздухе:
— Каждая женщина должна принадлежать одному мужчине…
Но в его шопот вплетался другой звук, слова его речи странно обнимались с другими словами.
— Только мертвому ведома истина!..
И кружились медленно еще слова:
— Отец, говорил я, подобен пауку…
— Жизнь наша на земле — хаос заблуждений и тьма кромешная!
— Я трижды был женат, и все три раза — законно…
— Всю жизнь он неустанно ткет паутину благополучия семьи…
— И каждый раз на одной женщине…
И вдруг откуда-то явился скелет, пронзительно скрипевший своими желтыми и ноздреватыми костями. Он поднял к глазам Дьявола свое полуразрушенное лицо и заявил:
— Я умер от сифилиса, да! Но я все-таки уважал мораль! Когда жена моя изменила мне — я сам предал гнусный поступок ее на суд закона и общества…
Но его оттолкнули, затерли костями, и снова, как тихий вой ветра в трубе, раздались смешанные голоса:
— Я изобрел электрический стул! Он убивает людей без страданий.
— За гробом, утешал я людей, вас ждет блаженство вечное…
— Отец дает детям жизнь и пищу… человек становится таковым после того, как он стал отцом, а до этого времени — он только член семьи…
Череп, формой похожий на яйцо, с кусками мяса на лице, говорил через головы других:
— Я доказал, что искусство должно подчиняться комплексу мнений и взглядов, привычек и потребностей общества.
Другой скелет, сидя верхом на памятнике, изображавшем сломанное дерево, возражал:
— Свобода может существовать только как анархия!
— Искусство — это приятное лекарство для души, усталой от жизни и труда…
— Это я утверждал, что жизнь есть труд! — доносилось издали.
— Пусть книга будет красива, как те коробочки с пилюлями, которые дают в аптеках…
— Все люди должны работать, некоторые обязаны наблюдать за работой… ее трудами пользуется всякий предназначенный для этого достоинствами своими и заслугами…
— Красиво и человеколюбиво должно быть искусство… Когда я устаю, оно поет мне песни отдыха…
— А я люблю. — заговорил Дьявол, — свободное искусство, которое не служит иному богу, кроме богини красоты. Особенно люблю его, когда оно, как целомудренный юноша, мечтая о бессмертной красоте, весь полный жажды насладиться ею, срывает пестрые одежды с тела жизни… и она является перед ним, как старая распутница, вся в морщинах и язвах на истрепанной коже. Безумный гнев, тоску о красоте и ненависть к стоячему болоту жизни — это я люблю в искусстве… Друзья хорошего поэта — женщина и чорт…
С колокольни сорвался стонущий крик меди и поплыл над городом мертвых, невидимо и плавно качаясь во тьме, точно большая птица с прозрачными крыльями… Должно быть, сонный сторож неверной и вялой рукой лениво дернул веревку колокола. Медный звук плавился в воздухе и умирал. Но раньше чем погас его последний трепет, раздался новый резкий звук разбуженного колокола ночи. Тихо колебался душный воздух, и сквозь печальный гул дрожащей меди просачивался шорох костей, шелест сухих голосов.
И снова я слышал скучные речи назойливой глупости, клейкие слова мертвой пошлости, нахальный говор торжествующей лжи, раздраженный ропот самомнения. Ожили все мысли, которыми живут люди в городах, но не было ни одной из тех, которыми они могут гордиться. Звенели все ржавые цепи, которыми окована душа жизни, но не вспыхнула ни одна из молний, гордо освещающих мрак души человека.
— Где же герои? — спросил я Дьявола.
— Они — скромны, и могилы их забыты. При жизни душили их и на кладбище они задавлены мертвыми костями! — ответил он, качая крыльями, чтобы разогнать жирный запах гниения, окружавший нас темной тучей, в которой рылись, как черви, однотонные, серые голоса мертвецов.
Сапожник говорил, что он первый из всех людей своего цеха имеет право на благодарность потомства — это он изобрел сапоги с узкими носками. Ученый, описавший в своей книге тысячу разных пауков, утверждал, что он величайший ученый. Изобретатель искусственного молока раздраженно ныл, отталкивая от себя изобретателя скорострельной пушки, который упорно толковал всем вокруг пользу своей работы для мира. Тысячи тонких и влажных бечевок стягивали мозг, впиваясь в него, как змеи. И все мертвые, о чем бы они ни говорили, говорили как строгие моралисты, как тюремщики жизни, влюбленные в свое дело.
— Довольно! — сказал Дьявол. — Мне надоело это… Мне надоело все и на кладбищах мертвых, и в городах, кладбищах для живых… Вы, стражи истины! В могилы!..
Он крикнул железным голосом владыки, которому противна его власть.
Тогда пепельно-серая и желтая масса праха вдруг зашипела, закружилась и вскипела, как пыль под ударом вихря Земля раскрыла тысячи темных пастей и, чмокая, лениво, как сытая свинья, снова проглотила извергнутую пищу свою, чтобы переваривать ее далее… Все вдруг исчезло, камни пошатнулись и твердо встали вновь на свои места. Остался только душный запах, хватавший за горло тяжелой и влажной рукой.
Дьявол сел на одну из могил и, поставив локти на свои колена, обнял голову длинными пальцами черных рук. Его глаза неподвижно остановились в темной дали, в толпе камней и могил… Над головой его горели звезды, в посветлевшем небе тихо плавали медные звуки колокола и будили ночь.
— Ты видел? — сказал он мне. — На зыбкой, на ядовитой, на цепкой почве всей этой глупой плесени, нехитрой лжи и липкой пошлости — построено тесное и темное здание законов жизни, клетка, в которую вы все загнаны покойниками, как овцы… Лень и трусость думать скрепляет гибкими обручами вашу тюрьму. Истинные хозяева жизни вашей — всегда мертвецы, и хотя тобой правят живые люди, но вдохновляют их покойники. Источниками мудрости житейской являются могилы. Я говорю: ваш здравый смысл — цветок, вспоенный соками трупов. Быстро сгнивая в земле, покойник хочет вечно жить в душе живого человека. Тонкий и сухой прах мертвых мыслей свободно проникает в мозг живых, и вот почему ваши проповедники мудрости — всегда проповедники смерти духа!
Дьявол поднял голову свою, и зеленые глаза его остановились на моем лице двумя холодными звездами.
— Что проповедуют на земле громче всего, что хотят утвердить на ней незыблемо? Раздробление жизни. Законность, разнообразия положений для людей и необходимость единства душ для них. Квадратное однообразие всех душ, чтобы можно было удобно укладывать людей, как кирпичи, во все геометрические фигуры, удобные для нескольких владельцев жизни. Эта лицемерная проповедь примирения горького чувства порабощенных с жестокой и лживой волей ума поработителей — вызвана гнусным желанием умертвить творческий дух протеста, эта проповедь — только подлое стремление построить из камней лжи склеп для свободы духа…
Светало. И на небе, побледневшем в ожидании солнца, тихо меркли звезды. Но все ярче разгорались глаза Дьявола.
— Что нужно проповедовать людям для жизни красивой и целостной? Однообразие положений для всех людей и различие всех душ. Тогда жизнь будет кустом цветов, объединенных на корне уважения всех к свободе каждого, тогда она будет костром, горящим на почве общего всем чувства дружбы и общего стремления подняться выше… Тогда будут бороться мысли, но люди останутся товарищами. Это невозможно? Это должно быть, потому что этого еще не было!
— Вот наступает день! — продолжал Дьявол, посмотрев на восток. — Но кому солнце принесет радость, если ночь спит в самом сердце человека? Людям нет времени восприять солнце, большинство хочет только хлеба, одни заняты тем, чтобы дать его возможно меньше, другие одиноко ходят в суете жизни и все ищут свободы, и не могут найти ее среди неустанной борьбы за хлеб. И в отчаянии, несчастные, озлобленные одиночеством, они начинают примирять непримиримое. И так тонут лучшие люди в тине грубой лжи, сначала искренно не замечая своей измены самим себе, затем сознательно изменяя своей вере, своим исканиям…
Он встал и мощно расправил крылья.
— Пойду и я по дороге моих ожиданий навстречу прекрасных возможностей…
И сопровождаемый унылым пением колокола, — умирающими звуками меди, — он полетел на запад.
Когда я рассказал этот сон одному американцу, более других похожему на человека, он сначала задумался, а потом воскликнул, улыбаясь:
— А, понимаю! Дьявол был агентом фирмы кремационных печей! Конечно так! Все, что он говорил — доказывает необходимость сжигать трупы… Но, знаете, какой прекрасный агент! Чтобы служить своей фирме — он даже во сне является людям…
Книга Локнера, при прочих ее достоинствах, хороша уже тем, что она своевременна, как своевременна всякая умная и честная попытка обуздать расходившуюся стихию глупости или иные животные проявления человека.
Снова, как хищные звери, ощерились народы Европы и скалят друг на друга зубы. Снова охватил их припадок бешенства, влекущий к кровопролитию и разгрому. Близок миг, когда они опять вцепятся друг другу в горло и начнется схватка, — схватка, угрожающая стать еще более постыдной, чем все то, что испытано уже за четыре года крови и ужасов. И на этот раз она кончится полным распадом культуры и мирового хозяйства.
В предвидении новой бойни промышленники Соединенных Штатов запасают повидимому горы военного снаряжения, чтобы скорейшим и блистательнейшим образом искалечить и уничтожить миллионы людей. «Дело — так дело; дело стоять не может, не так ли?» А ведь доказано, что самое прибыльное дело — это обращать людей в калек и покойников. Выгодно торговать алкоголем, опиумом и другими наркотиками, но выгоднее всего — военные подряды и поставки. В том числе и поставки газов.
Известно, что этот новый, особо основательный способ укладывать одним махом тысячи людей применен впервые в мировой войне, — этого обстоятельства забывать не следует: тут не только исходный пункт нового «научного завоевания», тут новая эра в истории массовых убийств.
Если Эджвудский арсенал поставлял в последнюю войну ежедневно 200 000 газовых бомб, то смеем надеяться, что для новой мировой бойни он в состоянии будет изготовлять по два миллиона этих страшных штук. Человечество может пребывать в мире и чувствовать себя в безопасности, ибо меры принимаются энергичные — поскольку речь идет об его истреблении.
Все специалисты по части уничтожения людей сходятся в том, что ближайшая война будет «газовою» войною. Майор В. Лефевр, чьей книге «Рейнская проблема» предпослано хвалебное предисловие таких авторитетов в Тамерлановом искусстве, как маршал Фош и сэр Генри Вильсон, — майор Лефевр говорит:
«Будут открыты, по всей вероятности, новые газы, действующие непосредственно на определенные органы человека, например, на мозг или на другие центры, от которых зависит психическое и нравственное равновесие человека».
Средство совершенно новое и весьма действенное — превращать людей тысячами в дураков в подлинном смысле этого слова, в сумасшедших, в идиотов и кретинов. Надо думать, что правительства, столь заботливо оберегающие жизнь своих подданных, не преминут украсить землю многими тысячами больниц для призрения несчастных сумасшедших, жертв грядущей войны. Майор Лефевр рассказывает далее:
«Перед лицом бесчисленных возможностей, заключенных еще в органической химии, и при беспредельной утонченности методов их познания и применения химическая война становится, пожалуй, наиболее волнующей проблемой в деле воссоздания вселенной».
В высшей степени оригинальная система «воссоздания вселенной»! Мир будет воссоздан при помощи орудий уничтожения миллионов представителей одареннейших рас нашей планеты, путем истребления европейцев, арийцев — людей, создавших лучшую из всех культур, искусства чудодейственной мощи и победоносную науку, — науку, которая, в конце концов, должна честно и хладнокровно служить целям самоубийства и самоуничтожения. Ибо, если начиненные газами бомбы градом посыплются на города, они не пощадят, конечно, университетов и лабораторий, а заодно и профессоров, истинных творцов науки разрушения.
Можно допустить, пожалуй, что в широких народных массах — в «пушечном мясе» — возгорится, в конце концов, огонь разума и, просветленные им, невежественные люди сумеют правильно оценить ту роль, которую сыграла наука в деле угашения жизни. Я знаю, конечно, что это фантастическое предположение. Я хорошо помню, как «массы» с энергией, достойной лучшей участи, занимались четыре года сплошь взаимным истреблением, а потом, покончив с этим скверным и кровавым делом, завершившимся одинаково невыгодно для всех участников, они и по сей день не уразумели, что иначе оно и не могло кончиться. Я знаю, — и это гораздо хуже, — они и теперь готовы к борьбе, готовы использовать «научные завоевания» для уничтожения производительных и творческих сил Европы, то есть для самоуничтожения.
Замечу мимоходом, что в составе вооруженных масс были сотни тысяч социалистов и гуманистов и что все миллионы этих самоубийц — христиане.
Вот уже тридцать лет, как я разрешаю себе сомневаться в том, что общество, среди которого я живу, действительно исповедует христианство и человечность, хоть европейская литература и пытается упорно уверить меня в неосновательности моих сомнений. Европа и Америка всюду значатся христианскими странами; принято считать, что оба материка населены в значительной своей части человеческими существами, исповедующими христианскую религию и постигающими ее. Литературе я верю больше, чем людям. Но один из этих христиан, известный английский летчик, полковник Мур, говорит:
«Трагедия воздушной войны заключается в практической невозможности защититься от внезапного нападения».
Другой «аэро-спец» на вопрос, как приспособить воздушный флот для целей обороны государства, отвечает так:
«Все это ни к чему. Военному ведомству остается только одно — заготовить в достаточном количестве пилюли с быстродействующим ядом и распределить их, по объявлении войны, среди населения. Только таким путем можно избавить людей от мучительной смерти, неминуемо грозящей им в волнах ядовитого газа, среди грохота взрывающихся и горящих зданий».
Вот она, страшная гримаса скорченного в смертной агонии гуманизма; вот она, заповедь из библии наших дней, гласящая: «Если любишь ближнего своего, убей его немедля».
Картина надвигающейся войны представляется взору одного из знатоков этого искусства в следующем виде:
«В одну прекрасную ночь несколько тысяч бесшумно работающих летательных машин, не дожидаясь совершенно излишнего объявления войны, облетят со скоростью 200–300 километров в час все наши города, держась на высоте, недоступной человеческому глазу. Каждый аппарат может сбросить бомбу, содержащую около 200 фунтов тринитротолуола. Одной такой бомбы достаточно, чтобы обратить в развалины целые кварталы Лондона. Прицельные приспособления этих аэропланов обладают такой точностью, что бомба с высоты 6000 футов попадает в дымовую трубу военного судна».
Это — цитата из доклада председателя воздушной комиссии британского парламента. Другой специалист добавляет:
«Аэропланы будут сбрасывать бомбы, начиненные ядовитыми газами, а также бациллами холеры, чумы и других болезней. Техническая сторона этого дела разрабатывается в военных учреждениях».
Как успокоительно все-таки звучат слова: «техническая сторона разрабатывается…», в особенности, если вспомнить, что будущая война будет «войною в тылу», то есть войною против тех, кто, послав своих сыновей на фронт, остался в городах. Очень полезно и в высшей степени интересно — чтобы преисполниться отвращением — почитать книги, посвященные технике будущей войны. Поразительно живо и необычайно убедительно развертывают они картину злобного, неистового безумия, в которое погружено европейское общество и с которым оно все больше сживается в двадцатом веке христианской эры.
Говорят, где-то на земле существует наместник Христа; он именуется властителем миллионов людей, исполненных чистейшей веры в силу проповеди любви и братства. Говорят также, что люди по природе своей испытывают отвращение к убийству. Утверждают, наконец, что сотни тысяч социалистов, принимавших деятельное участие в бойне 1914–1918 годов, настроены теперь против войны. Но в назревающих событиях я не вижу ничего осязательно подтверждающего эти слухи. А ведь предстоящая война грозит обратить в прах очаги европейской культуры, а людей — тех, что не будут убиты, искалечены или повержены в безумие, — превратить в диких животных. Кто же заявит торжественный протест, кто вступит в борьбу с надвигающимся бедствием?
Я обращаюсь к женщинам, к матерям. Не только к двум стам семидесяти пяти тысячам женщин Америки, не только к миллионам европейских матерей, лишившихся своих сыновей в последнюю страшную войну, но и к тем матерям, которым грозит гибель детей завтра или через год. Почему молчите вы, — вы, родившие их в муках? Почему не поднимете вы властного голоса против безумия, грозящего окутать мир облаком отравы? Вы, матери, единая и извечная сила, вновь и вновь засевающая опустошаемую смертью землю. Каждый миг под косою смерти падает где-нибудь человек и каждый миг в каком-нибудь другом уголке земли женщина, торжествуя победу над стихией разрушения, дарует миру нового человека.
Грудью вскармливаете вы ребенка, за руку вводите его в жизнь, в историю — как работника, трудом своим оплодотворяющего мир, как героя, как сподвижника человечества, как мудреца, как светлого мыслителя. Почему же так спокойны, так равнодушны вы перед лицом грозящей ему гибели?
Вы даровали миру Будду и Шекспира, Эдисона и Христа, Вашингтона и Вольтера, Толстого и Гете; блеском и славою покрыли себя в веках тысячи и тысячи ваших сыновей. Они обогатили нашу жизнь великими открытиями, пламенем своей творческой мощи озарили наше существование; их труд, труд сыновей ваших, создал из зверя человека — лучшее из всего, что видано на земле. Как же можете вы допустить, чтобы рожденный вами человек снова принизился до зверя, до хищника, до убийцы?
Вас, матерей, миллионы и сотни миллионов! — зачем не крикнете вы безумным вашим детям:
«Довольно резни! Не смейте убивать друг друга. Мы родили вас для жизни, для труда, для творчества, для того, чтобы в жизни обрели вы радость, чтобы сделали ее мудрой, правой и прекрасной. Долой воздушную войну, ядовитые газы и прочие дьявольские выдумки, назначенные для взаимного истребления!»
Матери! Жены! Вам принадлежит голос, вам принадлежит право творить законы. Жизнь исходит от вас, и все, как одна, должны вы подняться на защиту жизни против смерти. Вы — вековечные ненавистницы смерти. Вы — та сила, что неустанно борется и одолевает.
Почему же в эти дни, — дни вновь надвигающегося бедствия, — не удерживаете вы сыновей ваших от проклятой бойни? Почему не поднимаете вы голоса в защиту жизни против тех, кто жаждет разрушения и гибели?
Почему?
Вы спрашиваете:
«Ненавидит ли ваша страна Америку, и что вы думаете о цивилизации Америки?»
Уже в самом факте постановки таких вопросов и в такой форме заключено нечто по-американски уродливо преувеличенное, раздутое. Не могу представить себе европейца, который способен поставить такие вопросы ради того, чтоб «сделать деньги». Разрешите сообщить, что на первый ваш вопрос, — так же как и на всякие иные, — я не имею права отвечать от лица всех 150 миллионов граждан моей страны, ибо не имею возможности спросить их: как они относятся к вашей стране?
Полагаю, что даже в тех странах, кровь которых ваши капиталисты превращают в доллары — на Филиппинских островах, в республиках Южной Америки, в Китае и даже среди десяти миллионов цветных людей территории С.Ш.С.А., не найдется ни одного разумного человека, который присвоил бы себе право сказать вам от имени своего народа: «Да, — моя страна, мой народ ненавидит Америку, весь ее народ, рабочих так же, как и миллиардеров, цветных так же, как белых; ненавидит женщин и детей, поля, реки, леса, зверей и птиц, прошлое и настоящее вашей страны, ее науку и ученых, ее великолепную технику, Эдисона и Лютера Бербанка, Эдгара По, Уотт Уитмена, Вашингтона и Линкольна, Т. Драйзера и Е. О'Нейль, Шервуда Андерсон, всех талантливых художников и прекрасного романтика Брет-Гарта, духовного отца Д. Лондона, ненавидит Торо, Эмерсона и все, что есть С.Ш.С.А., и всех, кто живет в этих штатах».
Надеюсь, вы не ожидаете, что найдется идиот, способный ответить на ваш вопрос так безумно, с такой ненавистью к людям и культуре.
Но, разумеется, то, что вы называете цивилизацией С.Ш.С.А., не возбуждает и не может возбудить у меня симпатии. Я думаю, что ваша цивилизация — это самая уродливая цивилизация нашей планеты, потому что она чудовищно преувеличила все многообразные и позорные уродства европейской цивилизации. Европа достаточно трагически развращена цинизмом классовой структуры государства, но все же в Европе еще невозможно такое вредное и бессмысленное явление, как ваши миллиардеры, миллионеры, люди, которые одаряют вашу страну дегенератами. Вы, конечно, помните бостонское убийство двумя богачами мальчишками третьего, — убийство из любопытства? А — сколько у вас таких преступлений из «снобизма», из любопытства? Европа тоже может похвастаться бесправием и беззащитностью своих граждан, но все же она еще не дошла до такого позора, как убийство Сакко и Ванцетти. Во Франции было «дело Дрейфуса», тоже очень постыдное, но во Франции на защиту невинного выступили Э. Золя, Анатоль Франс и повели за собою тысячи людей. В Германии, после войны, возникло нечто вроде Ку-Клукс-Клана — организация убийц, но там их выловили и судили, а у вас это не принято; Ку-Клукс-Клан убивает, цинически издевается над цветными, над женщинами и все это — безнаказанно так же, как безнаказанно расправляются губернаторы штатов с рабочими социалистами.
В Европе нет такого отвратительного явления, как травля «цветных», хотя она страдает другой позорной болезнью — антисемитизмом; впрочем, болезнью этой заражена и Америка.
Преступность в Европе тоже постепенно растет, но еще не доросла до того, что, судя по вашим газетам, творится в Чикаго, где, кроме бандитов биржи и банков, свободно хозяйничают еще и бандиты с револьверами и бомбами в руках. Невозможны в Европе и те битвы, которые вызвал у вас сухой режим. Невозможен мэр города, публично сжигающий книги английских классиков, как это сделал мэр Чикаго.
Не думаю, что Б. Шоу имел бы право ответить на приглашение в какую-либо иную страну так саркастически, как ответил он на приглашение редактора «Nation» О. Г. Вилларда приехать в Америку.
Капиталисты всех стран одинаково противное и бесчеловечное племя, но — ваши хуже. Они, видимо, более глупо жадны к деньгам. Кстати: слово «бизнесмен» я перевожу для себя словом — маниак.
Вы подумайте, как все это глупо и постыдно: наша прекрасная планета, которую мы с таким трудом научились украшать и обогащать, — почти вся наша земля в жадных руках ничтожного племени людей, которые, кроме денег, ничего не умеют делать. Великолепную творческую силу — кровь и мозг ученых, техников, поэтов, рабочих, создающих культуру, нашу «вторую природу», — эти туповатые люди превращают в желтенькие кружочки металла и в бумажные полоски чеков.
Что, кроме денег, создают капиталисты? Пессимизм, зависть, жадность и ненависть, которая неизбежно уничтожит их, но вместе с ними может взрывом своим уничтожить и множество культурных ценностей. Ваша болезненно гипертрофированная цивилизация грозит вам величайшими трагедиями.
Лично я держусь, разумеется, того мнения, что истинная цивилизация и быстрый рост культуры возможны только при условии, если политическая власть всецело принадлежит трудовому народу, а не паразитам, живущим за счет чужого труда. И, разумеется, я советую объявить капиталистов группой людей социально опасных, конфисковать имущество их в пользу государства, переселить этих людей на один из островов океана, и пусть они там спокойно перемрут. Это очень гуманное разрешение социального вопроса, и оно — совершенно в духе «американского идеализма», который есть не что иное, как наивнейший оптимизм людей, еще не переживших драм и трагедий, в общем именуемых «историей народа».
Ночь.
А все-таки неловко назвать ночным это удивительное небо юга Италии. Этот воздух, насыщенный голубым светом и душистым теплом ласковой земли. Свет исходит как будто не от солнца, отраженного золотом луны, а от этой неутомимо плодородной земли, трудолюбиво, искусно обработанной руками людей. Светом бесшумно дышит среброкованная листва олив, каменная кладка стен по скатам гор; эти стены предупреждают оползни, образуют по горам плоскости, на которых посеян хлеб, посажены бобы, картофель и капуста, разбиты виноградники и рощи апельсиновых, лимонных деревьев. Сколько затрачено здесь упорного, умного труда! Оранжевые и желтые плоды тоже светятся сквозь прозрачный, серебристый туман, придавая земле странное сходство с небом, цветущим звездами. Можно думать, что земля заботливо украшена работниками ее для великого праздника, что они, отдохнув в эту ночь, завтра, с восходом солнца, «возрадуются и возвеселятся».
Совершенно непоколебимая тишина. Все на земле так неподвижно, что кажется вырезанным на ней рукою искуснейшего художника, отлитым из бронзы и голубоватого серебра. Совершенство покоя и красоты внушает торжественные мысли о неисчерпаемой силе труда людей, — труда, создающего все чудеса в нашем мире, внушает уверенность в том, что эта победоносная сила заставит со временем и землю далекого Севера работать на человека двенадцать месяцев в году, выдрессирует ее, как дрессирует животных. Радостно и — уж «пропустите мне слово!» — как говорят французы, — молитвенно думаешь о великом чудотворце-человеке, о прекрасном будущем, которое он готовит детям своим.
В памяти встают фигуры и лица работников науки: вспоминается, как Д. Н. Прянишников рассказывал о залежах калийных солей в верховье Камы; встают пред глазами все, кого удалось видеть: великий человек И. П. Павлов; Резерфорд в его лаборатории в Монреале в 1906 г.; один за другим встают десятки русских творцов науки; вспоминаются их книги, и возникает картина изумительно плодотворной, все более активной деятельности научных работников мира. Мы живем в эпоху, когда расстояние от самых безумных фантазий до совершенно реальной действительности сокращается с невероятной быстротой.
Недавно один из наших краеведов, тов. Андрей Бахарев из Козлова, напомнил мне письмом о двух чудотворцах — о Лютере Бербанке, американце-самоучке, и о нашем гениальном Иване Владимировиче Мичурине. Я разрешу себе опубликовать часть письма т. Бахарева, надеясь, что он не посетует на меня за это.
«Лютер Бербанк открыл, как известно, ряд тайн в междувидовой гибридизации плодовых растений, в результате чего получил не только изумительные, но прямо чудовищные сорта растений по своей продуктивности, приспособляемости, вкусовым качествам, неподвергаемости вредителям и болезням, чем обогатил весь материк Южной Америки. Достаточно указать на его съедобные, потерявшие свои колючки „кактусы“, на орехи, твердокаменная скорлупа которых превращена Бербанком в тонкую, как лист, оболочку, чтоб представить себе этого великана плодоводства).
У нас в СССР, под городом Козловом, Тамбовской губернии, на тощей почве вечного наноса, утопая в зелени дико растущих ветел, тополей и кленов, раскинулся крохотный по площади, но еще более изумительный питомник гибридизатора-оригинатора Ивана Владимировича Мичурина.
Лютер Бербанк работал для благодатного климата субтропической Калифорнии, Мичурин — для сурового климата средней полосы России.
Лютер Бербанк создал много новых сортов плодовых растений, идущих на потребление богатых, Мичурин создал свыше 100 сортов плодовых деревьев, среди которых есть груши, поспевающие только под „рождество“ (в подвалах, в ящиках) и хранящиеся в самых примитивных условиях до апреля.
Затем в
Лютер Бербанк, когда начинал работать, был беден, но с тех пор, как стал творцом — располагал пышными условиями американской культуры. Мичурин, — принимая во внимание печальные условия былой русской действительности, жил в бедности, граничащей с нищетой. В долгую жизнь, полную борьбы, тревог, неудач и разочарований, поражений и побед, Мичурин все же создал то, что может обогатить не только среднюю полосу России, но и умеренный пояс земного шара.
Лютер Бербанк и Иван Владимирович Мичурин — два противоположные полюса садоводства, но в облике их много общего.
Оба приступили к творчеству в ранней юности, оба были бедны, оба великие мыслители, художники и изобретатели. Оба сделали величайшие открытия в области растениеводства.
В частности,
Работы Мичурина еще за 18 лет до последней войны были известны в С. А. Штатах, где культивировались его сорта, и знаменитый ботаник Вашингтонского с.-х. института, проф. Мейер, посещал Мичурина в течение нескольких лет. В 1924 г. работы Мичурина получили глубокое научное обоснование в Германии. Мичурин состоит почетным членом Ассоциации натуралистов при Главнауке НКП и пр. и пр.
Мичурин состоит почетным членом Ассоциации натуралистов при Главнауке НКП и пр. и пр.
Мичурин — глубокий старец. Ему 72 года, но он еще творит, он продолжает еще срывать один за другим покровы тайн растительного мира».
Тишина этой ночи, помогая разуму отдохнуть от разнообразных, хотя и ничтожных огорчений рабочего дня, как бы нашептывает сердцу торжественную музыку всемирного труда великих и маленьких людей, прекрасную песню новой истории — прекрасную песнь, которую начал так смело трудовой народ моей родины.
Но вдруг в чуткую тишину начинает сухо стучать какой-то идиотский молоточек — раз, два, три, десять, двадцать ударов, и вслед за ними, точно кусок грязи в чистейшую прозрачную воду, падает дикий визг, свист, грохот, вой, рев, треск; врываются нечеловеческие голоса, напоминая лошадиное ржание, раздается хрюканье медной свиньи, вопли ослов, любовное кваканье огромной лягушки; весь этот оскорбительный хаос бешеных звуков подчиняется ритму едва уловимому, и, послушав эти вопли минуту, две, начинаешь невольно воображать, что это играет оркестр безумных; они сошли с ума на сексуальной почве, а дирижирует ими какой-то человек-жеребец, размахивая огромным фаллосом.
Это — радио, одна из величайших открытий науки, одна из тайн, вырванная ею у притворно безгласной природы. Это — радио в соседнем отеле утешает мир толстых людей, мир хищников, сообщая им по воздуху новый фокстрот в исполнении оркестра негров. Это — музыка для толстых. Под ее ритм во всех великолепных кабаках «культурных» стран толстые люди, цинически двигая бедрами, грязнят, симулируют акт оплодотворения мужчиной женщины.
Издревле великие поэты всех народов, всех эпох вдохновенно тратили творческие силы свои на то, чтоб облагородить этот акт, украсить его достойно человека, чтоб не равнялся в этом человек с козлом, быком, боровом. Созданы сотни и тысячи прекрасных поэм, воспевающих любовь. Это чувство играло роль возбудителя творческих сил мужчины и женщины. Силою любви человек стал существом неизмеримо более социальным, чем самые умные из животных. Поэзия земного, здорового, активного романтизма в отношении полов имела огромное социально-воспитательное значение.
«Любовь и голод правят миром», — сказал Шиллер. В основе культуры — любовь, в основе цивилизации — голод.
Пришел толстый хищник, паразит, живущий чужим трудом, получеловек с лозунгом: «После меня — хоть потоп», — пришел и жирными ногами топчет все, что создано из самой тонкой нервной ткани великих художников, просветителей трудового народа.
Ему, толстому, женщина не нужна как друг и человек, она для него — только забава, если она не такая же хищница, как сам он. Не нужна ему женщина и как мать, потому что хотя он и любит власть, но дети уже стесняют его. Да и власть нужна ему как бы лишь для фокстрота, а фокстрот стал необходим потому, что толстый — уже плохой самец. Любовь для него — распутство и становится все более развратом воображения, а не буйством распущенной плоти, чем была раньше. В мире толстых эпидемически разрастается «однополая» любовь. «Эволюция», которую переживают толстые, есть вырождение.
Это — эволюция от красоты менуэта и живой страстности вальса к цинизму фокстрота с судорогами чарльстона, от Моцарта и Бетховена к джаз-банду негров, которые, наверное, тайно смеются, видя, как белые их владыки эволюционируют к дикарям, от которых негры Америки ушли и уходят все дальше.
«Погибает культура!» — вопят защитники власти толстых над рабочим миром. «Пролетариат грозит погубить культуру!» — вопят они и лгут, потому что не могут не видеть, как всемирное стадо толстых людей вытаптывает культуру, не могут не понимать, что пролетариат — единственная сила, способная спасти культуру и углубить и расширить ее.
Нечеловеческий бас ревет английские слова, оглушает какая-то дикая труба, напоминая крики обозленного верблюда, грохочет барабан, верещит скверненькая дудочка, раздирая уши, крякает и гнусаво гудит саксофон. Раскачивая жирные бедра, шаркают и топают тысячи, десятки тысяч жирных ног.
Наконец, музыка для толстых разрешается оглушительным грохотом, как будто с небес на землю бросили ящик посуды. Снова светлая тишина, и мысли возвращаются домой, откуда селькор Василий Кучерявенко пишет мне:
«Раньше в нашем хуторе Россошинском на триста дворов была одна только школа, а теперь имеются три, кооперация, три красных уголка, клуб, изба-читальня, библиотека, ячейка партии и комсомола, отряд ЮП, кружки: сельскохозяйственный, селькоровский, имеется своя стенная газета, выписывается много журналов, газет, книг. Вечером клуб полон, начиная от седобородых стариков и кончая краснопегими пионерами. Крестьяне с охотой покупают заем, даже маленькие ученики и те. У нас недавно умерла 72-летняя старуха, которая еще при жизни говорила: „Записалась бы в комсомолки, да только беда, что стара. И почему это все так поздно стало“. А перед смертью говорила, что хоронить ее по-советски, со знаменем. Эта бабушка за несколько верст регулярно посещала собрания сельсовета, клуб, читальню и была, как девка. Недавно американский журнал „Азия“ написал про нас насчет этого самого статью с фотографиями».
Замечательно курьезна эта смешная бабушка. Разумеется, «одна бабушка культуры не делает», но — сколько знаю я таких — скажем, — забавнейших случаев «омоложения» древнего деревенского человека, и все они говорят об одном: молодеет русский народ. Очень хорошо работать и жить в наше время.
О том, до чего бесчеловечна христианско-буржуазная «культура», красноречиво и неоспоримо говорит признание буржуазией неустранимости войн, признание неизбежности массового истребления людей как «закона жизни».
Есть умники, которые утверждают, что война будто бы воспитывает в человеке бесстрашие, волю и еще какие-то ценные качества. Мы знаем, что организованная буржуазией отвратительная бойня 1914–1918 годов истребила несколько десятков миллионов рабочих и крестьян и на крови избитых воспитала несколько тысяч бесстыднейших паразитов и хищников: «шиберов», «нуворишей» — «акул».
Утверждение, что «война родит героев», воспитывает бесстрашных, говорит лишь о том, что буржуазные философы и моралисты не видят разницы между бесстрашием и бесстыдством, бесчеловечием.
Наше время совершенно явно обнаруживает, что бои между буржуазными государствами, помимо прямой своей цели — ограбить экономически обессиленного врага, — действительно создают «бесстрашных» людей — защитников беззаконной, бесчеловечной власти в «мирное время». Мы видим этих людей в организациях фашистских, как, например, «Стальной шлем» немцев и подобные же в других государствах.
Известно, что «мирное время» все более определенно принимает характер непрерывной и ожесточенной войны хозяев против рабочих.
Кроме того: морально разлагаясь, буржуазия воспитывает все большее количество воров, мошенников, бандитов. Банкир родит бандита — вот что рассказывает нам современная «книга бытия», и это — неоспоримо.
Рост преступности в буржуазных государствах требует все большего увеличения штатов полиции, куда требуются именно «бесстрашные» люди, способные не только избивать и убивать рабочих, но и сражаться с разбойниками. В Берлине организованы специальные «команды нападения» для защиты обывателей от бандитов. С. Ш. С. Америки страхуют обывателя от мошенничеств и грабежей. В 1913-м году эти страховые общества уплатили премии ограбленным — 2 миллиона долларов, в 1920-м — четыре с половиной, в 1927-м — около семнадцати миллионов. Чикаго, огромнейший, богатый город, находится вполне во власти бандитских организаций. О росте преступности говорил президент Гувер в сенате. Разумеется, не только одна Америка так усердно фабрикует преступников против жизни, а главное, против «священной собственности» мещан. Европа не отстает от нее в этом прогрессе. «Бесстрашные» люди крайне необходимы буржуазии.
Надо ли напоминать о том, что война выгодна для промышленников, изготовляющих руками рабочих орудия и оружие для взаимного истребления рабочих же и крестьян?
Все это и многое другое, неопровержимо доказывая циническое бесчеловечие буржуазии, преступность самого факта ее существования, — говорит и о росте ее безумия, ее идиотизма, осуждающего ее на неизбежную гибель.
Я всю жизнь был «пацифистом». Война вызывала у меня только отвращение, стыд за людей и ненависть к зачинщикам массовых убийств, к разрушителям жизни.
Но после той героической войны, которую победоносно провел голодный, босой, полуголый наш рабочий и крестьянин, после того, как рабочий класс, строя новое, свое государство в невероятно трудных условиях, показал и показывает себя умным, талантливым хозяином, — после этого я тоже убедился в неизбежности смертельного боя. И, если вспыхнет война против того класса, силами которого я живу и работаю, — я тоже пойду рядовым бойцом в его армию. Пойду не потому, что — знаю: именно она победит, а потому, что великое, справедливое дело рабочего класса, Союза Советов — это и мое законное дело, мой долг.
На рынках, где торгуют старым хламом, сразу видишь, чем люди жили вчера, а рекламы и хроника газет хорошо рассказывают о том, чем люди живут сегодня. Говоря о газетах, я имею в виду современные «органы воспитания общественного мнения» в «центрах культуры» Европы и Америки. Я нахожу, что читать буржуазную прессу так же полезно, как полезно слушать откровенные рассказы прислуги о жизни господ. Болезни не должны, да и не могут интересовать здорового человека, но медик обязан изучать их. Между врачом и журналистом есть нечто общее: тот и другой устанавливают и характеризуют заболевания. Наши журналисты поставлены выгоднее буржуазных, — нашим хорошо известны общие причины социально-патологических явлений. Поэтому советский журналист должен бы относиться к показаниям буржуазной прессы так же внимательно, как врач относится к воплям и стонам больного. Если б у нас явился талантливый человек, который, собрав достаточное количество фактов из «хроники» газет любого «центра культуры» и сопоставив эти факты с рекламами магазинов, ресторанов, увеселительных заведений, с описанием встреч, приемов общественных празднеств — он обработал бы весь этот материал, (тем приемом, которым Джон Дос-Пассос сделал свой интереснейший роман «Манхеттен» — Нью-Йорк), мы получили бы ослепительно яркую и потрясающую картину «культурной» жизни буржуазного общества наших дней.
О чем ежедневно говорит буржуазная пресса? Вот, например, события, кратко отмеченные ею за истекший май.
«Бунт воспитанников» — из воспитательного дома бежали 14 мальчиков, 12 пойманы конной полицией, судьба двух — неизвестна. «Снова истязание малолетней». «Мать-детоубийца» — отравила двух ребятишек газом, причина — голод. «Еще одно отравление газом» — отравились пятеро: муж, жена, старуха — мать мужа, девочка трех лет, грудной ребенок. «Убийство на почве голода». «Еще одна женщина разрезана на куски». «Привычка к тюрьме» — человек, выпущенный из тюрьмы после пятилетнего заключения, явился в полицию, заявил, что он — болен, работать — не может, нищенствовать — не хочет и попросил, чтоб его снова заключили в тюрьму. По «справедливости законов» буржуазного государства это оказалось невозможным, тогда человек, «привыкший» к тюрьме, разбил стекло витрины магазина, подрался с полицией и — достиг желанной цели. «Нищий-миллионер» — умер старик — нищий 80 лет, в его вещах нашли 5 миллионов крон. «Скончался 89 лет лорд Эштон, оставив состояние в 20 мил. фунтов». «Процесс-монстр» — в Лионе 300 человек умерли, отравленные грязной питьевой водой городского водопровода. «Грандиозный проигрыш в карты». «Вчера в разных частях города совершен ряд убийств, бандиты благополучно скрылись». Слово — «благополучно» в этом случае воспринимается не как выражение иронии, а как сочувствие успеху.
Затем приводятся факты более или менее крупных мошенничеств, взяточничества, половой разнузданности, законченной самоубийством, убийством. Разумеется, я привел здесь ничтожную часть фактов, опубликованных в течение месяца, — 90/100 остального — в таком же криминальном и патологическом духе. Все это излагается очень кратко, сухим, бескровным языком и для того, чтобы журналист несколько оживил, раскрасил свой язык, необходимо, чтоб «еще женщина» была разрезана на куски особенно садически искусно или чтоб дюссельдорфский убийца, рабочий Кюртен возвел на себя 53 преступления, а затем «внезапно сухо заявил следователю: „Что вы скажете, если я теперь откажусь от всего этого жульничества?“». Вопрос «сенсационный», но работа полиции буржуазных государств становится вообще сплошной сенсацией и поэтому советского читателя вопрос Кюртена не должен удивлять. В конце концов не понимаешь: зачем это публикуют? Никаких «комментарий» материал «хроники» не вызывает в буржуазной прессе. Чувствуется, что он стал обычным, никого не возмущает, не тревожит. Раньше, до войны[3] — возмущал. Тогда сентиментальные люди писали кисло-сладкие статейки о «болезнях общественного организма», выражая различные чувства, за которыми пряталась иногда — тревога, а чаще раздражение «культурных» людей, которые обеспокоены «ненормальными фактами».
В наши дни буржуазную прессу не интересуют бытовые драмы потому, что ежедневная гибель различных мелких людей десятками и сотнями давно уже вошла в обычный порядок дня, не изменяет жизни и ничем не грозит людям, которые хотят жить весело и спокойно. Размножаются роскошные кино, еще более роскошные рестораны с потрясающими стены и потолки джазами, поражает обилие реклам о средствах против «упадка сил» и замечательно красноречивых реклам врачей-венерологов. Но ведь все это шумело и до 14 года? Да, шумело, но — не так оглушительно. А теперь кажется, что буржуазия «центров культуры» единодушно признала, что:
Это проповедовал с кафедры небогатого кабака тонконогий человек с большим животом, сильно нарумяненный, с безумными глазами наркотомана.
Я — сгущаю краски? У меня нет желания делать это, ибо я знаю, что гнилостное разложение заразительно. Краски жизни сами по себе становятся все гуще и ярче. Наверное это потому, что температура жизни поднимается и веселие буржуазии лихорадочно, — от лихой радости. В нашем языке под словом — лихо, не всегда понимается — здоровая удаль, чаще лихо — значит: худо. Буржуазия пытается сделать свою жизнь веселой для того, чтоб подавить унылое предчувствие конца ее дней.
Мне кажется, что я не плохо знаком с газетными работниками Америки и Европы. Я думаю, что они — мастеровые, тяжелое и беспокойное ремесло которых внушает им чувство глубочайшего равнодушия к людям и что они весьма похожи на прислугу психиатрических больниц, которая привыкла считать и пациентов, и докторов одинаково сумасшедшими. Этим равнодушием и объясняется невозмутимое бесстрастие сообщений о самых разнообразных фактах действительности.
Например:
«Вчера некто Ганс Мюллер съел на пари 36 пар сосисок в течение одиннадцати минут».
«В 1928 году в Пруссии покончили с собой 9530 чел., из коих 6690 мужчин и 2840 женщин. На города приходится 6413 самоубийц, на деревни 3117».
«Магистрат силезского города Левенберга для увеличения своих доходов решил ввести налог на кошек. Однако городское самоуправление отклонило это предложение. Тогда магистрат решил прибегнуть к другому методу. На аллеях городского парка ночью расставляются капканы, в которые попадаются прогуливающиеся кошки. Пойманные животные выдаются владельцам при уплате 3 марок».
«В общине Ниндорф (вблизи Гамбурга) крестьяне оказали вооруженное сопротивление судебным приставам, явившимся для описи имущества за неплатеж взносов в пользу ирригационного общества. Чиновники под угрозой вооруженных крестьян были принуждены удалиться».
«В окрестностях Берлина появилось „ночное привидение“, которое систематически посещает местного пастора. Привидение уже трижды будило пастора „неприличными прикосновениями“. Вызванная полиция нашла под окнами пасторского дома шапку, очевидно потерянную „привидением“».
«„Следует ли допускать к причастию стриженных женщин?“ Этот вопрос был возбужден несколькими епископами и 24 мая специально разбирался в Ватикане. Коллегия кардиналов ответила на вопрос положительно: „ношение коротких волос не противоречит христианской морали“».
В прошлом году кто-то из газетчиков сообщил, основываясь на полицейских данных, что во Франции ежегодно исчезает около четырех тысяч женщин. Недавно в разных городах Франции арестована шайка «торговцев женщинами», они продали в публичные дома республик Южной Америки 2500 девушек. Такая же организация торговцев «живым товаром» действовала в Польше. Французский журналист А. Лондр отлично изучил эту отрасль работорговли — его книга «Преступное ремесло» издана у нас в прошлом году «Федерацией»[4]. Чрезвычайно любопытная книга, в ней подробно рассказаны приемы обмана и похищения девиц, их «работа» в публичных домах Аргентины, но — самое поучительное в этой книге то, что в ней нет ни одного слова возмущения.
На ее 10-й стр. Лондр рассказывает о своей встрече с торговцем такими словами:
«— Арман — сутенер… Я знаю, чем он занимается. Он знает — чем я. Он мне доверяет. Я — ему. Как деловые люди».
Вот именно: как деловые люди и — только, хотя «дело», как будто, бесчеловечное и подлое.
Но здесь, для объяснения психологии Лондра, уместно будет привести подлинные слова одного американского журналиста:
«— Полицейский не обязан думать, виноват ли человек, которого он сопровождает на суд или в тюрьму. Я ставлю людей на суд общества таких же, как они, предшествующее и дальнейшее меня не касается».
Это я слышал в Нью-Йорке в 906 г. во время маленького скандала, разыгранного благочестивыми американцами. Когда меня изгнали из двух отелей, я, решив ожидать дальнейших поступков, устроился с чемоданами на улице и меня окружила группа репортеров, человек 15. По-своему, по-американски, они были славные ребята, они «сочувствовали» мне и даже казалось, что они несколько смущены скандалом. Особенно симпатичен был один из них, крупный парень, с деревянным лицом и смешными, круглыми, точно две бусины, глазами голубого цвета необыкновенной яркости. Он был знаменитостью: по заказу своей газеты ловко устроил похищение из Манильской тюрьмы на Филиппинских островах девицы-революционерки, националистки, ее посадили в тюрьму испанцы и ей грозила смертная казнь. Этот парень догадался, что я охотно иду на продолжение скандала, он внушил молодым литераторам Лерон Скотту, автору романа «Секретарь профсоюза», и его товарищам по «Клубу пяти», чтобы они приняли «участие в деле». Впоследствии оказалось, что принять какое-либо участие в деле они не могут, но я переселен был с улицы в «клуб», в квартиру, где жили «коммуной» пятеро начинающих писателей и где хозяйничала жена Л. Скотта, русская еврейка. Вечером, в обширном вестибюле «клуба», пред камином, собирались молодые писатели, приходили репортеры, я рассказывал им о русской литературе и революции, о Московском восстании. (Н. Е. Буренин, член боевой организации при ЦК. б, жена Скотта и М. Ф. Андреева — переводили мои слова на английский язык). Газетчики слушали, записывали и, вздыхая, говорили с явным сожалением:
— Это — дьявольски интересно, но — не для наших газет.
Я спрашивал: почему эти газеты не могут сообщить читателям правду о событии, которое, возможно, характеризует все будущее нового века?
Но они понимали мой вопрос упрощенно, как вопрос чисто личный. Они сказали мне:
— Мы все — на вашей стороне, но — бессильны помочь вам. Вы не найдете и не заработаете здесь денег для революции. После того, как пресса сообщила, что вас примет Рузвельт[5], — в дело вмешался русский посол и ваша игра проиграна. Мы видим, что газеты напечатали фотографию не Андреевой, знаем, что ваша первая жена и дети — не нуждаются в средствах, но разоблачить это не в нашей силе. Работать для революции здесь вам не дадут.
— А почему дают Брешковской?
На этот вопрос они отвечали молчанием. Они ошиблись, работать я мог, только сделал меньше, чем предполагал. (Впрочем, это не относится к теме статьи.)
В дальнейших беседах журналисты ознакомили меня с поражающей силой прессы Нью-Йорка. Доказательства этой силы были таковы: одна из газет уличила богатую и влиятельную филантропку в том, что она содержит несколько домов терпимости — это была весьма хорошая сенсация. Но через два дня та же газета, поместив на своих страницах портреты 25 полицейских, сообщила, что они организаторы тайной проституции, а не почтенная, всеми уважаемая мистрисс.
— А как же полицейские?
— Их уволили, предварительно обеспечив. Они найдут работу в других штатах.
Другой случай: нужно было скомпрометировать одного сенатора. Напечатали, что он плохо живет со своей второй женою и что дети, его, студенты, на ножах с мачехой. Опровержение старика и детей его газета поместила, но — высмеяла. Дом, где он жил, окружили репортеры…
«Непрерывно разрастается экономический кризис». «Безработица принимает размеры мировой катастрофы». «Голод вызывает среди рабочих эпидемию самоубийств, усиливает преступления против собственности и проституцию, в том числе детскую». «В С. Ш. С. Америки ежедневно умирает от голода
Это — не мои слова, я взял их из буржуазных газет. Капиталисты все более единодушно заявляют, что у них нет средств кормить рабочих и что государственная помощь безработным — невозможна. Президент С. Ш. С. Америки отказался утвердить ассигновку «Красного креста» в помощь безработным, находя, что эта помощь — «социалистическая мера». В Перемышле заведующий биржей труда сказал депутации безработных:
«Денег в кассе у меня нет. Я могу вам предложить лишь некоторую сумму на веревку, чтобы повеситься».
Еще более красноречиво и цинично выразился один из крупных немецких политиков; он сказал: «Нужно, чтоб 20 миллионов немцев издохло, потому что государство не в силах кормить их». Этот дикий рев отчаяния слуги капитализма не вызвал никаких «комментариев» буржуазной прессы, которая — как утверждают специалисты лжи и клеветы — пользуется «свободой слова». В благородных сердцах интеллигентов-«гуманистов» рев этот тоже не вызвал отзвука так же, как и в пустоте душ лордов, епископов и различных авантюристов, безответственно и преступно командующих жизнью рабочего класса Европы, Америки, Азии, Африки. Рабочие всей земли еще раз могут убедиться в том, что ожидать помощи капиталистов, буржуазии, гуманитарного «свободного слова» — дело столь же безнадежное, как ждать молока от быка. Пролетариям всех капиталистических стран пора наконец понять, что в словах «у пролетария — нет отечества» заключена суровая, неоспоримая, пролетарская истина. В свое время эту истину провозгласил Карл Маркс, ее многократно повторял создатель большевизма Владимир Ленин. Буржуазные «мыслители», защитники власти капитализма и экономического рабства для трудового народа, оспаривали эту истину. Но вот наступило время, когда капиталисты сами, и не словом, а на деле, утверждают, что рабочие — действительно чужие люди в странах своего языка, что капиталистический строй не может помочь десяткам миллионов безработных, созданных его бессмысленной страстью к наживе, и нужно, чтобы 20 миллионов «издохли».
Эти «смелые» слова вырвались из глотки циника-немца, но они, разумеется, сочувственно приняты всеми циниками Европы и Америки, «хозяевами» жизни пролетариев.
Пролетариям всех стран давно пора развернуть пред своим разумом смысл слов «экономический кризис», — смысл этот — прост и ясен: экономический кризис создан жадностью капиталистов, анархией производства, полным безразличием командующего класса к жизни рабочего народа. Уже нет таких буржуазных мыслителей, которые, при всем их умении искажать истину, могли бы опровергнуть этот факт, прикрыть его трагизм.
Факт есть — факт: капиталистический строй создал условия, при которых десятки миллионов не имеют работы и должны «издохнуть» от голода. Это тем более неоспоримо, что утверждается самими же организаторами голода.
Организаторы голода отказываются от помощи голодающим рабочим, они озабочены делом гораздо более важным для них, чем вымирание безработных от голода; они озабочены решением вопроса: как и кому продать накопленный ими хлеб без убытка? Они принимают все меры для того, чтоб не допустить на рынки Европы и Америки хлеб из Союза Советов.
Они могли бы дать рабочим достаточное количество хлеба, но, конечно, это не разрешает кризиса и это — не их задача. Их силы, их внимание направлены в другую сторону.
Дело в том, что в Союзе Советов безработных нет, рабочей силы — нехватает для строительства государства на подлинных основах социализма. Весьма возможно, что в недалеком будущем Советская власть принуждена будет пополнять недостаток рабочей силы извне, частично она уже делает это.
Так как этот факт является неоспоримым свидетельством разумности социалистического хозяйства, капиталистам пришлось выдумать гнусненькую клевету о «принудительном труде» в Союзе Советов. Возражать капиталистам, опровергать эту дрянную клевету, в сущности, бесполезно, ибо капиталист обычно не человек, а «трест», то есть частица бездушной, механически действующей машины, которую приводит в движение сила жадности и зависти. И что бы ни говорила трестированная, купленная целиком, с мозгами и кишками, пресса буржуазии, как бы красноречиво и многословно ни писала она о «рабском», о «принудительном труде» в Союзе Советов, — она не может продажными словами затушевать, засыпать, сделать невидимым тот факт, что именно сила жадности и зависти капиталистов разрушает культуру, анархизирует жизнь, все решительнее способствует бессмысленному истощению физической силы трудового народа.
Явная бессмысленность и преступность капиталистического «хозяйствования» лучше всего характеризуется тем, что труд, создающий ценности, все более и более расходуется на «военную промышленность», то есть на производство орудий человекоистребления и на разрушение действительно трудовых, культурных ценностей, назначение которых — облегчить условия жизни и работы людей. Рабочему классу Европы давно пора бы понять, что, в сущности и в конце концов, капитализм заставляет их трудиться именно на разрушение, и это — не «парадокс»; войны организуются в интересах торговли: чем больше разрушишь, тем больше продашь; война 1914–18 годов увеличила количество миллионеров.
Создаваемая капиталистами легенда о «принудительном труде» в Союзе Советов ставит своей конечной целью разбойничье нападение на Союз Советов, — нападение, в котором капиталисты заставят принять участие свой безработный пролетариат и нищенствующее крестьянство.
В этом случае пролетариат Европы должен будет выступить с оружием в руках против своего передового отряда, против рабочих и крестьян Союза Советов, которые мужественно и успешно создают социалистическое государство в условиях величайшего напряжения сил, с изумительным энтузиазмом и, тем самым, работают на пролетариев всей земли, ибо осуществление социализма в стране с населением в 160 миллионов — будет окончательным крахом капиталистического строя во всем мире.
Надо ли говорить вам, рабочие Европы и Америки, что именно в этом страхе конца скрыта и коренится основа ненависти капиталистов к Союзу Советов? Что именно из этого страха, из этой ненависти возникла легенда о «принудительном труде», так же, как и легенда о демпинге? «Демпинг» сочинили потому, что не хотят дать голодным людям дешевый хлеб, чтобы не «понести убытков», а хлеба — избыток, он гниет, его сжигают в топках паровозов. «Принудительный труд» выдуман в целях организации экономической блокады Союза Советов, в целях затруднить государственно-организационную работу пролетариата Союза Советов, помешать осуществлению пятилетки, коллективизации деревни, ослабить Союз, бросить вас на его людей и превратить всю страну Советов в колонию европейского капитала. Все это очень просто, понятно и малому ребенку, это должны понять и вы. Пора!
В игре, которая затеяна против рабочих и крестьян Союза Советов, больше всех проиграете вы.
«Принудительный труд»? В Союзе Советов труд — обязателен, ибо «неработающий — не ест», это — основной лозунг правильно понятого социализма. При социализме должны работать все, а хищникам и паразитам нет места, и не должно быть условий, которые могли бы создать хищников, паразитов, лентяев, шкурников, авантюристов и прочих негодяев. Принудительный труд Советская власть не применяет даже в домах заключения, где безграмотные преступники обязаны учиться грамоте и где крестьяне пользуются правом отпуска на сельскохозяйственные работы в деревню, к своим семьям.
Насколько ценится человек в Союзе Советов, об этом, может быть, лучше всего говорит факт существования трудовых коммун, члены которых исключительно бывшие «социально опасные».
В Союзе Советов с удивительной быстротой развивается процесс культурного возрождения рабоче-крестьянской массы, крайне пестрой по своему национальному составу. Невозможно было ожидать, что процесс этот пойдет так быстро и успешно, что даже кочевые племена среднеазиатских степей свободно и охотно вольются в этот грандиозный процесс. В стране Советов люди, которые хотят работать и понимают высокую цель труда в Союзе Социалистических Советов, — эти люди, чем бы они ни были в прошлом, пользуются серьезным вниманием и заботами рабоче-крестьянской Советской власти.
В буржуазном государстве человек, который пошатнулся, неизбежно падает под ударом «закона», вышвыривается из «общества» и растаптывается копытами мещан или становится в ряды профессиональных преступников против «священного института» частной собственности. Конечно, и в Союзе Советов есть неизлечимые преступники, вот, например, недавно с лесозаготовок на севере бежали в Англию двое убийц и растлитель малолетних, — именно они сообщили лорду Ньютону и какому-то епископу о якобы «принудительном труде» на лесозаготовках. Как известно, лорды и епископы оказались небрезгливы и повторили ложь убийц и растлителя в стенах английского парламента.
Казалось бы, что даже в чине лорда или епископа человек не обязан быть противоестественно глупым. Но глупость их явно противоестественна, потому что они притворяются чрезмерно глупыми, потому что это им выгодно, на самом же деле они глупы вполне нормально, как и надлежит быть лордам и епископам, которые к тому же — англичане, то есть люди, для которых лицемерие — тоже спорт.
Доказывать, что принудительный труд не может существовать в стране, где хозяевами являются рабочие и крестьяне, где они, не щадя сил, создают социалистическую культуру, где бурно кипит соревнование в труде между группами и единицами, где возможно такое явление, как «ударничество», и рабочие сами выдвигают против планов своей власти встречный свой промфинплан, всячески стараясь ускорить и расширить производства, — доказывать невозможность принудительного труда при наличии таких условий — скучно и бесполезно. Те люди, которым необходимо клеветать на Союз Советов, разумеется, не поверят никаким доказательствам. Они прекрасно понимают, чем грозит им строительство социализма, им необходимо кричать, что пятилетка осуществляется именно принудительным трудом, а не классовым разумом и не дисциплинированной волей рабочих и крестьян, которые работают на себя, для себя и знают, что их власть — это они сами.
Капиталисты в свою очередь хорошо чувствуют, что именно этим знанием объясняется массовый порыв ударников в партию, после того как был обнаружен обширный заговор «вредителей», которые хотели продать и предать страну Союза Советов капиталистам Европы. Капиталисты давно поняли, что «большевики» — это вовсе не «кучка» захватчиков политической «власти», а хороший десяток миллионов людей, более или менее грамотных политически, что идеологическое и практическое — культурное, трудовое влияние этих миллионов на всю остальную массу населения совершается с поразительной быстротой. Капиталисты догадываются, что недалеко уже время, когда весь трудовой народ Союза Советов станет «большевиком» — его уже не сломишь, и его примеру последует «весь мир голодных и рабов».
Капиталисты, власть которых утверждена на рабском труде не только в колониях, но и у себя дома, где они почти ежедневно избивают и расстреливают на улицах безработных и стачечников, — капиталисты говорят, что «принудительный труд» противен их морали христиан. Они, конечно, лгут. Но они сами же и опровергают свою ложь. Вот, например, поправка, внесенная американцами к 307-й статье таможенного закона; ее следует хорошо прочитать:
«Вашингтон, 12 февраля.
Принятая таможенно-финансовой комиссией палаты представителей поправка к статье 307 таможенного закона гласит: „Всякого рода товары, изделия и предметы торговли, добытые, произведенные, сфабрикованные, транспортированные, перенесенные, погруженные или разгруженные — в целом или в части — в любом иностранном государстве при помощи труда заключенных, или принудительного труда, или законтрактованного труда, обусловленного угрозой карательных санкций, — не могут быть допущены ни в один из портов САСШ; их ввоз в САСШ безусловно воспрещается; министр финансов уполномочен, и ему предлагается издавать правила, которые окажутся необходимыми для проведения в жизнь этого закона. Предписания этого закона, касающиеся всякого рода товаров, изделий и предметов торговли, добытых, произведенных, сфабрикованных, транспортированных, перенесенных, погруженных или разгруженных при помощи принудительного труда или обусловленного санкциями законтрактованного труда, вступают в силу 1-го апреля 1931 года и останутся в полном действии, пока конгресс не решит иначе. Однако эти
Как видите, дело не в морали, а в том: выгодно или невыгодно?
В подлом деле создания атмосферы клеветы и лжи вокруг Союза Советов капиталистам усердно помогают «социалисты» II Интернационала и особенно усердно — германские. Это вполне понятно: в то время как «рабочему нечего терять, кроме своих цепей», немецкие социалисты могут потерять нечто гораздо более приятное, чем цепи. Дело в том, что социал-демократы Германии — это прежде всего 300 тысяч — если не больше — государственных, муниципальных и профсоюзных чиновников. Они — у власти и они желают сохранить свои позиции. Именуя себя социалистами, они вполне хладнокровно относятся к случаям продажи муниципальных предприятий в частные руки, и уже одним этим достаточно ярко характеризуется их «социализм». А об отношении этих «социалистов» к рабочим хорошо говорит такой факт: забастовали рабочие и служащие Лейзера, владельца множества магазинов. В «Форвертсе», органе социал-демократической партии, появилась статья под заголовком «Дикая стачка», и Лейзер приказал расклеить ее на стенах своих магазинов в доказательство правильности его хозяйской позиции. Совершенно ясно, что «социалистам» такого типа Союз Советов не может быть приятен. Особенно же неприятны им коммунисты, вследствие чего возможны такие случаи: коммунист служит в правлении районного кооператива и, значит, является «козлищем» в стаде овец. Ему предлагают выйти из партии коммунистов, если он не хочет потерять заработок, и записаться в партию социал-демократов. Он — человек семейный, он уступает давлению, и таким образом партия «социалистов» увеличивается на единицу, увеличивается партийная касса на несколько марок, и возможно, что из этой кассы некоторая частица деньжонок поступает на содержание газетки «Социалистический вестник», наполненной злокозненной ложью на Союз Советов, издаваемой господами Даном, Абрамовичем и подобными. И допустимо, что немецкие рабочие-эсдеки помогают, не зная этого, распространению лжи и клеветы на рабоче-крестьянскую власть Союза Советов.
Социалистическая пресса является любимым информатором прессы русских эмигрантов-белогвардейцев, хотя и сами эмигранты отлично специализировались на производстве лжи, клеветы, причем эта их продукция становится все более дрянным браком. Например, в газете профессора Милюкова напечатано, что в Соловках живет с лишком 600 тысяч ссыльных.
Это было бы ужасно, если б не было наврано. Самый крупный из Соловецких островов имеет 23 километра в длину и 15 в ширину. Почти четверть этой площади занята озерами. Следующий по величине за Большим — Анзерский остров втрое меньше. Один из островов целиком отведен под питомник соболей, песцов, лис и на нем живет не более десяти человек. Остальные острова еще меньше и не заселены. На всех этих островах, разумеется, нельзя поместить 600 тысяч, да едва ли поместишь и 20.
В той же газете одна излишне энергичная и не очень умная старушка насчитала в Союзе Советов 15 миллионов людей, которые будто бы лишены работы. Это — в стране, где закрываются биржи труда, потому что им некого обслуживать, — в стране, где не хватает рабочей силы!
Газета монархистов печатает сообщение какого-то враля о том, что «иностранцам особенно плохо живется в колхозах». Каким иностранцам? Зачем они попали в колхозы?
Сообщая о тиражах советских газет, они уменьшают цифры тиражей в несколько раз и умалчивают о том, что, например, «Крестьянская газета» печатается в 2 500 000 экземпляров и дает не менее 3 миллионов других изданий: «Дружные ребята» — 750 тысяч, «Газета для начинающих читать» — 750 тысяч, «На страже» — 450 тысяч, «Кустарь и артель» — 200 тысяч. Журналы — «Крестьянка» — 80 тысяч, «Крестьянская молодежь» — 40 тысяч, «Изба-читальня» — 40 тысяч, «Деревенский театр» — 20 тысяч, «Селькор» — 12 тысяч, и прочие расходятся в десятках тысяч; юмористический журнал для деревни — «Лапоть» — 245 тысяч, центральные газеты Союза Советов — «Правда» — 1530 тысяч, «Известия» — 1100 тысяч, «Комсомольская правда» — 576 тысяч экземпляров. Эмигранты знают, что это — верные цифры. Но — надобно лгать. Ложь и клевета — единственное их оружие. Такое и подобное злостное вранье людей, одичавших от «скуки жизни», можно найти в любой газете эмигрантов. Так они информируют буржуазную и «социалистическую» прессу Европы. Но изредка они сами чувствуют, что их вранье доходит до нелепости, и тогда получаются курьезы. Берлинская газета «Руль» — одна из наиболее обозленных на что-то, очень глупая и хвастливая, печатает небольшое самовосхваление:
«По доводу разнообразных слухов, вызванных последними событиями в Москве, авторитетная „Кельнише фолькс цейтунг“ приводит выдержки из парижской газеты „Круа“, которая обращает внимание на ложные информации, идущие большею частью из Риги и Ревеля, и противопоставляет им
Газету «Руль» не однажды уличали во лжи и эмигрантские газеты; так, например, парижская газета Милюкова доказала, что письма «Красного командира» сочинялись в редакции «Руля» и сочинялись безграмотно.
Все это — ничтожные пылинки, но, когда их много, они образуют облако пыли, и людям, которые искренно хотели бы знать правду о жизни в Союзе Советов, приходится смотреть сквозь грязное облако. Но дело не только в этих людях, а в массе рабочих Европы и Америки, — этой пылью клеветы и лжи хотят ослепить именно пролетариат. Легенды о «принудительном труде» созданы не только для целей экономического бойкота Союза Советов, но и для того, чтоб попытаться скомпрометировать в глазах пролетариата социалистическое строительство рабочих и крестьян Союза Советов.
Его понемножку подготовляют к участию в новой бойне. В 1914-м году социал-демократы толкнули его на поля смерти, в 18-м «социалисты» расстреливали рабочих на улицах Берлина. Это следует крепко помнить.
Недавно я слышал в граммофоне песенку хора негров, в ней есть такая фраза:
Если пролетарии Европы и Америки не хотят, чтоб еще раз десятки миллионов их были уничтожены, они должны твердо знать, куда и зачем их толкают, и должны знать, за кем идти следует им.
На-днях в одной из белоэмигрантских газет было напечатано:
«Нью-Йорк, 4 июля.
Уволен в отставку четырнадцатый по счету полицейский судья Нью-Йорка. Увольнение объясняется крупными злоупотреблениями по службе — получением взяток.
Месяца три тому назад те же газеты сообщили, что в одном из штатов Северной Америки был арестован за преступление по службе судья, который
Тысяча преступлений, совершенных одним судьей, — это, разумеется, очень много, но следует помнить, что американцы любят грандиозное. И — в данном случае — следует верить белоэмигрантской прессе: она не только усердно, а даже яростно защищает капиталистический строй, и, значит, не в ее интересах сообщать читателям непроверенные факты, которые компрометируют этот любезный ей строй.
Значит, она сообщает факты эти или «по неосмотрительности», или по глупости, или потому, что для нее безразлично, чем кормить читателя, лишь бы он покупал газету. Поэтому она печатает в игривом тоне, например, такие сообщения:
«Перед судом исправительной полиции в Лионе должен был предстать бродяга, обвиняющийся в воровстве. Жандармы долго не решались ввести подсудимого и уступили только после настойчивого требования председателя. Перед судом предстал человек… без штанов. Бродяга заявил, что он изодрал свои штаны в виде протеста против несправедливого ареста, а затем, чтобы показать, „на что он способен, если его будут дальше мучить“, съел значительную часть лохмотьев. Судья распорядился вернуть бродягу в тюрьму, дабы там ему справили пару брюк».
Очень весело рассказано, хотя и чувствуется, что «бродяга» — из новых, из созданных безработицей.
Но вернемся в Америку, к судьям, которых в таком солидном количестве сажают на скамью подсудимых. Разумеется, сажают не всех. Например, Фуллер, губернатор одного из штатов, убийца Сакко и Ванцетти, кажется, еще продолжает губернаторствовать. Не был посажен на скамью подсудимых и тот судья, который, будучи в ресторане, взглянул на часы и сказал публике: «Через минуту три человека сядут на электрический стул. Я не убежден в их виновности, но нахожу, что, в пример другим, их нужно казнить».
Кажется, публика рукоплескала ему. Известно, что в эти дни дожидаются смерти восемь негров, почти мальчики. Их обвинили в анархизме, хотя данных для обвинения не было и нет. Очевидно, их убьют «в пример другим».
Итальянцев Сакко и Ванцетти убили, в сущности, тоже «в пример другим». Приговорив к смерти, этих мучеников держали семь лет в тюрьме, чего не делалось даже в русских тюрьмах царского времени. Пролетариат Европы протестовал против приговора, протестовала интеллигенция. Это — не помогло. Сакко и Ванцетти были убиты. Наверное, будут убиты и восемь негров, несмотря на протесты пролетариата Европы и Союза Советов.
Протестовать против цинической жестокости капиталистов необходимо потому, что это организует классовое самосознание и классовые интересы солидарности пролетариев.
Но было бы наивно думать, что эти протесты могут оказать какое-либо влияние на суд капиталистов, людей, которые опьянены своей властью и которых все более опьяняет животный страх пред социальной катастрофой. Они чувствуют, что революция неизбежно сметет и смоет их с лица земли, загрязненной ими. Им ничего больше не остается, как становиться все более беспощадными по отношению к врагу, пока еще недостаточно организованному для последнего, решительного боя. Но враг организуется, и поэтому Зеверинг, прусский министр внутренних дел, советует полицейским «не жалеть патронов», как это советовал в 1905 году петербургский градоначальник Трепов.
4 июля Зеверинг «обратился ко всем полицейским учреждениям с циркуляром», в котором говорится:
«Если в предыдущем циркуляре допускалось применение выстрелов в воздух, то отсюда никак не следует, что разрешаются только холостые выстрелы, а стрельба патронами воспрещена. Я не откажу в защите ни одному чиновнику, который пустит в ход огнестрельное оружие, руководствуясь предписаниями этого циркуляра».
Из этой прокламации министра для всякого грамотного революционера совершенно ясно, что министр готов убить не восемь, а 800, 8000, даже — если удастся — 80 000 рабочих. Он организует свою армию к битве. И этим он учит немецких рабочих: организуйтесь! Они организуются, уходя из рядов социал-демократии в компартию.
Все идет, как следует. Приближаются сроки величайших боев и уничтожения трудовым народом всех его паразитов.
Коммунизм, как судья, приговорил старый мир к смерти, как вождь трудовых масс силою их он разрушит его, а как организатор трудовой энергии — построит на земле новый мир.
Это не пророчество безумного, не утешение для слабых духом, это — неизбежная, неоспоримая логика фактов, логика истории.
Дорогие товарищи!
Спасибо за приглашение приехать к вам на стройки индустриальных крепостей! Я очень хотел бы посмотреть, как вы создаете гигантские заводы, побеседовать с вами, кое-чему поучиться у вас, но у меня нет времени на поездки, я занят работой, которую со временем вы, надеюсь, оцените как полезную для вас. Вы сами знаете, что каждый человек должен делать свое дело во всю силу своих способностей, со всей энергией, которой он обладает, — лучшие из вас особенно хорошо знают это, и трудовой героизм их служит примером для всего трудового народа Союза Советов, служит примером и для меня. Время для нас дорого, нельзя терять даром ни единой минуты; задачи, которые мы обязаны решить, — огромны; никогда еще, никто, ни один народ в мире не пытался поставить пред собою такие трудные цели и задачи, которые поставил и разрешает рабочий класс Союза Социалистических Советов.
Нам нужно в кратчайший срок уничтожить всю старину и создать совершенно новые условия жизни, — условия, каких нигде нет. Мы должны вооружить наше многомиллионное крестьянство машинами, облегчить его каторжный труд, сделать землю более плодородной, научить бороться с засухами и другими капризами природы, которые уничтожают посевы на полях; создать миллионы километров хороших дорог, уничтожить тесные, грязные деревни, построить для работников полей хорошие города со школами, театрами, общественными банями, с больницами, клубами, хлебопекарнями, прачечными — вообще со всем тем, чем богаты города и что издавна создавало различие между обычаями, привычками, бытовыми особенностями — «душевным строем» — людей города и деревни. Это вредное различие, навязанное нам прошлой историей, мы должны уничтожить с корнем. Мы должны воспитать сами себя качественно иными: выкорчевать из наших душ всю проклятую «старинку», воспитать в себе больше доверия к всепобеждающей силе разумного труда и техники, должны стать бескорыстными людьми, научиться думать обо всем социалистически, ставить мелкие, личные наши интересы ниже великих задач, решения которых требует от нас работа строительства первого в мире государства, где не будет деления людей на классы, не будет богатых и бедных, хозяев и рабочих, исчезнет главная причина всех бедствий и страданий людей — исчезнет стремление к личной собственности, основе зависти, жадности, глупости. Мы строим государство, в котором каждый будет работать по способностям и получать по потребностям, каждый будет чувствовать себя владыкой всех сокровищ его страны и пред каждым человеком будут широко открыты пути к свободному развитию всех его способностей. Мы хотим создать новое человечество и уже начали создавать его.
По некоторым письмам ко мне я вижу: еще далеко не все понимают, что личный эгоизм — родной отец подлости, и не всем еще надоело жить той пошлой, глупой жизнью, как жили деды и прадеды. Среди вас, товарищи, немало таких людей, отравленных прошлым, — деревня все более густым потоком вливает их в среду вашу. Но ваша среда — здорова, она оздоровляет даже закоренелых индивидуалистов: вы постепенно насыщаете их вашей трудовой энергией, и уже нельзя сказать, что социально — «горбатых одна могила исправит», — исправляет их и социалистический героизм рабочего класса. Однако вы должны неустанно твердить людям старого мира, что у дедов и прадедов их не было в жизни иной тропы, кроме подленькой и узкой тропинки к богатым. По этой тропе можно было пробраться только верхом на хребте бедняка, классового брата своего — так деды, прадеды и пробирались к большим деньгам, теряя совесть, увеличивая тяжесть гнета богатых над бедными. Большие деньги растут, как плесень, и чем более богат человек, тем меньше он человекоподобен, тем более жадно, с мясом, с кровью, выжимал из бедняков рубли.
Мы видим теперь, до чего дошли капиталисты Европы и Америки: разбогатели пышно, сказочно и накопили 35 миллионов безработных; тысячи богачей задыхаются в золоте, а миллионы бедняков издыхают с голода. Сосчитайте: если б каждый из 35 миллионов безработных мог купить для себя хоть на рубль в день, — сколько прибыли попало бы в карманы капиталистов? Но получилось так, что продать есть что, а купить — некому. Дешево продавать капиталисты не хотят, они предпочитают уничтожать избыток товаров для того, чтоб не понизилась цена их. Это гнусно, но это правда. 14 августа газеты Европы поместили такую телеграмму из Америки:
«Нью-Йорк. 12 августа сельскохозяйственное управление САСШ сообщило губернаторам 14 хлопководческих штатов свое предложение —
Телеграмма эта — не выдумка. Ее подтверждают газеты Америки, и одна из них — «Вашингтон пост» — пишет даже так:
«Унизительным комментарием современного умственного состояния Америки и ее производительных сил,
Нередко указывалось, что преступную, бесчеловечную деятельность капиталистов можно объяснить только их безумием, только тем, что страсть к наживе, к накоплению денег свела их с ума. Это говорилось для того, чтоб «усилить впечатление», чтоб яснее подчеркнуть бесстыдство грабителей мира. Но действительность оправдывает и эти слова. «Возрождение» — парижская газета эмигрантов-монархистов — сообщает такой факт:
«В Нью-Йорке в качестве жалобщика на суде выступил миллионер Джон О'Баннон, требовавший, чтобы было уничтожено требование врачей о помещении его в сумасшедший дом. Миллионер рассказал судьям о своей жизни. Она началась с того, что он изобрел некий суррогат кожи, учредил общество и приобрел состояние в 15 миллионов долларов. Страдая нервозностью, он обратился к врачам, которые признали его сумасшедшим и распорядились поместить в дом умалишенных. За короткое время, уже в сумасшедшем доме, он увеличил свое состояние еще на два миллиона долларов. Он обнаружил деловитость даже в пределах больницы, предлагая ее директору различные проекты усовершенствования и увеличения ее доходности. На суде были допрошены врачи-эксперты, которые, однако, пришли к заключению, что этот выдающийся делец все-таки сумасшедший, так что он был снова препровожден в психиатрическую лечебницу».
Из этого факта можно сделать только один вывод: приемы грабежа капиталистами рабочих стали так просты, что даже явно сумасшедший легко может награбить миллионы. Система капиталистического хозяйства все более откровенно и нагло становится системой бандитизма, а условия быта принимают характер ничем не прикрытой анархии. Недавно газеты напечатали такое сообщение из Америки:
«Названия „бандитской вотчины“ заслуживает не только Чикаго, но все более или менее крупные города Соединенных Штатов. Об этом достаточно откровенно говорит доклад комиссии Викершэма, назначенной президентом Гувером для обследования состояния тюрем и постановки полицейского дела».
«Почти во всех больших городах, — спокойно повествует доклад, — существует союз между полицией и преступным миром. В городах, где начальник полиции обязан слепо повиноваться мэру и где это высокое должностное лицо является политической креатурой убийц и жуликов всякого рода, полицейская практика неминуемо опускается до уровня тех элементов, которые оказывают на нее влияние». «К чему приводит такое положение, все могли видеть на примере Чикаго, Нью-Йорка или Сан-Франциско, где бандиты грабили и убивали среди бела дня кого хотели».
Недавно во время перестрелки полицейских с бандитами Чикаго на улице было убито четверо детей. Вообще в этой маленькой войне полицейских — квалифицированных бандитов — против просто бандитов с прохожими не церемонятся, а убийство полицейским постороннего лица не наказуемо как «убийство по неосторожности».
Капиталистический мир издыхает, разлагается. Собственных сил для возрождения в нем уже нет, они истрачены, видимо, целиком, до конца. Мир этот держится механически, по инерции, опираясь только на грубую силу полиции, армия — не очень надежная сила, потому что большинство солдат — пролетарии, и хотя головы их сильно засорены хламом мещанских предрассудков, но политическое, классовое революционное самосознание их не может не расти в данных условиях. Мировая социальная революция не фантазия, а неизбежное и назревающее событие.
В Европе, кроме полиции и армии, капиталистов поддерживают «вожди» социал-демократии и некоторая часть рабочих, околпаченных «вождями», которые стремятся к власти и славе. Поведение этих «вождей» становится все более позорным.
Вот пример: лорд Лотиен, приезжавший к нам с Б. Шоу, возвратясь в Англию, сказал: «В русской революции заложены идеи, которые окажут огромное влияние на последующее развитие человечества. Пред нами встает вопрос, каким образом применить их у себя», то есть — в Англии. Глава социал-демократов Вандервельде выступил против лорда со статьей и в ней заявил, что «если привилегированный мир станет рассуждать подобно Лотиену, то время свержения капитализма наступит очень скоро». В этих словах «вождя» рабочего класса не чувствуется радости и явно звучит скорбь старого лакея, который боится, что завтра барина его выгонят вон из жизни. «Социалисты», которые поучают капиталиста: «ты недостаточно крепко стоишь на твоей классовой позиции», вполне заслужили позорное клеймо предателей рабочего класса. Что, в конце концов, говорят эти «социалисты»? «Нельзя допустить, чтоб миллионерам жилось неудобно, пусть лучше голодают миллионы рабочих», — вот что они говорят. Капиталистический мир разлагается и заражает трупным ядом своим всех, кто вольно или невольно служит его бесчеловечным интересам, его — уже бессильному — стремлению обращать в золото плоть рабочих и крестьян. Быстро разлагаются и те «социалисты на словах», которых рабочий класс еще недавно считал своими друзьями и вождями. Теперь рабочие, справедливо негодуя, бьют стекла в окнах редакции социал-демократической газеты «Форвертс», — в редакции, где сидит жалкий старичок Каутский, человек, который когда-то был одним из видных учителей пролетариата Европы. Теперь рабочий народ всего мира все более ясно понимает, что у него есть только один друг, учитель-вождь, который не изменит ему, не предаст его, этот вождь живет и работает в Союзе Социалистических Советов, и это не индивидуальность, а крепко спаянный сознанием своей классовой, исторической задачи многомиллионный коллектив.
В Союзе Советов есть люди, которые, сказав: «наша страна переживает эпоху небывалого подъема творческой энергии», тотчас же начинают играть на понижение этой энергии. Они делают это по различным мотивам, но общий для них мотив — сомнение в силах рабочего класса. Отражение этого сомнения и неверия, должно быть, проникает и в среду рабочих, потому что вместе с коллективными письмами героев социалистического соревнования я, иногда, получаю письма от единиц, письма, в которых тоже явно звучит недоверие людей к их собственной силе и сомнение в возможности довести до конца начатое великое дело, сомнение в победе. Этим людям я напомню то, что сказал товарищ Сталин в одной из своих речей, которые он всегда строит на проверенных фактах, на фактах творчества многомиллионного коллектива рядовых, «чернорабочих», строителей социализма. Он сказал: «У нас есть все объективные условия для победы, дело за нашей волей, за нашим разумом». В чем смысл его слов?
В том, что вы, товарищи, взяли в свои руки власть над самой богатой страною мира, над страною, природные сокровища которой уже и теперь неизмеримы, а мы все еще недостаточно изучили богатства ее и начали пользоваться только ничтожной частью их. Почти ежедневно ученые наши, исследуя недра земли, находят в ней все новые огромнейшие запасы каменного угля, металлических руд и удобрений, необходимых для того, чтоб усилить плодородие наших полей. Земля как бы чувствует, что родился на ней законный, настоящий, умный хозяин, и, открывая недра свои, развертывает пред ним сокровища.
От простейшей пуговицы и спички до комбайна и аэроплана — все создается человеком. Все тайны жизни, все ее загадки разрешает трудовая энергия людей. Значит — дело только в развитии, в усилении этой энергии, дело — за вами!
Капиталистический мир, мир хищников-индивидуалистов, не имел надобности особенно энергично заботиться об исследовании и открытии сокровищ земли, — хищники предпочитали богатеть грабежом живой, дешевой силы рабочих. Вы строите государство, в котором совершенно невозможны будут насилие над человеком и бессмысленная трата его энергии на безумнейшую пошлую роскошь, на содержание огромных армий, на истребление ценнейших металлов для орудий массовых убийств, для войны. Вы строите государство, в котором все люди имеют равное право на развитие своих талантов и способностей, пред каждым широко открыты пути к науке, искусству, — государство, в котором нет класса хозяев, но каждый человек — хозяин, равноправный со всеми.
Это — великое дело, трудное дело, и я, разумеется, знаю: вам трудно живется. Но вы свободны облегчить свою жизнь, и только вы сами можете сделать это. Вам еще многого не хватает, но только вы сами можете выработать все, чего не хватает вам. В среде вашей все еще пищат, ноют враги ваши, люди старого мира, нашептывая вам гнусненькие мещанские мыслишки, пытаясь вызвать у вас недоверие к великому смыслу вашей работы, сомнение в неизбежности вашей победы, — только вы можете и должны истребить эту гнусь, эти дрянненькие обломки старого мира.
Ваша сила — несокрушима, товарищи, вы доказали это в гражданской классовой битве и вы ежедневно доказываете это своим героическим трудом. Ваша сила — несокрушима, и она обеспечивает вам победу над всеми препятствиями. Вы должны все преодолеть и — преодолеете. Крепко жму могучие ваши лапы.
Капиталисты и покорнейшие слуги их — социал-демократы и фашисты, Черчилли и Каутские, полоумные от страха пред социальной катастрофой старички и молодые ловкачи, которым хочется быть крупными паразитами, «мошенники пера и разбойники печати», вся двуногая гниль, рожденная капиталистическим строем, все человекоподобные гады, без которых капитализм не может существовать, — обвиняют «большевиков» Союза Советов в том, что они, «большевики», хотят «разрушить культуру». Буржуазной прессе хозяевами ее дан лозунг: «Борьба против большевиков, против коммунизма — борьба за культуру!»
Разумеется, капиталистам есть за что бороться. Их «культура» — это ряд учреждений, действующих совершенно свободно в целях защиты и оправдания ничем не ограниченной власти паразитивного меньшинства над трудовым большинством, над рабочими, крестьянами и мелкой буржуазией, живущей дрянненькой работой на крупную. Их культура — школа, где лгут, церковь, где лгут, парламент, где тоже — лгут, пресса, где лгут и клевещут, их культура — полиция, которой предоставлено право бить и убивать рабочих. Их культура доразвилась до невероятной высоты — она доросла до непрерывной, ежедневной войны против рабочих, которые не желают, чтоб их грабили, не желают быть нищими, не желают, чтоб их жены, преждевременно теряя здоровье, к 30 годам становились старухами, дети умирали с голода и чтоб их дочери добывали кусок хлеба проституцией, не желают, чтоб в честной среде трудового народа разрасталась — на почве безработицы — преступность.
Фактическое, преобладающее содержание культурной жизни буржуазных государств — уличные бои полицейских с рабочими, рост самоубийств от голода, развитие мелкого воровства, вызванного безработицей, рост проституции. Это — не преувеличение, фактами этого рода наполнена «хроника» всех буржуазных газет. «Культурный» капиталистический мир живет в состоянии непрерывной войны с рабочим классом, и война с каждым днем становится все более кровавой. Меньшинство воюет за право безнаказанно грабить большинство — вот основное содержание современной культурной жизни всего мира за рубежами Союза Советов. Война сытых и богатых с голодными и нищими сводится к тому, что рабочий класс, который стремится к организации всемирного решительного боя, обессиливают, выхватывая из его среды, заключая в тюрьмы или убивая наиболее активных людей, вместе с этим пытаются запугать массу рабочих, осуждая на смерть и ни в чем неповинных людей, как это было в деле убийства Сакко и Ванцетти.
Сейчас в Америке, в городе Скоттсборо, разыгрывается драма, напоминающая дело двух итальянцев, которые, будучи приговорены к смертной казни, семь лет сидели в тюрьме, ожидая, когда их сожгут на электрическом кресле. Против этого убийства невинно осужденных протестовали гуманисты всей Европы, протестовал и рабочий класс ее, но протест не вызвал ни одной трещины на деревянных рожах американских миллионеров. В Скоттсборо приговорены к смерти восемь юношей-негров, они тоже ни в чем неповинны, они схвачены полицией случайно, не знакомы друг с другом, но все-таки их осудили на смерть. Это сделано для того, чтоб запугать негров, это убийство — «предупредительная мера». Это делается потому, что негритянские массы все больше и больше втягиваются в революционное движение, солидаризируясь с белыми трудящимися массами. Они принимают активное участие в борьбе против американского империализма. Буржуазия, испытывая страх перед распространением мятежного духа среди 30 миллионов негров — рабочих и крестьян, — прилагает все усилия к тому, чтобы задушить растущую боеспособность негритянских масс, применяя против них свое оружие — белый террор.
Это ясно видно из кровавых событий в Кэмп Хилл-Алабама. Дело это усилило кампанию рабочего класса всего мира против линчевания и в защиту негритянских трудящихся Соединенных Штатов и подчеркнуло ее значение.
Негритянские фермеры-испольщики в Теллепузе Каунти, Алабама, создали в этом году свою организацию. Она носит боевой характер и активно участвует в кампании в Скоттсборо. Две недели тому назад она созвала в церкви собрание своих членов для протеста против дела в Скоттсборо. Помещики мобилизовали 400 полицейских и вооруженных фашистов, которые и атаковали эту церковь. Во время нападения был тяжело ранен руководитель организации — Раф Грей, которого товарищи и отвели домой. Когда фашистская банда узнала, что Грей еще жив, она окружила его дом, ворвалась к нему и застрелила его в постели, как раз в тот момент, когда доктор осматривал его раны. Охотясь за ответственными работниками этой организации, фашисты разгромили много негритянских хижин. 4 негра были увезены в лес, где их линчевали, 55 негров арестованы по обвинению в «убийстве». Пять ответственных работников обвиняются в «попытке совершить убийства». Шериф Юнг, главарь фашистской банды, тяжело ранен во время самообороны героев.
Вот тюрьма в Херлен Кентукки, в самом центре угольного района Восточного Кентукки, являющегося источником богатства для крупнейших корпораций в стране и приносящего голод, нищету и смерть горнякам, их семьям и детям. Около 100 горняков брошены в темные камеры этой тюрьмы. Часть из них обвиняется в убийстве, и им угрожает смертная казнь. Многие обвиняются в «принадлежности к бандам», другим вменяется в вину «преступный синдикализм» ввиду того, что они выступали на митингах. Горняки объявили три месяца назад забастовку с целью улучшить свои нищенские условия. Против них была направлена губернатором Сампсоном полиция, владельцы копей натравили на бастующих банды вооруженных фашистов, шерифов и полицейских, которым было поручено подавить забастовку, пустив в ход тяжелые орудия и бомбы. В результате был убит 31 человек: 18 горняков и 13 солдат и фашистов. Горняки захватили 6 пушек и амуницию и разгромили продуктовую лавку компании, захватив продукты для своих голодающих семей.
18 горнякам грозит смертная казнь, 50 — суровое тюремное заключение, 16 горняцких домов сожжены. Выселение горняцких семейств из их квартир продолжается и по сей день.
В Пенсильвании, Зап. Вирджинии и Огио[7], где бастуют 40 000 горняков, негры составляют большинство. Из арестованных 6 июля 600 горняков большинство — негры. При аресте они были избиты и подвержены пыткам.
Американская секция МОПР придала делу в Скоттсборо международный характер. Впервые после американской гражданской войны беспощадная эксплоатация негритянских масс правящим классом в Соед. Штатах освещена и осуждена в международном масштабе. Требование отсрочки в 90 дней, выставленное американской секцией МОПР, было поддержано бурей протеста во всем мире. Из СССР, Англии, Франции, Австралии, Кубы, Австрии, Германии и многих других стран были отправлены тысячи резолюций с требованием освобождения 8 негритянских мальчиков из Скоттсборо. Американские консульства в Германии и Кубе были осаждены тысячами демонстрирующих рабочих.
8 негритянских мальчиков из Скоттсборо томятся в тюрьме, имея перед глазами электрический стул и слушая каждый день напоминания стражи о том, что их скоро сожгут на нем.
«Необходимо усилить кампанию во всем мире. Ни один митинг, ни одна демонстрация не должны состояться, ни одна листовка, ни одна мопровская газета не должна быть выпущена без призыва масс к выступлению против белого террора, применяемого американским империализмом с целью задушить растущее возмущение негритянских масс в Соединенных Штатах». (Из воззвания ЦК МОПР ко всем секциям и организациям МОПР.)
Пролетариат всех стран протестует против убийств его братьев, конечно, не потому, что рассчитывает убедить капиталистов не убивать! Капиталист не может быть «гуманным», все человеческое — кроме скотского в человеке — чуждо ему. Если он жертвует выжатые из рабочих доллары на университеты, он делает это для укрепления своей власти. В его университетах не преподается учение Маркса — Ленина, и всякий, кто попробовал бы читать студентам лекции по диалектическому материализму, будет немедленно вышвырнут вон. Пролетариат обязан протестовать против убийств, но он должен знать, что убийцы не могут не убивать и что они будут убивать лучших его людей. Капиталист защищает свой доллар, а для него доллар всегда дороже человека, каков бы ни был этот человек. Пролетариат должен знать, что Роза Люксембург и Карл Либкнехт убиты не солдатами, а капиталистами и что в Ленина стреляла не полоумная баба, а механическое орудие определенной системы мышления — орудие мещанской, подлой, бесчеловечной мысли.
Пролетариат должен знать, что между ним и капиталистами не может быть достигнуто какое-либо соглашение — «компромисс», перемирие, — пролетариату пора знать это. Нужно крепко помнить и то, что в 14 году пролетариат Европы и Америки был предан капиталистам социал-демократами и что это стоило рабочим 30 миллионов жизней. Не надо забывать о «кровавой собаке» — о Носке, тоже социал-демократе, и вообще не надо забывать преступлений, совершенных против рабочего класса его разнообразными врагами, предателями, мерзавцами. Все это надо помнить для того, чтоб кровавые гадости прошлого не повторялись в будущем. Помнить все это — легко, стоит только внимательно следить за гнусненькой деятельностью социалистов II Интернационала и за всем тем, что предпринимается капиталистами Европы против Союза Социалистических Советов.
Рабочие Европы и Америки должны понять, что, работая в области военной промышленности, они готовят ружья, пулеметы, пушки на свою голову. Капиталисты не сами лично пойдут на войну против Союза Советов; если они решатся воевать — они пошлют на поля смерти своих рабочих и крестьян против рабочих и крестьян, которые уничтожили капитализм в своей стране. Всякая война капиталистов — это самоубийство рабочего класса.
Рабочий класс Европы и Америки должен протестовать против единоличных убийств рабочих капиталистами — он должен протестовать потому, что это воспитывает в нем чувство международной классовой солидарности, — рабочий класс Европы и Америки очень нуждается в развитии и углублении этого чувства. Но еще более дружным, решительным и бурным должен быть его протест против всяких попыток капиталистов снова организовать международную бойню рабочих и крестьян.
Лучшая, наиболее верная и практически легко осуществимая форма предупреждения этой бойни — массовый переход рабочих-социалистов в коммунистические партии. III Интернационал — это действительный вождь рабочих, потому что это — рабочий Интернационал. Он — не предаст. Он признает неизбежной только одну войну пролетариев всех стран против интернациональной банды капиталистов, против людей, живущих чужим трудом.
Капиталисты С. Ш. С. Америки славятся в Европе своим уменьем хозяйствовать; у себя дома американские капиталисты гордятся и хвастаются этим уменьем.
Чикаго — после Нью-Йорка — второй город Штатов по богатству и по количеству жителей; в то же время Чикаго — самый оригинальный из всех городов мира. Оригинальность Чикаго в том, что население его одновременно и с поразительным успехом грабят не только банкиры — как везде — но и бандиты, организованные, как нигде.
По существу дела, банкир — разнится от бандита только тем, что бандитизм считается деянием уголовно наказуемым и преследуется законом, а банкиризм не только пользуется покровительством закона, но банкиры сами законодательствуют, то есть создают законы, облегчающие труды банкиризма по ограблению населения.
В течение нескольких лет город Чикаго фактически находился во власти бандитских организаций, которые делали все, что хотели, все, к чему обязывала их профессия, применяя в работе своей револьверы и пулеметы лучших систем, понемногу расстреливая друг друга, а особенно охотно — граждан Чикаго.
Но в прошлом году американизированный чех Антон Чермак, избранный мэром Чикаго, заявил, что он истребит бандитов, — то есть людей, способных грабить и убивать, — понемногу. Он действительно посадил в тюрьму Аль-Капоне — главаря одной из бандитских организаций, и этот герой, прославленный журналистами всех стран, человек, которому приписываются 22 убийства, устраивает в тюрьме роскошные банкеты для заключенных.
Здесь можно вспомнить о губернаторе Фуллере, об убитых им Сакко и Ванцетти, о невинно осужденных мальчиках-неграх и еще о многом, но — это, пожалуй, вне границ темы. Тема — американские хозяева.
На-днях в Чикаго состоялось законодательное собрание штата, но банкиры и промышленники «закрыли его, не успев рассмотреть ни одного финансового законопроекта». Этим актом они оставили Чикаго без денег и вынудили Чермака опубликовать такое воззвание:
«Боже, спаси Чикаго!
Я буду вынужден закрыть все городские учреждения. Я предпишу училищному отделу закрыть все городские школы. Я закрою водопровод, канализацию и все городские службы. Без денег мы не можем существовать. Выхода из положения нет, и я вынужден объявить общий расчет всем городским рабочим и служащим. Пусть все политические деятели провалятся в преисподнюю. Будь они прокляты. Они боятся принять какое-либо решение, они не хотят брать на себя никакой ответственности, потому что приближаются выборы и они не хотят рисковать своими карьерами. Я не мог выставлять себя и моих помощников в роли идиотов. Какой нам смысл числить в ведомостях чиновников, которым мы не можем заплатить? Списки служащих проще выбросить в мусорную яму. Многие умрут голодной смертью. Они будут жертвами эгоистичных интересов проклятых политиков!»
Из этого происшествия мы видим, как анархически хозяйствуют капиталисты и на какие анархически административные меры вынуждают они своих приказчиков. Вопль главы города Чикаго так хорош, что его следовало бы переложить в стихи, но у нас так много пишется плохих стихов, что я предпочел прозу.
Вы пишете:
«Вас, наверное, очень удивит это послание незнакомых вам людей из-за океана». Нет, ваше письмо не удивило меня, такие письма приходят нередко, и вы ошибаетесь, называя ваше послание «оригинальным» — за последние два-три года тревожные крики интеллигентов стали обычными. Это — естественно: работа интеллигенции всегда сводилась — главным образом — к делу украшения бытия буржуазии, к делу утешения богатых в пошлых горестях их жизни. Нянька капиталистов — интеллигенция, в большинстве своем, занималась тем, что усердно штопала белыми нитками давно изношенное грязноватое, обильно испачканное кровью трудового народа философское и церковное облачение буржуазии. Она продолжает заниматься этим трудным, но не очень похвальным и совершенно бесплодным делом и в наши дни, обнаруживая почти пророческое предвидение событий. Так, например, раньше чем империалисты Японии приступили к разделу Китая, немец Шпенглер в книге «Человек и техника» заговорил о том, что европейцы совершили в XIX веке крупнейшую ошибку, передав свои знания, свой технический опыт «цветным расам». Шпенглера поддерживает в этом ваш — американский — историк Генрик Ван Лон, он тоже признает вооружение черно- и желтокожего человечества опытом европейской культуры одной из «Семи роковых исторических ошибок», совершенных европейской буржуазией.
И вот мы видим, что ошибку эту хотят исправить: капиталисты Европы и С. Ш. Америки снабжают японцев и китайцев деньгами и оружием, помогая им истреблять друг друга, и, в то же время, посылают на Восток свои флоты для того, чтобы в момент наиболее удобный для них, показав японскому империализму свой мощно бронированный кулак, приступить, вместе с храбрым зайцем, к дележу шкуры убитого медведя. Лично мне думается, что медведь не будет убит, потому что Шпенглеры, Ван Лоны и подобные им утешители буржуазии, очень много рассуждая об опасностях, грозящих европейско-американской «культуре», кое о чем забывают упомянуть. Забывают они о том, что индусы, китайцы, японцы, негры не являются чем-то социально монолитным, однообразным, но расслоены на классы. Забывают и о том, что против яда своекорыстной мысли мещан Европы и Америки выработано и оздоравливающе действует противоядие учения Маркса — Ленина. Впрочем, возможно, что они об этом и не забывают, но только тактически умалчивают, и что их тревожные крики о гибели европейской культуры объясняются их сознанием бессилия яда и силою противоядия.
Вопиющих о гибели цивилизации становится все больше, крики их звучат все более громко. Месяца три тому назад во Франции публично кричал о непрочности цивилизации бывший министр Кайо.
Он кричал:
«Мир переживает трагедию изобилия и недоверия. Разве не трагедия, что приходится жечь пшеницу и топить мешки с кофе, когда миллионам людей не хватает пищи? Что касается недоверия — оно причинило уже достаточно зла. Оно вызвало войну и продиктовало мирные договоры, которые могут быть исправлены только тогда, когда исчезнет это недоверие. Если не удастся восстановить доверие, вся цивилизация будет поставлена под угрозу, так как у народов может появиться искушение опровергнуть экономический строй, которому они приписывают все бедствия».
Для того, чтоб говорить о возможности доверия среди хищников, которые в наши дни так откровенно показывают друг другу свои когти и зубы, — для этого нужно быть или отчаянным лицемером или же человеком крайне наивным. А если под «народом» разумеется рабочий народ, то всякий честный человек должен бы признать, что рабочие совершенно справедливо «приписывают» идиотизму капиталистического строя бедствия, которыми строй этот награждает их за труд создания ценностей. Пролетарии все более отчетливо видят, что современная буржуазная действительность с ужасающей точностью оправдывает слова Маркса — Энгельса, сказанные ими в «Манифесте коммунистической партии»:
«Буржуазия не способна к господству, потому что она не может обеспечить своему рабу даже его рабское существование, потому что она вынуждена довести его до такого состояния, в котором она должна кормить его вместо того, чтобы существовать на его счет. Общество не может более жить под ее властью: другими словами, жизнь буржуазии несовместима с жизнью общества».
Кайо — один из сотни тех старичков, которые продолжают доказывать, что их буржуазный идиотизм — это мудрость, данная человечеству навсегда, что лучше ее человечество никогда ничего не выдумает, дальше ее — не пойдет, выше — не поднимется. И еще не так давно утешители буржуазии, доказывая хозяйственную мудрость свою и прочность ее, опирались на свою науку.
Теперь они исключают науку из своей подловатой игры. 23 февраля в Париже тот же Кайо, следуя за Шпенглером, говорил пред лицом бывших министров, вроде Павла Милюкова и вообще бывших людей:
«Техника создает безработицу во многих случаях, превращает заработок увольняемых рабочих в излишки дивиденда акционеров. Наука „без совести“, не согретая „совестью“, идет в ущерб людям. Люди должны взнуздать науку. Современный кризис — поражение человеческого разума. Для науки нет иногда большего несчастья, как великий человек. Он выставляет теоретические положения, имеющие смысл и значение для данного времени, когда эти положения выдвигаются. Они справедливы, как, положим, у Карла Маркса, для 1848 или 1870 годов и совершенно неверны в 1932 г. Если бы Маркс был теперь жив — он писал бы иначе».
Этими словами буржуа признает, что разум его класса обессилен, обанкротился. Он советует «взнуздать науку», забыв о том, сколько она дала силы его классу для укрепления власти над миром трудящихся. «Взнуздать науку» — что это значит? Запретить ей свободу исследования? Когда-то буржуазия весьма храбро и успешно боролась против посягательств церкви на свободу науки. В наши дни буржуазная философия постепенно становится тем, чем была она в наиболее мрачные годы средневековья — служанкой теологии. Кайо прав, говоря, что Европе угрожает возвращение к варварству, предсказанное Марксом, учение которого ему неизвестно; да, совершенно неоспоримо, что буржуазия Европы и Америки, хозяйка мира, становится с каждым годом все более невежественной, интеллектуально слабосильной, варварской и уже сама — в лице вашем — понимает это.
Мысль о возможности возвращения к эпохе варварства — самая «модная» мысль современной буржуазии. Шпенглеры, Кайо и подобные им «мыслители» отражают настроение тысяч мещан. Это тревожное настроение вызвано предчувствием классовой гибели — фактом роста во всем мире революционного правосознания рабочих масс. Буржуазия не хотела бы верить в процесс культурно-революционного развития трудового народа, но — она его видит, чувствует. Процесс этот всесторонне и прекрасно оправдан. Он является логически неизбежным развитием всего трудового опыта человечества, опыта, о котором поучительно рассказывают историки буржуазии. Но так как история — тоже наука, ее тоже нужно «взнуздать» или — того проще — забыть, что она существует. Забыть историю советует французский поэт и академик Поль Валери в книге «Обозрение современности». Он совершенно серьезно обвиняет в бедствиях народов именно историю, он говорит, что, напоминая о прошлом, история вызывает бесплодные мечты и лишает людей покоя. Люди — это, конечно, буржуазия. П. Валери, вероятно, не способен заметить на земле иных людей. Вот что говорит он об истории, которой буржуазия еще так недавно гордилась и которую весьма искусно писала:
«История — самый опасный из всех продуктов, вырабатываемых в химической лаборатории нашего ума. Она побуждает к мечтаниям, она опьяняет народы, она „порождает у них ложные воспоминания, преувеличивает их рефлексы, растравляет старые их раны, лишает их покоя и ввергает их в мании — величия или преследования“».
В своей должности утешителя он, как видите, весьма радикален. Он знает: буржуазия хочет жить спокойно, ради спокойной жизни она считает себя в праве уничтожать десятки миллионов людей. Она, разумеется, легко может уничтожить несколько десятков тысяч книг, — как все на свете, библиотеки тоже в ее руках. История мешает спокойной жизни? Долой историю! Изъять из обращения все труды по истории. Не преподавать ее в школах. Объявить изучение прошлого делом социально опасным и даже преступным. Людей, склонных к занятиям историей, признать ненормальными и сослать на необитаемые острова.
Главное — покой! Именно об этом заботятся все утешители буржуазии. Но для осуществления покоя необходимо, — как говорит Кайо, — взаимное доверие в среде национально-капиталистических хищников, а для того, чтобы установилось доверие, нужно, чтоб двери в чужой дом — например, в Китай — были широко открыты для грабежа пред всеми хищниками и лавочниками Европы, а лавочники и хищники Японии хотят закрыть двери чужого дома для всех, кроме себя; они делают это на том основании, что Китай — ближе к ним, чем к Европе, и для них грабить китайцев — удобнее, чем индусов, которых привыкли грабить «джентльмены» Англии. На почве соревнования в грабеже возникают противоречия, угрожающие тревогами новой всемирной бойни. А кроме того, по словам парижского журналиста Гренгуара, «для Европы потеряна Российская империя как нормальный и здоровый рынок». Гренгуар видит в этом «источник зла» и вместе со многими другими журналистами, политиками, епископами, лордами, авантюристами и мошенниками настаивает на необходимости общеевропейской интервенции в Союз Советов. Затем — в Европе все растет безработица, растет и революционное правосознание пролетариата. В конце концов для установления «покоя» — очень мало возможностей и даже — как будто — совсем нет места. Но я — не оптимист и, зная, что цинизм буржуазии безграничен, допускаю одну возможность, посредством которой буржуазия может попробовать очистить себе место для спокойной жизни. На эту возможность намекнул 19 февраля расистский депутат Бергер в Кельне, он сказал в своей речи:
«Если, после прихода Гитлера к власти, французы попытаются оккупировать германскую территорию, мы перережем всех евреев».
Осведомившись о сделанном Бергером заявлении, прусское правительство запретило ему дальнейшие публичные выступления. Запрещение вызвало возмущение в гитлеровском лагере. Одна расистская газета пишет:
«Бергер не может быть обвинен в призыве к незаконным действиям: мы перережем евреев на основании закона, который будет проведен после нашего прихода к власти».
Эти заявления не следует рассматривать как шутку, как немецкий «виц»; европейская буржуазия, в ее современном настроении, вполне способна «провести закон» не только о поголовном истреблении евреев, а об истреблении всех, мыслящих несогласно с нею, и прежде всего об уничтожении всех, несогласно с ее бесчеловечными интересами действующих.
Заключенные в этот «порочный круг» интеллигенты-утешители постепенно теряют свое мастерство утешать и уже сами нуждаются в утешении. Они обращаются за ним даже к людям, которые принципиально не подают милостыни, ибо — милостыня утверждает право нищенства. Талант «красивой лжи», основной их талант, уже не может, не в силах прикрывать грязный цинизм буржуазной действительности. Некоторые из них начинают чувствовать, что развлекать и утешать людей, утомленных грабежом мира, обеспокоенных все более резким сопротивлением пролетариата их подлым целям, людей, у которых безумная жажда наживы приняла характер буйного помешательства и формы социально-разрушительные, — утешать и развлекать этих людей становится делом не только бесплодным, но уже и опасным для самих утешителей.
Можно бы указать и на преступность утешения огорченных разбойников и убийц, но я знаю, что это никого не тронет, ибо это — «мораль», то есть нечто исключенное из жизни за ненадобностью. Гораздо существенней указать на тот факт, что в современной действительности интеллигент-утешитель становится тем «третьим», бытие которого отвергается логикой.
Когда он, выходец из буржуазии, — пролетарий по своему социальному положению, он — как будто — понимает унизительный драматизм своей службы классу, осужденному на гибель и вполне заслужившему гибель, как заслуживает ее профессиональный бандит и убийца. Начинает понимать, потому что буржуазия перестает нуждаться в его услугах. Он все более часто слышит, как люди его группы, угождая буржуазии, кричат о перепроизводстве интеллигенции. Он видит, что буржуа охотней обращается за «утешением» не к философам и «мыслителям», а к шарлатанам, предсказывающим будущее. Газеты Европы испещрены объявлениями хиромантов, астрологов, сочиняющих гороскопы, факиров, ясновидящих, графологов, спиритов и прочих фокусников, еще более невежественных, чем сама буржуазия. Фотография и кино убивают искусство живописи, художники, чтоб не умереть с голода, меняют свои картины на картофель, на хлеб, на поношенную одежду мещанства. В одной из газет Парижа напечатана такая веселая заметка:
«Нужда среди берлинских художников велика, и просвета не видно. Идут речи об организации самопомощи художников, но какую самопомощь могут организовать друг для друга люди, лишенные заработков и каких бы то ни было перспектив на заработки? Поэтому в художественных кругах Берлина с восторгом встречена оригинальная идея художницы Аннот-Якоби, она предлагает товарообмен. Пусть торговцы углем снабжают художников топливом в обмен на статуи и картины. Времена переменятся, и углеторговцы не пожалеют о произведенных ими в порядке товарообмена сделках. Пусть зубные врачи лечат художников. Хорошая картина никогда не будет лишней в приемной зубного врача. Мясники, молочники должны воспользоваться случаем и сделать доброе дело и, в то же время, без затраты наличности приобрести настоящие художественные вещи. Для развития и применения на практике идеи Аннот-Якоби образовалось в Берлине особое бюро».
Сообщая об этом товарообмене, газета не говорит, что он существует и в Париже.
Кинематограф постепенно уничтожает высокое искусство театра. О разлагающем влиянии буржуазного кино не стоит говорить, это совершенно ясно. Использовав все темы сентиментализма, он начинает демонстрировать физические уродства:
«В голливудской студии Метро-Гольдвин-Майер собралась оригинальная труппа для работы над фильмом „Причуды“. В ее составе — Ку Ку, девушка-птица, имеющая большое сходство с аистом; П. Робинзон, человеческий скелет; Марта, родившаяся с одной рукой, искусная мастерица вязать кружева ногами. Доставлены в студию Шильце, прозванная „голова-шпилька“, женщина с нормальным телом, но с необыкновенно маленькой головой, похожей на шпильку; Ольга — женщина с мужской окладистой бородой; Жозефина-Жозеф, наполовину женщина, наполовину мужчина; сиамские сестры — близнецы Гильтон, карлики, лилипуты».
Барнай, Поссарт, Мунэ-Сюлли и другие артисты этого ряда — не нужны, их заменяют Фербенксы, Гарольд-Ллойды и прочие фокусники во главе с однообразно сентиментальным и унылым Чарли Чаплиным, так же как музыку классиков заменяет джаз, а Стендаля, Бальзака, Диккенса, Флобера — различные Уоллесы, люди, которые умеют рассказывать о том, как полицейский сыщик, охраняя собственность крупных грабителей и организаторов массовых убийств, ловит маленьких воров и убийц. В области искусства буржуазию вполне удовлетворяет коллекционирование почтовых марок и трамвайных билетов, а в лучшем случае коллекционируют подделки картин старинных мастеров. В области науки буржуазию интересуют приемы и методы наиболее удобной, дешевой эксплуатации физических сил рабочего класса; наука для буржуа существует настолько, насколько она способна служить целям его обогащения, регулировать деятельность его желудочно-кишечной сферы и поднимать его половую энергию развратника. Пониманию буржуазии недоступны основные задачи науки: интеллектуальное развитие, физическое оздоровление человечества, истощенного гнетом капитализма, превращение инертной материи в энергию, разгадка техники строения и роста человеческого организма — все это для современного буржуа так же мало интересно, как для дикаря центральной Африки.
Видя все это, некоторые интеллигенты начинают понимать, что «творчество культуры», — которое они считали своим делом, результатом своей «свободной мысли» и «независимой воли», — уже не их дело и что
Но, разумеется, лишь некоторая и незначительная часть европейско-американской интеллигенции чувствует неизбежность своего подчинения «закону исключенного третьего» и задумывается о том — куда идти? По привычке — с буржуазией, против пролетариата или же по чести — с пролетариатом, против буржуазии? Большинство же интеллигентов продолжает довольствоваться службой капитализму — хозяину, который, хорошо видя моральную гибкость своего слуги и утешителя, видя бессилие и бесплодность его примиренческой работы, начинает откровенно презирать слугу и утешителя своего и уже сомневается в необходимости бытия такого слуги.
Мне часто приходится получать письма специалистов по утешению мещанства, приведу здесь одно из них, полученное от гр. Свэна Эльверстада:
Ужасная растерянность, граничащая с отчаянием, царит теперь во всем свете, вызванная страшным экономическим кризисом, который потрясает все страны мира. Эта мировая трагедия толкнула меня начать на столбцах самой распространенной норвежской газеты „Tidens Tagn“ ряд статей, которые имеют своей целью поднять дух и разжечь надежды миллионов жертв ужасной катастрофы. Преследуя эту цель, я нашел нужным обратиться к представителям литературы, искусства, науки и политики с просьбой сообщить их мнение по поводу трагического положения народов в последние два года. Перед каждым гражданином любого государства встает задача: умереть под тяжестью ударов жестокой судьбы или продолжать бороться, надеясь на счастливое разрешение кризиса. Эта надежда на благополучный выход из создавшегося мрачного положения необходима каждому и в каждом она блеснет ярким пламенем при чтении оптимистического мнения, высказанного человеком, к слову которого все привыкли прислушиваться. Поэтому я разрешаю себе просить вас прислать мне ваше суждение о теперешнем положении, это суждение может быть не длиннее трех, четырех строчек, но оно, несомненно, спасет многих и многих от отчаяния и даст им силу смело глядеть навстречу будущему.
С почтением
Людей, подобных автору этого письма, людей, которые еще не утратили наивной веры в целебную силу «двух, трех строчек», в силу фразы, — таких людей еще не мало. Вера их так наивна, что едва ли искренна. Две, три фразы или двести, триста фраз не оживят дряхлый мир буржуазии. Во всех парламентах мира и в Лиге Наций ежедневно произносятся тысячи фраз, никого не утешая, не успокаивая, не внушая никому надежд на возможность удержать стихийный рост кризиса буржуазной цивилизации. По городам разъезжают бывшие министры и другие бездельники, уговаривая мещанство «взнуздать», «дисциплинировать» науку. Болтовню этих людей немедленно подхватывают журналисты — люди, для которых «все равно, все наскучило давно» — и один из таких, Эмиль Людвиг, в серьезной газете «Дейли экспресс» советует «прогнать специалистов в шею». Всю эту пошлую чепуху мелкое мещанство слушает, читает и делает из чепухи свои выводы. И если европейское мещанство признает необходимым закрыть университеты, — в этом не будет ничего удивительного. Кстати: оно может сослаться на такой факт — в Германии ежегодно освобождается 6000 служебных вакансий, требующих университетского диплома, а вузы Германии ежегодно выпускают до 40 тысяч универсантов.
Вы, граждане Д. Смитс и Т. Моррисон, ошибочно приписываете буржуазной литературе и журналистике значение «организатора культурных мнений», — этот «организатор» — паразитное растение, которое пытается прикрыть грязный хаос действительности, но прикрывает его менее удачно, чем, например, плющ и сорные травы прикрывают грязь и мусор развалин. Вы, граждане, плохо знаете, каково культурное значение вашей прессы, которая единогласно утверждает, что «американец прежде всего — американец» и только после этого человек. В свою очередь пресса расистов Германии учит, что расист прежде всего — ариец, а затем уже — врач, геолог, философ; журналисты Франции доказывают, что француз прежде всего — победитель и поэтому должен быть вооружен сильнее всех других, — речь идет, конечно, не о вооружении мозга, а только о кулаке.
Не будет преувеличением, если сказать, что пресса Европы и Америки усердно и почти исключительно занимается делом понижения культурного уровня своих читателей, уровня и без ее помощи низкого. Обслуживая интересы капиталистов, своих работодателей, искусно умея раздуть муху до размеров слона, журналисты не ставят своей целью укрощение свиньи, хотя, конечно, видят, что свинья обезумела и бесится.
Вы пишете: «В Европе мы с глубокой горечью почувствовали, что европейцы ненавидят нас». Это очень «субъективно», и субъективизм, позволив вам заметить некую частность, скрыл от вас общее: вы не заметили, что вся буржуазия Европы живет в атмосфере взаимной ненависти. Ограбленные немцы ненавидят Францию, которая, задыхаясь от золотого ожирения, ненавидит англичан, так же как итальянцы — французов, а вся буржуазия единодушно ненавидит Союз Советов. 300 миллионов индусов живут ненавистью к английским лордам и лавочникам, 450 миллионов китайцев ненавидят японцев и всех европейцев, которые, привыкнув грабить Китай, тоже готовы возненавидеть Японию за то, что она право грабить китайцев считает своим исключительным правом. Эта ненависть всех ко всем, разрастаясь, становится все гуще, острей, она вспухает среди буржуазии, как гнойный нарыв, и, конечно, прорвется, и, возможно, снова потекут реки лучшей, самой здоровой крови народов всей земли. Кроме миллионов наиболее здоровых людей, война уничтожит огромное количество ценностей и сырья, из коего они создаются, а все это поведет к обнищанию человечества здоровьем, металлами, топливом. Само собою разумеется, что война не уничтожит ненависти между национальными группами буржуазии.
Вы считаете себя «в силах служить общечеловеческой культуре» и «обязанными защищать ее от снижения к варварству». Это — очень хорошо. Но поставьте пред собою простой вопрос: что вы можете сделать сегодня и завтра для защиты этой культуры, которая — кстати сказать — еще никогда не была «общечеловеческой» и не может быть таковой при наличии национально-капиталистических государственных организаций, совершенно безответственных пред трудовым народом, натравливающих народы друг на друга?
Так вот: спросите себя, что вы можете противопоставить разрушающим культуру фактам безработицы, истощению рабочего класса голодом, росту детской проституции? Понятно ли вам, что истощение масс значит — истощение почвы, из которой возрастает культура? Вам, наверное, известно, что так называемый «культурный слой» всегда был производным от массы. Это вы должны бы хорошо знать, ибо у американцев есть привычка хвастаться тем, что в С. Ш. А. мальчики — торговцы газетами — возвышаются до карьеры президентов.
Напоминая об этом, я хочу отметить только ловкость мальчиков, но не таланты президентов, — о талантах последних мне ничего не известно.
Есть и еще вопрос, над которым вам следовало бы подумать: полагаете ли вы, что 450 миллионов китайцев можно превратить в рабов европейско-американского капитала, в то время как 300 миллионов индусов уже начинают понимать, что для них роль рабов Англии вовсе не предопределена богами? Сообразите: несколько десятков тысяч хищников и авантюристов желают вечно и спокойно жить за счет силы миллиарда трудящихся. Это — нормально? Это — было, это — есть, но хватит ли у вас храбрости утверждать, что это и должно быть так, как оно есть? Чума тоже была почти нормальным явлением средних веков, но чума почти исчезла, и теперь роль ее на земле исполняет буржуазия, она отравляет весь цветной мир, прививая ему глубочайшую ненависть и презрение ко всей белой расе. Не думается ли вам, защитники культуры, что капитализм провоцирует расовые войны?
Упрекая меня в том, что я «проповедую ненависть», вы советуете мне «пропагандировать любовь». Вы, должно быть, считаете меня способным внушать рабочим: возлюбите капиталистов, ибо они пожирают силы ваши, возлюбите их, ибо они бесплодно уничтожают сокровища земли вашей, возлюбите людей, которые тратят ваше железо на постройку орудий, уничтожающих вас, возлюбите негодяев, по воле которых дети ваши издыхают с голода, возлюбите уничтожающих вас ради покоя и сытости своей, возлюбите капиталиста, ибо церковь его держит вас во тьме невежества.
Нечто подобное проповедуется евангелием, и, вспомнив об этом, вы говорите о «христианстве» как «рычаге культуры». Вы очень опоздали — о культурном влиянии «учения любви и кротости» честные люди давно уже не говорят. Неловко и невозможно говорить об этом влиянии в наши дни, когда христианская буржуазия у себя дома и в колониях внушает кротость и заставляет рабов любить ее посредством применения «огня и меча» с большей энергией, чем она всегда применяла огонь и меч. В наши дни меч заменен, как вам известно, пулеметами, бомбами и даже «гласом божиим с небес». Одна из парижских газет сообщает:
«В войне с афридиями англичане додумались до приема, приносящего им огромную пользу. Группа повстанцев укрылась на какой-нибудь площадке среди недоступных гор. Вдруг над ними на большой высоте появляется аэроплан. Афридии хватаются за ружья. Но аэроплан не сбрасывает бомб. Вместо бомб с него сыплются слова. Голос с неба уговаривает повстанцев на родном их языке сложить оружие, прекратить бессмысленное состязание с Английской империей. Было немало случаев, когда, потрясенные голосом с неба, повстанцы действительно прекращали борьбу.
Опыты с голосом бога были повторены и в Милане, где, в день годовщины основания фашистской милиции, весь город услышал глас божий, произнесший краткое похвальное слово фашизму. Миланцы, имевшие случай слышать генерала Бальбо, узнали в голосе с неба его бархатный баритон».
Итак — найден простой способ доказать бытие бога и утилизировать глас его для порабощения дикарей. Можно ожидать, что бог заговорит над Сан-Франциско или Вашингтоном на английском языке с японским акцентом.
Вы ставите в пример мне «великих людей, учителей церкви». Очень смешно, что вы говорите об этом серьезно. Не будем говорить о том, как, из чего и зачем сделаны великие люди церкви. Но раньше чем опираться на этих людей, вам следовало испытать их прочность. В суждении о «деле церкви» вы обнаруживаете тот «американский идеализм», который может произрастать лишь на почве глубокого невежества. В данном случае, по отношению к истории христианской церкви, невежество ваше может быть объяснено тем, что жители С. Ш. С. А. не испытали на своей шкуре, что такое церковь, как организация насилия над разумом и совестью людей, — не испытали с той силой, с какой это испытано населением Европы. Вам следовало бы познакомиться с кровавыми драками на вселенских соборах, с изуверством, честолюбием и своекорыстием «великих учителей церкви». Вам особенно много дала бы мошенническая история собора в Эфесе. Вам следовало бы прочитать что-нибудь по истории ересей, ознакомиться с истреблением «еретиков» в первые века христианства, еврейскими погромами, истреблением альбигойцев, таборитов и вообще с кровавой политикой церкви христовой. Интересна для малограмотных история инквизиции, но, конечно, не в изложении вашего земляка Вашингтона Ли, — изложении, одобренном цензурой Ватикана, организатора инквизиции. Вполне допустимо, что, ознакомясь со всем этим, вы убедились бы, что отцы церкви ревностно работали по укреплению власти меньшинства над большинством, и если они боролись с ересями, так это потому, что ереси зарождались в массе трудового народа, который инстинктивно чувствовал ложь церковников, — они проповедовали религию для рабов, религию, которая господами никогда не принималась иначе, как по недоразумению или из страха пред рабами. Ваш историк Ван Лон в статье о «великих исторических ошибках» утверждает, что церковь должна была бороться не за учение евангелия, а против него; он говорит:
«Величайшую ошибку в свое время сделал Тит, разрушив Иерусалим. Изгнанные из Палестины, евреи рассеялись по всему миру. В основанных ими общинах созревало и крепло христианство, бывшее для Римской империи не менее пагубным, чем идеи Маркса и Ленина для капиталистических государств».
Так оно и было и есть: христианская церковь боролась против наивного коммунизма евангелия, к этому и сводится ее «история».
Что делает церковь в наши дни? Она, конечно, прежде всего — молится. Епископы Йоркский и Кентерберийский, — тот самый, который проповедовал нечто в роде «крестового похода» против Союза Советов, — эти два епископа сочинили новую молитву, в которой английское лицемерие прекрасно соединяется с английским юмором. Это очень длинное сочинение построено по форме молитвы «Отче наш». Епископы так взывают к богу:
«Что касается политики нашего правительства по восстановлению кредита и благополучия — да будет воля твоя. Что касается всего того, что предпринимается для устроения будущего управления Индией, — да будет воля твоя. Что касается предстоящей конференции по разоружению и всего того, что предпринимается к утверждению мира сего мира, — да будет воля твоя. Что касается восстановления торговли, доверия к кредиту и взаимного благожелательства — хлеб наш насущный даждь нам днесь. О сотрудничестве всех классов по работе на общее благо — хлеб наш насущный даждь нам днесь. Если мы оказались повинными в национальной гордыне и находили более удовлетворения в господстве над другими, нежели в оказании им помощи по мере сил наших, — остави нам долги наши. Если мы проявили себялюбие в ведении наших дел и ставили наши интересы и интересы нашего класса выше интересов других — остави нам долги наши».
Вот типичная молитва испуганных лавочников! На протяжении ее они раз десять просят бога «оставить» им «долги» их, но ни одного раза не говорят о том, что готовы и могут перестать делать долги. И только в одном случае просят у бога «прощения»:
«За то, что мы предались национальному высокомерию, находя удовлетворение во власти над другими, а не в умении служить им, — прости нас, господи».
Прости нам этот грех, но — мы не можем отказаться грешить, — вот что говорят они. Но большинством английских попов это прошение о прощении было отвергнуто, — вероятно, они нашли его неудобным и унизительным для себя.
Молитву эту должны были «вознести» к престолу английского бога 2 января в Лондоне, в соборе Павла. Священникам, которым молитва не нравится, епископ Кентерберийский разрешил не читать ее.
Итак, вот до каких пошлых и глупых комедий доросла христианская церковь, и вот как забавно попы снизили бога своего до положения старшего лавочника и участника во всех коммерческих делах лучших лавочников Европы. Но было бы несправедливо говорить только об английских попах, забывая, что итальянскими организован банк Святого духа, а во Франции, в городе Мюллюезе, 15 февраля, как сообщает парижская газета русских эмигрантов:
«По распоряжению судебных властей арестованы заведующий и приказчик книжного магазина католического издательства „Юнион“, во главе которого стоит аббат Эжи. В книжном магазине продавались порнографические фотографии и книги, ввозимые из Германии. „Товар“ конфискован. По содержанию некоторые книги — не только порнографические, но обливали грязью и религию».
Фактов такого рода — сотни, и все они утверждают одно и то же: церковь, служанка воспитателя и хозяина своего — капитализма, заражена всеми болезнями, которые разрушают его. И если допустить, что когда-то буржуазия «считалась с моральным авторитетом церкви», так нужно признать, что это был авторитет «полиции духа», авторитет одной из организаций, служивших для угнетения трудового народа. Церковь «утешала»? Не отрицаю. Но утешение это — один из приемов угашения разума.
Нет, проповедь любви бедного к богатому, рабочего к хозяину — не мое ремесло. Я не способен утешать. Я слишком давно и хорошо знаю, что весь мир живет в атмосфере ненависти, я вижу, что она становится все гуще, активней, благотворней.
Вам, «гуманистам, которые хотят быть практиками», пора понять, что в мире действуют две ненависти: одна возникла среди хищников на почве их конкуренции между собой, а также из чувства страха пред будущим, которое грозит хищникам неизбежной гибелью; другая — ненависть пролетариата — возникает из его отвращения к действительности и все более ярко освещается его сознанием права на власть. В той силе, до которой обе эти ненависти доразвились, ничто и никто не может примирить их, и ничто, кроме неизбежного, боевого столкновения их физических, классовых носителей, ничто, кроме победы пролетариев, не освободит мир от ненависти.
Вы пишете: «Как многие, мы тоже думаем, что в стране вашей диктатура рабочих приводит к насилию над крестьянством». Я советую вам: попробуйте думать, как немногие, как те, — пока еще немногие, — интеллигенты, которые уже начинают понимать, что учение Маркса и Ленина — это вершина, которой достигла честно исследующая социальные явления научная мысль и что только с высоты этого учения ясно виден прямой путь к социальной справедливости, к новым формам культуры. Сделайте некоторое усилие над собою и забудьте — хотя бы на время — ваше родство с классом, вся история которого была и есть история непрерывного физического и духовного насилия над массами трудового человечества, — над рабочими и крестьянами. Сделайте это усилие, и вы поймете, что ваш класс — ваш враг. Карл Маркс — очень мудрый человек, и не следует думать, что он явился в мир как Минерва — из головы Юпитера, нет, его учение является таким же гениальным завершением научного опыта, каким явились в свое время теории Ньютона и Дарвина. Ленин — проще Маркса и как учитель не менее мудр. Класс, которому вы служите, они покажут вам сначала в его силе и славе, покажут, как приемами бесчеловечного насилия он создавал и создал удобную для него «культуру» на крови, на лицемерии и на лжи, затем покажут процесс загнивания этой культуры, а дальнейшее, современное гниение ее — вы сами видите: ведь именно этот процесс и внушает вам тревоги, выраженные вами в письме ко мне.
Поговорим о «насилии». Диктатура пролетариата — явление временное, она необходима для того, чтоб перевоспитать, превратить десятки миллионов бывших рабов природы и буржуазного государства — в одного и единственного хозяина их страны и всех ее сокровищ. Диктатура пролетариата перестает быть необходимостью после того, как весь трудовой народ, все крестьянство будет поставлено в одинаковые социально-экономические условия и пред каждой единицей явится возможность работать по способностям, получать по потребностям. «Насилие», как вы и «многие» понимают его, — недоразумение, но чаще этого оно — ложь и клевета на рабочий класс Союза Советов и на его партию. Понятие «насилия» прилагается к социальному процессу, происходящему в Союзе Советов, врагами рабочего класса в целях опорочить его культурную работу — работу по возрождению его страны и организации в ней новых форм хозяйства.
На мой взгляд, можно говорить о принуждении, которое вовсе не есть насилие, ибо, обучая детей грамоте, вы ведь не насилуете их? Рабочий класс Союза Советов и его партия преподают крестьянству социально-политическую грамоту. Вы, интеллигенты, точно так же принуждены чем-то или кем-то почувствовать драматизм вашей жизни «между молотом и наковальней», вам тоже кто-то внушает начала социально-политической грамоты, и этот кто-то, — разумеется, — не я.
Во всех странах крестьянство — миллионы мелких собственников — служит почвой для роста хищников и паразитов; капитализм, во всем его безобразии, вырос на этой почве. Все силы, все способности и таланты крестьянина поглощаются его заботами о своем нищенском хозяйстве. Культурный идиотизм мелкого собственника совершенно равен таковому же идиотизму миллионера; вы, интеллигенты, должны бы хорошо видеть и чувствовать это. В России до Октябрьской революции крестьянство жило в бытовых условиях XVII века, это — факт, который не осмелятся отрицать даже русские эмигранты, озлобление которых на Советскую власть приняло уже комически чудовищный характер.
Крестьянство не должно существовать в качестве полудиких людей четвертого сорта, в качестве пищи для ловкого мужика, для помещика, для капиталиста, не должно существовать в условиях каторжного труда на мелкораздробленной, истощенной земле, не способной прокормить ее нищего собственника, безграмотного, лишенного возможности удобрить землю, работать машинами, развивать агрикультуру. Крестьянство не должно оправдывать мрачную теорию Мальтуса, в основе которой, на мой взгляд, скрыто изуверство церковной мысли. Если крестьянство, в массе, еще не способно понять действительность и унизительность своего положения — рабочий класс обязан внушить ему это сознание даже и путем принуждения. Но в этом однако нет надобности, ибо крестьянин Союза Советов, отстрадавший мучения бойни 1914–18 годов, разбуженный Октябрьской революцией, уже не слеп и умеет практически мыслить. Его снабжают машинами, удобрением, пред ним открыты пути во все школы, ежегодно тысячи крестьянских детей выходят в жизнь инженерами, агрономами, врачами. Крестьянство начинает понимать, что рабочий класс в лице его партии стремится к тому, чтоб создать в Союзе Советов одного хозяина, у которого 160 миллионов голов и 320 миллионов рук, а это — главное, что надобно понять. Крестьянство видит, что все, что делается в его стране, — делается для всех, а не для небольшой группы богатых людей; крестьянство видит, что в Союзе Советов делается только полезное для него и что 26 «научно-исследовательских институтов» страны работают для обогащения плодоносности его земли, для облегчения его труда.
Крестьянин хочет жить не в грязных деревнях, как он жил века, а в агрогородах, где есть хорошие школы и ясли для его детей, театры, клубы, библиотеки, кинематографы для него. В крестьянстве растет жажда знаний и вкус к жизни культурной. Если б крестьянин не понимал всего этого — работа в Союзе Советов не достигла бы в 15 лет тех грандиозных результатов, которые достигнуты соединенной энергией рабочих и крестьян.
В буржуазных государствах рабочий народ — механическая сила, в массе своей лишенная сознания культурного значения своего труда. У вас хозяйствуют тресты, организации хищников национальных сил, паразиты трудового народа. Враждуя между собою, играя деньгами, стремясь разорить друг друга, они устраивают мошеннические биржевые драмы, — и вот, наконец, их анархизм привел страну к небывалому кризису. Миллионы рабочих пухнут с голода, бесплодно растрачивается здоровье народа, катастрофически растет детская смертность, растут самоубийства, — истощается основная почва культуры, ее живая человеческая энергия. И, несмотря на это, ваш сенат отклонил законопроект Лафоллет — Костигана об ассигновании 375 млн. долларов на непосредственную помощь безработным, а «Нью-Йорк америкен» публикует следующие данные о произведенных в Нью-Йорке выселениях безработных и их семей из квартир за невзнос платы: в течение 1930 г. — 153 731 случай выселения, а в 1931 г. — 198 738. В течение января с. г. в Нью-Йорке ежедневно выселяются из квартир сотни семей безработных.
В Союзе Советов хозяйствуют и законодательствуют рабочие и
Законы в Союзе Советов создаются внизу, в недрах трудовой массы, они вытекают из условий ее жизнедеятельности, Советская власть и партия формулируют и утверждают как закон только то, что созревает в процессах труда рабочих и крестьян, — труда, основная цель которого создать общество равных. Партия — диктатор, насколько она является организующим центром, нервно-мозговой системой рабочей массы; цель партии — превратить в кратчайший срок наибольшее количество физической энергии в энергию интеллектуальную, чтобы дать простор и свободу развитию талантов и способностей каждой единицы и всей массы населения.
Буржуазное государство, ставя ставку на индивидуализм, усердно воспитывает молодежь в духе своих интересов и традиций. Это, разумеется, естественно. Однако мы видим, что в среде молодежи именно буржуазного общества чаще всего возникали и возникают идеи и теории анархизма, а это уже неестественно и указывает на ненормальное, нездоровое состояние среды, в которой люди, задыхаясь, начинают мечтать о полном разрушении общества в интересах неограниченной свободы личности. Вы знаете, что ваша молодежь не только мечтает, но и соответственно действует, — пресса Европы все чаще сообщает о «шалостях» буржуазной молодежи вашей и своей, — о шалостях, которые имеют характер преступлений. Преступления эти вызываются не материальной нуждой, а «скукой жизни», любопытством, поисками «сильных ощущений», и в основе всех таких преступлений лежит крайне низкая оценка личности и ее жизни. Вовлекая в свою среду наиболее талантливых выходцев из рабочих и крестьян, заставляя их служить своим интересам, буржуазия хвастается «свободой», с которой человек может достичь «некоторого личного благосостояния» — удобного логовища, уютной норы. Но вы, конечно, не станете отрицать, что в вашем обществе тысячи талантливых людей погибают на путях к пошлому благополучию, будучи не в силах преодолеть препятствия, которые ставят перед ними бытовые условия буржуазной жизни. Литература Европы и Америки полна описаниями бесплодной гибели даровитых людей. История буржуазии — это история ее духовного обнищания. Какими талантами может гордиться она в наше время? Нечем ей гордиться, кроме различных Гитлеров, кроме пигмеев, больных манией величия.
Народы Союза Советов вступают в эпоху возрождения. Октябрьская революция вызвала к жизнедеятельности десятки тысяч талантливых людей, но их все еще мало для осуществления целей, которые поставил перед собой рабочий класс. В Союзе Советов нет безработных, и всюду, во всех областях приложения человеческой энергии нехватает сил, хотя они растут быстро, как никогда и нигде не росли.
Вы, интеллигенты, «мастера культуры», должны бы понять, что рабочий класс, взяв в свои руки политическую власть, откроет пред вами широчайшие возможности культурного творчества.
Посмотрите, какой суровый урок дала история русским интеллигентам: они не пошли со своим рабочим народом, и вот — разлагаются в бессильной злобе, гниют в эмиграции. Скоро они все поголовно вымрут, оставив память о себе, как о предателях.
Буржуазия враждебна культуре и уже не может не быть враждебной ей, — вот правда, которую утверждает буржуазная действительность, практика капиталистических государств. Буржуазия отвергла проект Союза Советов о всеобщем разоружении, и одного этого вполне достаточно, чтобы сказать: капиталисты — люди социально опасные, они подготовляют новую всемирную бойню. Они держат Союз Советов в напряженном состоянии обороны, заставляя рабочий класс тратить огромное количество драгоценного времени и материалов на выработку орудий защиты против капиталистов, которые организуются, чтобы напасть на Союз Советов, сделать огромную страну своей колонией, своим рынком. На самозащиту против капиталистов Европы народы Союза Советов тратят огромное количество сил и средств, которые можно бы употребить с бесспорной пользой на дело культурного возрождения человечества, ибо процесс строительства в Союзе Советов имеет общечеловеческое значение.
В гнилой, обезумевшей от ненависти и от страха пред будущим среде буржуазии все более рождается идиотов, которые совершенно не понимают смысла того, что они кричат. Один из них обращается к «господам правителям и дипломатам Европы» с таким воззванием: «В настоящий момент силы желтой расы должны быть использованы Европой как средство для сокрушения III Интернационала». Весьма допустимо, что этот идиот выболтал мечты и намерения некоторых подобных ему «господ дипломатов и правителей». Весьма возможно, что уже есть «господа», которые серьезно думают о том, о чем заорал идиот. Европой и Америкой правят безответственные «господа». События в Индии, Китае, Индо-Китае вполне могут способствовать росту расовой ненависти к европейцам и вообще к «белым». Это будет третья ненависть, и вам, гуманисты, следует подумать: нужна ли она для вас, для детей ваших. И насколько полезна для вас проповедь «расовой чистоты», то есть проповедь опять-таки расовой ненависти в Германии? Вот, например:
«Вождь гитлеровцев в Тюрингии Заукель предписал национал-социалистической группе Веймара протестовать против присутствия в Веймаре на предстоящем торжественном праздновании 100-летия со дня смерти Гете — Гергарда Гауптмана, Томаса Манна, Вальтера фон-Моло и профессора Сорбонны Генри Лихтенберже. Заукель ставит в вину указанным лицам их неарийское происхождение».
А также пора вам решить простой вопрос: с кем вы, «мастера культуры»? С чернорабочей силой культуры за создание новых форм жизни, или вы против этой силы, за сохранение касты безответственных хищников, — касты, которая загнила с головы и продолжает действовать уже только по инерции?
Капиталисты Европы, Америки, Японии усердно готовятся к новой всемирной бойне. Это значит, что снова будут уничтожены десятки миллионов рабочих и крестьян, будут истрачены на убийство людей миллионы тонн металла, будут отравлены газами и трупным ядом плодородные почвы земли, будет разрушено множество городов.
Исполнители преступной воли капиталистов, вожди фашизма, утверждают, что войны еще столетия будут сопровождать историю наций. Утверждение это едва ли выражает искреннее убеждение, оно гораздо более похоже на механическую привычку лакея мыслить «применительно к подлости» господина его.
Нация, это — десятки многих миллионов людей физического труда, которые работают на пользу немногих тысяч банкиров, торговцев деньгами, и фабрикантов, изготовляющих для себя руками полуголодных рабочих оружие, обувь, одежду, пищевые продукты; нация — это миллионы инженеров, литераторов, ученых и вообще — людей умственного труда, которые работают на обогащение капиталистов, на укрепление их власти, на забаву им.
За исключением революционного пролетариата, который все более ясно понимает интернациональное единство своих классовых интересов, понимает свое историческое назначение — быть единым и единственным хозяином мира, за исключением пролетариата, — нация — это более или менее безличная масса людей, двуногое сырье капитализма, сырье, из которого он выжимает полезные для него идеи, утешения в скорбях его, успокоение его страха пред жизнью, развлечения от жирной скуки этой преступной жизни.
Каждый неглупый человек, который решился бы честно подумать о смысле отношений капитала и труда, вынужден будет неизбежно признать, что капитализм «все, что мог, уже совершил» и ныне является раковой опухолью трудового человечества, что капиталисты — международная организация грабителей, убийц.
Есть целый ряд фактов, которые говорят, что люди «умственного труда» становятся лишь балластом капиталистической культуры. Вот еще один «свежий» факт, отмечающий бесплодность труда на капитализм:
«12 сентября. На заседании Британской научной ассоциации инженер Джемс Гендерсон сделал любопытные разоблачения, характеризующие те условия, в которых приходится работать ученому в капиталистических странах.
Гендерсон жаловался, что
С ответом Гендерсону немедленно выступил сэр Джошиа Стамп, директор Английского банка и видный промышленник. Стамп признал, что обвинение Гендерсона правильно. В оправданье он ссылался на то, что изобретения часто выбивают из строя дорогостоящее промышленное оборудование».
Не говоря о тех, утвержденных законами буржуазии, преступлениях, каковы: грабеж посредством системы прямых и косвенных налогов, биржевой игры деньгами, игры ценами на товары, уничтожения излишне выработанных продуктов на глазах полуголодных рабочих, создание массовой безработицы и т. д., вспомним, что во время бойни 14–18 гг. военные промышленники Франции, Англии, Германии торговали друг с другом металлом и обменивались изобретениями для наилучшего истребления солдат.
Факты такого обмена, такой торговли установлены и, несомненно, повторятся в будущей бойне, ибо, несмотря на конкуренцию в своей среде, капиталисты военно-промышленники не столько заинтересованы в победе друг над другом, как в торговле друг с другом. И, затем, они начинают понимать, что самое лучшее, что сделано историей роста капитализма, это — рост революционного пролетариата. Значит: чем больше пролетариев будет уничтожено, тем дальше отодвинется гибель капитализма, — простой и ясный христианский расчет.
Обязанность революционного пролетариата всех стран — не допускать, чтоб его втравили в бессмысленное и гнусное дело взаимного истребления. Всякая война национальных групп капиталистов — это неизбежно война пролетариата против самого себя. Оружие делает он — он и должен взять оружие в свои руки, только этим можно прервать неизбежность новой мировой бойни.
Пролетариат — единственная сила, способная изменить мир к общему благу всего трудового народа. Людям «умственного труда» пора бы понять это. История ведет человечество к решительному столкновению пролетариев с капитализмом, и не надо быть пророком для того, чтоб сказать с полной уверенностью: столкновение кончится смертью капитализма.
Бесчеловечие и безумие действий капиталистов неизлечимо, быстрота разрушения, падения тяжести капиталистического мира подлежит неустранимому закону физики: чем ниже падает тяжесть — тем быстрее падает.
Рядом с этим процессом и еще более быстро идет организация пролетариатом социалистического государства на огромном пространстве Союза Социалистических Советских Республик — успехи этого дела, имеющего целью освобождение трудящихся всего мира, неоспоримы.
Людям умственного труда пора уже решить: с кем они?
Печатается с небольшими сокращениями. (
Статья «О буржуазной прессе» не была закончена Горьким. (
Имеется в виду первая мировая война 1914–1918 гг. (
А. Лондр. Преступное ремесло, М., «Федерация», 1929. (
Теодор Рузвельт — президент США с 1901 по 1909 г. (
Печатается с небольшими сокращениями, (
Огайо. (