© Автор-сост. Останина Е. А., 2009

© ООО «Издательский дом «Вече», 2009

Долину Луары обычно награждают многочисленными романтическими эпитетами. Ее называют садом Франции и страной замков. Эта территория представляет собой воплощенный мир искусства, который ярко свидетельствует о развитии французской культуры на протяжении сотен лет. Это сама история, воплощенная в камне, но оттого не становящаяся менее живой.

Ни в одном другом месте Западной Европы не существует такого огромного количества замков, сосредоточенных на относительно небольшой территории. Большинство из них, возведенных с XI по XVIII столетие, до сих пор прекрасно сохранились и так замечательно гармонируют с окружающей их пышной природой, что невольно заставляют вывести формулу идеальной красоты: это исключительная выверенность архитектурных форм, а именно сочетание изящества и простоты, а также абсолютное единение творения человека и пейзажа.

Виноградники на берегах Луары

Здесь все дышит романтикой: и свежий, влажный до остроты, дышащий любовью и морем воздух Атлантики; пышная, насквозь пронизанная солнечным светом зелень вековых деревьев; почти магически приковывающие к себе взгляд старинные стены; суровые и мощные, изящные башенки замков, крытые черепицей; роскошные белые фасады.

Теперь эти старинные донжоны[1], храмы и резиденции, хранящие память об исполненных изящества и красоты временах, считаются достоянием французской нации, поскольку практически каждый из замков, которые можно увидеть по берегам Луары, Эндра, Шера, Вьенна или Мэна, – прежде всего история; и у каждого при этом возникают свои ассоциации, и у каждого перед мысленным взором проходят величественные картины прошлого, будь то таинственные обряды кельтов, торжественное шествие легионов Юлия Цезаря, устрашающее нашествие гуннов, грандиозный освободительный поход к Орлеану Жанны д’Арк, развлечения и драмы эпохи Возрождения (самой насыщенной эпохи в истории замков Луары, по праву считающейся временем их расцвета) и, наконец, сражения сторонников монархии и республиканцев в период Великой французской революции.

Земли Луары всегда считались сердцем Франции, ее центром, и тому существуют определенные объяснения. Конечно, биение этого сердца в настоящее время ощущается не столь сильно, как в былые времена. Оно словно отдыхает, но каждый человек, попадающий в окружение замков Луары, помимо воли погружается в исторические воспоминания.

Луару можно считать рекой поистине божественной, и эту ее сокровенную суть понимали кельты и галлы, предки современных французов. Название Луары произошло от имени великого кельтского бога Люга. В древности она именовалась Лиг-ара, то есть река Люга. Аналогичное происхождение названия имеет и расположенная поблизости Луары другая река – Алье, или Аль-Лиг-ара.

Бог Люг – один из самых древних на земле, и, видимо, во Франции он незримо царствует до сих пор. Кельты называли его «Люг с длинными руками», то есть он мог практически все: строить, постоянно изобретать что-то новое. Он был волшебником и лекарем, которому под силу исцелить неизлечимо больного и поднять из могилы умершего благодаря своему магическому котлу, вероятно послужившему прообразом Грааля. Котел Люга и был первым на земле Граалем. Этот творец, сын Дианкехта, умел принимать самые разные обличья: музыканта и плотника, воина и кузнеца, игрока в карты и виночерпия. Кстати, в Скандинавии Люг превращается в великого обманщика всех богов Локи, но во Франции он прежде всего символизирует отчаянное сопротивление врагам, посягнувшим на его древнюю землю.

Древняя маска бога Люга

Люга всегда сопровождает птица, как и греческую богиню-воительницу Афину – сова. Это ворон, который в древности назывался так же, как и его хозяин, то есть Люг, или Лу. Исследователь кельтской истории Марсель Моро писал: «Он – создатель и преобразователь. Это он в своем клюве вынес ил из глубины вод на поверхность, и Бог создал для людей землю. Ворон – божество грома, дождя и бури, заставляющее сиять свет и устраивающее жизнь в потустороннем мире. Он научил людей разводить огонь, охотиться, ловить рыбу, он защищает от злых духов». Кроме того, как известно, ворон пожирает мертвечину, но от этого его магическая сущность не меняется.

Этот покровитель Луары уничтожает то, что отжило, и дает жизнь тому, что прекрасно и имеет право на жизнь в полном смысле этого слова. Ворон, по представлению кельтов, переносил души людей в загробный мир, а потому он, как и Люг, Луара, связывает прошлое, настоящее и будущее, представляя их существующими одновременно. Кстати, данной особенностью этих мест пользовались различные прорицатели, столь популярные в эпоху Возрождения, и в частности великий Мишель Нострадамус (1503–1566), нередко лунными ночами поднимавшийся на крыши замка Шамбор.

Кроме Люга, его помощниками и покровителями Луары считаются Тарнос – телец, символ плодородия; Эпона – покровительница лошадей; Белен – бог солнца и волков и Арктос – медведь, центральное созвездие, Полярная звезда, вокруг которого происходит обращение небесного свода.

Как известно, Луара рассекает территорию Франции наподобие кривого ножа. На самом деле это одна из спиралей, расположенных во владениях Люга, и ее происхождение объясняет древняя легенда, связанная с еще одной помощницей Люга – Люзиной, или Мелюзиной. Вероятно, ее имя произошло от французского «мер-Люзина», что означает «мать Люзина», без которой созидательная и оплодотворяющая сила Люга ничего не стоит. Наверное, поэтому во Франции до сих пор так любят Мелюзину, героиню многочисленных народных сказок, легенд и преданий.

В них Мелюзина предстает, подобно Люгу, величайшей строительницей.

По народной легенде, в давние времена благородный граф Раймонден отправился охотиться в роскошные леса Луары и там, около источника Се, что в переводе означает «жажда», встретил прекрасную женщину, оказавшуюся феей, волшебницей Мелюзиной. Он полюбил эту красавицу с первого взгляда, и она тоже ответила ему искренним и глубоким чувством.

Раймонден женился на Мелюзине и привел ее в свой скромный замок, поскольку был беден. Мелюзина дала ему совет испросить у своего сюзерена участок земли, который можно было бы закрыть шкурой оленя. После этого хитроумная Мелюзина разрезала принесенную ей Раймонденом шкуру на узкие полоски и в результате получилась длинная веревка, которая окружила множество земель и владений, всю территорию Луары. А потом Мелюзина начала строительство прекрасного замка. По ее повелению явились тысячи рабочих. Никто не знал, откуда они взялись, но, как говорится в легенде, «делали эти каменщики столько работы и так быстро, что все, кто проходил мимо, были изумлены».

Таким образом, прекрасная Мелюзина положила начало строительству замков на Луаре. Что же касается конца этой романтической истории, то он довольно печален. Дело в том, что по определенным дням красавице Мелюзине приходилось прятать свои ноги, потому что они (в разных вариантах) превращались или в рыбий хвост, или в лапы лебедя, что свидетельствует о том, что фея появилась из воды (быть может, Луары?). И это логично, если предположить, что Люг олицетворяет силы огня и воздуха, а Мелюзина – земли и воды. И тайны земли и воды должны быть скрыты от взгляда непосвященного человека. Вероятно, потому работники Мелюзины и строили так замечательно, что обладали тайными знаниями свойств земли и природы. Когда же Раймонден обманом узнал тайну жены, она покинула его навсегда, забыв о своей любви к нему и бросив детей…

Обнаружение тайны Мелюзины. Художник Гиллебер де Мец

Однако осталась великая река Луара, на берегах которой на протяжении столетий вершились судьбы Франции. Подобно огромному ножу, она рассекает пространство от Центрального плоскогорья, вбирая в себя притоки, к Орлеану. А оттуда устремляется на запад, впадая в Бискайский залив, сливаясь с Атлантическим океаном. Эта река, означающая для Франции то же, что Волга для России или Ганг для Индии, неторопливо несет свои обычно спокойные воды, незримо связывая исторические времена и судьбы людей.

Гюстав Флобер (1821–1880) говорил, что Луара – это «самая французская река». Она проходит через двадцать департаментов. Здесь никогда не было развито судоходство, как, например, на Сене или Роне, и в связи с этим в XIX в. она даже находилась в критическом положении, чему способствовала варварская вырубка столетних лесов и, как ее следствие, резкое обмеление берегов. Несмотря на спокойный характер, Луаре никогда нельзя полностью доверяться. Зимой здесь часты наводнения.

Своеобразие бассейна Луары состоит также в том, что здесь всегда было плохо развито промышленное производство. Как ни парадоксально звучит, это оказалось к лучшему, поскольку промышленные отходы и урбанизация не оказали вредного влияния ни на окружающий пейзаж, ни на сохранившиеся до наших дней исторические памятники – великолепные замки. Часто можно увидеть стены замков, которые выглядят в точности так же, как и много столетий назад. В этом районе, как и прежде, развивается земледелие, выращиваются рожь, овес, пшеница, гречиха и ячмень; поражают своим богатством сады и виноградники. Из долины Луары поставляются лучшие вина, сыры, фрукты, овощи и пирожные.

И вся эта природная роскошь – сады, виноградники, леса, вода – непосредственно связана с замками, на стенах которых так удивительно переливаются отсветы струй, а зеркальные отражения павильонов и зданий в воде и световые рефлексы создают ощущение поистине фантастическое.

Схема расположения замков в долине Луары

Луара удивительна, поскольку ее берега предстают в окружении пышной зелени как летом, так и зимой. Это невероятно огромное, настоящее зеленое море лесов, справедливо названное Франсуа Рабле (1494–1553) «садом Франции», среди которого возвышаются феодальные замки, воспетые поэтами и в настоящее время объявленные национальным заповедником. Самое удивительное, что эти места узнаются как дежа вю и теми, кто прибыл сюда из России и Германии, из Испании и Италии. Вероятно, подобное явление можно объяснить тем, что привычная спокойная растительность Европы соседствует здесь с южной, пышной и экзотической. Наверное, нигде больше нельзя увидеть, как рядом друг с другом растут пурпурные буки и золотые от солнца сосны, бархатистые магнолии и высокие, как великаны, платаны. По соседству с темной зеленью ели нежно зеленеют липы, а над ручьями склоняются орешник и ольха, горделиво возносятся каштаны. Дубы и тополя, такие могучие, что сами напоминают древние замки, здесь увиты зеленым или фиолетовым плющом, взбирающимся по их стволам, как по каменным стенам.

А как роскошны цветы Луары, словно олицетворяющие саму любовь! Нигде в стране нет таких прекрасных маргариток и роз, так упоительно пахнущего жасмина. Эти цветы настолько популярны, что их специально привозят в Париж. Говорят, что о цветах Луары можно написать не одну поэму.

С высоты птичьего полета пейзаж Луары выглядит уютным, с плавными излучинами реки и невысокими холмами. Если основной цвет для Нормандии – серый, для Средиземноморского побережья Франции – золотой, то для Луары он светло-зеленый, прозрачный. В этом обрамлении замки смотрятся как шедевры величайшей эстетической ценности.

Луара редко бывает драматической. Она скорее располагает к раздумьям и мечтательности. Недаром поэты часто воспринимали Луару как прекрасную женщину, блондинку с голубыми глазами. Она может быть капризной и изменчивой, но все же по-королевски величественной, справедливой и спокойной. Жан де Лафонтен (1621–1695) писал, что Луару можно назвать дочерью Амфитриты[2], а земли вокруг нее – пользующимися расположением богов.

Если же говорить о замках Луары, то их строительство началось приблизительно с 1000 года, когда в сознании людей, живших в ожидании конца света, на этот год назначенного, произошел перелом. Наступила новая эпоха. Благородные сеньоры занялись активным строительством резиденций и храмов. В долине Луары и сейчас можно увидеть древние памятники – огромные и суровые каменные строения и даже деревянные защитные сооружения.

С XI–XII веков началась слава строений Луары, выполненных в романском стиле. Подобные здания и храмы созданы из тесаного камня, с высочайшей профессиональной техникой. Для этих конструкций характерны лаконичность форм и пространства, наполненные светом, мощные купола и коробовые своды, обилие фресок и рельефных изображений, чему способствовало использование местного известняка, пластичного и легкого. В дальнейшем строители учли, что известняк Луары очень прочен и к тому же легок в обработке, а потому этот строительный материал активно использовался и в дальнейшем, когда романский стиль отошел в прошлое.

Что же касается готики, то в целом она не характерна для замков Луары. Зрелая готика проявила себя здесь главным образом в витражах и орнаментах, изящных и узорных.

Луара – это прежде всего воплощение французского Ренессанса. В те времена долину замков называли французской Тосканой[3], поскольку родиной Возрождения всегда считалась Италия. На этой территории удалось объединить и сделать единым гармоничным целым сложные и не похожие друг на друга художественные направления севера и юга. Так возник в Европе «третий Ренессанс» (как известно, первый был в Италии, а второй – в Нидерландах).

В результате Столетней войны (1337–1453), так долго раздиравшей страну на враждебные лагеря, центр королевской власти сосредоточился в резиденциях на Луаре, тем более что в 1420 году Париж находился под оккупацией англичан, а в центральных областях царили разруха, бесчинства наемников и феодальная анархия. Вероятно, не случайно именно на берегах Луары появилась освободительница французского народа от военного кошмара – Жанна д’Арк (1412–1431). Ей удалось пробудить самосознание нации, итогом которого стало освобождение Франции, ее политическое объединение и рождение абсолютизма.

Страна возрождалась для новой жизни, и ее символом стала новая культура с центром на Луаре. Людовик XI (1423–1483 гг., король с 1461 г.), Карл VIII (1470–1498 гг., король с 1483 г.), Людовик XII (1462–1515 гг., король с 1498 г.), Франциск I (1494–1547 гг., король с 1515 г.) и Екатерина Медичи (1519–1589) покровительствовали возрождению и процветанию новой культуры. Они перестраивали старые замки, чтобы содержать в роскоши бесчисленное количество придворных, а подобная расточительность вызывала желание у благородных сеньоров подражать своим господам. В результате на Луаре появлялось все больше великолепных дворцов и резиденций.

С 1494 по 1559 год французские короли не раз предпринимали походы на Италию. Это не приносило ни политического успеха, ни экономической выгоды, однако итальянская культура стремительно проникала во Францию, тем более что она как нельзя лучше подходила к требовавшему обновления стилю жизни. Культура Италии дала мощный толчок развитию французского изящного искусства. Французские монархи приглашали для строительства своих резиденций на Луаре лучших итальянских архитекторов и скульпторов, художников и ремесленников, мастеров садового искусства. Особенно эта черта была характерна для времени правления Франциска I, который не только много строил, но и приглашал из Италии таких светил Возрождения, как Леонардо да Винчи (1452–1519), Франческо Приматиччо (1504–1570) и Бенвенуто Челлини (1500–1571). Искусство стало одновременно изящным и полным жизни, а благодаря ему менялись и дворцовый этикет, и стиль жизни французского дворянства вообще, делаясь возвышенным, элегантным, прекрасным.

Искусство в замках Луары в XV–XVI столетиях больше связано с языческой традицией, хотя, если принимать в расчет мистическое прошлое этих пространств, данное положение представляется естественным. Здесь над людьми не довлели так тяжко, как в остальной части Европы, религиозные доктрины, на которых была основана вся средневековая культура. В замках Луары работали многие видные деятели искусства французского Возрождения – поэты «Плеяды» во главе с Пьером де Ронсаром (1524–1585), Рабле, мастера живописи Жан Клуэ (1485–1541) и Жан Фуке (ок. 1420 – между 1477 и 1481), скульптор Жан Гужон (1510–1572).

В долине Луары, как в колыбели всего действительно нового, сложился французский литературный язык в том виде, в каком он используется до настоящего времени. В замках увлекались не только литературой, но и философией и теологией. Последнее было особенно характерно для кружка принцессы Маргариты Наваррской (1492–1549). Рафинированность языка, который использовался при дворе, располагавшемся в замках Луары, в конечном итоге привела к появлению знаменитой на весь мир французской утонченности и неподражаемой элегантности.

В период Возрождения на Луаре появились сотни замков, резиденций и дворцов. В стиле этих строений чувствуется влияние итальянской северной архитектуры, хотя французские строители все же по большей части умело приспосабливали новые веяния под традиционный для Франции стиль. Во всяком случае, вертикальное членение фасадов делается ими очень умеренно. Характерны для внешнего облика замков узкие окна, лестницы в каменных футлярах башен и высокие кровли. Можно назвать подобное явление своеобразным равновесием чувства и разума, одновременно высокохудожественным и исполненным неотразимого обаяния. Данная строгость декора, присущая французским замкам, сохранилась вплоть до XVIII столетия. Именно поэтому замки Луары представляют собой художественное единство.

Итак, самые знаменитые замки Луары были возведены в эпоху Ренессанса. Подробно рассказать о каждом из них невозможно, ибо каждый замок достоин отдельной книги, поэтому в данном издании упомянуты лишь самые значительные и характерные для Франции. На Луаре замков настолько много, что даже путеводители для туристов, даже работы искусствоведов, не могут охватить их все сразу. Причем некоторые подобные шедевры знают исключительно специалисты по истории французской архитектуры.

Ежегодно на берега Луары прибывают сотни тысяч туристов, что можно объяснить неутихающим интересом людей всего мира к историческому и культурному наследию Франции.

Большая часть земель на Луаре в настоящее время является собственностью республики, и расположенные на них замки доступны для широкой публики. Традиционно здесь устраиваются представления под названием «Звук и свет», и каждый может вечером полюбоваться, как огни иллюминаций словно возвращают прошлое, заставляя его оживать снова и снова.

Теперь Французское государство прикладывает много усилий для реставрации замков Луары, тем более что многие из них серьезно пострадали или были вовсе разрушены во времена Французской революции, а позже – в годы Второй мировой войны. К сожалению, многое из культурного наследия навсегда утеряно, но то, что удалось спасти, пребывает неизменным до сих пор.

В эпоху Возрождения в долине Луары возник королевский дом, очень напоминавший типичные для эпохи Возрождения дома сеньоров и нотаблей. Луара превратилась в центр Французского королевства в результате изгнания в 1413 году из Парижа короля Карла VII (1403–1461 гг., провозглашен королем в 1422 г., коронован в 1429 г.), где сторонники бургундцев – живодеры, или кабошьены – подняли восстание против законного монарха. Несчастному Карлу VII пришлось искать спасения во владениях своей тещи, Иоланды Арагонской (1380–1443). Память о странствованиях короля до сих пор сохранилась в известной детской французской песенке:

Итак, пришлось Карлу воспользоваться своими замками, расположенными на Луаре. Эти вотчины перешли к нему в наследство от дяди, герцога Жана Беррийского (1340–1416).

Особенной любовью изгнанного из столицы короля пользовался замок Мэн, или, точнее, Мэюн-сюр-Йевр, строительство которого было завершено в 1430 г. Большинство наших современников знает это сооружение по миниатюрам, с изяществом исполненным в «Роскошном часослове герцога Беррийского».

Замок Мэн-сюр-Йевр. Миниатюра из «Роскошного часослова герцога Беррийского»

Мэн изящен, словно гнездо ласточки: он так же лепится к вершине скалы, у подножия которой сливаются реки Йевр и Онен. На первый взгляд кажется, что Мэн должен обладать функциями надежной крепости, однако, попадая внутрь, понимаешь, что это не так. Скорее это жилище можно назвать настоящим райским садом в миниатюре, где все предназначено для удовольствий и приятного времяпровождения.

К замку ведет дозорный путь, над которым высятся башни. Внутри них находятся шестиугольные просторные залы, всегда залитые солнечным светом, который свободно проникает в здание из высоких готических окон. Особенным местом замка Мэн являлась библиотека, где во времена царствования Карла VII хранилось множество ценных изданий. Монарх очень любил проводить здесь время, причем часто в компании друзей, а то и одной из многочисленных любовниц. Правда, Карл никогда не обделял вниманием и собственную супругу, холодную и бесстрастную Марию Анжуйскую (1404–1463), в результате чего на свет появились дети. Здесь, в Мэне, король решал, как ему завоевать собственную страну, на большей части которой хозяйничали либо бургундцы, либо англичане. Королевские фавориты и группировки самого разнообразного толка вели вокруг Карла VII настоящую борьбу, а монарх все никак не мог решить, к чьему совету прислушаться, поскольку этот человек всегда являлся рабом собственных страстей и желаний.

Если Мэн был обителью удовольствий по своей сути, то в Шиноне Карл VII обычно занимался государственными делами. Только в течение 1428 г. он дважды собирал там Генеральные штаты и Штаты Северной Франции.

Шинон был возведен анжуйскими графами и английскими королями. Мощные укрепления расположились на площади, по форме напоминающей огромный четырехугольник со сторонами 400 и 70 м, на самой вершине неприступной скалы. Посреди этого пространства были возведены три замка, между которыми тянулись глубокие рвы, – это форт Сен-Жорж, форт Кудре и Срединная крепость. Шинон был надежно защищен от нападений врагов отлогими рвами, подъемными мостами и башнями с бойницами.

Шинон был прекрасно приспособлен как для отражения нападения, так и для длительной осады, поскольку имел все необходимое для этого – два глубоких колодца с водой и каменоломни. При этом колодец, находившийся в форте Кудре, имел сложную систему подземных коммуникаций, которые вели из него непосредственно в город.

Замок Шинон

Тем не менее Шинон, как и прочие замки Луары, отличался своеобразной элегантностью. Так, Срединную крепость очень украшает Часовая башня, названная так из-за великолепных часов, сконструированных еще в 1399 году, по сей день работающих очень исправно и регулярно отзванивающих время. Из Часовой башни коридор ведет в покои, обустроенные по приказанию Карла VII. Эти королевские апартаменты занимают в общей сложности 70 м, а само крыло со стороны кажется нависающим над городом.

Во времена Карла VII на первом этаже Шинона располагались комнаты для слуг, арсенал, кухня и винный погреб. Весь второй этаж занимала спальня короля, каменный пол которой был устлан дорогими коврами. Из спальни король мог пройти в соседний с ней кабинет или в маленький зал. Здесь же, поблизости, находилась комната гувернера дофина. С тех пор до настоящего времени сохранились четыре широкие каменные лестницы, со вкусом украшенные камины и окна с каменными переплетами в виде крестов. Таким образом, можно сказать, что Карл VII жил относительно скромно и практично.

Здесь же, на втором этаже, король устраивал ассамблеи. Эти мероприятия проходили в огромном зале длиной 27 м, с тремя огромными окнами, откуда открывался роскошный вид на сад и откуда можно было также видеть весь город. В зал король проходил из своих покоев по внешней галерее.

В этом зале 8 марта 1429 года произошла историческая встреча Карла VII и Жанны д’Арк. Девушку провели в помещение, освещаемое полусотней факелов, и она увидела множество знатных дворян, рыцарей и сеньоров, слуг и царедворцев, между которыми, ничем не выделяясь, скромно стоял и сам король. Жанна была одета в мужской костюм оруженосца. По свидетельству летописца, на ней был черный пурпуэн – короткая, облегающая доспехи одежда, стеганая на вате; короткий серый роб – верхняя одежда с распашной юбкой; облегающие ноги шоссы – узкие штаны-чулки, прикреплявшиеся к поясу плечевой одежды, и черный шаперон – капюшон с длинным хвостом, который для удобства обычно закидывали через плечо. Жанна сразу узнала Карла VII в толпе придворных, подошла к нему и поприветствовала, после чего рассказала, что Бог уготовил ей особую миссию, поведала о ниспосланных ей ангелами откровениях: о том, что англичане должны быть изгнаны из Франции, а король будет короноваться в Реймсе. Карл VII поверил Жанне и поселил ее в центральной башне форта Кудре[4].

В этом зале произошла встреча Карла VII и Жанны д’Арк

Здесь Жанна вела с королем долгие беседы. По свидетельствам современников, она много и усердно молилась, неоднократно посещала святые места. Молилась Жанна в часовне, расположенной у главного входа форта Сен-Жорж. Эта часовня с криптой, большая, размерами напоминавшая самую настоящую церковь, была выстроена по приказу короля Генриха II Плантагенета (1133–1189 гг., первый король Англии из династии Плантагенетов с 1154 г.). В то же время король молился в часовне Сен-Мелен, у Срединной крепости.

В этой башне Жанна провела около месяца, пока ее не обследовали теологи. В форте Кудре Жанна снова услышала голоса небесных посланников – архангела Михаила и святых Екатерины и Маргариты. Отсюда она только один раз совершила поездку в Пуатье, после чего отправилась осуществлять свою великую историческую миссию – победоносный поход на Орлеан, а потом – на Реймс.

Замок Лош

Подобно Шинону, замок Лош также был замечательно оборудован на случай непредвиденного нападения противника. На крутом склоне, посреди бурного течения Эндра располагалась мощная система укреплений. Центром Лоша являлся донжон в романском стиле, возведенный по велению графов Анжуйских. Этот донжон представлял собой своеобразный замок в замке. Его огромный прямоугольник казался настоящим великаном на фоне трех стройных башен в южной оконечности Лоша. В XV столетии оборонительная система замка Лош была улучшена благодаря строительству форта Мартеле. Кроме того, на территории замка возвели еще один донжон – Новую башню. Благодаря Новой башне, находящейся ниже уровня города, в точке, где соприкасались все различные пояса замковых укреплений, защитники крепости могли больше не опасаться вражеских пуль, независимо от того, в каком месте относительно замка располагался противник.

На территорию Лоша попадали через западные ворота, укрепленные и мощные. Тем удивительнее было видеть очень уютный внутренний дворик замка, идеально приспособленное место для отдыха и развлечений. Перед внутренним двориком находилось оборонительное сооружение Сент-Урс, а уже за ним простирались покои короля, рядом с которыми располагалась церковь, выстроенная в XII веке. Сначала она называлась Нотр-Дам, а позже – Сент-Урс.

Башня Прекрасной Аньес

Внутреннее убранство королевских покоев поражало своей роскошью и изысканностью. Чувствовалось, что владелец этого места превыше всего ценит любовные удовольствия, и это правда: именно здесь, в Лоше, прошли самые упоительные годы короля, которые он провел вместе с возлюбленной – Аньес Сорель (1422–1450). И поныне круглая башня, обращенная к городу, носит название «Башня Прекрасной Аньес». Это сооружение отличает настоящая изысканность вкуса и сдержанный аристократизм. Очень изящно украшение башни – консоль с изображением встречи двух влюбленных после долгой разлуки. В этой башне можно увидеть надгробие фаворитки Карла VII, которое в 1809 году перенесли сюда из коллегиальной церкви.

К Башне Прекрасной Аньес примыкает здание с четырьмя башенками. На островерхом фронтоне здания изображена сцена из героического средневекового романа – сражение рыцаря со львом. Весь ансамбль очень гармоничен: здесь самый пристрастный взгляд не обнаружит ничего лишнего, поскольку внешний облик строения красноречиво свидетельствует о сдержанности, скромности и прекрасном вкусе.

Позднее к этому зданию было пристроено еще одно, с более низкими потолками и просторными залами, а во время правления Анны Бретонской королева распорядилась устроить здесь молельню, ставшую истинным произведением ренессансного зодчества. В настоящее время здесь можно полюбоваться изящным гербом Анны Бретонской – горностай в центре витого шнура.

По сути, Лош был идеальным местом для развлечения и отдыха коронованных особ. Здесь сама природа радует глаз и создает романтичное настроение – огромные тенистые леса и занимающие большие пространства цветущие луга в долине реки Эндр.

Король Карл VII жил в своих замках на Луаре вместе с относительно небольшим штатом приближенных, который ограничивался советниками, клириками и, разумеется, прекрасными дамами. Король привык рано подниматься утром. Церемониал требовал ежедневно выслушивать по три мессы. Карл обязательно исповедовался и молился. После этого он отправлялся на прогулку по окрестностям на лучшем рысаке из своей конюшни, а уже затем, вернувшись в королевские покои, начинал давать аудиенции.

Портрет Карла VII, короля Франции. Художник Ж. Фуке

Мария Анжуйская

Наши современники привыкли представлять Карла VII по известному портрету Жана Фуке. Художник показал монарха облаченным в костюм, специально предназначенный для церемоний официального характера. Король облачен в длинный роб, отороченный мехом, но просторная одежда только подчеркивает его невероятную худобу. На голове Карла – фетровая шляпа с загнутыми полями, украшенная орнаментом в виде зигзагов. Однако это парадное облачение. В повседневной жизни Карл носил короткую тунику, по моде того времени перетянутую в талии, и шоссы, которые никак не могли украсить его тощие ноги.

Обедать Карл предпочитал в одиночестве. Для него стол накрывался специально. Изредка он просил, чтобы во время трапезы ему читали Священное Писание. Развлекался король стрельбой из арбалета, иногда играл в шахматы, но основным его пристрастием всегда являлась охота, поэтому при каждом замке обязательно содержались соколиный двор и свора собак.

Мария Анжуйская, как и ее супруг, тоже выслушивала по три мессы в день, после чего занималась вышиванием в компании придворных дам. Она любила прогулки и могла присоединиться к Карлу в его охотничьих забавах. Основную часть своего времени королева отдавала детям. К сожалению, большинство ее детей скончались в раннем возрасте, а потому Мария Анжуйская никогда не расставалась с черным траурным одеянием. Она уже привыкла постоянно быть беременной, но, несмотря на это, сопровождала своего мужа практически везде. Когда Карл решал сменить одну из своих резиденций на другую, жена следовала за ним в крайне неудобных повозках.

Церемониал соблюдался королевским двором неукоснительно, в мельчайших подробностях. Например, во время обеда кушанья для короля и королевы были накрыты салфетками, тогда как герцоги получали свои тарелки открытыми. После обеда жена дофина (наследника престола) омывала руки в двух чашах (тогда как герцогине подносили только одну чашу), при этом ей помогал стольник, до этого занимавшийся разделкой мяса: он поливал ей на руки воду из кувшина, после чего подавал полотенце. Когда трапеза заканчивалась, этикет предписывал герцогине встать на колени перед супругой дофина.

Такой же строгий церемониал сопровождал и появление на свет королевских детей. Специально для этого события в замке готовили комнату с двумя кроватями, а перед камином устанавливали кушетку. Балдахин на кровати непременно изготавливался из зеленого дамаста и шелковой ткани, украшенной узорами. К балдахину прикреплялись атласные занавеси, которые надежно защищали от сквозняков. На пол клали ковер с большим ворсом. Кровати и кушетка застилались покрывалами из тонкого полотна, а поверх них клали горностаевые покрывала с фиолетовой подкладкой.

Рядом с этой комнатой размещалась буфетная с огромным количеством хрустальной посуды, причем каждый предмет обязательно инкрустировался золотом и украшался драгоценными камнями. Для гостей здесь держали вазочки со сладостями и кувшины с вином, в которое в то время было принято добавлять корицу. Две недели комнату освещали не иначе как восковыми свечами и факелами.

Далее располагалась детская комната, обставленная практически таким же образом, как и комната матери, с одной разницей: около камина вместо кушетки ставили колыбельку. Еще одна комната предназначалась для проведения официальных приемов. В ней находились кровать и кресло с высокой спинкой, обтянутое бархатом и отделанное золотой парчой.

Едва младенец рождался, как немедленно в городе начинали звонить все церковные колокола, а население зажигало праздничные костры. Крестили младенца в главной церкви перед алтарем, а стены храма предварительно украшались дорогими коврами.

Траурная церемония также отличалась жесткими правилами. Траурным цветом королевы со времен Анны Бретонской считался черный, короля – красный; соответственно, в одежде монархов преобладали именно эти цвета. При этом, если королева становилась вдовой, то она лишалась права покидать свои покои в течение года. Гостей принимать она могла, но только лежа в постели. Менее жесткие правила сковывали герцогинь и прочих дам более низкого происхождения: они оставались в своих комнатах в положении затворниц всего лишь полтора месяца.

Помимо придворных в замках находилось множество прислуги, контроль над которой осуществляли виночерпии, хлебодары, стольники, служащие, лакеи. Этим людям обычно помогали молодые дворяне в возрасте от 7 до 14 лет – пажи.

Что касается одежды, то на нее также распространялись строжайшие правила этикета. Так, графы не имели права носить горностаевый мех с хвостиками, использовать мех черных генетт[5] и облачаться в парчовые робы. Они носили только одежды из шелка, бархата и дамаста. Ливреи лакеев при дворах графов не могли быть отделаны золотыми цветами или вензелями.

Истинной королевой владений монарха на Луаре с 1444 года являлась Аньес Сорель, фаворитка Карла VII. Во всяком случае, ее образ жизни можно было назвать по-настоящему королевским. Ни у одной дамы Франции не было столько драгоценностей, как у прекрасной Аньес. Ее наряды затмевали платья самой королевы, и ни одна дама не имела права носить шлейф такой же длины, как у Аньес.

Специально для нее королевский казначей поставлял с Востока мех куниц и редкие шелка, а из Египта – исключительной красоты золототканые покрывала. Впрочем, Аньес считала, что не платья ее украшают, а она сама является настоящим сокровищем, обрамлением для которого служит все это великолепие, которое складывал к ее ногам влюбленный король. Аньес ввела моду появляться при дворе с обнаженными плечами и грудью. В результате большинство придворных дам стремились подражать Аньес, и расточительство сделалось отличительной приметой двора Карла VII.

Подобная погоня за модой справедливо вызывала гнев архиепископа Жана Жуневеля дез Юрсена (ок. 1360–1431). Этот владыка церкви много раз взывал к королю, указывая на расточительность и непростительное мотовство придворных, и даже утверждал, что стремление переплюнуть друг друга в одежде можно простить мещанкам, но никак не дамам благородного происхождения. К тому же, резонно утверждал архиепископ, все эти траты сказываются на увеличении сеньорами податей и налогов с бедняков, и все это только для того, чтобы удовлетворить прихоти модниц.

Аньес Сорель с младенцем. Художник Ж. Фуке

Дез Юрсен читал проповеди о том, что женщин украшает исключительно скромность. А все эти замысловатые прически и шлейфы невероятной длины отчего-то напоминали благочестивому епископу выставленных для продажи ослиц, о чем он неоднократно и говорил, надеясь, что хотя бы грубость в данном случае возымеет действие. Но ничуть не бывало. Дамы продолжали одеваться по моде и по-прежнему выставляли напоказ грудь, что приводило их кавалеров в состояние восторга, если говорить мягко.

Тем не менее Аньес заботилась и о душе. Красавица раздавала миллионы на подаяние нищим, много денег жертвовала церквям, и все же это не искупало ее вины в глазах общества хотя бы потому, что она являлась любовницей короля. К тому же, говорили недоброжелатели, из-за Аньес король настолько потерял всякий стыд и понятие о долге, что начисто забыл о законной супруге – в очередной раз беременной королеве, а все свое свободное время отдавал рыцарским турнирам. Естественно, кавалер хотел блистать, чтобы поразить своей силой несравненную возлюбленную.

В то время как королева жила в полном уединении то в замке Шинон, то в Монти, король в начале лета 1446 года удалился в усадьбу Разийи и, объединившись с Рене Анжуйским (1408–1480), организовал роскошный рыцарский турнир под романтическим названием «Империя пасти дракона». В Разийи облюбовали долину, где можно было установить небольшую преграду, и через эту преграду могла пройти только одна дама в сопровождении своего храброго рыцаря. Едва влюбленные проходили преграду, как перед рыцарем оказывался грозный соперник, с которым следовало немедленно сразиться. Далее следовал традиционный рыцарский поединок на копьях.

Для этой забавы Карл и Рене выбрали себе черные доспехи и велели положить на своих коней черные попоны. Именно король и его шурин Рене и являлись главными судьями на всех рыцарских поединках. Все это делалось лишь для того, чтобы вызвать улыбку на прекрасном лице Аньес.

Знать развлекалась подобным образом в течение 8 месяцев, и вряд ли король хоть раз вспомнил, что в Шиноне его жена в полнейшем одиночестве ждет рождения ребенка. Тем не менее, когда ребенок родился (а это счастливое событие произошло в декабре 1446 г.), король, по обыкновению, поздравил супругу: прислал ей новое платье для благодарственного молебна по случаю рождения сына и 3000 ливров.

А при дворе блистала и играла роль настоящей королевы, причем не только в личной жизни Карла VII, но и в политической жизни, Аньес Сорель. Своих друзей фаворитка назначала на самые высокие посты. Так, например, Этьен Шевалье (1410–1474), королевский секретарь, по просьбе Аньес стал секретарем финансов. Благодаря Шевалье художник Жан Фуке получил заказ на часослов, который в наши дни можно увидеть в Шантийи. Фуке изобразил в своей книге многих придворных дам и, конечно, Аньес. Красавица стала моделью для написания образа Мадонны с младенцем, которая сейчас находится в антверпенском музее. Аньес Сорель показана в своем привычном виде – с обнаженной грудью, в изящном сюрко, подобающем по рангу лишь принцессе. На ее плечах – королевская горностаевая мантия, белоснежная, с темными хвостиками, а на голове – жемчужное украшение.

Волхвы, приносящие дары. Художник Ж. Фуке. Лик мадонны писан с Аньес Сорель, коленопреклоненный волхв – Этьен Шевалье

Историки считают, что пик величия прекрасной Аньес пришелся на время ее пребывания в замке Лош. Воцарение фаворитки в королевском замке очень не понравилось сыну Карла VII Людовику (1423–1483 гг., король Франции с 1461 г. под именем Людовик XI), и его можно понять: он был всерьез обижен за свою мать. Но король не пожелал внять доводам разума и предпочел отправить строптивого сына в изгнание и добавил ему вслед несколько весьма оскорбительных для дворянского слуха выражений.

Однако вскоре, как и всякой земной радости, владычеству Аньес Сорель пришел конец. Едва король позаботился о том, чтобы у фаворитки имелся еще и свой особый замок, едва он успел назначить ей в услужение двух камердинеров, как молодая женщина умерла в результате преждевременных родов, и даже ее возлюбленный король в тот момент не мог находиться рядом с ней, поскольку вынужден был вести военные действия в Нормандии.

В обществе ходили упорные слухи, что Аньес была отравлена, и, вероятно, для этого имелись определенные основания. Задуматься об этом факте можно было уже хотя бы потому, что до этого случая Аньес уже успела родить королю, и вполне благополучно, троих дочерей. Девочки получили образование и воспитание при дворе. Людовик XI, их сводный брат, позаботился о сестрах, выдав их замуж за богатых придворных.

Прекрасная королевская фаворитка Аньес Сорель была похоронена с почестями, подобающими только царственным особам. Так, сердце и прочие внутренние органы ее погребли в капелле Нотр-Дам в Жюмьеже. На этом месте было установлено роскошное надгробие из черного мрамора. Сама же скульптура, изображающая молящуюся Аньес, в ладонях которой покоится ее собственное сердце, выполнена из белого мрамора.

Позже останки Аньес Сорель были перенесены в замок Лош, в коллегиальную церковь Нотр-Дам. Они покоилось среди хоров в саркофаге из черного мрамора. На надгробной плите искусно изображена королевская фаворитка в своем знаменитом наряде – отороченном мехом сюрко принцессы. Около нее парят ангелы, а у ног лежат два агнца (вероятно, изображением агнцев скульптор намекал на имя прекрасной дамы – Аньес).

Надгробие Аньес Сорель

В период Великой французской революции, а именно в 1794 году, могила Сорель была варварски осквернена и практически полностью разрушена. Впоследствии реставраторы немало потрудились над восстановлением надгробия Аньес Сорель – одного из изумительнейших памятников ренессансного искусства. Теперь это мраморное надгробие находится в башне бывших королевских покоев.

Когда Аньес умерла, Карл VII продолжал жить в Лоше, не забывая, однако, и прочих своих замков на Луаре – Шинон, Мэн-сюр-Йевр, Амбуаз. Он еще много сил потратил на то, чтобы как следует укрепить Амбуаз, хотя время междоусобиц во Франции уходило в прошлое, и на первый план выступили совсем иные потребности, а точнее, неистребимое желание комфорта и удовольствий.

Людовик XI, сын Карла VII, родился в Лоше. Здесь он провел свои детские годы. Когда он был ребенком, ему довелось увидеть освободительницу Орлеана Жанну д’Арк, которая в то время находилась в самом зените своей славы. Он на всю жизнь запомнил эту необыкновенную женщину, которой на его глазах удалось совершить чудо – сделать из безвольного и апатичного человека, которым по сути своей являлся Карл VII, настоящего воина, сумевшего собрать воедино силы страны и, наконец, окончательно изгнать врагов с территории Франции.

В Лоше проходило обучение шестилетнего дофина. Для него была разработана специальная программа, над которой работал ректор Парижского университета Жан Жерсон (1363–1429). Будущий король изучал риторику и грамматику, историю, как светскую, так и религиозную, живопись и музыку, математику. Большое внимание уделялось и физической подготовке наследника престола. Если первая половина дня дофина была заполнена естественными науками, то вторая отводилась для занятий по стрельбе из лука, обучению обращаться с мечом и копьем.

Амбуаз

В одиннадцать лет дофин вместе с родителями переехал в Амбуаз, который незадолго до этого заново обустроил Карл VII. Местность, где и поныне располагается Амбуаз, практически неотличима от той, где находится Лош соответственно, и сам замок был устроен на мысе над обрывом, в месте, где крохотная река Аммас сливалась с Луарой. Именно здесь еще в эпоху владычества римлян в Галлии уже строилась крепость, которая позже стала вотчиной графов Анжуйских.

Оборонительные сооружения Амбуаза вначале были выстроены из дерева, а над ними возвышался каменный донжон. Здесь же находилась церковь со святыми мощами одного из отцов церкви – Флорентина. Амбуазом долгое время владела семья Сюльписа Амбуазского. Этот замок был навсегда утрачен семьей из-за последнего потомка старшей ветви, виконта Туарского, Людовика. Он вошел в круг заговорщиков, недовольных возрастающим влиянием при дворе фаворита Карла VII – Жоржа де ла Тремуйля (1385–1445). Заговор был раскрыт, а все причастные к нему первоначально были приговорены к смертной казни. Правда, сердце короля вскоре смягчилось, и он решил ограничиться всего лишь конфискацией имущества бунтовщиков. Так Амбуаз стал частью королевского домена.

Король остался доволен новым приобретением – хорошо укрепленным замком, расположенным совсем недалеко от Парижа. Он лично следил за переустройством древней крепости: позаботился о том, чтобы стены как следует были укреплены. Кроме того, ансамбль замка украсился Часовой башней над закрытым переходом в виде галереи.

Перед тем как прибыть в Амбуаз, король посетил соседний с ним город Тур, где население восторженно его приветствовало, тем более что в замке Тура в 1436 году состоялось счастливое событие в королевской семье – венчание дофина с дочерью английского короля Якова I, Маргаритой Шотландской (1425–1445). В то время жениху только что исполнилось тринадцать лет, а невесте и того меньше – всего одиннадцать лет.

Маргарита Шотландская

В замковой часовне Людовик красовался в бархатной мантии, расшитой золотом. Маргарита также блистала юной красотой в своей мантии принцессы и с короной на голове. После венчания муж поцеловал жену, и они расстались – до достижения обоими совершеннолетия.

Маргарита стала жить в окружении королевы, своей свекрови. Практически все свободное время придворные дамы занимались тем, что сочиняли стихи. Принцессе стихосложение давалось довольно сложно, поскольку ее французский оставлял желать лучшего, зато ее многому обучили придворные поэты, коих в те времена при королевском дворе было весьма много.

Если жизнь молодой принцессы являлась по своей сути затворнической, то ее муж активно участвовал в кампании по освобождению страны от англичан, а также от последних приверженцев живодеров.

Маргарита вообразила, что для того, чтобы понравиться мужу, нужно выглядеть подобно героиням любовных романов, которые она слушала с утра до ночи. В связи с этим она изнуряла себя жестоким постом: питалась исключительно зелеными яблоками, пила уксус и едва ли не до обморока затягивала свои корсеты, чтобы выглядеть такой же стройной, как и ее образцы для подражания. Подобное поведение постоянно вызывало беспокойство королевских родственников, и это неудивительно. Такое изнурение собственного организма в юном возрасте ставило под сомнение способность принцессы родить ребенка.

Опасения оказались далеко не беспочвенными: Маргарита умерла в начале августа 1445 года от воспаления легких. Видимо, для ее нежного и ослабленного организма оказалось достаточно легкой простуды, чтобы она перешла в смертельное заболевание. Тем не менее, как обычно, появились слухи самого разного рода. Например, многие утверждали, что Маргарита не старалась хранить верность своему вечно отсутствующему супругу. Во всяком случае, всегда находились «доброжелатели», готовые донести дофину правду о похождениях юной принцессы, которую однажды будто бы заметили ночью прогуливающейся с влюбленным в нее трубадуром, декламировавшим ей стихи о любви и прекрасных дамах прошлого.

Ситуация выглядела романтической, но, естественно, не вызывала у дофина подобного настроения. Кажется, он сильно страдал; к тому же ему постоянно приходилось сражаться с интриганами, которых всегда при дворе было предостаточно. Кроме того, в это время Людовик безуспешно боролся против фаворитки своего отца Аньес Сорель, что, как говорилось выше, закончилось его изгнанием из Франции.

Герцог Бургундский Филипп III Добрый

Некоторое время дофину пришлось жить у приютившего его дяди, герцога Филиппа III Бургундского (по прозванию Добрый) (1396–1467 гг., герцог Бургундский с 1419 г.), в Брюсселе. Там в 1457 году он женился во второй раз, на Шарлотте Савойской (1440–1483). Пять лет провел дофин на благодатных землях Бургундии, где было много дичи, и это обстоятельство располагало к самому распространенному в то время развлечению – соколиной и псовой охоте. Заодно на охоте дофин мог узнать из уст простолюдинов свежие новости из Франции. Некоторые из осведомителей позже стали его ближайшими советниками. Именно так, например, произошло с цирюльником Оливье ле Денном (?–1484). Что же касается долгих зимних ночей, то их коротали за чтением различных развлекательных историй, к каковым относились, в частности, «Сто новых новелл», созданных при дворе герцога Филиппа Бургундского.

Людовик XI получил возможность вернуться во Францию только после смерти своего отца Карла VII в замке Мэн в 1461 году. Едва была проведена коронация, как король прибыл в Тур, где прошло все его детство. Первым делом он распорядился об организации ткацкой мастерской в городе, в результате чего центром по производству золотых тканей стал уже не Лион, как это было традиционно, а Тур. А после того как Людовик XI наладил на Луаре судоходство и сделал все возможное для укрепления береговых дамб, значение Тура возросло еще больше.

Амбуаз превратился в настоящий центр борьбы с недовольными, в частности высшей аристократией, организовавшей против него тайную Лигу общего блага. В ответ в Амбуазе был организован орден Святого Михаила, членами его стали верные королю дворяне, которых монарх призвал отстаивать, не щадя жизни, как интересы государства, так и церкви.

А Лош приобрел статус государственной тюрьмы, и в его стенах перебывало множество знаменитых заключенных. Здесь расставили деревянные клетки высотой в человеческий рост. Деревянные прутья сверху были окованы железом. Эти клетки в народе называли «королевские дочурки».

Шарлотта Савойская

Людовик XI не задерживался надолго ни в одном из своих замков, предпочитая Турень. Время от времени он считал своим супружеским долгом навестить Шарлотту Савойскую, скромно проводившую дни в Амбуазе. И в то время как царственный супруг непрерывно изменял ей направо и налево, добродетельная женщина регулярно рожала ему детей.

Наконец муж настолько перестал стесняться, что привез с собой в Амбуаз двух простых девушек весьма легкого поведения и обустроил их комнаты в непосредственной близости с комнатами королевы.

Шарлотта, однако, отличалась истинно олимпийским спокойствием и жила сама по себе, не особенно реагируя на поведение мужа. Она вела вполне привольную жизнь с настоящим королевским размахом. По сообщению современников, у королевы было пятнадцать придворных дам, двенадцать камеристок, сотни камергеров, а также секретарей, капелланов, финансовых поверщиков, медиков, музыкантов, слуг и конюших.

Известна опись одной из замковых комнат королевы, в которой значатся ковры тонкой работы, гардины, кровати с балдахинами, естественно, отделанные драгоценными тканями. Стены королева приказывала обтягивать черной, красной, зеленой, белой саржей. Изысканным украшением служили гобелены «История Трои» и «Источник молодости». Не менее роскошны гобеленовые украшения с растительными мотивами.

Гардероб королевы состоял из невероятного количества платьев из красного, фиолетового и черного атласа, кипрского камлота и миланского бархата, отороченных горностаевым мехом, мехом французской куницы, ломбардских ягнят и соболей. Помимо этого, здесь находились сотни локтей тканей, белье из Голландии и Кутанса.

Из драгоценностей королевы в описях значатся разнообразные бриллианты – «граненые, плоские, голубые и отшлифованные с двух сторон, рубины, бирюза, золотые браслеты, усыпанные заморскими камнями, золотые цепочки, цепочки с эмалями, ожерелья из восточного жемчуга, бриллиантовые цветы лилии, камеи, оправленные в золото».

В описи столовой посуды, предназначенной для приемов гостей, значатся 30 подносов, 10 тазов, 40 тарелок, 10 графинов и столько же чаш для омовения рук и подсвечников, 4 соусницы, 50 ложек, 7 кувшинов, 6 бонбоньерок. Все эти вещи были очень массивные, выполненные из серебряного литья.

Содержание королевы и ее дома обходилось государству в 37 тысяч ливров, 10 из которых поставлял король, а остальные – соляные амбары Труа, Парижа и Бове. Немалый доход приносило и судоходство. Только в 1470 году на питание двора было израсходовано 15 000 ливров, а на одежду и мебель – 5000 ливров. Расходы на кройку и шитье одежды как для королевы, так и для ее придворных дам составляли приблизительно около 2000 ливров. Во время родов королевы для ее кровати изготавливалось специальное покрывало из тафты фиолетового цвета. Чтобы уберечь младенца от дыма, идущего из камина, ставилась ширма.

Особенно велики были расходы на белье – 2800 ливров и на обувь – 175 пар (башмаки на различных подошвах – пробковых, простых и кожаных, суконных, сапоги до колен и ночные туфли).

В сравнении с одеждой и обувью расходы королевы на драгоценности кажутся довольно скромными: в частности, в описи упоминается «златотканое колье, усеянное белыми и красными анютиными глазками, золотая заколка для прикрепления страусиных перьев к шляпе, 18 цветных эмалей на серебре для герба на дверцах экипажа».

На развлечения обычно уходило не более 800 ливров. Эти деньги были потрачены на колоды карт, бумагу, миниатюры, заказанные Жану де Лоне, принадлежности для вышивания.

И при всем этом королеву можно было назвать экономной. Она жила в Амбуазе очень уединенно, любовалась открывающейся перед ней романтической панорамой с вершины холма. Она редко устраивала приемы, и практически все свободное время этой женщины уходило на воспитание детей. Естественно, что Шарлотта часто скучала, и эту скуку развеивала чтением. Ее библиотека насчитывала более сотни томов, среди которых были книги религиозного содержания – Новый Завет и Псалтырь Людовика Святого, трактат «О граде Божьем» блаженного Августина[6], «Жизнь святого Венсена и других святых», проповеди Жерсона[7], «Утешение философией» Боэция[8]. Немалое место занимали трактаты на моральные темы: «Странствия по человеческой жизни» Гийома де Дегильвилля[9], «Книга царя Александра», «Декамерон» Боккаччо[10], «Разговор четырех дам» Алена Шартье[11], «Город дам» Кристины Пизанской[12], «Роман о Мелюзине» Жана Аррасского[13], «Книга о травах и деревьях», «Чудеса мира».

У Шарлотты родилось четверо детей: две девочки, Анна[14] и Жанна[15], и два мальчика, Карл и Франсуа[16].

Когда родился Карл (1470–1498 гг., вступил на престол в 1483 г. под именем Карл VIII), в Амбуазе было устроено феерическое факельное шествие. Народ шел от церквей Сент-Флорентэн и Сен-Дени до острова на самой середине Луары, где была построена церковь Христа Спасителя.

Принца доверили воспитанию Этьена де Веска[17], Жана Бурре де Плесси[18] и Жана де Дайона[19]. В их обязанности входило регулярно посылать королю бюллетени о состоянии здоровья дофина. Например, сохранился один из подобных бюллетеней: «Государь! Монсеньор дофин, благодарение Богу и Пресвятой Деве Марии, находится в добром здравии, весел и хорошо кушает».

Стоило мальчику хоть немного простудиться, король начинал всерьез тревожиться. Он постоянно предполагал, что причиной этого является недостаточно хороший уход за дофином, и тогда Бурре отсылал монарху новый доклад типа: «Монсеньор дофин хорошо спит, хорошо кушает, отдыхает под беличьими одеялами, забавляется с птицами, но не перевозбуждается». В случае болезни наследника престола рядом с ним постоянно находился врач. Когда дофин выздоравливал настолько, что ему разрешалось прогуляться в окрестностях замка, то он развлекался тем, что бросал маленьких певчих птичек в клетки к соколам. Птицы, предназначенные для охоты, находились в клетках во время линьки, а будущему королю разрешалось кормить их в это время. И надо сказать, Карлу всегда очень нравилось смотреть, как едят соколы.

Отец дофина, Людовик XI, крайне ревностно относился к кругу общения своего сына. Он не мог даже мысли допустить о случайной встрече дофина с жителями Амбуаза. Чтобы избежать подобных недоразумений, дофин слушал мессы в церкви Сент-Флорантэн, а для жителей пришлось построить новый храм. В Амбуаз был строжайше запрещен въезд даже иностранцам, поскольку Людовик XI опасался, что те вполне способны занести чуму. Вообще, недоверие было одной из главных черт характера Людовика XI. Замок Амбуаз охранялся и днем и ночью. По ночам солдатам приходилось жечь костры в долине перед замком.

Король Людовик XI

В конце жизни король сам дал дофину несколько уроков того, как управлять государством. Напутствие на будущее произошло в торжественной обстановке, в тронном зале Амбуаза, в присутствии всего двора. В заключение король заставил сына поклясться, что тот станет управлять своим королевством, которое по сути и является его «истинным наследством», только исходя из интересов подданных и государства. Клятва была зафиксирована присутствовавшим здесь же нотариусом.

После того как у Людовика XI случился инсульт, он понял, что конец близок, и решил сам подобрать сыну достойную супругу. Наиболее подходящей партией оказалась Маргарита Австрийская (1480–1530), обещанная дофину в качестве контрибуции при заключении Аррасского мира[20] в конце 1482 года. Вместе с Маргаритой к Франции перешли Бургундское графство и графство Артуа.

Через год после заключения мира принцесса Маргарита прибыла в Лилль вместе со своей кормилицей. Она была совсем еще маленькой девочкой и сидела на коленях у служанки. На ней было черное платьице, расшитое золотом, жемчугами и драгоценными камнями. На ее голове поверх чепчика красовался велюровый ток – шляпа с жестким бортом и слегка загнутыми вверх полями.

В конце июня 1483 года дофин встречал принцессу в Амбуазе. Он выехал навстречу своей суженой верхом на коне в сопровождении самых именитых господ государства. Встреча произошла в местечке под названием «Поместье королевы». По прибытии кортежа невесты Карл удалился в особняк рядом с Амбуазским мостом, чтобы переодеться в длинный, сверкающий золотом роб, – именно такая одежда требовалась для церемонии венчания.

Детей впустили в специально отгороженное для церемонии венчания пространство, где их уже ожидали главный сенешаль Нормандии и нотариус, который, как и полагается, дважды задал вопрос, желают ли дети дать согласие на брак. Услышав ответ «да», он объявил брак заключенным, и в Амбуазе начались праздничные гулянья.

Портрет Маргариты Австрийской. Художник Бернард ван Орлей

На площади устроили театральное представление, для чего специально был построен высокий шатер с матерчатой крышей, над которым реяли знамена Франции и Австрии. Маргарита и Карл смотрели спектакль под названием «История Париса и трех богинь» (известная история, описанная Гомером). Декорации менялись при помощи специальных механизмов, а действо происходило вокруг расположенного на сцене фонтана, который щедро разбрасывал вокруг актеров брызги вина и воды. Вокруг основных героев плясала массовка в живописных зеленых нарядах.

Что же касается самого Людовика XI, то он отнесся к представлению крайне безучастно: он был тяжело болен, и ему оставалось жить всего два месяца. Так же равнодушно король наблюдал, как украшался его любимый Амбуаз к прибытию маленького дофина с его столь же маленькой женой. Людовик ограничился тем, что оплатил все расходы на торжества, а контроль за исполнением повелений правителя осуществлял его управляющий Жан Буре де Плесси.

В целом на небольшую перестройку Амбуаза в тот раз было затрачено 4000 ливров – отделали «маленький домик», сделали более изящными галереи в донжоне, а рядом с замковой церковью появилась небольшая капелла.

В конце жизни Людовик XI заметно охладел к Амбуазу и больше времени проводил в Плесси-дю-Парк (обычно называют Плесси-ле-Тур – Плесси близ города Тура) – уединенном замке, возвышавшемся среди полей домена Ле Монтиль. Это было большое охотничье хозяйство, которое приобрел еще Карл VII, но перестроил его по своему вкусу именно Людовик XI. Король позаботился первым делом, чтобы обнесли неприступной каменной стеной его владения. Приезжающие попадали в замок по подъемному мосту, за которым располагался небольшой квадратный двор. Здесь постоянно дежурили королевские гвардейцы, все – уроженцы Шотландии. Им король доверял безгранично, и шотландцы не только охраняли и сопровождали Людовика XI, но и непременно присутствовали при королевской церемонии трапезы.

Замок Плесси-дю-Парк. Литография XVIII в.

В Плесси существовал еще один подъемный мост внутри замка, перекинутый через крепостной вал, за которым следовал второй двор. Отсюда можно было увидеть крыло, где располагались королевские апартаменты – по три комнаты на первом и втором этажах. Перед фасадом замка тянулась стеклянная галерея. Отсюда Людовик XI часто наблюдал за людьми, входящими в замок и выходящими из него. Рядом с королевскими покоями была устроена молельня, а сразу из нее попадали в роскошный зал для приемов. Стены зала украшали лучшие гобелены из Фландрии, стулья были обиты бархатом. Освещался зал для приемов люстрами и серебряными факелами. Здесь могли быть приняты исключительно послы.

Подвалы замка были заняты кухней, галереями и, конечно, камерами. В отдельном здании, по правую руку, жили советники и придворные Людовика XI. Отдельный флигель занимал зять короля Людовик Орлеанский (будущий король Людовик XII), и это было неспроста. Людовик XI настолько не доверял своему родственнику, что для него было гораздо спокойнее видеть постоянно своего склонного к интригам кузена.

Видимо, болезнь оказала сильное влияние на умственные способности Людовика XI, а потому он сделался предельно подозрительным, опасался за собственную жизнь и предпочитал жить отшельником. В последние месяцы жизни он занимался тем, что активно усовершенствовал оборонительные сооружения Плесси. Шотландцы ежедневно делали обходы лесов, окружающих замок, дабы предупредить нападение возможного неприятеля.

Теперь уже каменные стены Плесси ограждала еще и решетка из железных прутьев, а в стену были вделаны острия. С четырех вышек за окрестностями велось постоянное наблюдение. В каждой из вышек дежурили десять лучников, которых обязали стрелять в любого, кто посреди ночи осмелится приблизиться к замку. И жестокие расправы вблизи Плесси стали действительно не редкостью, поскольку спокойствие короля охраняли люди, способные буквально на все, – Оливье ле Дэн[21] и Тристан Эрмит[22], которые привыкли не тратить много времени на переговоры с попавшимся им человеком и предпочитали разобраться с ним немедленно, а уж потом, в случае необходимости, выяснять, зачем, собственно, он прибыл в окрестности Плесси.

У Людовика XI непомерно развилась мания преследования. Он безумно боялся за свою жизнь при всем том, что ни за что не отказался бы от прогулок на свежем воздухе. Ему нравилось следить за тем, как исполняют обязанности его подчиненные, и горе было тому, кто не сумел бы разумно ответить на каверзные вопросы, которые так любил задавать умирающий монарх.

Однажды король спросил 15-летнего мальчика, помощника булочника, сколько тот зарабатывает. Мальчик быстро нашелся с ответом. «Столько же, сколько и мой король», – ответил он. «Тогда сколько же зарабатывает король?» – поинтересовался Людовик XI, с интересом ожидая, каким образом мальчику удастся выбраться из расставленной ловушки. Но помощник булочника, ничуть не смутившись, произнес: «Мне, как и королю, хватает на расходы».

Жак Куатье

Когда же король решал созвать на ужин гостей, те начинали не на шутку беспокоиться: а вдруг званый обед является приманкой? Даже независимые сеньоры считали, что самым разумным будет держаться как можно дальше от Плесси. Пожалуй, единственным человеком, который не боялся свободно разговаривать с умирающим королем, был его личный врач Жак Куатье (1430–1506). Ему Людовик XI доверял практически безгранично и даже назначил его вице-президентом счетной палаты, при этом не обремененным выполнением обязанностей, присущих данной должности. Только Жак Куатье мог распорядиться, что можно подать на стол королю, а что нельзя.

Для Людовика XI блюда готовил Жак Пастурель. До настоящего времени сохранился список блюд, обычно подаваемых к королевскому столу в Плесси, причем для современного человека подобный рацион нисколько не напоминает столь любимые им принципы диетического питания. Так, среди прочих блюд имеется суп с клецками, которые готовились в остром соусе или варились в молоке. Людовик XI любил также суп с гранатами; белую колбасу, для изготовления которой требовалось мясо каплуна; рябчиков и куропаток; мясо ежей и аистов; панты молодых оленей в лимонном соусе. Когда гости были уже сыты и им оставалось только развлекаться приятным разговором, сидя за столом, слуги подавали изюм в листьях инжира. Это лакомство напоминает современные вафельные трубочки. Кроме того, во время обеда вино употреблялось в немыслимых количествах. Приправленное пряностями или ароматными травами, оно доставлялось из Бордо и Бона, Орлеана и Экса.

С излишками жира помогала бороться только охота. Филипп де Коммин[23] вспоминает в своих «Мемуарах» о королевской страсти к охоте: «Вставал он (Людовик XI) рано утром, весь день, в любую погоду преследовал оленей и иногда забирался в самую глушь. А потому обычно возвращался усталым и почти всегда на кого-нибудь разгневанным: ведь это такое занятие, при котором не всегда добиваются желаемого. Бывало, его охота длилась несколько дней, и он останавливался передохнуть в деревнях, если тому не мешали известия об очередной войне».

Филипп де Коммин

Это свидетельство подтверждает и сохранившееся до настоящего времени письмо Людовика XI: «Меня предупредили из Нормандии, что армия англичан распущена на этот год, поэтому я отворачиваюсь от них и, чтобы не потерять сезон, собираюсь охотиться на кабанов и убивать их в ожидании другого сезона, когда надо будет охотиться на англичан и убивать уже их».

Чем меньше король интересовался окружающими его людьми, тем больший интерес вызывали у него животные, в том числе и экзотические. Здесь он просто не считал денег, и его гонцы мчались в Испанию за крохотными собачками-левретками, в Бретань за знаменитыми борзыми, в Неаполь за лошадьми. Дикие животные также в огромных количествах собирались в зверинцах Плесси. Это были шакалы из Берберии, лоси и северные олени из Швеции и Дании.

Зная пристрастие Людовика XI к охоте, английский король присылал ему в подарок разнообразные охотничьи атрибуты – рожки, кожаные бутылки, которыми пользовались обычно во время привалов. Король лично вывел специальную породу собак. Эти животные предназначались исключительно для охоты на оленей. Родоначальником породы стал пес по кличке Суйар, его подарил королю бедный дворянин, имя которого история не сохранила. После того как новая порода была успешно выведена, король потерял интерес к Суйару, и сенешаль Людовика XI обратился с просьбой подарить ему собаку, поскольку он мечтает преподнести его «самой умной даме королевства». Король немедленно отреагировал на эту фразу, живо поинтересовавшись, кого именно сенешаль имеет в виду. «Ваша дочь, Анна де Боже», – ответил льстивый придворный, однако король в ответ отозвался очень резко и категорично: «Умных женщин вообще не бывает, а Анна де Боже – в лучшем случае наименее глупая из них».

О том, как жили в Плесси королевские охотничьи собаки, рассказывает «Книга об охоте великого сенешаля Нормандии и рассказы о славном псе Суйаре, который принадлежал королю Франции по имени Людовик XI». Автор сообщает, что любимые борзые короля имели дорогие ошейники из ломбардской кожи, украшенные золотыми клепками. Эти ошейники со стороны казались настоящими драгоценными колье. Ежедневно лапы собак слуги обмывали в теплом вине, а еду готовили специально приставленные для этой цели аптекари, как бы сейчас сказали, ветеринары. В церквях возносились молитвы святому Губерту о здоровье королевских любимцев. Кроме того, книга рассказывает о самой любимой собаке Людовика XI по имени Мистоден, которая щеголяла в платье.

Зная о пристрастии Людовика XI к собакам, со всей Европы в Плесси князья и сеньоры присылали лучших собак, чтобы только снискать благосклонность монарха.

Когда король из-за усиливающейся болезни больше не мог охотиться, это стало для него настоящим горем, и он, вынужденный находиться за крепкими стенами Плесси, постоянно выдумывал замену своему излюбленному занятию. Например, он пускал по комнате крыс, а за ними гонялись специально обученные собаки, которые подчинялись голосу своего хозяина и знали каждый его жест. Король представлял, что снова мчится по лесам, преследуя оленей, и только в эти минуты бывал по-настоящему счастлив.

Однако сколько бы король ни развлекался и как бы он ни пытался забыться, он не мог не думать о приближающейся смерти. Людовик XI стал невероятно набожен, почти до суеверия, и сотни тысяч франков тратил на обеты и жертвования на церкви. Специально из Рима он выписал священные реликвии, среди которых, в частности, находилось кольцо епископа Ценобиуса, якобы обладавшее чудодейственной силой. Это кольцо носил Лоренцо Великолепный[24], чтобы защититься с его помощью от проказы. Дело в том, что умирающий король всерьез думал, что страдает этой ужасной болезнью. С кольцом Ценобиуса он не расставался ни на минуту.

Вообще проказа стала очередной манией короля. Он отправил своего посланца на острова Зеленого Мыса, поскольку путешественники рассказывали, будто только там можно найти огромных черепах, кровь которых способна излечить от этой болезни. Третьей реликвией, призванной бороться с болезнью монарха, стал сосуд со святым миром, который специально для него прислали из Реймса. Так все эти священные вещи и находились рядом с Людовиком XI вплоть до его кончины.

Помимо этого, король приказал доставить в Плесси человека, известного своей праведной жизнью, Франциска Паолийского из Калабрии. Когда этот отшельник вместе с тремя своими учениками прибыл в Плесси, король упал перед ним на колени, униженно умоляя «просить Бога за него, чтобы Господь соизволил продлить ему жизнь». Специально для Франциска Паолийского[25] рядом с капеллой Святого Матфея был устроен скит. По свидетельству современников, король угождал отшельнику так, как если бы это был сам папа. Он писал министру финансов: «Прошу вас отправить мне лимоны, сладкие апельсины и пастернак для святого человека».

Старец находился рядом с умирающим королем до последней минуты его жизни, да и после его смерти остался в Плесси, тем более что его заслуги перед Богом признавал и сын Людовика XI, Карл VIII. Карл VIII велел выстроить для Франциска Паолийского церковь во дворе замка, и впоследствии эта церковь стала первой из принадлежавших ордену францисканцев. А святой старец скончался в 1507 году, в 90-летнем возрасте, и папа Лев X (1475–1521 гг., в миру Джованни Медичи; папа римский с 1513 г.) велел причислить его к лику святых.

Надгробие короля Людовика XI в Нотр-Дам-Клери

Людовик XI в последние дни жизни смотрел только на святые реликвии и слушал, как поют птицы в зеленых лугах Луары. Он отдал распоряжения по поводу собственных похорон, назвал местом своего последнего упокоения Нотр-Дам в Клери. Немецкие мастера изготовили для надгробия статую короля из позолоченной меди. Эта статуя выше человеческого роста с изумительными вставками из голубой и бордовой эмали обошлась государственной казне в тысячу экю. Король изображен стоящим на коленях перед Богоматерью. Он облачен в охотничий костюм, со шпагой на боку, с орденом Святого Михаила на шее, и его длинные черные волосы ниспадают до самых плеч. Рядом с королем расположилась его любимая борзая в ошейнике, отделанном золотом.

Через три месяца после кончины короля умерла и его супруга, Шарлотта Савойская. Ее похоронили рядом с мужем.

Что же касается Амбуаза, то он стал широко известным при Карле VIII. Здесь происходил настоящий вихрь праздников, здесь Карл был коронован, однако его лучезарное времяпрепровождение было нарушено Безумной войной (1485–1488). Это была целая серия мятежей крупных французских феодалов, возглавляемых герцогом Орлеанским, вступившим в заговор против сестры-регентши при малолетнем Карле VIII – Анны де Боже. Женщина хитрая и одаренная проницательным умом, Анна в течение нескольких лет была настоящей французской королевой. К заговорщикам вскоре присоединился герцог Бретани Франциск II (1433–1488), и судьба государства, раздираемого распрями, снова оказалась на волоске.

Король Карл VIII

Замок Ланже

В июле 1488 года мятежники были разбиты у Сент-Обендю-Кормье. Герцог Орлеанский попал в плен и в 1488–1491 годах находился в заключении в Бурже.

Франциск Бретонский должен был заключить с Карлом очень тяжелый договор. Через несколько дней после этого он умер, оставив наследницей двенадцатилетнюю дочь Анну Бретонскую (1477–1514). В 1491 году регентша выдала девочку замуж за Карла VIII и таким образом присоединила Бретань к Франции.

Заключение бретонского брака состоялось в замке Ланже, куда король прибыл из Плесси. Пятнадцатилетняя принцесса, миловидная брюнетка, худенькая, маленькая и хромоногая, уже ждала жениха. Тот также не отличался высоким ростом и не блистал красотой. Его портил большой орлиный нос и толстые губы, однако глаза были столь живы и проницательны, а сам он так и светился оптимизмом и доброжелательностью, что не было человека, который не поддался бы его неотразимому обаянию.

После торжественной церемонии последовал роскошный праздник и, несмотря на долгую изматывающую войну с Францией, Бретань не поскупилась на подарки. Сама молодая королева была облачена в золотое парчовое платье, украшенное мехом выдры. В качестве приданого она привезла две кровати, представляющие собой шедевр мебельного искусства. Одна кровать была отделана дамастом фиолетового, белого и черного цветов с подкладкой из красной тафты на балдахине; вторая поражала золотыми занавесями и фиолетовой, с золотым шитьем и черной бахромой обивкой.

Музей восковых фигур в Ланже. Бракосочетание Карла VIII и Анны Бретонской

Карл украсил замок великолепными коврами из Турции и Фландрии, обставил его мебелью, привез множество золотой и серебряной посуды, дорогих тканей. Он сделал все от него зависящее, чтобы новобрачная в свой медовый месяц купалась в роскоши, несмотря на то, что по сути данный брак был явлением чисто политическим.

После заключения бретонского брака Карл VIII начал осуществление своей давней мечты: выстроить резиденцию так, как ему видится идеальный замок.

И он вновь обратился к Амбуазу, который всегда любил и где прошло его детство. Однако теперь Карлу было с чем сравнивать Амбуаз – типичное средневековое строение с пятиугольным донжоном, площадь которого занимала всю западную оконечность плоскогорья. После Плесси с его просторными галереями и изяществом, служившим олицетворением роскоши, становилось понятно: Амбуаз нуждается в срочной переделке.

Карл решил расширять Амбуаз на восток. В 1489 году здесь было расчищено место для стройплощадки. Все мешающее строительству сбрасывалось вниз, а жителям города приходилось подбирать строительный мусор. Через пять лет здание обрело два новых крыла, одно из которых было обращено на север, фасадом к Луаре, а второе, возвышающееся над долиной Амасса, – на юг.

В северном крыле располагались покои короля, в южном – королевы. Каждое из этих зданий завершалось двумя башнями внушительного размера, через которые и можно было попасть внутрь замка. Северная башня называлась Миним, а южная – Юрто. Через последнюю с ее пологим подъемом в Амбуаз было особенно удобно проникать всадникам и повозкам. Подъем шел винтовым способом на высоту 150 м (до уровня замка) при ширине дороги 3 м. Опорой подъему служила пустотелая башня, диаметр которой составлял 6 м. Снаружи диаметр каменной спирали был равен приблизительно 20 м. Обе башни изначально не были предназначены для обороны, поскольку символизировали совершенно противоположное – открытость и размах королевской жизни.

Капелла Сент-Юбер

Под донжоном устроили сводчатый проход, через восточный выход которого можно было добраться до церкви Сент-Флорентэн.

Работы по обновлению Амбуаза велись практически непрерывно, не прекращаясь даже зимой и в осеннюю слякоть. Сотни рабочих и их подручных трудились как при солнечном свете, так и ночью, разжигая костры. Одновременно шли работы по украшению замковой капеллы Сент-Юбер. Фламандские мастера Пьер Минар Козин Утрехтский и Корнель де Нев изготовили для нее фризы и скульптуры, наиболее значительными из которых считаются треугольное поле фронтона с изображением святого Кристофа и эпизод обращения в христианство святого Губерта.

Ров, ранее имевший оборонное значение, теперь также преобразился. Здесь вырос жилой корпус с залом для игры в мяч, вокруг него в три яруса расположились галереи.

Первым новым строением стала Обитель Семи Добродетелей – покои королевы, которые до сегодняшнего дня не сохранились, но, по свидетельству современников, замок был удивительно изящным и светлым, благодаря тому что свет внутрь здания проникал через шесть окон и столько же люкарн[26] – помещений, напоминающих мансарду, – на крыше. Фасад, выходящий на двор, имел вид весьма импозантный. Справа располагалась галерея с тремя аркадами и четырьмя люнетами. В них можно было видеть лепные гербы Франции, королевства Иерусалимского (Карл лелеял надежды завоевать его) и изображение меча – любимого королевского символа. Над галереей располагался второй этаж со статуями семи Добродетелей, выполненных из терракоты. В свою очередь, оба этажа галерей были украшены пятью аркадами. Благодаря пандусу всадник на лошади мог легко въехать сразу в галерею на втором этаже. Опорой для пандуса служила каменная ограда, декорированная фигурами оленей.

На первом этаже покоев королевы находились три кухни, на втором – приемный зал и комнаты с витражными окнами. На витражах можно было видеть изображение лавровых венков, инициалов Анны Бретонской и пальмовых ветвей.

В настоящее время сохранилось только левое крыло Амбуаза, где располагались покои Карла VIII. Архитектура отличается одновременно простотой и величавостью. На первом этаже расположен зал с невысокими потолками, но очень светлый, поскольку солнце свободно проникает внутрь здания через мощные аркады. На втором этаже находился зал Совета с 5-пролетными нефами. Очень украшает зал балкон с балюстрадой, выполненной из железа. Особую выразительность придают фасаду здания люкарны. Их навершия богато украшены лепными изображениями обнаженных мечей – символов правосудия в обрамлении ветвей лавра – аллегории победы, которые увивают инициалы Карла VIII.

Амбуаз. В зале первого этажа

Амбуаз. Гобелен «Царь Давид»

Амбуаз и стал настоящей королевской резиденцией, в которой Карл разместил всю свою многочисленную свиту. Наиболее приближенными к королю людьми являлись камердинеры, прислуживавшие в комнатах короля и спавшие рядом с ним.

Кроме того, среди служителей было множество стольников, хлебодаров и виночерпиев, кормилиц, пажей и священников, аптекарей и астрологов, художников и ювелиров, портных и граверов. В военной свите служили 100 шотландских лучников и столько же французских; помимо них имелся и корпус швейцарской гвардии. Таким образом, в самом замке или неподалеку от него жили тысячи человек обслуживающего персонала, исполняющего свои обязанности посменно.

Внутренним убранством обновленного Амбуаза Карл VIII также занялся лично. Он распорядился украсить комнаты французскими и фламандскими гобеленами, сцены из которых представляли собой сюжеты из Ветхого Завета, в частности рассказывали истории из жизни Эсфирь и Ассура, Моисея и Ионафана. Неменьшей популярностью пользовались и древнегреческие сюжеты, например осада Трои и подвиги Геракла, история Ясона. На гобеленах изображали Александра Македонского, а также аллегорические сцены из «Романа о Розе» Гийома де Лорриса[27], рассказывающего о любви к Вечной Женственности.

Амбуаз. Гобелен «Трубы Иерихона»

Королевские комнаты были обиты красной и желтоватой тканью, а излюбленными героями гобеленов Карла стали дровосеки и дикари. Комнаты богато декорировались навесами и балдахинами, портьерами и занавесями из шелка, дамаста, бархата, парчи и тафты. Пол был устлан турецкими коврами с таким густым ворсом, что в них тонула нога, хотя имелись и другие, более гладкие. Из обстановки можно упомянуть сундуки, столы, серванты, стулья, выполненные либо из орехового дерева, либо из дуба.

Во время обедов столы устилались скатертями, на которые ставилась массивная серебряная посуда, по сей день поражающая своим великолепием. Все эти чаши, кувшины для вина, миски, многие из которых были декорированы позолоченными изображениями дикарей, украшал любимый орнамент Анны Бретонской – знаменитый витой шнур.

Кроме того, особой примечательностью Амбуаза являлась оружейная палата. Если верить описи, составленной в 1499 году, там хранились удивительные вещи: кинжал Карла Великого, меч рыцаря Ланселота, секиры Людовика Святого, меч гиганта Изора и, наконец, доспехи Жанны д’Арк.

Множество картин, гобеленов, шпалер, мраморных скульптур и редких книг привез Карл VIII в Амбуаз из победоносного Итальянского похода. Большинством этих произведений искусства он украсил покои своей супруги. Однако из Италии вместе с французским королем прибыли замечательные мастера: скульптор Гвидо Маззони (1450–1518), архитектор Доменико да Кортона (ок. 1465–1549), гуманист и архитектор Фра Джованни Джиокондо (1435–1515), который позже принимал участие в строительстве римского собора Святого Петра. Итальянский садовник Дон Пачелло да Меркольяно занялся обустройством замкового парка. Он засадил его яблоневыми, апельсиновыми и грушевыми деревьями.

Амбуаз. Королевская опочивальня

Чтобы ветра не вредили посадкам, со стороны Луары была сделана земляная насыпь, что, правда, несколько нарушило общее очарование картины, поскольку вид на Луару закрывался при этом полностью. В саду выстроили 8-угольный павильон с фонтаном. Придумали сделать в птичнике устройство «для вылупления цыплят без кур»; за попугаями присматривал вывезенный Карлом из Неаполя мавр.

В то же время нельзя сказать, что итальянские мастера были привезены исключительно для строительства нового Амбуаза. Ко времени их прибытия все строительные работы в целом завершились, и в итальянской манере были выполнены только некоторые декоративные части башни Миним, в частности дельфины, голова горгоны и Геракл, совершающий один из своих подвигов.

В октябре 1492 года в замке Плесси у короля и королевы родился наследник, которого по совету Франциска Паолийского назвали необычно – итальянским именем Карл-Орландо. Младенца немедленно перевезли в Амбуаз, крестили в торжественной обстановке, в присутствии всего королевского двора, после чего Франциск Паолийский посвятил ребенка Деве Марии. Мальчика охраняли со всей тщательностью. Вблизи замка постоянно дежурили гвардейцы, а иностранцы не имели права даже приближаться к Амбуазу, дабы не занести какую-нибудь болезнь.

К сожалению, эти меры предосторожности не возымели желаемого действия. Видимо, с судьбой не поспоришь, и в возрасте трех лет Карл-Орландо умер. Его похоронили в Туре, в роскошной мраморной гробнице. Через некоторое время рядом с ним положили еще трех скончавшихся в раннем возрасте королевских детей – двух мальчиков и девочку. Не только простым смертным, но и королям постоянно приходится покоряться воле Провидения…

Ежедневно в Амбуазе служили мессу. Еще одна месса или проповедь произносилась после обеда.

В промежутке между завтраком и обедом король занимался государственными делами, устраивал совещания с ближайшими советниками. Если погода благоприятствовала, а все основные дела были завершены, можно было немного развлечься с придворными – поиграть в мяч или в кегли. Не менее любимыми играми были карты и шахматы. Анна Бретонская предпочитала карточную игру флюкс, суть которой состояла в том, чтобы в конце игры набрать как можно больше карт одной масти.

Анна Бретонская принимает книгу от монахов. Старинная миниатюра

Рыцарский турнир. Старинная французская миниатюра

Однако все же самой популярной являлась игра в мяч, для которой в Амбуазе специально возвели здание с просторным залом в южной части паркового ансамбля, и еще один зал находился во рву старого донжона. Мяч для игры изготавливался из кожи или ткани и туго набивался материей, в результате чего он был очень тяжелым, а его удар – весьма ощутимым. Во избежание несчастных случаев большинство придворных при игре в мяч никогда не забывали надевать на головы фетровые шляпы. Зрители обыкновенно заключали пари на победителя, но таковым, как правило, оказывался сам король. Он был непревзойденным мастером по игре в мяч.

На Пасхальной неделе вблизи Амбуаза проходили турниры, которые занимали от 8 до 10 дней. В первые дни устраивались одиночные поединки, а на 10‑й день разыгрывалась имитация всеобщего сражения. На этих турнирах можно было продемонстрировать не только великолепие своего одеяния (как правило, сеньоры появлялись в дорогих роб, расшитых золотом и усыпанных драгоценными камнями), но и получить отличные практические навыки в искусстве владения копьем.

Время от времени по приказу короля в Амбуазе разыгрывались мистерии, например «Мистерия о святом Дени» или «Рождество». Особенно оригинально смотрелось последнее представление, для него использовались различные механизмы и кукла, внутри которой находилось двенадцать ракет. Когда с галерки в куклу попадала тринадцатая ракета, то кукла загоралась, вызывая у зрителей полный восторг.

Карл VIII, как и его отец, обожал охотиться и слыл страстным любителем птиц, особенно хищных. В связи с этим Пьеро Медичи[28] сделал ему подарок, который Карл VIII признавал лучшим за всю свою жизнь, – 49 соколов. В Амбуазе было также очень много домашних птиц, и их клетки украшали ленточки и колокольчики. В комнате короля жили очень редкие в то время птицы – попугаи. Стоимость одной такой птицы равнялась стоимости золотого кольца с изумрудом. Из других птиц в замке находились горлицы и альпийские куропатки.

Не менее, чем птиц, Карл любил собак. Его борзые постоянно входили в комнаты своего хозяина, где им разрешалось делать все, что угодно: портить мебель, рвать занавеси. Подобные проказы любимцам легко прощались. Кроме борзых король держал догов и декоративных собачек.

Во рву Амбуаза Карл VIII устроил зверинец, где содержал львов и обезьян. Здесь иногда показывали спектакли для дам, по современным представлениям, совершенно варварские: например, могли бросить на съедение льву живого осла.

Лошади также являлись гордостью короля, хотя следует признать, что все знатные сеньоры считали крайне важным иметь хороших жеребцов, на которых было бы не стыдно прогарцевать перед своими подданными.

Великолепное зрелище являл выезд Карла VIII на охоту. Летом он облачался в короткую приталенную роб. К поясу он прикреплял кинжал, а на его перевязи из черного бархата красовался охотничий рог из слоновой кости. Зимой на охоту выезжали в камлотовых плащах с капюшонами и длинных плащах с отложными воротниками, сшитых из каталанской кожи.

В моду в это время вошли прорези на рукавах, из-под которых виднелся дорогой блестящий атлас. Цвета тоже имели большое значение. Например, одеваться в голубую одежду, расшитую золотыми лилиями, мог только король, тогда как придворные носили красные и золотые одежды. Личными цветами короля были фиолетовый и белый. Только в конце жизни он стал носить серый и черный цвета, показывая таким образом, что мимолетные прелести этой жизни перестали его интересовать.

Соколиная охота. Старинная французская миниатюра

В период правления Карла VIII началась мода на обувь с широкими носами, которые назывались «медвежья лапа». Король ввел более строгие правила гигиены, нежели те, что были приняты ранее. Во всяком случае, руки мыли гораздо чаще, а на стол кушанья подавались прикрытыми салфетками. Белье придворных благоухало порошком из красных роз из Прованса или фиалок. Каменные полы Амбуаза слуги ежедневно устилали свежими охапками вереска. Наконец, в это время на окнах появились шторы.

Скончался Карл VIII неожиданно. До последних дней он продолжал следить за работами, ведущимися в Амбуазе. Так, и 7 апреля 1498 года, накануне Вербного воскресенья, король в сопровождении супруги отправился посмотреть на то, как идет стройка, а заодно, быть может, и поиграть в мяч в замковом рву.

В одной из галерей, находящихся в плохом состоянии, Карл VIII ударился головой о косяк, после чего прошел еще несколько метров и даже успел сказать приближенным, что больше никогда не будет совершать никаких прегрешений – ни мелких, ни крупных, и вдруг упал. Приближенные не сочли себя вправе приблизиться к монарху, и он пролежал в таком жалком состоянии, посреди грязи, несколько часов. Здесь же он и умер, видимо, от кровоизлияния в мозг.

Анна Бретонская, ставшая вдовой, отказалась облачаться в белый цвет, традиционно считавшийся вдовьим. Она выбрала черный – символ бесконечной любви. Анна с ужасом думала, что по брачному договору, заключенному с Карлом VIII в Ланже, обязалась вступить в брак с новым королем; правда, Людовик XII был уже женат на поразительно некрасивой женщине, Жанне Французской.

Людовик Орлеанский, ставший после смерти Карла VIII Людовиком XII, немедленно начал бракоразводный процесс с опостылевшей женой. Церковь пошла ему навстречу, и Жанна Французская после унизительного допроса, касавшегося ее интимных отношений с супругом, была признана разведенной женщиной. Теперь Людовик Орлеанский мог жениться на Анне Бретонской и, подобно своему предшественнику, устроить великолепную резиденцию. Но, конечно же, уже не в Амбуазе, где все напоминало о Карле VIII. Выбор Людовика XII пал на Блуа, стоявший в окружении вековых лесов и огромнейших садов.

Жанна Французская

В Блуа прошло детство Людовика XII. Шестнадцатилетний подросток был лучшим игроком в мяч и великолепным наездником, способным преодолевать на коне рвы шириной 5 м. Он отличался силой и доблестью, был прекрасно образованным человеком, знающим музыку, стихи и героический эпос, разбирающимся в тонкостях человеческих характеров, а его основным недостатком являлась страсть к картам, поскольку в ходе игры Людовик XII мог запросто просадить целое состояние.

Когда Людовик XII женился на Анне Бретонской, ему исполнилось тридцать шесть лет; ей же было двадцать пять. Ему, как и всякому человеку, требовался комфорт, а потому, получив согласие Анны, он немедленно занялся обустройством нового крыла замка в Блуа, по подобию строительства в Амбуазе. Король сохранил практически нетронутыми старые феодальные постройки, а нововведения распространил за их пределы. В первую очередь монарх приказал построить жилой корпус на севере таким образом, чтобы он перегораживал передний двор. Здесь же был устроен главный вход в Блуа, портал которого украшала конная статуя самого Людовика XII, выполненная в итальянском духе.

Это здание получилось невысоким, всего в два этажа, зато поражало роскошью и комфортом. По крыше проходила балюстрада, перед которой красовались люкарны и фронтоны[29] в стиле пламенеющей готики[30]. В квадратной башне итальянские мастера установили винтовую лестницу. Она поднималась от внутренней части фасада, декорированной изящными розетками с листьями. Верхние части колонн украшали изображения птиц, рогов изобилия и дельфинов. Столбы колонн были как квадратными, так и цилиндрическими. Первые декорировались орнаментами в готическом стиле и античными трофеями, а вторые – лилиями и хвостиками горностаев, видимо, символизируя единение Франции и Бретани.

Над дверями одного из этажей башенки красовался герб Людовика XII – дикобраз в короне и инициалы монарха. Со стороны здание смотрелось изумительно и живо, скорее всего, благодаря удачно подобранному сочетанию красного кирпича и белого камня, а также синего шифера, покрывавшего высокие крыши.

Блуа. Замок короля Людовика XII

В Блуа Людовику XII удалось очень удачно совместить французские традиции цветистой готики с итальянской декоративной манерой, знаменующей возвращение к античным образцам. По-настоящему именно Блуа стал первым выдающимся строением французского Ренессанса.

Пока шли строительные работы, Людовик XII жил в правом внутреннем крыле древнего замка, в то время как над новым зданием трудились строители, специально вывезенные для этой цели из Амбуаза. Руководил строительством старый слуга Людовика XI, а затем Карла VIII – Франсуа де Понбриан. Этот человек когда-то был заклятым врагом Людовика Орлеанского, вечно затевавшего интриги против его хозяев, но король отличался демократичностью и никогда не держал зла на человека одаренного и тем более исключительного профессионала в своем деле.

Блуа. Королевская спальня

Людовик XII оказался прав в сделанном им выборе, и новый замок вырос на удивление быстро. Король распорядился, чтобы из Амбуаза сюда перевезли драгоценные изделия, шпалеры и роскошные мохнатые ковры.

Король расположился в небольших, но светлых и просторных комнатах второго этажа. Он работал в комнате с балконом, выполненным из резного камня, с огромным окном, выходящим на передний двор. Комната королевы находилась рядом. Здесь стояла низкая и широкая кровать, занавешенная дамастовым пологом и золотой парчой. Когда родилась принцесса Клод (1499–1524), ее комнату также обустроили рядом с апартаментами короля. Девочка спала в люльке под балдахином из зеленого дамаста, а рядом располагалась складная кровать ее воспитательницы. Стены детской украшали гобелены с изображениями различных животных.

Анна Бретонская обзавелась огромной свитой фрейлин, и значительные суммы из личного состояния тратила на их наряды и украшения, поскольку внешний вид этих женщин должен был демонстрировать красоту и великолепие государства. Все эти дамы были исключительно благородного происхождения. Королева постоянно поддерживала своих фрейлин в случае их болезни или нужды; при необходимости даже закладывала свои драгоценности, если, к примеру, какой-либо даме не хватало нужной суммы во время семейного траура. Фрейлин постоянно сопровождали благородные сеньоры, от которых требовалось оказывать своим спутницам полагающиеся почести.

Этот женский двор пользовался европейским престижем, и на фрейлинах Анны Бретонской считалось почетным жениться. Например, польский король Владислав II Ягеллон (1456–1516 гг., король Чехии с 1471 г., король Венгрии с 1490 г.) женился на Анне де Фуа (1484–1506), а Фердинанд Арагонский (1452–1516 гг., король Кастилии, Арагона, Сицилии и Неаполя) выбрал в жены Жермен де Фуа (1488–1536). Личная жизнь фрейлин целиком и полностью зависела от воли государыни. Если она считала нужным, то могла благословить брак, не одобренный родителями невесты, как это произошло с Анной де Гранвиль, вышедшей замуж против воли отца за Пьера де Бальзака. Анна одарила фрейлину богатым приданым. Однако браку Анны де Роган и Батарда Бургундского, которые очень любили друг друга, королева решительно воспротивилась. Эта история настолько поразила современников, что ее описала Маргарита Наваррская в своем «Гептамероне».

Помимо дам в свите королевы находилось немало мужчин, из которых 300 были бретонскими дворянами. Эти люди управляли сервисом королевского дома, в частности, столом, конюшней и охотой. Своих пажей королева очень любила, хотя и требовала безоговорочного послушания. Анна наряжала их в дорогие костюмы: красные роб с широкими рукавами или черные бархатные пурпуэны, штаны с полосами красного и желтого цветов. Головы мальчиков благородного происхождения украшали шапочки с красными или желтыми перьями. Зимой пажи носили роб, подбитые белым мехом ягнят, а во время путешествия укутывались в красные длинные плащи. На Пасху и в День избиения младенцев все пажи получали от королевы дорогие подарки.

Королева обладала огромным состоянием и потому могла позволить себе вести поистине роскошный образ жизни, чему ее супруг нисколько не препятствовал. Анна была весьма набожна, а потому при ее дворе жили также девять священников, не считая обширного клира. Кроме того, королева очень любила музыку, и в Блуа всегда находились менестрели, певчие, поэты и даже итальянская танцовщица Лукреция.

И вся эта шумная толпа невероятно оживляла замок, особенно когда все придворные, сверкая золотом и драгоценными камнями, усаживались за стол, за которым обычно подавались луарские миноги, форель, косули, фазаны. Кушанья вносились исключительно на серебряной посуде, а в качестве излюбленного напитка в огромном количестве употреблялось бургундское вино.

Анна Бретонская ревностно следила за своей внешностью: мылась в лохани с подогретой благоухающей водой, и в этой небольшой туалетной комнатке постоянно висели мешочки, наполненные душистой пудрой.

Подобно своему мужу, Анна Бретонская любила охоту. У нее даже была своя личная псарня с лучшими борзыми из Нижней Бретани. Все эти собаки носили бархатные ошейники, отделанные горностаем. Нередко Людовик XII и его супруга устраивали соколиную охоту, но самым изысканным развлечением они считали охоту с леопардом или рысью, обученными загонять косуль. Король же был настолько одержим охотой, что иногда забывал обо всем и не берег себя. Однажды Людовик XII так долго и яростно преследовал ускользающего от него оленя, что не заметил, насколько измождена его лошадь. В результате конь рухнул, а король отделался вывихом руки.

Дворяне также имели право охотиться в королевских угодьях при условии, что за это вносили определенную плату в королевскую казну. Практически каждый, кто хоть раз был приглашен на королевскую охоту, буквально заболевал этой забавой: настолько это действо было заразительно.

Несмотря на любовь к охоте, Анна Бретонская была удивительно заботливой матерью и все свое свободное время отдавала детям, но над ней как будто тяготел злой рок. Несмотря на все душевное тепло, что она дарила своим малышам, которых в течение нескольких лет рожала то и дело, они были настолько хрупкими, что выжить удалось совсем немногим: принцессе Клод и принцессе Рене (1510–1575).

Король Людовик XII

Устав от бесконечного ожидания наследника и непрерывных смертей, королева стала мрачной и набожной. Она поселилась в комнатах третьего этажа в Амбуазе, из окон которых была видна Луара и город.

В это время в Амбуазе по приказу короля устраивались новые сады. В сад попадали через галерею, проложенную через ров. Нижний сад, защищенный каменными стенами, аллеи разделяли на участки различных геометрических форм. Здесь же был выстроен небольшой замок из камня и известняка, который идеально подходил для отдыха и встреч. В другом павильоне, украшенном позолоченным изображением архангела Михаила, разместили беломраморный фонтан.

Между тем Людовик XII стал победителем в Итальянской кампании и подписал мирный договор с Максимилианом Австрийским (1459–1519 гг., император Священной Римской империи с 1493 г.) в Лионе. У давнишнего соперника Людовика XII незадолго до этого родился внук, и по условиям договора этот ребенок должен был стать мужем принцессы Клод в том случае, если у Анны Бретонской и Людовика XII так и не родится долгожданный наследник. Кроме того, Людовик XII надеялся, что Максимилиан передаст ему права на владение герцогством Миланским. Поэтому, когда сын Максимилиана Филипп I Красивый (1478–1506 гг., герцог Бургундии и король-консорт Кастилии с 1504 г.) и его супруга, наследная принцесса Кастилии Хуана (1479–1555, впоследствии получила в истории прозвание Безумная), приехали в Блуа, им был оказан самый теплый прием. Супружеская пара прибыла октябрьским вечером 1501 года в сопровождении герцога Алансонского и прелатов. От любопытной толпы высоких гостей защищала выстроившаяся вдоль дороги шеренга лучников с факелами.

Филипп I Красивый

Хуана Безумная

По винтовой лестнице гости поднялись в королевские апартаменты, где их уже ожидал Людовик XII вместе с первым французским принцем крови, семилетним Франциском Ангулемским (будущий король Франции Франциск I). Герцог отвесил три реверанса, и в ответ на первый король поднялся и пошел навстречу Филиппу Красивому, на второй – снял головной убор, на третий – обнял и поцеловал его. Таким же образом была встречена и супруга герцога, принцесса Хуана, которая, в свою очередь, поцеловавшись с королем, поцеловала Франциска Ангулемского. После этого будущей свекрови была представлена двухлетняя принцесса Клод. Незнакомка так напугала ее, что девочка отчаянно заплакала. Никому не удавалось ее утешить, и принцесса не смогла даже произнести положенного в этом случае «Да хранит вас Господь», а слуги поспешили унести малышку.

После торжественной части гостей проводили в отведенные для них покои. Грандиозного пира не последовало, поскольку шел Великий пост, и Людовик XII питался исключительно хлебом и водой. Герцогу Филиппу пришлось поужинать отдельно, а его супруге придворные дамы Анны Бретонской преподнесли огромное количество варенья – всего двенадцать кувшинов. Принцесса поблагодарила королеву за угощение, однако пробовать его так и не стала, предпочтя лечь спать.

Во время этого визита все не клеилось. Так, намеченная на следующий день охота не состоялась по причине плохой погоды, а затем настал праздник Введения во храм, а потому королевский двор весь день провел в молитвах. В результате Людовик XII и герцог Филипп заключили договор о мире и дружбе, по которому гость обещал сделать все возможное, чтобы его тесть Фердинанд II Арагонский (1452–1516) сдержал свои обязательства, однако тот был настроен по-прежнему враждебно по отношению к Людовику XII и продолжал гнуть свою линию, настраивая Неаполь против французского короля. Таким образом, договор в Блуа действовал недолго, а в мае 1506 года состоялась помолвка принцессы Клод с Франциском Ангулемским. Анна Бретонская сильно расстроилась по этому поводу: в результате этого союза Бретань окончательно переходила к Франции. От обиды она едва не уехала от мужа в свое герцогство, однако тот нашел нужные слова, чтобы остановить ее.

В конечном итоге все эти волнения и бесконечные роды до предела измучили Анну Бретонскую. Она заболела и в начале зимы 1514 года умерла в замке Блуа. Почившую королеву облачили в одеяния из пурпурного бархата с горностаевым подбоем, а на голову возложили корону Франции. В течение двух недель над телом Анны Бретонской ежедневно служили мессы, после чего траурная процессия с телом королевы покинула Блуа и направилась на парижское кладбище Сен-Дени. Ровно через год скончался и Людовик XII, который за это время успел жениться на шестнадцатилетней Марии Йоркской (1496–1533), однако та не родила наследника, и новым королем Франции стал Франциск Ангулемский, который вместе со своей женой Клод покинул Амбуаз.

Гробница Людовика XII и Анны Бретонской

Молодой король провел юные годы в Блуа и Амбуазе. Он получил великолепную физическую подготовку под руководством маршала Пьера де Роган-Жие (1453–1513). Франциск играл со своими однолетками в мяч битами, залитыми свинцом, учились стрелять из лука и расставлять силки на животных. Любимой забавой было построить крепость в миниатюре, а потом устроить ее штурм.

Немного повзрослев, подростки занялись турнирами, и часто эти развлечения становились опасными. Однажды лошадь Франциска понесла своего всадника через поля, и подросток едва не погиб, чем крайне напугал свою мать, Луизу Савойскую (1476–1531), которая старалась уберечь сына как от любовных похождений, так и от травм, – ведь святой Франциск Паолийский, которого она почитала, предсказал, что ее мальчик в будущем станет королем Франции.

И вот этот час настал в январе 1515 года. Франциск I (1494–1547) был коронован на двадцать пятом году жизни. Он был весьма привлекателен в это время: высокий, черноволосый, с обаятельной улыбкой, умевший быть величественным, когда того требовала ситуация, или любезным, если он общался с дамами. Его выносливость удивляла современников. Например, проведя на охоте весь день, Франциск возвращался в замок и принимал активное участие в игре в мяч. Кроме того, он был щедр, и приближенные не могли не оценить этого качества по достоинству.

Что же касается принцессы Клод, то она вышла замуж за Франциска, когда ей было пятнадцать лет. Скромная и учтивая, она просто боготворила своего мужа и робела перед свекровью. Клод думала только о том, как лучше исполнить свои обязанности, и Луиза Савойская дала ей понять: главное для королевы – родить как можно больше детей и дать стране наследника престола. Этим Клод и занималась. Худенькая и болезненная, за 8 лет супружества она родила семерых детей, после чего скончалась: такой нагрузки ее организм просто не выдержал.

Портрет короля Франциска I. Художник Жан Клуэ

Клод настолько обожала мужа, что передала ему едва ли не все свои наследные имения, подаренные ей в качестве приданого отцом, Людовиком XII. Эта скромная и милая женщина почти ничего не оставила после себя в истории. Известно, что она любила природу, сады, и до сих пор во Франции существует сорт сливы, который носит ее имя. Этот очень редкий сорт привез после долгих поездок по странам Востока натуралист Пьер Белон[31].

Едва Франциск I был коронован, как вернулся на Луару, в Амбуаз, где устроил пышные празднества, венцом которых явилась, конечно же, охота. Ради этого представления король велел своим егерям привезти в замок из Амбуазских лесов четырехлетнего кабана, что те и сделали, доставив зверя во двор замка в дубовом сундуке, обитом железом. Франциск хотел продемонстрировать приближенным, как он справится с этим зверем в одиночку, но мать и жена со слезами упросили его не делать этого. Уступив мольбам женщин, король велел установить во дворе чучело, чтобы кабан, выскочив из своего заточения, набросился на него.

Животное и в самом деле отличалось невероятными размерами. Огромными клыками зверь рвал чучело, а сеньоры весьма развлекались, наблюдая это зрелище. Кабан заметил шум на нижних галереях и постарался пробраться к ним через огромные сундуки, преграждавшие проход. Наконец ему это удалось, и он одним махом взлетел на второй этаж галереи, встав как раз перед Франциском.

Конечно, можно было бы при желании скрыться в комнате королевы, но Франциск никогда не простил бы себе подобной слабости. Он крикнул приближенным, чтобы те отошли как можно дальше, а сам, сохраняя ледяное спокойствие, ждал нападения кабана. Вероятно, долг сеньоров требовал защитить короля в подобной ситуации и встать между ним и диким зверем, однако не нашлось ни одного человека, который смог бы преодолеть страх перед обезумевшим от ярости животным.

Итак, кабан шел на короля, а тот спокойно вынул меч, с которым никогда не расставался. Когда до Франциска оставалось не более 3 м, кабан бросился на него, пытаясь вонзить клыки в бедро. Франциск же сделал вперед всего полшага и нанес такой точный удар в грудь зверя, что пронзил его насквозь. Кабан смог сделать еще несколько шагов, после чего рухнул к ногам Франциска.

Вскоре Амбуаз превратился в место постоянных празднеств в куртуазном духе, а в январе 1516 года здесь произошло знаменательное событие: Франциск привез сюда из Италии гениального итальянского художника Леонардо да Винчи. Король назначил ему годовое жалованье 700 экю. Да Винчи поселился в Кло-Люсе, небольшом особняке, расположенном за пределами Амбуаза. Здание соединялось с замком подземной галереей. В настоящее время в этом особняке находится музей, где представлены модели разнообразных аппаратов, созданных по чертежам гения итальянского Возрождения. Это самая большая в мире коллекция удивительных машин Леонардо. Сам же мастер похоронен на территории Амбуаза, в капелле Сент-Юбер, которая по праву считается выдающимся шедевром пламенеющей готики.

Амбуаз. Памятник Леонардо да Винчи

Леонардо работал в Амбуазе практически в одиночку, если не считать двух учеников. Франциск лелеял большие планы в отношении итальянского мастера: прежде всего его интересовали вопросы архитектуры, быть может, плана строительства судоходного канала рядом с замком и прочих поражающих воображение сооружений, но он успел заказать да Винчи только картину с изображением святой Анны и Иоанна Крестителя. В 1519 году великий художник скончался.

В Амбуазе король вел очень активный образ жизни: он решал государственные дела, встречался с советниками, однако не забывал и о развлечениях. Ему нравилось устраивать соколиные охоты вместе с многочисленными друзьями, разыгрывать спектакли с животными, как, например, схватка льва с тремя сторожевыми псами, состязаться с сеньорами перед замком Луизы Савойской в Раморантене.

Молодые дворяне, не занятые в это время военными походами, буквально бесчинствовали в замке. Не редкостью являлись ссоры, начинающиеся из-за пустяков и заканчивающиеся кровавыми разборками; наконец, они не давали прохода порядочным дамам, прислуживавшим королеве при дворе. Чтобы хоть как-то усмирить молодежь, Франциск доставил в замок девиц легкого поведения, которые так и назывались – «девицы греховной радости», начальницей которых была назначена Сесиль де Вьефвиль. Естественно, Луиза Савойская, как женщина весьма набожная, была, мягко говоря, недовольна таким поведением дворян. Она всеми силами боролась против подобного публичного дома, но окончательно изгнать девиц легкого поведения смогла только Екатерина Медичи, а уже после этого дамы добровольно взяли на себя нелегкую обязанность: хоть немного научить своих поклонников любить предмет своего воздыхания прилично.

Кло-Люсе. Гробница Леонардо да Винчи

В феврале 1518 года в Амбуазе родился долгожданный дофин. В это время в замке продолжались работы по его переустройству на территории между королевским замком и церковью Сент-Флорентэн. Крышу здания украшали высокие люкарны с эмблемой Франциска – извергающей огонь саламандрой. Здесь и состоялось торжественное крещение дофина. В качестве гостя на церемонию прибыл герцог Урбинский[32], который привез в подарок две картины Рафаэля: для королевы Клод – «Святое семейство», для Франциска I – «Святого Михаила». Эти шедевры в настоящее время представлены в коллекции Лувра.

Маленького дофина вынули из его парадной колыбельки, украшенной изображением дельфина, и пронесли по галерее, убранной гирляндами из золотой и серебряной парчи и роскошными гобеленами, через замковый двор к церкви Сент-Флорентэн. Торжественная церемония продолжалась более трех часов. Придворный поэт Клеман Маро (1496–1544) по случаю знаменательного события сочинил стихотворение, в котором были такие строки: «Пусть ласковым будет державное море для прекрасного дельфина, которого так ждала Франция!» (в этом случае поэт использовал фонетический прием, поскольку слова «дофин» и «дельфин» во французском языке звучат одинаково). Закончились торжества всеобщими танцами и роскошным пиром в Амбуазе.

Едва завершились празднества по случаю крещения дофина, как в Амбуазе состоялась свадьба герцога Урбинского. Это событие праздновалось шесть дней и завершилось турниром, к которому знатные дворяне отнеслись настолько серьезно, что некоторые из них, в частности маркиз Мантуанский[33] и Луи де Брезе[34], муж первой красавицы королевства Дианы де Пуатье (1499–1566), получили весьма серьезные ранения. Этим, однако, дело не ограничилось, и в поле перед замком выстроили деревянную крепость, выкопали рвы и устроили ее штурм. Крепость защищали король и герцог Алансонский. В результате стрельбы огромными баллонами, наполненными воздухом, несколько человек погибли от серьезных травм.

Кло-Люсе. Ложе, на котором скончался Леонардо да Винчи

Менее опасной оказалась любимая забава Франциска – охота. Правда, на одной из псовых охот он едва не лишился глаза, наткнувшись на ветку, но ничто не могло его остановить, и он находил, что самый лучший отдых может быть только в его вековых лесах, богатых дичью. Только соколиный двор Франциска насчитывал 300 птиц, содержание которых обходилось в 36 000 ливров в год. Когда в мае у соколов происходила линька, начинался период псовой охоты на оленей. Король улучшил породу потомков знаменитого Суйяра, скрестив белых шотландских и диких бретонских собак. Кроме того, для короля охота являлась не только спортом, но и развлекательной прогулкой: его часто сопровождали дамы, на кожаных изящных перчатках которых восседали ловчие птицы – кобчики, ястребы, соколы. Часто охоты заканчивались на деревенских привалах, где можно было насладиться всеми прелестями любви.

Гийом Кретен (1460–1525) в своей поэме «Французская хроника» замечательно описал возвращение с охоты в замок Франциска I:

Веселых друзей застолье С речей началось хмельных. Смеясь, обнимаясь, целуясь, Сменяли одни на других. Гусей шпиговать, откупоривать вина, Всем дело находится там. Сегодня спастись никому не удастся: Ни курам, ни голубям. Про доблесть свою и победы Влюбленные дамам твердят. И тут же все Богом клянутся, Что вреден любовный им яд. Клянутся душой, что в страданьях Проводят ночные часы. В мученьях любви и желанья Вздыхают и плачут они.

Во времена Франциска I в замках Луары разыгрывался настоящий спектакль о жизни, трагедиях, приключениях и смерти королей, принцесс, знатных господ и принцев. Как же выглядели участники этого невероятного спектакля?

Франциск I обожал роскошь в одежде и постоянно демонстрировал ее. Один из венецианских послов, побывавший в замке французского короля, писал: «Он любит изысканность в одежде. Его костюмы украшены галунами, россыпями драгоценных камней и причудливыми узорами. Его пурпуэны[35] безукоризненно сшиты и отделаны золотой тесьмой. Его рубашка очень тонкая, выглядывает из-за выреза пурпуэна по французской моде».

В дополнение можно сказать, что помимо пурпуэна, доходившего до бедер, знатные господа носили шелковые шоссы[36] цвета крамуази, то есть пламенного. Великолепным украшением пурпуэна служил пояс с прикрепленными к нему кинжалом и шпагой. Франциск I ввел моду на гофрированные воротники – фрезе. Голову благородных господ украшал ток[37] с перьями.

В качестве верхней одежды использовался подбитый горностаевым мехом роб. Иногда вместо горностаевого меха применяли также заячий или беличий.

У женщин роб расширялся впереди таким образом, что на всеобщее обозрение выставлялось тонкое нижнее белье. Талии затягивались очень туго, а с пояса спускались вниз драгоценные цепочки. Не менее богато украшались корсажи, открывавшие шею и грудь. Чепчики, поверх которых надевались вуали, сменились шляпками, очень похожими на мужские.

Одежда стоила настолько дорого, что известны факты, как разорялись целые семьи, дабы иметь возможность прилично выглядеть при дворе. Поскольку увлечение роскошью приобрело опасные размеры, король уже в конце жизни решил издать специальный указ, по которому модникам, имеющим в своем гардеробе золотую и серебряную парчу, золотую вышивку, бархат и полосатые шелковые ткани, приходилось платить огромный штраф. Исключение сделали для тех, кто до королевского указа уже успел приобрести богатые наряды, но так и не сносил их. Однако же, оговаривал Франциск I, требовалось поторопиться и сносить их как можно скорее, желательно в течение трех месяцев, и не дольше.

И все же дворян было очень трудно остановить, как дам, так и кавалеров, которые представали во всем своем блеске, особенно во время торжественных церемоний, в которых принимал участие сам король. Пришлось Франциску I выпустить очередной указ: одежду цвета крамуази позволительно носить только принцам и принцессам. Остальные дворяне могли остановить выбор на каком-нибудь другом цвете. Что же касается мещан, не желающих уступать дворянам, то по указу им запрещалось ходить в бархатной одежде. В указе оговаривалось: мещанам можно использовать бархат, но только в качестве отделки костюма. То же самое касалось и священников. Только те из них, кто по своему происхождению являлись принцами крови, могли позволить себе бархат.

Кло-Люсе

Впрочем, ночью все дворяне выглядели во много раз скромнее, нежели днем. Благодаря многочисленным авторам новелл того времени можно понять, каковы были ночные привычки общества и некоторые понятия о гигиене.

В качестве спальни использовалось просторное помещение, в центре его ставили кровать под балдахином, благодаря которому она как бы превращалась в отдельную комнату. Слуги и свита спали около господской кровати на кушетках. А большую кровать могли занимать господин замка или семейная пара. Сюда же в качестве особой чести можно было пригласить гостя. Спать было принято безо всякой одежды. В комнате всегда находился светильник с маслом или воском.

О гигиене сообщил Эразм Роттердамский[38] в своем популярном в то время трактате о приличиях. Так, великий философ и гуманист настоятельно советует как взрослым, так и детям регулярно умываться и полоскать рот. Поскольку зубных щеток не существовало, то пользоваться приходилось кусочком грубой чистой тряпочки, а потом споласкивать рот водой с разведенным в ней вином или уксусом. Впрочем, не прошло и ста лет, как в Европе появился зубной порошок.

Мылись в те времена не очень часто, хотя комната для купания, затянутая белой тканью, была в подвале любого замка. В ней находились ванны из дерева и раздвижные занавески. Рядом располагалась парная, где можно было попариться и смазать себя душистыми маслами, а в конце процедуры посыпать тело ароматной пудрой.

В комнатах водилось множество насекомых и грызунов. Так, имеется рассказ современника о приеме знатного гостя при дворе французского короля, где описываются мучения приехавшего: всю ночь он не мог уснуть в почетных покоях, где его кусали клопы, вши, блохи и мухи, а по комнате бегали здоровенные крысы.

Чтобы дурные запахи не расходились по всем комнатам, отхожие места находились на чердаке, но в гардеробных всегда стоял стул с дыркой, чехол и балдахин которого делали в тон мебели, а также ночные горшки, миски и вазы – в необходимом количестве.

Белье менялось не каждый день, поскольку его ткань была плотная и не слишком быстро пачкалась. Обычный дворянин имел в среднем четыре рубашки, пару воротников, три пары носков и шесть носовых платков.

Известно, как питались обитатели замков Луары. Завтрак проходил в половине одиннадцатого утра, обед – в два часа дня, а в пять часов ужин. Взрослые обычно обед пропускали. Обильным был, как правило, ужин, где блюда менялись множество раз. Мясо подавалось на стол самое разнообразное: жареные цыплята и каплуны, баранина и куропатки, дрозды и рыба. Мясные блюда приправлялись соусами: апельсиновым, щавелевым, уксусным с добавлением сахара или корицы. Весьма полезными, особенно для детей, считались травы и горох, а взрослым – лук, тыква, хрен и горчица. Фрукты также украшали стол в невероятном изобилии. Многие из них произрастали здесь же, в садах замков, – вишня и клубника, яблоки и виноград, груши и сливы, миндаль. С миндалем, кстати, готовилось множество мучных изделий, где вместо сахара с большим успехом использовали мед, поставляемый из Лангедока.

Вино пили в большом количестве и в охлажденном виде. Разбавленный напиток подавался и детям уже с пяти лет. До этого они получали апельсиновый сок, лимонный сироп и миндальное молоко.

Если же в замке устраивалось пиршество, то порой застолье продолжалось более двух часов. Обычно сначала подавали окорока, колбасы, гренки, языки и фрикасе из птиц. Считалось, что эти блюда возбуждают аппетит. Далее следовали супы, говядина, свинина, баранина и мясо кур, а потом наступал черед паштетов из голубей и каплунов, кроликов и куропаток, свиней и гусей. Наконец, на десерт подавали пироги, творог, сыры, изюм, фиги, финики и сваренный в молоке рис, варенье и, конечно, дыни – излюбленное в те времена лакомство. Запивали все это вином – красным, белым и кляретом[39].

Известны и рекомендации по диетическому питанию, которые давались, например, знатным господам, получившим ранение по той или иной причине. Врач Амбуаз Паре, в частности, писал:

«Чтобы не случалось обмороков, надо использовать хорошие и питательные блюда, как, например, нежные яйца, дамасский изюм, отваренный в вине с сахаром, а также хлебную похлебку, приготовленную на бульоне с белым мясом каплуна, мелко порубленными крылышками куропаток и другим легкоусвояемым жареным мясом, как мясо теленка, козленка, голубей, молодых куропаток и дроздов и так далее. Следует подавать апельсиновый, щавелевый, кислый гранатовый соус. Также можно есть вареное мясо с такими добрыми травами, как щавель, латук, портулак, цикорий, анютины глазки, ноготки и тому подобные.

Ночью можно употреблять ячневую крупу с щавелевым соком и соком водяных лилий по две унции каждого, с 4–5 крупинками опиума… Это является питательным и лечебным средством, которое поможет уснуть.

Чтобы не было сильных головных болей, надо постричь волосы и слегка натереть голову теплым настоем роз. Также на лоб нужно положить компресс, пропитанный маслом из лепестков роз, водяных лилий, мака, небольшого количества опиума и розового уксуса и чуть-чуть камфары и время от времени его менять.

Кроме того, надо давать нюхать цветы белены и водяной лилии, растертые с уксусом, розовой водой и небольшим количеством камфары, завернув все в носовой платок, который нужно держать длительное время у носа, чтобы запах смог проникнуть в мозг.

Также специально нужно имитировать дождь, пустив в каком-нибудь чане воду, чтобы таким образом вызвать у больного сон».

Когда трапеза в замке завершалась, козлы и доску, служившие столом, быстро убирали, и тогда зала уже была готова для танцев. Если пол был каменным, то на него настилали душистые травы, однако все чаще в замках начинали появляться паркетные полы. Зажигались факелы, и занимали свои места музыканты, играющие на лютнях и гобоях, флейтах и корнетах.

При дворе Франциска I танцевали павану и бранль. Первый танец был медленным, и участвовавшие в нем кавалеры не снимали ни шпаг, ни накидок; второй же танец более напоминал котильон. Участники танца образовывали круг, взявшись за руки, после чего одна из пар выходила на середину и исполняла фигуру, которую немедленно повторяли остальные господа и дамы. Существовал так называемый бранль с четками, во время которого, прежде чем вывести в круг свою даму, кавалер должен был надеть на ее голову венок из цветов и поцеловать ее. Немного позже начали исполнять итальянские танцы – гальярду, куранту или фиссе, однако они не слишком нравились французским дамам, поскольку те считали их движения чересчур раскованными и не соответствующими представлениям о хорошем тоне.

После танцев все приглашенные вкушали легкие закуски, а затем наступало время игр. Весьма популярными картами и костями не пренебрегал и сам король. Что же касается крупных денежных ставок, то они расценивались обществом как проявление щедрости, хотя финансистам король на всякий случай запретил участие в подобных азартных играх. Помимо карт, время коротали за шахматами и шашками, а из подвижных спортивных игр чаще всего играли в лапту.

Площадки для этой игры имелись едва ли не в каждом замке. Например, в Амбуазе и в Блуа их было по две. Играли, как правило, в крытом зале, перегороженном сеткой, вдвоем или вчетвером. В принципе данная игра напоминала современный теннис, поэтому по праву считается его предшественницей. Предположительно даже название «теннис» произошло от французского слова «tenez», что означает «держите». Именно это слово наиболее часто употреблял подающий игрок в лапту. Зрители наблюдали за игрой, сидя в галереях, огражденных сетками. Сетки требовались для того, чтобы случайного рикошета мяч не смог никому навредить. В лапту, так же как и в карты, играли на деньги. Зрители делали ставки на фаворитов, причем эти ставки были весьма значительны.

Помимо лапты, в замках имелись специально оборудованные площадки и залы для игры в шары и кегли. Эти забавы напоминали современный крокет.

Существовали и разновидности футбола, а также регби, именовавшиеся «куй де белье» («баранье яйцо»). Пажи и лакеи очень любили эту активную игру с жестким мячом. Другая разновидность игры отличалась тем, что мяч в ней использовался кожаный, а значит, был не таким тяжелым. Его набивали сеном или мхом; били по нему ногами или руками, иногда клюшкой. Такие оживленные развлечения как нельзя лучше подходили для зимы.

Королева Клод с дочерями

Помимо развлекательных игр существовали и благородные – сражения, поединки и конные турниры. Молодой господин благородного происхождения должен был ежедневно тренироваться в скачках, во время которых перед ним ставилась задача попасть копьем или дротиком в мишень.

Когда планировалось устроить турнир, рядом с замком устраивали специальную площадку. Каждый участник турнира приходил на состязание окруженный слугами, конными и пешими. Сражения устраивались на мечах, булавах и шпагах. Для подобных боев специально делались облегченные латы и изготавливался шлем, не похожий на боевой: через его решетчатое забрало обзор был гораздо лучше, и, кроме того, такой шлем украшался изображениями разнообразных фантастических зверей.

В турнире участвовало несколько благородных сеньоров, тогда как в поединке – всего двое. В подобном бою обычно использовались меч или копье. Между бойцами устанавливали перегородку, обтянутую тканью. Ее высота равнялась высоте седла. Сам же процесс боя назывался «гоняться за копьем». Перед рыцарем стояла задача сломать оружие противника и выбить его из седла. Как правило, копье одного из участников поединка ломалось о щит другого. Но, несмотря на все меры предосторожности, число несчастных случаев на поединках подобного рода было столь велико, что, дабы охладить горячие головы сеньоров, на ристалище всегда устанавливали пустой гроб – как напоминание о возможном исходе сражения. И все же ранения и смерти являлись неизменной приметой того времени, а поединки служили своего рода сублимацией жестокости благородных мужчин, настоящих рыцарей и воинов.

Обновленный Блуа

Второе новое крыло Блуа

Но все же, несмотря на жажду сражений, умирать молодым не хотелось никому, а потому сеньоры держали у себя на службе астрологов, которые каждую ночь выходили на террасы замков Луары, а потом составляли ежедневные гороскопы для своих господ.

Франциск I, проводя время в обществе милых дам, не забывал, однако, и о своей супруге Клод, которую очень уважал и всегда пользовался случаем сделать ей приятное. Он знал, что его супруга любит Блуа, где прошло все ее детство, и решил реконструировать королевское крыло замка. Старинное средневековое здание стало своего рода архитектурной импровизацией. Часть его выполнена в традиционном готическом стиле, приметами которого являются нерегулярные окна с характерными крестообразными переплетами, высокие люкарны, ведущие на дозорный путь, а также аспидная крыша и винтовая лестница.

В то же время декор этого двухэтажного здания исполнен в новом стиле, о чем свидетельствуют резные капители[40], кессоны[41] с розетками, каннелюры[42] и ленточное плетение, своды, украшенные лепными раковинами. Все это приметы итальянского стиля, нашедшего воплощение на новом фасаде обновленного строения. В отличие от типичных средневековых лестниц, новая большая лестница здания со стороны кажется почти воздушной, и эта иллюзия создается в результате изобилия вьющихся декоративных элементов, которые окружают традиционную королевскую эмблему – саламандру и гербы.

Когда строительство уже подходило к концу, Франциску I пришло в голову, что здание неплохо было бы дополнить, возведя параллельное крыло, простирающееся за пределы стен замка. Таким образом, над оборонительными сооружениями вознесся фасад в итальянском духе, с арочными окнами, декорированными пилястрами, узорными капителями и прекрасными барельефами с изображением инициалов королевы Клод. Это крыло поразительно напоминало итальянское палаццо благодаря колоннаде, поддерживающей верхний скат крыши, где было так удобно и в известной мере изысканно совершать прогулки.

Во втором этаже обновленного здания Франциск I разместил свою свиту, а сам устроился в покоях третьего этажа. Здесь находились зал для караула, окнами выходивший во двор, и зал для приемов, из окон которого был виден город. Благодаря потайным лестницам отсюда можно было попасть в любую часть замка.

Битва при Павии. Художник Б. ван Орлей

Портрет Элеоноры Австрийской. Художник Йос ван Клеве

Вдовствующая королева Мария Тюдор

В июле 1524 года двадцатипятилетняя королева Клод скончалась в Блуа, оставив шестерых малолетних детей: трех девочек – Шарлоту (1516–1524, умерла следом за матерью), Мадлен (1520–1537) и Маргариту (1523–1574) и трех мальчиков – Франциска (1518–1536, умер дофином), Генриха (1519–1559, будущий король Генрих II) и Карла (1522–1545, герцог Орлеанский). С этого времени для Франциска I началась череда несчастий. Едва похоронив супругу в Сен-Дени, он отправился в Итальянский поход, где потерпел сокрушительное поражение от императора Священной Римской империи Карла V Габсбурга[43] под Павией[44], провел в плену больше года, после чего его отпустили во Францию, причем в качестве заложников король должен был прислать в Испанию двух своих сыновей – маленьких Франциска и Генриха. Когда совершался обмен заложниками, красавица Диана де Пуатье поцеловала семилетнего Генриха, и, как оказалось впоследствии, поцелуй супруги сеньора де Брезе будущий король сохранил в памяти на всю жизнь.

А освобожденный Франциск I навсегда охладел к Блуа, где умерли его жена и дочери. Он взял обязательство жениться на сестре Карла V, вдовствующей королеве Португалии Элеоноре Австрийской (1498–1558), но все оттягивал свадьбу. Он вовсе не скучал от отсутствия внимания со стороны прекрасного пола. Король развлекался с вдовой Людовика XII Марией Тюдор и еще с некой женой парижского адвоката, причем последняя история была описана Маргаритой Наваррской в 25‑й главе ее «Гептамерона». Далее последовала связь с прекрасной брюнеткой Франсуазой де Фуа (1495–1537), бывшей замужем за графом Жаном де Лаваль-Шатобрианом (1486–1543). Это увлечение продолжалось довольно долго, но было легким и необременительным, безо всяких обязательств относительно верности как с одной, так и с другой стороны. Король обменивался поэмами любовного содержания со своей пассией, и та отвечала ему тем же – стихами. Эту идиллию нисколько не омрачало то обстоятельство, что красавица де Шатобриан не упускала случая обмануть короля прямо в Амбуазе, едва ли не под самым его носом.

Если судить по многочисленным новеллам, дошедшим с того времени, любовным пылом были охвачены буквально все мужчины, проживавшие в замках Луары, от монахов и слуг до именитых сеньоров. Дамам они не давали прохода, впрочем, и те нередко провоцировали кавалеров на очередное любовное приключение.

Вслед за мадам де Шатобриан любовницей короля стала Анна де Пислё, она же герцогиня д’Этамп (1508–1580), которую Франциск I сделал гувернанткой своих дочерей.

Король все чаще покидал Амбуаз в сопровождении маленькой компании избранных друзей в поисках новых мест и новых развлечений. Среди его придворных на конных прогулках стала все чаще появляться молоденькая итальянская принцесса Екатерина Медичи, которая в 1533 году вышла замуж за принца Генриха, тогда еще и не рассчитывавшего на престол.

В связи с тем, что король долгое время проводил в долине Луары, его приближенные также возводили в окрестностях Амбуаза и Блуа замки из белого и розового камня; только все эти строения отражали новые вкусы, хотя архитектура с виду сохраняла прежний облик. Здесь можно было увидеть традиционные рвы с водой, которые превратились в парковые водоемы, те же башни и непременные галереи. Стены вокруг замков декорировались изящными элементами, и отсюда можно было любоваться сельскими пейзажами изумительной красоты и необъятными лесами. Новые замки словно говорили о том, что время феодальных войн ушло в далекое прошлое и теперь их хозяев больше интересует жизнь мирная и размеренная.

Вид на Шенонсо со стороны Луары

Вид на Шенонсо из парка

Одним из таких шедевров архитектуры стал знаменитый Шенонсо, строившийся с 1513 по 1517 год королевским финансистом Томасом Бойе (1470–1524). На месте Шенонсо существовало древнее укрепление, от которого хозяин решил оставить только круглый донжон, но и его декорировали росписями в итальянском духе: широкие окна украсили пилястрами, а дверь – изящным фризом с резным орнаментом и фигурами крылатых гениев.

Всего в замке Шенонсо три этажа, причем особенно красиво падает свет через люкарны, расположенные на крыше. Что же касается внутренней планировки, то она отличается простотой. На каждом этаже находятся четыре комнаты, между которыми проходит широкий вестибюль.

Первый этаж, возвышающийся над руслом Шера, поддерживает капелла с трехгранной апсидой. Здесь когда-то находились кухни и буфетная. После окончания строительства и освящения нового замка король позволил Бойе выстроить мост через Шер. Правда, владельцам Шенонсо так и не удалось насладиться им как следует: Бойе и его супруга умерли один за другим, и замок в 1535 году перешел к их сыну, Антуану Бойе, однако тот настолько задолжал королю, что ему пришлось откупиться от Франциска I Шенонсо. Король в первое время решил, что это строение станет его очередным охотничьим домиком.

А неподалеку от Шенонсо приблизительно в то же время жена казначея Франции со странным именем Филиппа Лесбои руководила строительством еще одного замка – Азэ-лё-Ридо. Она сама нанимала мастеров и наблюдала за ходом работ: ее супруг, министр финансов Жиль Бертело, был слишком занят государственными делами. Филиппа ревностно взялась за дело и прежде всего распорядилась отвести из траншей речную воду, заливавшую фундамент старой постройки X века. За три летних месяца 1518 года сотни рабочих, трудившихся днем и ночью, успешно выполнили это задание.

Азэ-лё-Ридо, величаво возвышающийся над излучиной Эндра, основан, скорее всего, еще во времена Древнего Рима. В этом месте была построена мощная крепость, с вершин которой дозорные могли вовремя заметить неприятеля.

Достоверно известно, что в XII столетии этот замок являлся собственностью рыцаря по имени Ридель д’Азей, или Ридо, который за свою жестокость получил прозвище Дьявольское отродье. Видимо, он часто конфликтовал с королем, потому что Генрих II Плантагенет силой отобрал у Ридо его владения. Впрочем, король Филипп II Август (1165–1223 гг., король Франции с 1180 г.; из династии Капетингов) счел возможным вернуть Азэ-лё-Ридо наследнику жестокого рыцаря – Гуго. Этот рыцарь всегда верно служил короне и отличился в сражении при Бувине[45].

Замок Азэ-лё-Ридо

В 1418 году, во время войны дофина, будущего Карла VII, против герцога Бургундского Иоанна II Бесстрашного (1371–1419), армия наследника взяла штурмом занятый бургундцами Азэ-лё-Ридо и сожгла замок дотла. При этом погибло более 300 защитников крепости.

Сожженный замок возродился из пепла спустя столетие благодаря Филиппе Лесбои. Эта женщина сумела придать замку такое изящество и строгую, поистине королевскую утонченность, что при взгляде на него невольно вспоминаются слова Оноре де Бальзака (1799–1850), который именно в окрестностях Азэ-лё-Ридо создавал роман «Лилия в долине». Великий французский писатель так описывает замок: «Взобравшись на утес, я впервые любовался замком Азэ, этим граненым алмазом, вставленным в оправу вод Эндра, возвышающимся на сваях, замаскированных цветами».

Первоначально Филиппа Лесбои хотела возвести четыре крыла замка, которые расположились бы в виде замкнутого четырехугольника, однако строительство шло девять лет, и за это время успели возвести только два крыла, занявшие остров на реке Эндр. Эти корпуса имеют прямоугольную планировку. Снаружи, у самой крыши, сделан дозорный путь, впрочем очень декоративный. Люкарны, расположенные на крыше, напоминают замок Монсоро, что находится в районе Анжу. В то же время фасад, украшенный пилястрами и орнаментом, который по горизонтали разделяет два этажа, похож на строение Франциска I в Блуа. Парадная лестница здания имеет правый подъем и выполнена в итальянском стиле. Потолок над лестницей декорирован медальонами с портретами французских королей, начиная с Людовика XI.

Замок Монсоро

Азэ-лё-Ридо. Спальня короля

Замок Шамбор

Замок выглядит просто изумительно, и многие декоративные элементы имеют королевскую символику. Так, например, несколько раз встречается эмблема Франциска I с его излюбленным девизом «Разжигаю и тушу огонь», а также эмблема королевы Клод (и всей Бретани) – горностай с ее девизом «Одно-единственное желание». Все эти проявления почтения к королевскому дому, похоже, не произвели впечатления на Франциска I, и тот в 1527 году отобрал поместье. Азэ-лё-Ридо перешел к новому владельцу – герою битв при Мариньяно и Павии Антуану Раффену, другу короля.

В Азэ-лё-Ридо король также часто останавливался, когда бывал на охоте в этих местах. Данное сооружение и в настоящее время считается идеальным, особенно из-за продуманности планировки. Так, на первом этаже замка находятся служебные помещения, кухни и колодцы, каждый из которых имеет сообщение с Эндром.

Король обычно отдыхал на втором этаже Азэ-лё-Ридо, где находились его апартаменты. Гостей он встречал в просторном зале для приемов на противоположной стороне широкой красивой лестницы. Подобное расположение действительно предельно просто, но тем не менее именно оно производило на всех находящихся в Азэ-лё-Ридо впечатление изящества и комфорта, тем более что, когда человек смотрел в окно, он видел кругом спокойные воды Эндра, отражающие это дивное творение архитектуры. Все это идеальные грезы, нашедшие свое воплощение в камне.

Наконец, еще одним знаменитым символом и настоящим шедевром ренессансного искусства стал замок Шамбор. Здесь Франциск I бывал часто, поскольку окрестности этого замка изобиловали дичью.

Шамбор находился всего в 14 км от резиденции Франциска I. В период Столетней войны на этой территории размещались военные гарнизоны, но теперь надобность в них отпала. В 1518 году король решил, что на этом месте должен вырасти новый замок. Существуют предположения, что при постройке этого шедевра король воспользовался проектом Леонардо да Винчи, который тот успел разработать во время проживания в Кло-Люсе.

Этот первоначальный проект замка несет на себе отпечаток знаменитых итальянских строений. Изначально Шамбор должен был состоять из круглого донжона, обнесенного каменной стеной с четырьмя башнями по углам. Поскольку Шамбор располагался на болотистом лугу, то приток Луары Коссон предположительно должен был со всех сторон омывать здание. Своим строением Шамбор напоминает современным искусствоведам собор Святого Петра в Риме: он также обладает четким центром симметрии. Нефы пересекаются между собой крестообразно, по концам их располагаются четыре небольших замка с пристройками в виде круглых башен.

Таким образом, донжон оказывается центром композиции, состоящей из четырех замков. В месте пересечения галерей была выстроена знаменитая на весь мир лестница Шамбора, обладающая двумя независимыми друг от друга маршами. Первоначальный проект Леонардо предусматривал в Шамборе сразу четыре независимые лестницы, которые закручивались вокруг пятой. Однако по мере строительства от этого плана пришлось отказаться, поскольку при неправильном выборе лестницы человек не попал бы в нужный замок и ему пришлось бы снова опускаться на первый этаж либо подниматься под самую крышу. Выбор остановили на лестнице с двойным винтом; этот вариант был гораздо удобнее, поскольку с подобной лестницы можно было бы попасть в любую комнату замка.

Кроме того, первоначально архитектор, задумавший возвести никогда не виданный прежде замок, планировал окружить несколько этажей донжона открытыми галереями, напоминающими итальянские палаццо, тогда как строители решили просто пристроить галереи по углам строения. Вначале планировалось стены башен облегчить визуально посредством аркад, но затем их украсили пилястры и горизонтальные карнизы во французских традициях: по крайней мере, именно так выглядит декор Блуа.

Французские строители приспособили итальянские новшества к особенностям долины Луары, хотя и старались максимально придерживаться замысла автора. Они искусно использовали аспидную облицовку розовых и зеленоватых тонов, чтобы создать иллюзию мраморного здания. Что касается плоских террас, то они применялись уже давно, и не только в палаццо, но и в ряде французских замков.

Шамбор строился почти без перерыва, если не считать короткого времени испанского плена Франциска I. Едва вернувшись на родину, король немедленно отдал приказ о возобновлении строительства. Работы продолжались еще двенадцать лет, а затраты были настолько велики, что объявить их посмели только после кончины Франциска I: 444 070 ливров. Следует учесть, что замок строился в то время, когда Франция обязалась по заключенному в 1529 году в Камбре[46] договору ежегодно выплачивать Испании за освобожденного короля 4 млн ливров. Да еще и английскому королю Франциск I задолжал не менее 1 млн ливров, а его дети находились в испанском плену. Не остановилось строительство Шамбора и тогда, когда сыновья короля прибыли из Испании вместе с королевой Элеонорой, на которой вот уже четыре года собирался жениться Франциск I.

Шамбор. Парадная лестница

Шамбор. Терраса

Строительством Шамбора занимались знаменитые в то время каменщики Пьер Неве и Дени Сурдо. Весь огромный объем плотницких работ сделал мастер Можин-Буно, трубы прокладывали Жан Кабош и Франсуа Обеф. К 1537 году создали общий вид башен и донжона, осталось только привести в надлежащий порядок террасы. В это время король жил в северо-восточной башне, а в 1545 году он перешел в свои апартаменты, из окон которых был виден донжон во всей красе. В целом основная постройка представляла собой центр миниатюрного городка, который образовывали четыре башни с люкарнами и лесенками, расположенные по углам донжона.

Шамбор превратился в некий символ мечтаний и неземного уединения. Такое чувство особенно часто посещало гостей, когда они оказывались на террасе замка, куда вела знаменитая двойная лестница, щедро декорированная лепными изображениями нимф, гарпий, химер и фавнов, на которую вдохновил строителей гений Леонардо. Здесь, конечно, везде встречался и герб короля – саламандра, разжигающая и сама способная затушить созданный ею огонь.

Терраса располагалась на высоте 24 м от земли. Ее венчал купол, лантерна[47] которого отстояла от террасы еще на 32 м. Венчал купол огромный цветок королевской лилии двухметровой высоты. Отсюда видны все четыре башни с каминными трубами, по виду напоминающие церкви в миниатюре, богато декорированные раковинами, медальонами, ромбами, разнообразными фантастическими существами – забавными мифологическими персонажами. Один из гостей замка, венецианский посол, при виде этого сооружения говорил, что он «восхищен, изумлен или, скорее, смущен и приведен в полное замешательство». Он признавался, что на какое-то мгновение ему показалось, будто он находится в замке фей, где околдовывали благородных рыцарей в романах, – какой-нибудь Морганы или Алкены.

Внешние стены дворца занимали внушительную территорию – 156 × 117 м. Каждый фасад донжона – 43 м. У короля была мечта осушить заболоченный луг вокруг замка, а затем подвести воды Луары к этому дивному шедевру архитектуры, но этот проект оказался неосуществимым. Сначала попробовали расширить и подвести к Шамбору русло Коссона, но уже в период первого весеннего паводка речка вышла из берегов, затопила замок, и от плана пришлось отказаться, а вместо этого устроить выше по течению дамбу с водоотливом, чтобы иметь возможность регулировать поток.

Кстати, в своей знаменитой пародии на рыцарские романы или, вернее, сатире на современную жизнь – романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», – Франсуа Рабле (ок. 1494 – ок. 1553) изобразил Шамбор в виде Телемской обители с ее замечательным девизом «Делай, что хочешь». Слова писателя позволяют сделать вывод, что от образа жизни в замках Луары он был в полном восторге.

Вот как описывает Рабле, несомненно очарованный и восхищенный, роскошнейший из замков Луары, и это описание практически буквально:

«Здание это было стократ пышнее Бониве, Шамбора и Шантильи; в нем насчитывалось девять тысяч триста двадцать две жилые комнаты, при каждой из которых была своя уборная, кабинет, гардеробная и молельня и каждая из которых имела выход в большой зал. Башни сообщались между собой изнутри и через жилой корпус при помощи винтовых лестниц, ступени которых были частью сделаны из порфира, частью – из нумидийского камня, частью – из мрамора-змеевика; длина каждой ступени равнялась двадцати двум футам, высота – трем пальцам, от площадки к площадке вели двенадцать таких ступеней. На каждой площадке были две прекрасные античные арки, откуда шел свет и которые вели в ажурные лоджии, по ширине равные лестнице, а лестница поднималась до самой кровли и увенчивалась павильоном. По таким же точно лестницам можно было с любой стороны пройти в большой зал, а из зала – в жилые помещения…

Встреча императора Карла V и короля Франциска I. Фреска. Художник Таддео Цуккаро Цуккари

Все залы, покои и кабинеты были убраны коврами, менявшимися в зависимости от времени года. Полы были застелены зеленым сукном. Кровати – вышитыми покрывалами. В каждой уборной стояло хрустальное зеркало в усыпанной жемчугом раме из чистого золота, и такой величины, что человек виден был в нем во весь рост… Парфюмеры каждое утро доставляли в женские покои розовую, апельсинную и миртовую воду…»

В 1539 году Франциск I принимал в Шамборе своего давнего противника Карла V, которого сопровождали королева Элеонора, принцесса Екатерина Медичи и еще огромное множество принцев и принцесс. В связи с прибытием важного гостя Франциск I отдал распоряжение украсить Шамбор картинами и коврами, зажечь благовонные свечи, а весь путь кортежа от Амбуаза до Шамбора усыпать цветами. В гостях у Франциска I Карл V пробыл три дня, в течение которых развлекался охотой на ланей.

Отчего-то после этого события король охладел к Шамбору и использовал его исключительно в качестве приюта во время охоты. Это великолепное строение могло бы стать замечательной резиденцией, в которой без труда разместился бы огромный королевский двор (в замке было 440 комнат, 13 главных лестниц и еще 70 второстепенных), и при этом придворные нисколько не мешали бы друг другу. И все же Шамбору не суждено было сыграть роль сцены, где разыгрывался бы королевский спектакль. Франциск I выбрал другие места: Вийе-Котре, Венсен, Лувр и Фонтенбло.

Практически с этого времени внимание королевских особ уже привлек Париж, а замки утратили прежнее значение. Конечно, время от времени сюда отправляли то шпалерных мастеров, то истопников, чтобы подготовить замки к прибытию желающих отдохнуть королевских особ, но те столь же часто останавливались и в жилищах своих вассалов, где чувствовали себя достаточно свободно и комфортно.

Доподлинно неизвестно, что так оттолкнуло Франциска I от Шамбора, и об этом остается только гадать. Возможно, причиной этого явилась несчастная любовь короля к прекрасной герцогине д’Этамп. Красавица так извела своего царственного поклонника, что, вероятно, в минуту отчаяния тот, стоя у окна своих апартаментов и глядя на роскошный донжон, нацарапал на стене фразу: «Нет ничего на свете изменчивее женщины».

Герцогиня Анна д’Этамп

Надо сказать, что при дворе бушевали невероятные страсти между фаворитками, в частности между красавицей д’Этамп и не менее прекрасной Дианой де Пуатье, которая как раз в это время уже стала любовницей принца Генриха, хотя и была старше его на девятнадцать лет. Д’Этамп поддерживал адмирал Филипп Шибо де Брион (1480–1543), а Диану – коннетабль Анн де Монморанси (1492–1567). Когда адмирал де Брион попадал под королевскую немилость, радовалась Диана, но затем наступал черед опалы Монморанси, и тогда всеми прелестями власти пользовалась д’Этамп. Обычно отношения выяснялись в процессе путешествий королевского двора по замкам на Луаре. То в Блуа королю приходилось выступать судьей в споре между придворными, обвинявшими Бриона в злоупотреблениях своим положением, то в Плесси он решал судьбу дочери Маргариты Наваррской: распорядился выдать тринадцатилетнюю Жанну д’Альбре[48] за двадцатичетырехлетнего Гийома IV де ла Марка, герцога Клевского (1516–1592). Свадьба прошла очень пышно, после чего оказалось, что все это роскошное празднество – всего лишь фикция, и принцесса Клевская провела в Плесси долгие годы в полнейшем одиночестве…

Король же тем временем решил устроить в Блуа подобие книжной лавки: он занимался сбором библиотеки, и с этой целью сюда доставлялись из-за границы ценные фолианты. Кроме того, каждого владельца типографии во Франции обязали предоставлять в библиотеку Франциска I по одному экземпляру выпускаемой печатной продукции. Библиотеки в Блуа королю Франциску всегда не хватало, а потому он устроил еще одну – в Фонтенбло, а третья книжная коллекция всегда сопровождала его в поездках по замкам. Ее составляли произведения Фукидида[49], Диодора Сицилийского[50], а также невероятно популярные в то время «Роман о Розе» и «Разрушение Великой Трои».

В 1540‑е годы, когда двор короля все чаще останавливался в Фонтенбло, туда перекочевала и вся богатейшая библиотека Блуа. Вместе с книгами в замки под Парижем отправились крокодилье чучело, предметы мебели, внутреннего убранства, повседневного обихода, различные оригинальные вещички.

Каково было количество увезенных из замков Луары вещей, можно понять, обратившись к описи 1551 года, где перечисляется все движимое имущество. В этой описи значатся ковры, золотая и серебряная посуда, матрасы и подушки, стулья и колонки для кроватей, белье и церковная утварь. С этого момента все вещи из парадных комнат знаменитых замков на Луаре находились в парижских хранилищах: прославленные вышивки Анны Бретонской, серия обивок, предназначенных для бракосочетания дофина Генриха с Екатериной Медичи, бархатная комната Луизы Савойской, комната «Буколики» с вышивками на зеленом бархате, над которой сама Луиза Савойская и ее дочь Маргарита трудились, чтобы порадовать принцессу Клод. Комната «Буколики» с сюжетами Вергилия[51] по праву считалась самой дорогой, составленной из тканых гобеленов. В Париж перешли и шпалеры из шелка и шерсти «Двенадцать месяцев года», которые Франциск I приобрел, еще будучи герцогом Ангулемским.

Екатерина Медичи в молодости

Из Блуа в Париж отправили практически все имущество Анны Бретонской: красную атласную комнату, украшенную гербами Франции и Бретани с любимым украшением Анны Бретонской – витым шнуром, знаменитый «Миланский балдахин», выполненный по случаю свадьбы Людовика XII и Анны Бретонской и изображающий болото с птицами – летящими цаплями – на фоне алого, белого и голубого атласа. В то же время большинство шпалер к тому времени уже погибли или находились в плачевном состоянии. Замечательные предметы искусства, например гобелены «Роман о Розе», «Разрушение Иерусалима», «История Александра», «История Давида», «История Эсфири», «Планеты, или Времена года» и многие другие, были утеряны безвозвратно.

Таким образом, замки Луары выглядели плачевно: Блуа начисто лишился своих роскошных интерьеров, как, впрочем, и Шамбор, откуда вывезли черные комнаты из дамаста и тафты. Все их содержимое, когда-то предназначенное для того, чтобы порадовать Карла V во время его приезда, теперь находилось в Париже, а в Шамборе остались только голые стены.

Большинство из этих роскошных и ценных вещей царствующие особы время от времени брали с собой во время поездок по Луаре. Только в такие периоды замки снова оживали и на их стенах можно было проследить всю библейскую историю – от ветхозаветных Лота, Давида и Иисуса Навина до новозаветных сцен поклонения волхвов, Крещения, Обрезания… Здесь же можно было увидеть сюжеты из античной мифологии: истории Ифигении, Орфея, Актеона, Ромула и Рема, Константина и Сципиона. Существовали и ковры под названием «Истории удовольствий», которыми любовались только в самых удаленных замках. Все эти произведения искусства были уничтожены в период Великой Французской революции по приказу Директории. Их безжалостно сожгли, как вещи, принадлежавшие французской короне, а значит, не имевшие права на существование.

Король Франциск I умер в последний день марта 1547 года, после чего в государстве произошел самый настоящий дворцовый переворот, совершенный фаворитками. Красавицу д’Этамп заставили вернуть новому королю, Генриху II, поместья Лимур и Бейн, которые немедленно перешли во владение новой хозяйки – Дианы де Пуатье. Прекрасная Диана получила множество земельных владений от своего царственного обожателя, но, пожалуй, самым замечательным подарком явился Шенонсо.

Генриху II было известно, что Шенонсо Диана посещала дважды и каждый раз не скрывала восхищения прекрасным замком, единственным украшением которого служили прозрачные воды Луары. И вот летом 1547 года Диана получила королевскую дарственную на эти угодья, как говорилось в бумаге, «за великие и похвальные услуги, оказанные ранее нашим кузеном Луи де Брезе покойному Королю, нашему досточтимому сеньору и отцу, добрая ему память». Подарок фаворитке, таким образом, выглядел как чистое проявление сыновней любви.

Диана приняла во владение замок с весьма скромной обстановкой; по крайней мере, в описи значились несколько буфетов и столешниц, подсвечники, часы да еще дюжина бочек с вином в подвалах.

Диана, как женщина хозяйственная, сразу же приступила к делам, дабы сделать поместье рентабельным. Она назначила управляющего, который занимался сбором арендной платы, пошлин, податей и штрафов. Доходы с земли выросли практически немедленно: они складывались из испольщины на луга, виноградники и мельницы. В результате каждый год Шенонсо приносил королевской любовнице 500 ливров чистого дохода.

Диана де Пуатье в образе богини Дианы

Портрет короля Генриха II Валуа. Художник Жан Клуэ

Арендаторы виноградников ежегодно вносили плату в День Всех Святых. Они были обязаны за это время привить сто новых побегов на каждом арпане[52], в качестве удобрения вносить исключительно перегной, а ни в коем случае не навоз. В Шенонсо изготавливались белые вина и разнообразные кляреты, различавшиеся по цвету, например, «золотистого», «сероватого» цвета или «цвета глаз куропатки». В поместье находилось четыре больших виноградника, три из которых сдавались в аренду, а на четвертом использовалась наемная рабочая сила, недостатка в которой никогда не было. После сбора урожая 14 бочек вина отправляли во владения Дианы в Нормандии; немного больше оставляли в подвалах замка.

Зимой в день святого Мартина подать приносили арендаторы мельниц и пастбищ, в день святого Андрея – те, кто пользовался дарами леса – сборщики желудей, миндальных орехов, резчики ивы и ольхи. На Рождество фермеры часто расплачивались продукцией собственного хозяйства – зерном и рыбой, каплунами, цыплятами и курами, свининой, воском, яйцами и орехами.

После того как Шенонсо превратился в образцовое земельное хозяйство, Диана решила приступить к реконструкции замка: сделать ремонт и заняться устройством сада. Неподалеку от старой башни Маркеса бывший владелец имения Бойе уже разбил небольшой сад, откуда на кухню поставлялись зелень и овощи. Теперь же Диана распорядилась построить вокруг сада решетчатую изгородь и оплести ее виноградными лозами.

В апреле 1551 года Диана решила устроить в Шенонсо так называемый сад удовольствий, который своей красотой затмил бы все сады в округе. Хозяйка поместья выбрала ячменное поле неподалеку от Шенонсо, и началась почти каждодневная работа по разбивке сада; исключение составляли только особенно неблагоприятные зимние дни. Чтобы возвести насыпь вокруг цветника, было доставлено 7000 возов с камнями. Для самого же газона привезли 1100 возов земли. Этот квадратный цветник площадью 2 га раскинулся немного восточнее замка. От паводков Шера он был надежно защищен тем, что располагался выше уровня реки; кроме того, его отгораживали шлюз и каменная кладка стены. Еще выше уровня сада были расположены окаймлявшие его террасы. Они возвышались над аллеями, пересекавшимися крестом, внутри которых находились цветники в виде разнообразных геометрических фигур, издали казавшихся живым зеленым кружевом.

Через год в «саду удовольствий» началась посадка деревьев. Главный викарий лично отобрал лучшие саженцы вишни, сливы и груши, для бордюров и беседок использовались боярышник и орешник из местных лесов. Великолепные естественные зеленые своды планировалось создать при помощи вязов. Для укрепления цветника со стороны реки были высажены ивы.

Вскоре в саду появились абрикосы и гибриды персиков с абрикосами, райские яблоки и смородиновые кусты, розы и лилии, земляника и фиалки. Одновременно в саду выращивались артишоки, капуста, огурцы, лук, горох и дыни. По распоряжению Дианы был украшен аллеями и живыми изгородями кроличий садок, а цветник – фонтаном, беседками, лабиринтом из кустарников и площадкой для игры в мяч.

В результате всех этих работ возникло неповторимое чудо Шенонсо, на обустройство которого король щедро позволял своей любовнице брать необходимые денежные средства, по его словам, «в благодарность за добрые, приятные и похвальные услуги, кои оказаны ею прежде нашей дражайшей и любимейшей супруге Королеве».

Только одно обстоятельство продолжало тревожить прекрасную Диану, ставшую в 1548 году герцогиней де Валентинуа: ведь она владела Шенонсо только благодаря дарственной короля. А вдруг обстоятельства изменятся таким образом, что дарственная будет кем-нибудь оспорена? Такое было вполне возможно, и Диана начала действовать. Первым делом она оспорила принадлежность Шенонсо королевскому домену, в результате чего владельцем поместья снова сделался вечный королевский должник Антуан де Бойе, которому не оставалось ничего другого, кроме как немедленно выставить на продажу собственное владение, чтобы хоть как-то покрыть часть долгов. Так и произошло.

Шенонсо был выставлен на продажу, и госпожа де Валентинуа приобрела его за 50 000 ливров. В итоге Бойе избавился от долга, а Диана стала считать, что теперь стала вечной хозяйкой Шенонсо. Она позаботилась о том, чтобы укрепить свое владение и приобрела восемь соседних с Шенонсо феодов. Госпожа де Валентинуа так и не успела осуществить свою мечту – возвести еще один замок на границе своих поместий, там, где раньше находилось древнее галльское укрепление Шастелье д’Амбуаз.

Диана почувствовала себя среди лесов, лугов и ручьев Шенонсо поистине античной богиней, чье имя она носила. Она была по-настоящему счастлива, когда ее царственный любовник приезжал в ее владение. Диана сделала из этого места на Луаре действительно райский уголок, где залы замка мечты естественно продолжались цветниками. Да и сам сад был своеобразным салоном под открытым небом, роскошным и не похожим своей роскошью ни на один из королевских замков, гораздо более скромных, нежели резиденция этой некоронованной королевы, владычицы сердца Генриха II.

Такова была сцена театра, на которой разыгрывались драмы того времени. Античное восприятие природы, прославление прекрасного и куртуазность в отношениях персонажей очень хорошо демонстрировал кодекс вежливости, созданный Бальдасаром де Кастильоне[53], сеньором двора герцога Урбинского. Этого кодекса придерживались все обитатели замков Луары, и за его неукоснительным исполнением следили во время официальных и дружеских приемов. Придворный, читай – «дворянин», желавший быть принятым в высшем свете, должен был уметь блестяще шутить и быть интересным во время светского разговора (ни в коем случае нельзя было допускать в своей речи ни шутовства, ни непристойностей), уметь танцевать и сражаться на поединках. Все, что он делал, должно было выглядеть непринужденно, чтобы создавалось впечатление полной естественности. Кроме того, герой того времени должен был быть скромным и любезным, осторожным в речах, великодушным и добрым, а в наряде – просто великолепным.

Что же касается дамы, то она должна быть скромна и любезна, не злоречива, не ревнива и не завистлива. Помимо этого, дама просто была обязана быть красивой. Даже если природа не дала ей красоты, дама должна была уметь подчеркнуть свое обаяние и в любом случае быть интересной. При том что участие дамы в празднествах обязательно, она должна успевать быть хорошей женой и матерью. Женщина того времени прекрасно разбиралась в музыке и литературе, могла свободно поддержать светскую беседу, принимать участие в играх, но никогда не позволять своим чувствам главенствовать над разумом, например, никаким образом, иначе как глазами, не выказывать любовной страсти, если та вдруг посетит ее.

Помимо кодекса Кастильоне не меньшим успехом пользовался во Франции трактат итальянского архиепископа Джованни делла Каза[54] «Галатео, или Трактат о манерах». В отличие от предыдущего автора, архиепископ заострял внимание читателя на практических советах. Например, нельзя в присутствии посторонних ковырять в зубах, кашлять или чихать, брызгая на окружающих. Нельзя громко смеяться и разглядывать содержимое собственного носового платка, передавать гостю фрукт, от которого уже успел откусить. Ни в коем случае нельзя рассказывать посторонним то, что им явно не нравится, в особенности же собственные сны, поскольку сны – явление слишком личное и доверять их можно только по-настоящему близкому человеку. Если же говорят другие, следует слушать со всем вниманием, выказывая интерес, а не приниматься внезапно за чтение письма, как будто для этого не будет другого времени, или же, например, заниматься стрижкой ногтей. При этом не следует постукивать по столу или напевать, двигать ногами или звать кого-то еще из гостей.

Придворный должен был быть неизменно опрятен, выглядеть идеально одетым и не показывать окружающим нижнего белья, что является знаком неуважения к ним. Знатный сеньор обязан вести себя с людьми ниже его по рангу таким образом, чтобы те чувствовали его уважение и доверие.

Конечно, говорит архиепископ, всегда существуют люди с дурными манерами, которые привыкли делать только то, что им вздумается. Например, все собираются за завтраком, а такой господин не желает выходить к столу, поскольку, по его мнению, время еще раннее либо же ему внезапно приходит в голову заняться своими экзерсисами, и он просит срочно принести ему перо и бумагу. «Таким людям угодно лишь то, что им в голову взбредет», – заключает архиепископ.

Среди гостей нужно быть приветливым и уважительным, говорит делла Каза, только таким образом можно завоевать друзей и расположение окружающих. Ни над кем не следует насмехаться, включая и тех, кто ниже по рангу. Можно шутить, но не насмехаться, развлекать веселым разговором, но не унижать при этом никого.

Данный трактат позволяет живо представить шумную толпу молодых придворных, которые постоянно сопровождали короля и принцев в их поездках по замкам Луары; а дополняют картину того времени образцы литературы вроде сборника новелл «Новые забавы и веселые разговоры», написанного приближенным Маргариты Наваррской Бонавентюрой Деперье[55] и вышедшего в свет после того, как автор покончил с собой.

Да и сама Маргарита Наваррская проявляла интерес к проблемам духовного совершенствования. Она начала составлять сборник новелл, разделенных на 10 дней по подобию «Декамерона» Джованни Боккаччо. Маргарита успела описать новеллы семи полных дней, из-за чего ее сборник получил название «Гептамерон». Едва ли не все сюжеты этих новелл Маргарита взяла из жизни. Например, типична история о дворянине, который женился на богатой наследнице из-за денег, после чего, совершенно позабыв о своих супружеских обязанностях, занимался лишь тем, что блистал при дворе, думая только о приемах и празднествах. Впрочем, это неудивительно, поскольку денег придворная жизнь отнимала поистине невероятное количество.

Любопытна на взгляд современного человека еще одна новелла, рассказывающая о короле, которому доложили, что к нему прибывает начальник немецких ландскнехтов с целью убить его. При этом поведение короля крайне необычно. Он приглашает наемного убийцу на охоту, вместе с ним нарочно отъезжает в глухое место, подальше от своих приближенных, после чего в глухом лесу отдает немцу свой клинок. Не менее удивительно и поведение немца: он отказывается от своей задачи, не в силах воспользоваться для осуществления гнусного убийства смелостью и благородством жертвы. В наши дни вряд ли таким же образом поступил бы глава государства, которому служба контрразведки сообщила о том, что ему следует ждать визита опасного террориста.

Портрет Маргариты Наваррской. Художник Жан Клуэ

В те времена в замках все ночи напролет господа зачитывались сказками, легендами и сентиментальными историями. В любой библиотеке замков на Луаре непременно находились такие произведения, как «Мелюзина», «Ожье Датчанин», «Золотая легенда», «Роман о Розе», «Амадис Галльский», цикл романов о рыцарях Круглого стола, романы так называемого Бретонского цикла – «Тристан», «Ланселот Озерный», «Персеваль Галльский» и, наконец, «Персефорст», который по праву считался блистательной энциклопедией лучших традиций рыцарства.

Бесспорным лидером среди всех этих произведений была эпическая поэма «Амадис Галльский». Именно она чаще всего звучала в замке прекрасной Дианы, поскольку ее царственный любовник превыше всего ставил этот своеобразный кодекс вежливости. Придворные с удовольствием погружались в таинственный и загадочный мир волшебства, где царили феи и действовали галантные рыцари. Здесь было все: и испытания на благородство и смелость, и похищения младенцев, и невероятные приключения. Считалось, если кто-то решается критиковать «Амадиса Галльского», то таким образом он не просто выказывает неуважение королю – он наносит ему оскорбление, а заодно, по выражению Франсуа де Ла Ну[56] в его «Политических и военных речах», как будто «плюет в лицо» всем почитателям этого произведения. С Ла Ну соглашается также Э. Жодель[57], описывавший дворян, проводящих долгие часы за чтением «Амадиса Галльского».

Себастьян Брантом[58] писал в мемуарах: «Хотел бы я иметь столько же сотен экю, сколько придворных и монахинь переживали над приключениями Амадиса Галльского». Ж. дю Белле[59] называл поэму истинным учебником изящной нравственности и хвалил ее за возвышенность описываемых чувств. Следует сказать, что и в настоящее время «Амадис Галльский» по праву считается образцом французской изящной словесности.

Не менее, чем приключения прекрасных и печальных рыцарей, пользовались успехом у читающей придворной публики многочисленные фантастические рассказы о заморских путешествиях. Например, очень популярны были «Путешествия в заморские страны» монаха-францисканца Жана Тено, который по приказу Луизы Савойской побывал в Вифлееме, на Синае, в Египте и Палестине. Историями Тено заслушивались, представляя экзотическую восточную роскошь – караваны верблюдов, древние пирамиды и святые места, где происходит множество немыслимых чудес.

Генрих II и адмирал Колиньи[60] отправили в Бразилию, в бухту Рио-де-Жанейро, группу гугенотов, после чего один из путешественников, Жан де Лери[61], опубликовал «Историю», в котором рассказывал о диком племени со странным названием «топинамбуры».

Восторг читателей вызывали труды почтенного монаха-францисканца Андре Теве[62], один из которых был опубликован под заглавием «Особенности антарктической Франции», а второй назывался «Универсальная космография». Теве убедительно доказал своими произведениями, что чудеса, оказывается, возможны не только в сказках: существует множество неведомых стран, где среди буйной заморской природы живут чудовища-каннибалы, яркие попугаи и странные животные, как, например, тапиры.

И все же ни один литературный жанр не ценился среди обитателей замков так высоко, как поэзия, которая считалась отражением реального мира. В 1549 году вышел в свет первый поэтический манифест, написанный Жоашеном дю Белле, – «Защита и прославление французского языка». Он объявил возврат к простоте языка и его первозданной свежести. Именно таково было кредо семи поэтов «Плеяды», получивших свое название по наименованию яркого созвездия, а также местных поэтических групп, особенно Лионской, где блистали Луиза Лабе[63], Морис Сев[64] и Понтюс де Тиар[65]. Господа и дамы с нетерпением ждали очередного стихотворения Жоделя или Реми Бело[66], который так страстно описывал красоту женского тела, что все эти изящные вирши хотелось немедленно переложить на музыку, что, собственно, и делали во всех замках Луары. Каждый сезон здесь появлялись новые стихи, становившиеся песнями, а сборники произведений «Плеяды» раскупались почитателями нарасхват.

Непревзойденными поэтическими мэтрами считались уроженцы побережья Луары Ронсар и дю Белле.

Жоашен дю Белле прожил недолгую жизнь – всего тридцать лет. Поэтическую карьеру он начал, будучи каноником собора Парижской Богоматери.

В это время он безнадежно и, естественно, платонически любил некую молодую даму и посвятил ей сборник стихов. Хотя не эти элегические стихотворения принесли дю Белле славу. Началом его карьеры стало произведение «на случай», а именно «Хвала Генриху II», а успех закрепила «Королевская роща».

Что касается Пьера Ронсара (1524–1575), то он родился в семье бедного дворянина, находился вместе с будущим королем Генрихом II в Испании, куда его отправили в качестве заложника. При дворе он с двенадцати лет служил пажом, а в шестнадцать лет стал шталмейстером королевской конюшни. Переболев малярией, Ронсар практически потерял слух, а потому на военной карьере пришлось поставить точку. Оставалось стать клириком, что он и сделал.

Пьер де Ронсар

Духовный сан не только не помешал Пьеру Ронсару, который ни в мыслях, ни в манерах не обладал никакими качествами, хоть отдаленно напоминающими монашеские, блистать при дворе, но, напротив, даже помог его дальнейшей карьере. В Блуа на одном из придворных балов Ронсар встретил свою любовь. Ею стала золотоволосая и черноглазая красавица, четырнадцатилетняя флорентийка Кассандра Сальвиати, дочь состоятельного банкира. Влюбленный поэт ухаживал за ней со всем пылом, но без взаимности. Дама его сердца вышла замуж за соседа Ронсара, сеньора Жана де Пре. И все же Сальвиати вдохновила Ронсара на стихи, которые пели во всех замках на Луаре:

Пойдем, возлюбленная, взглянем На эту розу, утром ранним Расцветшую в саду моем.

Правда, несмотря на популярность у высокородных обитателей замков, Ронсар за свои стихи не получал ничего. Это было просто не принято, а потому ему приходилось рассчитывать исключительно на церковные бенефиции. Он окончательно утвердился в роли вечного влюбленного, и теперь ему уже было неважно, к кому обращать свой взор – великосветской даме или простой крестьянке; главное, чтобы стихи были хороши, будили воображение романтично настроенных господ и становились популярными песнями. А потому вслед за несравненной красавицей Кассандрой Сальвиати настал черед новой влюбленности, более земной. Поэт увлекся крестьянкой с простым именем Мари Дюпен, но качество его творений от этого не страдало, а, кажется, стало даже еще лучше. Сама Диана де Пуатье ввела в своем любимом Шенонсо моду на очаровательную песенку со словами, словно описывающими природу прекрасного замка, в котором царили любовь и поэзия:

Мой боярышник лесной,      Ты весной           У реки расцвел студеной, Будто сотней цепких рук,      Весь вокруг           Виноградом оплетенный…

Как поощрение за звание официального придворного поэта, не предусматривавшее специального жалованья, Ронсар получил должности сначала архидиакона в Шато-дю-Луар, затем каноника в Мансе, далее настоятеля монастыря Сен-Косм-ан-л’Иль, что неподалеку от Тура и, наконец, настоятеля монтуарского монастыря Сен-Жиль.

Поэт всеми силами старался угодить обитателям луарских замков, их желанию видеть мир приятным, словно созданным специально для радости человека. Всем известны эпикурейские строки Ронсара «И розы бытия спеши срывать весной», чем, собственно, высшее общество и занималось активно и в Шенонсо, и в Азэ-лё-Ридо, и в прочих рукотворных жемчужинах прекрасной Луары.

Когда Ронсар писал эти строки, он был уже немолод, а потому ему поневоле приходилось задумываться о бренности человеческой жизни, как это ни печально. Немного особняком стоят среди его сонетов стихи, посвященные одной из дам, и благодаря им можно понять, какая старость ожидает каждого из этих блистательных в настоящее время господ: тихая, спокойная, но уже без блеска и былой роскоши, когда остается только вспоминать, слыша лишь случайные отзвуки придворной жизни, которые изредка будут доноситься до старого придворного.

Когда старушкою ты будешь прясть одна, В тиши у камелька свой вечер коротая, Мою строфу споешь и молвишь ты, мечтая: «Ронсар меня воспел в былые времена».

Успокоившись по поводу своих, как ей представлялось, прав на Шенонсо, Диана немедленно приступила к благоустройству территорий на правом берегу Шера. Здесь располагался живописный холм с рощей и прекрасными ручьями, так изящно струившимися по склонам. Когда-то Франциск I мечтал построить здесь мост, а теперь Диана приводила эти мечты в исполнение. Она наняла искусного каменщика Пьера Юрлю, который исследовал скальную породу устья Шера и сделал вывод, что место прекрасно подходит для моста.

Диана сразу предположила, что на выступающих частях должны находиться изящные башенки, а сам мост – украшать одноэтажная галерея с балконом. При этом окна галереи следует устроить таким образом, чтобы из них можно было бы наблюдать и восход, и заход солнца. Самое близкое к замку помещение, решила Диана, станет буфетной, а для обогрева ее можно использовать два камина. Все эти новшества требовали перестройки заднего фасада замка, где в результате строительных работ пропали бы два западных окна.

Стройка началась с размахом, как это было всегда в подобных случаях. Для нее потребовалось 200 бочек извести и 7 бочек цемента, а кроме того, песок, гравий, канаты и механизмы. На реке поставили временные плотины, а в лесах срубили полсотни больших деревьев. Мост строился долго. В 1557 году Пьер Юрлю умер, и вместо него приняли двух каменщиков, Клода Ланфана и Жака Ле Блана. В 1559 году были наконец закончены арки моста, но именно в этот год Диане де Пуатье пришлось уступить замок своей мечты Екатерине Медичи. Было истрачено уже 9000 ливров, но мост еще не был завершен. Так, строительство галереи даже не начиналось. Екатерина Медичи решила ограничиться украшением моста балюстрадой из позолоченной бронзы.

Когда внезапно погиб на рыцарском турнире Генрих II, как и предсказывал великий астролог Мишель Нострадамус (1503–1566), от копья сеньора Монтгомери[67], наступил конец и царствованию прекрасной Дианы де Пуатье. Вдовствующая королева Екатерина первым делом потребовала от бывшей фаворитки передать ей все права на владение Шенонсо.

Диана не желала сдаваться без борьбы и начала судебную тяжбу с королевой. Та, в свою очередь, возмущенная подобной непокорностью, принялась открыто угрожать Диане. Екатерина надавила на Королевский совет, и тот издал решение: в результате огромного дефицита денежных средств в стране, произошедшего по причине многочисленных подарков, сделанных предыдущими королями своим фаворитам, все это имущество должно было перейти в собственность королевского дома.

Диана поняла, что постановление в первую очередь относится именно к ней, а потому самое разумное – пойти с королевой на мировую. Тем более что Екатерина, считавшая принципиально важным для себя приобретение Шенонсо, предложила сопернице в обмен замок Шомон, по сравнению с Шенонсо приносивший в несколько раз больший доход. Но и в те времена люди предпочитали платить не столько за вещь, сколько за собственное желание иметь ее.

Существует легенда, что до своего отъезда из Шомона Екатерина встретилась в этом замке то ли с астрологом, то ли с прорицателем-ясновидцем, который предсказал дальнейшую судьбу самой вдовствующей королеве и всем ее детям. Говорили, что это был якобы сам Нострадамус, показавший Екатерине магическое зеркало, в котором королева увидела поочередно лица своих детей. Эти лица описывали в зеркале круги, и сколько было кругов, столько лет и предстояло им править Францией. Последним в этом зеркале королева увидела Генриха Наваррского.

После этого события в 1559 году в Блуа состоялся акт обмена замками: Диана де Пуатье передавала Шенонсо Екатерине в обмен на Шомон. Через год в Шиноне состоялось утверждение договора между королевой-матерью и герцогиней де Валентинуа, и Диана приступила к управлению Шомоном. Вернее, она прислала туда своего представителя, а сама отправилась в Ане. Она так никогда и не побывала в Шомоне. Диана прожила еще шесть лет и умерла на шестьдесят седьмом году жизни, как говорят, до последней минуты оставаясь прежней ослепительной красавицей, которую обожал Генрих II.

Замок Шомон

Что же касается королевы-матери, то она успокоилась, отобрав у своей вечной соперницы Шенонсо, и, расслабившись и облачившись в роскошный траур по скончавшемуся супругу, решила наконец-то отдохнуть от драм и придворных интриг. Но судьба распорядилась иначе.

Так и не пришлось Екатерине мирно пожить в отбитом у Дианы де Пуатье Шенонсо, поскольку королевская власть находилась под угрозой. После кончины Генриха II коронован был Франциск II (1544–1560 гг., король Франции с 1559 г.), только что женившийся на Марии Стюарт (1542–1587 гг., королева Шотландии в 1542–1566 гг., затем была низложена; королева Франции в 1559–1560 гг.). Это был человек слабого здоровья и настолько же слабого характера. Он исполнял все прихоти супруги, которая, в свою очередь, действовала по указке герцога Генриха I Гиза (1550–1588) и Карла Лотарингского (1525–1574), своих дядьев.

Возмущенные до глубины души принцы крови Антуан де Бурбон[68] и Конде[69] никак не могли согласиться с подобным положением дел в стране и затеяли заговор, целью которого являлось устранение Гизов. Принца Конде поддержали практически все мелкопоместные французские дворяне. В феврале 1560 года в Нанте состоялся сбор командующих военными формированиями во главе с провинциальным дворянином по имени Ла Реноди, где было принято решение проникнуть в замок Блуа с целью захвата короля. Но, как это часто случается, ход истории изменил случай. Именно в тот день, когда заговорщики намеревались осуществить свой план, Франциску II вздумалось отправиться на охоту в леса, окружающие Блуа. По дороге он узнал о готовящемся заговоре и решил, что в сложившейся ситуации будет разумнее покинуть Блуа и скрыться за надежно укрепленными стенами Амбуаза. Замок был немедленно подготовлен к обороне.

Портрет короля Франциска II и его жены Марии Стюарт. Художник Жан Клуэ

Одновременно герцог де Гиз посоветовал королю и королеве-матери разработать так называемый эдикт религиозного примирения. Екатерина решила, что успеху эдикта во многом будет способствовать благодушное настроение придворных, для поднятия когорого в католический праздник Средокрестье, отмечаемый в середине Великого поста, в Амбуазе устроили празднества, центром которых явились костюмированные скачки.

Брантом оставил воспоминания об этом, мягко говоря, оригинальном представлении, центром которых стали Франциск Лотарингский[70] и герцог де Немур[71]. Первый оделся в костюм цыганки. В руке он держал запеленутую наподобие младенца обезьяну, страшно напуганную быстрой ездой и непрерывно корчившую зрителям рожи. Второй же оделся как горожанка, а к поясу прикрепил связку ключей, которые звенели, как колокольчики, при каждом шаге коня.

Подобное сомнительное развлечение почему-то не прибавило оптимизма придворным, о чем свидетельствует испанский посол, находившийся в то время в Амбуазе: «Ужас окружающих был столь велик, – писал он, – как будто у ворот замка стояла целая армия». Герцог Гиз усилил охрану Амбуаза и поставил стражу, по численности равную целому гарнизону, в королевских покоях; и все же Франциск II дрожал от страха до самого вечера, пока не подписал эдикт примирения, после чего немного успокоился.

Портрет Антуана де Бурбона. Художник Жан Клуэ

Портрет Людовика I де Бурбон, принца де Конде. Неизвестный художник

Королевы Мария и Екатерина были настроены более оптимистично, а потому решили предпринять поездку в Шенонсо, не обращая внимания на донесения шпионов, будто заговорщики собираются в небольшом замке Нуазе, неподалеку от Амбуаза. Чтобы обезопасить королев, герцог де Немур отправился на разведку, затем возвратился в Амбуаз, собрал войско из пятисот человек, окружил Нуазе, где находилось всего тридцать дворян, и вынудил их сдаться.

После этого затею заговорщиков можно было считать провалившейся. Однако Ла Реноди сделал попытку штурмовать Амбуаз. Король сидел в своих покоях, запершись на ключ. Он вызвал к себе герцога Гиза и предоставил ему чрезвычайные полномочия, приказав подавить восстание.

Обрадованные официально разрешенным беспределом, сеньоры приступили к активным действиям, которые все больше напоминали охоту. Верные королю войска разогнали плохо организованных нападающих, среди которых находилось много не обученных военному делу ремесленников, и захватили большое количество пленных. Сам Ла Реноди погиб в сражении, но те, кто выжил, как государственные изменники были осуждены уголовным судом. В последующие дни Амбуаз превратился в место многочисленных казней; по сообщениям современников, даже стены и ворота замка были увешаны телами казненных.

После этой кровавой расправы Амбуаз стал мрачным и неуютным. В этих стенах просто невозможно было находиться, и двор во главе с королем перебрался в Шенонсо. Шествие выглядело празднично. Герцог Гиз и герцог де Немур гарцевали перед нарядно одетыми дамами, и только принц Конде, ехавший под конвоем, опустив голову, омрачал это великолепное зрелище.

Наконец Франциск II и Мария Стюарт прибыли во владение королевы-матери – Шенонсо. Екатерина Медичи специально пригласила Ф. Приматиччо[72] для оформления замковых интерьеров. Он же сочинял стихи для королевского въезда и составил целый сценарий для такого пышного события. Его девизами пестрели арки и колонны, статуи и алтари.

Когда кортеж приблизился к Шенонсо, наступила ночь, и небо внезапно озарилось заревом: это стреляли сотни пушек на берегу Луары. По этому сигналу крестьяне и арендаторы вышли навстречу кортежу.

У всех в руках были зеленые ветви и черные флаги из тафты, украшенные белой каймой (таким образом отдавалось должное вечной скорби о погибшем супруге королевы-матери).

Крестьянки также стояли вдоль дороги: все нарядно одетые, в причудливых головных уборах, украшенных цветами и яркими лентами. Собравшиеся дружно восклицали: «Да здравствует король!» По пути следования кортежа были рассыпаны фиалки, левкои и цветущие молодые ветви распустившихся весенних деревьев. Екатерина Медичи постаралась всеми силами показать, что народ обожает своего законного государя, и к тому же ей очень хотелось сгладить впечатление от кровавых событий в Амбуазе.

По распоряжению королевы-матери ворота замка были перестроены наподобие триумфальных тосканского ордера. Последний представляет собой аналог дорического, с мощными тяжелыми колоннами, с гладким стволом и четырьмя волютами. Все три арки выходили на центральную аллею, ведущую к замку. Картуши[73] украшали девизы наследных принцев, короля и самой хозяйки замка. Основание колонн увивали пышные гирлянды из плюща, а над колоннами сияла надпись, сочиненная Ронсаром:

Божественному Франциску, Сыну божественного Генриха и Внуку Божественного Франциска, Доброму и счастливому принцу.

Фронтоны также увивал плющ, великолепно декорировавший огромные вазы со стилизованным пламенем. Что именно означало пламя, здесь же объясняли слоганы[74]: «Пламя королевской славы достигнет небес» и «С устранением мятежа восстановлена Божественная слава».

Замок Шато де Нуазе

Рядом с воротами установили на двух необработанных камнях, сохраняющих свою природную фактуру, две колонны с человеческими головами в венках из лавровых ветвей и плюща. Камни украшали золотые львиные головы, через пасти которых били фонтаны в раковины, основания их также пестрели стихами:

На святом балу дриады С Фебом, главным божеством, Купно с мокрыми наядами Освятили все кругом. Древнего Медичи рода Слава, гордость и краса Счастье дарит землям, водам: Он прошел по сим местам. Не губи родник, прохожий, Чисты струи грех мутить, В Шенонсо притекли воды, Дабы целый свет поить.

Огромные дубы рядом с такими оригинальными фонтанами были украшены опять же вазами с вылетающим из них пламенем. Их оплетали гирлянды, зажигающиеся при приближении королевского кортежа.

Когда король пересекал по мосту Шер, он заметил, что рыба, привлеченная вспышками салюта, так и играет в воде, придавая всему действу оттенок фантастический и почти ирреальный.

Терраса Шенонсо была освещена, словно днем, благодаря остроумному пиротехническому устройству: в четырехугольном столбе сделали отверстия различной формы и застеклили их разноцветными стеклами. Огни переливались и бросали отсветы на дивный фасад Шенонсо, играли на ветвях начинающих распускаться деревьев.

Около цветника прекрасной Дианы был устроен посвященный Плутону алтарь, который Екатерина Медичи велела убрать ветвями сосны, самшита и граната. Все это она сделала в память о Генрихе II. Над алтарем возвышалась колонна с золотой головой горгоны Медузы наверху как символ постоянной бдительности королевы. Екатерина намекала таким образом, что целостность Франции в конечном итоге сохранена благодаря ей. Для того, кто не сразу понял назначение алтаря Плутона, давалось стихотворное истолкование:

И ночь и день под рощи сень торопятся стада, И пыль клубится, облачком взлетая. А в вышине – там гимном птичьи стаи Звенят, и оживает край, неласковый всегда. В потоке вод – все десять тысяч волн: Лазоревых барашков стайка вьется… И, если вдруг здесь кто-то рассмеется, Попав сюда, как прежде, счастьем полн, Будь это князь, король иль воин, Случайный гость или по чьей-то воле, Ему скажите: «Путник, оглянись! Святые берега, Где Екатерина, позабыв про гордость Пустых людей, одна, скорбями полнясь, Влачит остаток дней печального вдовства».

Подобный сонет красовался и на холмике напротив алтаря Плутона с двумя львами. Там также утверждалось, что скорбь королевы-матери о погибшем супруге будет длиться вечно.

Еще одна триумфальная арка с колоннами коринфского ордера и статуями двух нимф по краям украшала мост при подъезде к замку. На ней развевались белые знамена, тоже с виршами, воспевающими короля, прославляющими конец волнений и гибель мятежных сеньоров. Нимфы представляли собой фонтаны. Из рогов в их руках лилось вино, и винные брызги рассыпались в воздухе мелкой пылью.

Кортеж медленно двигался по направлению к замку. Когда он оказался у самого его подножия, раздались взрывы петард, в небо взлетели цветные ракеты, а навстречу королю вышла прекрасная девушка в лавровом венке (символ Славы), со стихами, сочиненными во славу государя.

Стены террас у входа в замок украшали росписи Приматиччо. Одна из них изображала алтарь, на котором лежали россыпи белых лилий, а латинская надпись над ней гласила: «Дайте лилий полные пригоршни».

Когда гости подняли головы вверх, обратив внимание на колонны, то увидели, что на одной из них стоит прекрасная девушка, изображающая Славу, о чем свидетельствовали символ в ее руке – труба, а также лавровый венок, украшавший голову. Король глаз не мог оторвать от подобной восхитительной картины. На второй колонне стояла прелестница в образе Ники – богини победы. Не успел король оправиться от потрясения при виде дивного зрелища, как между двумя восхитительными богинями на балконе появилась третья, несомненно прекраснейшая. Она изображала Афину Палладу, воительницу с копьем и мечом, которая обратилась с высоты к Франциску II:

Король французов, с неба, где отец твой живет, Спустилась я, Паллада, показать просторы эти, Что станут заботами моими отныне и вовеки Служить тебе достойным короля жильем.

Красавица, конечно, имела в виду Шенонсо, однако это предсказание так и не осуществилось, поскольку в этом замке Франциск II всегда был не более чем гостем. Эти места не приняли его, и он так и не стал их хозяином.

Но король нисколько не задумывался о своем будущем, тем более что его вниманием владела прекрасная нимфа, которая с высоты балкона осыпала всех присутствующих цветами, гирляндами роз и венками. Вновь вспыхнул фейерверк, и стала видна надпись у ног Паллады: «Алтарь среди потоков».

Таким образом Екатерина Медичи хотела показать, что с этих пор делает Шенонсо как бы своеобразным святилищем Афины Паллады и хочет посвятить ей эти роскошные места.

На этом праздничная часть завершилась, и король, едва войдя в замок, занялся в кабинете улаживанием срочных государственных дел. Ему следовало подписать ряд бумаг, адресованных судьям в провинциях. Во всех указах осуждались заговорщики и содержались призывы к верным сторонникам быть бдительными и изобличать причастных к заговору любыми способами, дабы сохранить в государстве мир и покой.

Шенонсо. В королевских покоях

Тем не менее Екатерина Медичи не собиралась отказываться от развлечений: ведь ей так хотелось сделать сыну приятное, да еще после всех перенесенных недавно волнений, и она организовала на следующий день развлечение на воде. Это был праздничный бой. Буквально все пространство Шера было занято разноцветными барками и галиотами, украшенными белыми, алыми и голубыми гирляндами, лентами и фестонами. Эти корабли и должны были имитировать морское сражение.

Гости в течение целого дня любовались на то, как преследуют друг друга галеоны и как матросы в ярких костюмах бросаются на абордаж. Вода Шера буквально бурлила, причем часто оттого, что вся команда какого-либо корабля оказывалась в его потоках.

На следующие дни начались привычные для того времени выезды на охоту. А замечательные сооружения, предназначенные для торжественного въезда короля, над которыми так долго трудились мастера, были разобраны. Тем не менее Екатерина Медичи так гордилась подобной выдумкой, что никогда не позволила бы уничтожить воспоминание о собственном триумфе. Она решила сохранить все декорации на память. У нее были большие планы по дальнейшему благоустройству Шенонсо, однако сбыться им не было суждено. Как известно, в начале декабря 1560 года Франциск II скончался в Орлеане незадолго до семнадцатилетия от нарыва мозга, вызванного инфекцией в ухе, а семнадцатилетняя королева Мария Стюарт осталась вдовой, навсегда спрятав свои чудные золотые волосы под белым вдовьим чепцом. Такой она и запечатлена на многих портретах – в черном платье и в белом чепце.

Портрет короля Карла IX. Художник Жан Клуэ

С этого времени Екатерине пришлось думать, как самостоятельно править государством. Франциску II наследовал Карл IX (1550–1574 гг., король Франции с 1560 г.), которому к тому времени исполнилось всего одиннадцать лет, и его вступление во власть ознаменовало собой эпоху религиозных войн.

Итак, как бы ни хотелось королеве-матери наслаждаться покоем в Шенонсо, думать приходилось о более серьезных вещах, например о созыве Генеральных штатов в Понтуазе. Только в 1562 году Екатерина прибыла на берега Луары, в Амбуаз, чтобы подписать эдикт, гарантировавший свободу вероисповедания гугенотам, тем более что многие из них были сеньорами, обладавшими огромной политической властью, в том числе и судебной, и данным эдиктом им позволялось проводить собственные богослужения.

В Амбуазе Екатерина задержалась до апреля. Там она проводила время вместе с дочерью Маргаритой, Марго (1553–1615). До наших дней дошли счета расходов на еду для королевского двора, по которым можно получить представление о том, как проходил Великий пост королевских особ.

Безусловно, как истинная католичка, королева была обязана принимать лишь постную пищу, однако делалось все возможное, чтобы это унылое время каким-либо образом скрашивалось и было более приятным.

В счетах, помимо огромного количества хлеба, упоминалось о выдержанном клярете и белом амбуазском вине. Поскольку рыба также являлась постным блюдом, то в документе фиксируется несколько видов пресноводной и морской рыбы, в частности, лосось, окунь, щука, минога, лещ, пескарь, треска. Особенно много в описи карпов и угрей, которые использовались в качестве начинки для пирогов. Иногда рыбу доставляли уже в жареном виде. Кроме того, упоминаются черепахи и улитки. Что же касается мясников, то они во время Великого поста поставляли к королевскому двору сальные свечи и коровье масло, а также рыбу.

Маргарита Валуа в 1560 г. Художник Франсуа Клуэ

Очень много продуктов требовалось для выпечки. В тексте перечислены артишоки и апельсины, оливковое масло и спаржа, сырые яйца и мука, гвоздика и мускатный орех, сахар и розовая вода, пряности и винные ягоды, дамасский виноград и корица, шафран и изюм. Из пшеничной муки делались вафельные трубочки, пропитанные вином и посыпанные сахаром. Успехом пользовались и пироги с начинкой из лосося.

Очень строгим постным днем являлась пятница, но все равно многочисленная армия поваров и прислуги суетилась на кухне, готовя белую рыбу и невероятное количество сладостей. В неограниченном количестве употреблялись овощи и фрукты: артишоки, лимоны, груши, яблоки. Были разрешены рис, рыбный бульон, миланский сыр с розовой корочкой, пирожки, пироги, пирожные, вафли. Даже на ночь королева и ее дочь получали солидную порцию еды «на всякий случай». Мало ли что, можно проголодаться даже ночью. У каждой в спальне стояло не менее восьми подносов с вареньем, огромное количество сладостей и миндаля.

При приблизительных подсчетах получается, что в то время каждый человек, находящийся при королевском дворе, ежедневно получал от 6 до 8 тысяч калорий. Для сравнения можно представить другую цифру: при постоянном тяжелом физическом труде в наше время человек нуждается не более чем в 4 тысячах калорий. В связи с подобным положением вещей становится неудивительным тот факт, что наиболее распространенными болезнями во времена Екатерины Медичи были подагра и камни в почках.

После Пасхи Екатерине Медичи снова пришлось покинуть Луару. Ей нужно было ездить по французским провинциям. Впрочем, она не удержалась и, проезжая мимо Шенонсо, заглянула в свое любимое владение. Она провела там четыре незабываемых дня отдыха. Шенонсо всегда воспринимался ею как самое прекрасное на земле место, где можно отдохнуть и на время забыть о неурядицах в государстве. Она даже успела отдать управляющему ряд распоряжений относительно дальнейшего руководства доменом.

Екатерина была прежде всего разумной хозяйкой. Конечно, она отдавала себе отчет, что траты на содержание двора слишком велики, а потому не следует упускать источников возможных доходов. Доходы от Шенонсо поступали, как и при Диане де Пуатье, в качестве арендной платы.

Екатерина распорядилась, чтобы ей предоставили полную опись поместья, что и было сделано к началу 1565 года. К сеньориальной части относились сам замок вместе с его дворами, сады и кроличий питомник. Что же касается остального, то домен включал в себя 9 ферм, производивших главным образом зерновые: рожь, ячмень, пшеницу. Арендаторы ферм платили не только деньгами, но и натурой: воском, чесноком, перцем, гусями и каплунами, апельсинами и сеном.

Фермеры, арендовавшие земли вокруг Шенонсо, были далеко не простыми крестьянами с грубыми повадками. Многие из них занимали должности при дворе, хотя сами дворянами не являлись. Большинство этих людей жили, как подобает дворянам. Например, хлебодар королевского стола Оноре Легран жил в деревне рядом с Шенонсо. Среди них были и люди, являвшиеся опекунами юных господ благородного происхождения. Большинство этих людей, как бы сейчас сказали, среднего класса, неизменно сохраняли верность короне, которая так ценилась во времена беспорядков в государстве, когда все кругом шаталось. Арендаторы сами сдавали земли, обеспечивали контроль за их разумным использованием, беспокоились об увеличении поголовья хозяйского скота и повышении урожайности.

Шенонсо мог считаться идеальным поместьем, прекрасно организованным в хозяйственном смысле и, кроме того, бесподобно красивым. Екатерина хотела, чтобы ее любимый домен выглядел роскошно, а его сады могли соперничать с лучшими образцами садового искусства ее родной Италии. Королева желала, чтобы здесь идеально сочетались разнообразие и пышность; впрочем, именно этому способствовала естественная красота здешней природы. Тем более что Екатерине не пришлось начинать все с нуля. Диана де Пуатье, ее соперница, тоже предпринимала все возможное, чтобы сделать место отдыха своего возлюбленного романтичным и прекрасным.

Екатерина давно заметила, что на левом берегу Шера осталась невозделанная долина, и давно думала о том, чтобы разместить на этой территории очередной сад. По ее заказу в 1563 году известный керамист Бернар Палисси[75] создал произведение под названием «План сада сколь приятного, столь же полезно придуманного, коего никто никогда не видывал». Королеве данный план весьма понравился, и она так загорелась новой идеей, что отдала распоряжение своим садовникам немедленно начать работы, пока она, в свою очередь, будет совершать столь нужный государству вояж по французским провинциям.

Когда Екатерина вместе с Карлом IX появилась в Шенонсо зимой 1565 года, то увидела преображенный нижний сад с регулярными цветниками и созданными по точным правилам науки террасами, которые поднимались по склону к Шеру. Через сад протекал ручей, питавшийся водами еще двух источников. Склоны у реки тоже не остались без внимания, и там были созданы романтические гроты. Наверху находился амфитеатр и, наконец, верхняя аллея. Садовники позаботились о том, чтобы все дорожки сада представали в обрамлении вечнозеленых кустарников.

В непосредственной близости от входа в поместье располагался старый сад, принадлежавший еще первым владельцам Шенонсо – Бойе. Его засадили тисами, соснами и розмарином. Здесь, в защищенном от зимних ветров месте, неплохо себя чувствовали оливковые и апельсиновые деревья. Природа этого уголка заставляла вспомнить о теплом Средиземном море, а подобное настроение усиливали птичник и зверинец с экзотическими животными.

Необычной сделали и подъездную аллею к Шенонсо. Рядом с главной замковой башней там находилась скала, в которой устроили таинственный грот с искусственно созданными сталактитами и сталагмитами. Пространство украшали терракотовые изображения змей, лягушек и черепах. Везде из невидимых источников били фонтанчики воды, которые собирались в емкости.

В таких водоемах вода постоянно обновлялась во избежание ее застоя. Здесь можно было отдохнуть в прохладе. На специально установленный в гроте стол, выложенный эмалевыми плитками, можно было поставить корзины с едой, цветы, а вино охладить в воде источников. Стол окружали скамьи в три яруса, расположенные наподобие амфитеатра. Грот увенчивала виноградная лоза, оплетающая колонны, за которыми можно было рассмотреть многочисленные ниши и статуи.

Подобно старому саду Бойе, переделке подвергся и цветник, созданный Дианой де Пуатье. Его оградили с юга и с севера длинными беседками на пилястрах. Сплетенные из виноградных лоз, они были выполнены в итальянском стиле, столь любимом королевой-матерью. По распоряжению Екатерины сад пересекли еще несколько сквозных аллей. Как и ее вечная соперница Диана, Екатерина всерьез занималась разведением шелковичных червей.

Екатерина велела провести работы по благоустройству садового лабиринта и площадки для игры в мяч, а потом вместе со всем двором отправилась в Амбуаз, а далее – в Блуа, где и был подписан долгожданный мир между католиками и протестантами и где встретились французские государи и протестантские лидеры, в том числе принц Конде и королева Наваррская.

Портрет Генриха Анжуйского. Художник Жан Клуэ

После этого серьезного государственного шага молодой король Карл IX занялся переделом собственности среди своих братьев. Между прочим, при этом герцог Генрих Анжуйский (1551–1589 гг., в 1573–1574 гг. король Польши, с 1574 г. король Франции Генрих III), получил во владение (помимо Анжу, Фореза и Бурбоннэ) Шенонсо, хотя его официальной хозяйкой по-прежнему считалась Екатерина Медичи. И это понятно: Генрих был любимчиком вдовствующей королевы.

Взойдя на престол, Карл IX еще довольно-таки часто бывал в замках Луары, каждый раз устраивая пышные приемы. Всюду его сопровождала свита, более многочисленная, нежели у Марго, будущей королевы Наваррской. Известно, что только на питание королевской свиты в год уходило более 26 000 ливров. Количество королевских одеяний не уступало женскому гардеробу.

Карл IX невероятно любил украшать себя, и этому не мешал даже траур по брату Франциску. Это были костюмы из серебряной парчи или голубого атласа; роб, подбитые куницами и рысью; саржевые и бархатные плащи, подбитые шелком, часто украшенные золотой бахромой или шнурами. У него было множество атласных шоссов – фиолетовых, алых, белых, из переливающейся тафты.

Для верховой езды существовали отдельные костюмы: из крапчатого бархата, с золотой и серебряной бахромой, алые бархатные манто, парчовые воротники-казаки, дождевики с длинным ворсом.

Шапочки король предпочитал носить маленькие, бархатные, многие из которых украшали жемчуг, тесьма, шелковые розы и ленты. Карл IX, страдавший манией рядиться в женскую одежду, ввел при дворе новую моду: при нем плащи сделались очень короткими, а шапочки – маленькими, напоминающими женские шляпки. На приемах Карл IX обычно появлялся весь усыпанный драгоценностями. Кроме того, ему нравилось носить серьги, и многие молодые дворяне подражали ему, правда, большинство из них ограничивалось одной серьгой в ухе.

Однако время праздников в замках на Луаре заканчивалось, поскольку в стране наступала эпоха религиозных войн, когда на время пришлось забыть о мирных ассамблеях и приемах. Франция разделилась на католиков и протестантов.

Портрет короля Карла IX. Художник Франсуа Клуэ

Только во время перемирия, заключенного в июне 1570 года, король снова вспомнил о замках, где так приятно проводить время, состязаясь в острословии с собеседниками, а заодно развлекаться ни к чему не обязывающими амурными приключениями. В это время Карл IX и Екатерина Медичи приняли в Блуа адмирала де Колиньи, причем противники вели себя весьма любезно по отношению друг к другу. Глава протестантской оппозиции даже посетил королевскую мессу, но все заметили, что он не снял головного убора, как того требовали приличия, и не пожелал преклонить колени.

На некоторое время Блуа стал центром оживленных переговоров дипломатического характера. Екатерина Медичи хотела, во-первых, женить своего младшего сына Франциска Алансонского[76] на Елизавете I Английской (1533–1603 гг., королева Англии и Ирландии с 1558 г.). Во-вторых, здесь же велись переговоры о том, чтобы любимец Екатерины, Генрих, был избран королем Польши. В-третьих, активно обсуждались претенденты на руку принцессы Маргариты: король Себастьян из рода Бурбонов (1554–1578 гг., король Португалии с 1557 г.) и гугенот Генрих Наваррский[77].

За последнего все переговоры вела мать, Жанна д’Альбре. Конечно, она понимала, что ее сыну нельзя жениться без того, чтобы хоть раз не показаться при французском королевском дворе, однако она страшно беспокоилась, что нравы, царившие в среде аристократов, в корне изменят его и, конечно, испортят. «Остерегайтесь любых попыток свернуть вас с жизненного пути и отвратить от вашего вероисповедания, – говорила она Генриху, видимо насмотревшись на времяпровождение знатных господ в замках на Луаре. – Это их цель. И они ее не скрывают. Если вы останетесь там надолго, вам не избежать развращения».

Жанна имела все основания проявлять подобное безудержное беспокойство за нравственную чистоту сына, еще не видевшего в своей жизни ничего, кроме протестантской суровости. Как в Блуа, так и в Шенонсо Жанна видела своими глазами подготовку к карнавалам и сочла предстоящие маскарады и розыгрыши явлениями, мягко говоря, сомнительного свойства.

У нее не вызывал восторга тот факт, что король счел возможным появиться перед придворными с вымазанным сажей лицом; она не находила забавным, что первое лицо в государстве нацепило на спину лошадиное седло. Король-лошадь? По мнению строгой Жанны д’Альбре, все это было отвратительно.

Но еще хуже Карла IX был его брат, герцог Анжуйский. Как и Карлу, ему очень нравились женские наряды, и этой страсти он противиться просто не мог, постоянно переодеваясь в платья, увешивая себя дамскими украшениями.

Кроме того, ссоры между дворянами были явлением обычным. Дрались из-за пустяков и часто не могли даже сказать, за что был убит тот или иной дворянин. В данном случае пользовались стандартной формулировкой: «за разжигание ненависти».

Впрочем, Карл IX, как и его предки, гораздо больше, чем балы и маскарады, любил охоту, и именно этому удовольствию предавался во время своего пребывания в резиденциях на Луаре, тем более что лесные угодья, доставшиеся ему от предков, были поистине неизмеримыми.

Особенно увлекался король охотой на оленей. Брантом свидетельствует, что Карл IX собрал невероятное количество сведений об этих благородных животных и их повадках; среди них были и такие, «которых никогда еще охотник не умел и не мог достать». Карл IX настолько серьезно относился к этому увлечению, что задумал написать книгу, посвященную охоте на оленей. Видимо, король обладал неплохим литературным дарованием, о чем свидетельствует данное сочинение, продиктованное Карлом IX своему секретарю и вышедшее в свет в 1625 году. Пьер де Ронсар не мог удержаться, чтобы не отозваться об этой книге как о поистине великолепной; он счел своим долгом написать по этому случаю «Элегию на книгу об охоте покойного короля Карла IX».

Когда же король не был занят на охоте, то проводил время в окружении музыкантов и литераторов. Он покровительствовал Академии поэзии и музыки и слыл государем просвещенным и тонко чувствующим прекрасное.

Недолго довелось Екатерине Медичи и Карлу IX наслаждаться покоем и думать, что противоречия в среде аристократии исчерпаны. Едва состоялось бракосочетание Генриха Наваррского и принцессы Маргариты, как 24 августа 1572 года в Париже произошла резня гугенотов, вошедшая в историю под названием Варфоломеевская ночь.

Екатерина Медичи повелела начать резню гугенотов после того, как не удалось покушение на адмирала Колиньи. Вождь гугенотов оказывал все больше влияния на Карла IX и убеждал его поддержать восстание протестантов во Фландрии против испанского короля Филиппа II (1527–1598 гг., король Испании с 1556 г., король Португалии с 1581 г.), послав против него объединенную армию католиков и гугенотов. Адмирал видел в этом единственную альтернативу гражданской войне во Франции, однако таким образом он мешал планам Екатерины по установлению мира с Испанией.

Екатерина Медичи, королева Марго и Генрих Наваррский на утро после Варфоломеевской ночи. Художник Эдуард Дебо-Понсан

По мнению ряда историков, в планы королевы-матери не входила массовая резня гугенотов. Первоначально планировалось устранение Колиньи и еще примерно десятка основных военных предводителей гугенотов, а также захват номинальных лидеров гугенотской партии, принцев Бурбонского дома – Генриха Наваррского и его двоюродного брата принца Генриха I Конде[78]. Ненависть парижского населения к гугенотам, а также давняя вражда семейных кланов Колиньи и Гизов превратили намечавшуюся акцию в массовую резню.

В Варфоломеевскую ночь и последующие дни в Париже было убито от 3 тыс. до 10 тыс. человек. После Варфоломеевской ночи около 200 тыс. гугенотов бежали в соседние государства.

На три года Екатерина Медичи забыла о замках в долине Луары. Она появилась там уже после кончины Карла IX, только после очередной серьезной ссоры между своими сыновьями, королем Генрихом III и герцогом Алансонским. Франциск Алансонский бежал в Шамбор, где его и обнаружила не на шутку встревоженная неприятным оборотом дел королева-мать. Она предвидела, что ссора братьев может серьезно осложнить и без того очень шаткое равновесие во Франции.

В Шамборе Екатерина и Франциск Алансонский, как главы партии «недовольных» гугенотов, вели сложные переговоры. Екатерина Медичи прибегла к своеобразной уловке, учитывая распутный характер собственного отпрыска, как, впрочем, и его окружения. Едва к герцогу Алансонскому направлялись его советники, как по знаку Екатерины к ним приближались самые очаровательные дамы из окружения королевы-матери – мадам де Сов или мадам де Монпансье. Говорят, они были прекрасны, как богини, да и сама молодая королева Наваррская частенько составляла компанию этим любезным женщинам.

Благородные сеньоры, известные своим горячим темпераментом, просто не могли, да и не хотели отказаться от столь соблазнительной возможности – приятно провести время с очаровательной дамой, которая и сама не против этого. Герцог Алансонский немедленно вел свою гостью в покои, где демонстрировал утварь с гравировкой неприличного содержания; во всяком случае, подать на стол один из кубков его коллекции вряд ли кто решился бы. Что касается Генриха Конде, то у него страсть прямо-таки кипела в крови: видимо, сказывалось наследие предков, также славившихся бурным темпераментом. А уж о Генрихе Наваррском и его многочисленных романах известно всем: возможно, именно благодаря им он стал героем огромного количества литературных произведений, действие которых нередко разворачивалось в замках Луары; достаточно вспомнить хотя бы «Графиню де Монсоро» Александра Дюма-отца (1802–1870).

Портрет герцога Франсуа Алансонского. Неизвестный художник

Таким образом, в результате многочисленных ухищрений королевы-матери, а также ее беспрерывных поездок по замкам благородных сеньоров в долине Луары, в 1576 году удалось заключить мир, который историки впоследствии назвали «мир брата короля». Этот документ был выгоден прежде всего герцогу Алансонскому: он добился восстановления в правах жертв Варфоломеевской ночи и разрешения на проведение протестантских служб всюду, за исключением Парижа и тех мест, где в тот момент находился королевский двор.

Через шесть месяцев в Блуа были созваны Генеральные штаты, главной целью которых являлось решение денежных проблем, возникших в связи с религиозными войнами. Перед этим знаменательным событием в Блуа провели капитальные отделочные работы, все стены обили новыми роскошными коврами и гобеленами.

В это время королевский двор уже практически постоянно находился в Париже, и королева-мать относилась к путешествиям без энтузиазма. К тому же вслед за королевской семьей отправлялся весь необъятный штат прислуги, включая шутов, астрологов и любимых домашних животных вроде приносящего счастье попугая. Всего в Блуа из Парижа отправились более 8 тыс. человек. Генрих III прибыл в родовое гнездо в первой половине ноября и вместе со всеми придворными остался там ждать открытия Генеральных штатов, которое сам запланировал на начало декабря.

А замок тем временем жил своей обычной, связанной церемониалом жизнью. Двор замка было положено подметать и убирать до того времени, как король проснется. То же касалось уборки лестниц и мусора. Обычно Генрих III вставал в десять утра и после легкой закуски и чтения срочных посланий присутствовал на мессе. Обедал король в 11 часов утра. При этом он хотел, чтобы с ним вели разговоры на различные философские темы, а также обсуждали вопросы морали и нравственности. Поэтому присутствовавшие обедали под речи флорентийского медика, посвященные воздержанности, или под рассуждения секретаря Ронсара – Амадиса Жамина[79] – о природе правды и лжи. Некоторое время Генрих III любил слушать за трапезой высказывания Жана Бодена[80], но потом тот выступил на сессии Генеральных штатов в защиту мира, чем снискал королевскую немилость, и больше его на обеды не приглашали.

Среди прочей компании, приятной королю во время его обедов в Блуа, можно упомянуть красавиц из окружения королевы-матери. Маргарита Наваррская также неизменно развлекала своего брата со свойственным ей остроумием. Приглашенные мужчины ценились в основном за ум и умение вести беседы; чаще всего Генрих III беседовал с Пьером де Ронсаром, Амадисом Жамином[81] и просвещенным в области литературы и философии Филиппом Депортом[82].

Генрих III терпеть не мог, когда еда готовилась в самом замке. Он строжайше запретил заниматься этим в стенах Блуа, поскольку усматривал в процессе приготовления пищи неуважение к его августейшей особе. К тому же у него часто возникала причуда пообедать во время охоты, и поварам приходилось доставлять блюда прямо в глухую чащобу. В этом случае устраивали несколько столов. Один, разумеется, для короля, прочие – для дворецких, камергеров и камердинеров. Король требовал, чтобы в это время за его спиной никто не стоял и ни в коем случае не подходил близко к креслу и не толкал его. Говорить с королем разрешалось исключительно о добродетелях и ни о чем другом, пустом, по его мнению. Вообще обед мог происходить в любое время: это зависело только от желания короля, но что касается ужина, то он устраивался исключительно в 6 часов вечера и никак не позже.

Специальный персонал перед подачей блюд на королевский стол тщательно проверял, хорошо ли они приготовлены и придутся ли по вкусу королю. То же самое касалось мундшенков, которые, предварительно попробовав вино и одобрив его вкусовые качества, затем передавали бокал первому врачу – за ним и оставалось последнее слово.

В четверг и воскресенье после ужина в Блуа устраивались балы, на которых присутствовали августейшие особы, принцы и принцессы, знатные сеньоры, придворные дамы и привлекательные девушки. В зале располагались музыканты. Здесь же находился стол с фруктами и не более двадцати небольших скамеечек, предназначенных только для особо знатных сеньоров, имевших право сидеть в присутствии короля.

Блуа. Лестница

В остальные дни король предпочитал проводить время в комнате королевы, слушая музыку и наслаждаясь обществом всей своей огромной свиты – принцев и дворян. Если же он желал совершить прогулку, то весь двор отправлялся следом за Генрихом III.

Приятное времяпровождение на несколько месяцев пришлось отложить в связи с собравшимися в Блуа Генеральными штатами (это событие проходило с декабря по март 1576 года). 326 депутатов собрались 6 декабря в большом зале и с нарастающим ужасом выслушали речь короля о положении в стране, которое тот оценил как бедственное: денежных средств катастрофически не хватало, говорил Генрих III, поскольку война разорила страну до предела. Короля поддержал и канцлер, представивший счета по долгам государства. Предстояло два пути погашения долга в 100 млн ливров: либо увеличивать налоги, либо уменьшать расходы. Депутаты решили, что предпочтительнее последнее.

Вероятно, многим из них подобная мысль пришла в голову после того, как депутаты увидели сестру короля – Марго. Эта дама задавала тон при дворе, и о ее роскошных модных туалетах слагались легенды. Так и в этот раз: в то время как ее брат-король произносил пламенную речь о денежных трудностях и финансовой пропасти, над которой балансирует страна, взглядами присутствующих владела только Марго. Вот как описывает ее появление на открытии Генеральных штатов в Блуа Брантом: «Я видел эту великую королеву на первых Генеральных штатах в Блуа, в тот день, когда король, ее брат, произносил торжественную речь; она была одета в оранжевую с черным роб, и черное поле было усыпано многой отделкой, и в большой королевской мантии, достойной ее ранга, и когда она села, то показалась такой прекрасной, что я слышал, как люди в собрании – а их собралось больше трехсот – говорили, что были более очарованы созерцанием сей божественной красоты, нежели серьезными и исключительно важными словами короля, ее брата, хотя его речь была самой лучшей».

Портрет Маргариты Валуа, королевы Наваррской. Неизвестный художник

После этого начались долгие перипетии заседаний, на которых выступали также представители от дворянства и духовенства. Сторонники Лиги[83] желали и дальше продолжать борьбу с протестантами до последнего, и громче всех выступал маршал де Монморанси[84]. Встревоженные подобным оборотом дела король Наваррский и принц Конде пытались убедить Генриха III, что Франции, как никогда, нужен мир. В целом же речи выступавших как с одной, так и с другой стороны сводились к парадоксальной сентенции: «Нужно продолжать войну, чтобы достичь религиозного мира». В то же время король мог вести привычный, то есть роскошный, образ жизни только в том случае, если он забудет о войне со своими подданными, несогласными с официальным вероисповеданием.

Положение осложнялось еще и тем, что у короля во время этих ответственных переговоров произошло личное горе: погиб его любимый миньон[85], барон Анри де Сен-Сюльпис (ок. 1555–1576), самый красивый из окружавших Генриха III миньонов. Он поссорился с виконтом де Боном, фаворитом брата короля Франсуа Анжуйского (бывшего герцога Ангулемского), когда играл с ним в мяч. Поскольку выяснить отношения на месте не дали многочисленные свидетели, то виконт прибег к далеко не благородному способу устранения обидчика. Он подослал к нему наемных убийц во время вечернего бала в Блуа, которые и закололи несчастного Сен-Сюльписа.

Король назначил судебное разбирательство по делу об убийстве, в результате которого виконт де Бон был признан виновным, но, так как он предусмотрительно бежал, то таковым его признали заочно. Заочно его приговорили к казни, но это не играло особой роли, поскольку герцог Анжуйский вступился за своего фаворита, а впоследствии сделал его правителем Турени.

Блуа. Спальня короля Генриха III. Здесь был убит герцог Гиз

Кстати, из-за чрезмерной привязанности к красивым молодым людям репутация короля сильно страдала; не раз в многочисленных памфлетах его объявляли содомитом. Сен-Сюльпис, получивший прозвище «Колетт» из-за пристрастия к огромным воротникам, не был единственным любимцем Генриха III. Король любил также его брата, не менее красивого Жака де Келюса (1554–1578). О нем сплетничали не особенно много: при всем желании поводов не находилось. Этот человек погиб во время знаменитой «дуэли миньонов».

Среди остальных королевских фаворитов известны Франсуа д’О (1535–1594) и нормандец Франсуа д’Эпине де Сен-Люк (1554–1597). Последний, на которого королевские милости сыпались буквально как из рога изобилия, рассорился со своим господином после свадьбы, на которой настоял Генрих III. Жанна де Коссе де Бриссак была чрезвычайно богата, но, видимо, это не являлось для Сен-Люка решающим фактором. Девушка была горбата, зла и любила посплетничать. Это не могло вдохновлять честолюбивого молодого человека и, хотя ослушаться короля он не мог, но этой женитьбы так ему и не простил.

Итак, переговоры были трудными и испортили королю много нервов, а потому королева-мать решила, что не мешало бы отвлечь его на время от государственных дел, и пригласила из Венеции театральную труппу «Джелози». Но и тут не обошлось без проблем. Итальянских актеров по дороге в Блуа захватили гугеноты и отказывались их отпускать, требуя выкуп. Пришлось Генриху III отдать деньги. Видимо, он очень соскучился по праздникам. Наконец итальянцы прибыли и начался маскарад. Король появился на нем, густо напудренный и крепко надушенный, в женском платье с огромным декольте. Его лицо украшали мушки, а декольте обнажало грудь.

Видимо, все это представление настолько потрясло депутатов, что они активно начали обсуждать меры по восстановлению мира в стране. В марте прения по всем вопросам закончились, депутаты разъехались, а Генрих III покинул Блуа, чтобы провести несколько дней сначала в Амбуазе, потом в Шенонсо. В последнем замке он задержался особенно надолго, почти на два месяца, а в это время герцог Анжуйский, имевший собственные представления о том, как нужно урегулировать положение дел в стране, захватил крепость Ла-Шарите-сюр-Луар. Эта крупная крепость расположена в стратегически важном месте – здесь единственный возможный проход через Луару в районе, где берега отвесные.

Генрих III воспринял взятие Ла-Шарите-сюр-Луар как подарок, преподнесенный ему братом. Он решил, что герцог Анжуйский заслужил роскошный праздник.

Для проведения этого праздника был выбран Плесси-ле-Тур. Описание данного представления известно по рассказам Пьера де л’Этуаля[86], охарактеризовавшего его как «остров гермафродитов». Среди присутствующих был сам король, его брат – герцог Анжуйский, сеньоры де Гиз и другие. Современники говорят, что пир, устроенный королем, очень быстро перешел в самую настоящую оргию. За столом благородным дворянам прислуживали дамы в мужской одежде, все, как одна, в зеленой. Король решил, что зеленый цвет для данного случая подходит лучше всего, поскольку символизирует молодость и, как бы сейчас сказали, нон-конформизм. Видимо, этого последнего качества у его величества хватало в избытке.

В свою очередь, Екатерина Медичи, как заботливая мать, тоже пожелала сделать подарок сыновьям и устроила специально для них праздник в Шенонсо. Те прибыли в замок в сопровождении многочисленных друзей. Королева-мать была рада, что может примирить бывших врагов, а заодно доказала, что может устраивать праздники не менее непристойные, нежели ее отпрыски. Во всяком случае, банкет в Плесси-ле-Тур показался по сравнению с задуманным Екатериной невинной шалостью.

Ла-Шарите-сюр-Луар

Столы установили около знаменитого «источника в скале». Король, как всегда, явился в чрезмерно декольтированном женском платье, с совершенно открытой грудью и усыпанный с головы до ног драгоценностями. Окружали короля его миньоны – все нарумяненные, завитые и накрашенные. Герцог Анжуйский тоже предстал в окружении друзей.

Екатерина ограничилась тем, что наблюдала за забавами своих детей, а Маргарита Наваррская пребывала в полнейшем восторге, поскольку за ней много ухаживали и она имела возможность выбирать самых молодых и привлекательных сеньоров. Она была невероятно хороша собой. Но предоставим слово Брантому: «Я как-то видел ее, и другие вместе со мной, одетую в роб белого атласа, с многочисленными украшениями и несколькими алыми вставками, с вуалью из крепа или римского газа каштанового цвета, будто небрежно наброшенной на голову; но никто никогда не созерцал ничего более прекрасного…

Я также наблюдал иногда, как она делала прическу из своих собственных волос, не прибавляя к ним никаких шиньонов; и, хотя она обладала совершенно черными волосами, доставшимися ей от короля Генриха, ее отца, она столь искусно умела их скручивать, завивать и укладывать по примеру своей сестры, королевы Испании[87], что такая прическа и убор очень шли ей и были лучше, нежели что-либо другое».

Придворные дамы и фрейлины – все полуобнаженные и с распущенными волосами – прислуживали благородным господам. Большинство из них были одеты в мужскую одежду. В частности, на празднике блистала обворожительная и легкомысленная мадам де Сов, о которой рассказывали: «Она спала то с одной партией, то с другой». Неменьшей доступностью пользовались мадам Шатонёф, которая, хотя и позволяла себе вольности в отношениях с мужчинами, но своему супругу простить подобного поведения не пожелала и через несколько дней после маскарада, застав его на месте преступления с одной из прелестниц, решила, что будет лучше для всех заколоть его кинжалом немедленно (современники сочли этот поступок «отважным»); и мадам де Монсоро, героиня не менее кровавого эпизода, которую Александр Дюма счел достойной романа, хотя его Диана де Монсоро была невероятно целомудренна в отличие от своего прототипа.

Брантом писал об этом празднике коротко: «…это был чудовищный пир, на котором языческие вольности перешли все границы».

Едва стемнело, как над парком вспыхнули разноцветные огни фейерверков. По течению Шера в бархатной темноте плыли плоты, на каждом из которых сияли таинственные, почти призрачные огни. В результате подобной иллюминации вода светилась, и отраженный свет падал на арки мостов и роскошную галерею Шенонсо.

Дополняла картину пресловутая группа комедиантов из «Джелози», которые веселили изрядно выпивших гостей непристойными шутками, что, впрочем, вполне соответствовало их настроению. К итальянцам присоединились любимые шуты Генриха III, Шико[88] и Сибило, и тоже замечательно вписались во всеобщий спектакль-оргию.

Зрелище развлекающихся молодых благородных господ было поистине великолепным. Их костюмы сверкали красными и золотыми отсветами, зеленоватые и голубые оттенки тканей переливались и мягко колыхались, подобно перьям фантастических птиц. Они мерцали в свете свечей, а сверху к ногам танцующих непрерывным дождем сыпались розы.

Итальянские комедии, разыгрываемые «Джелози» в Шенонсо, являлись импровизированными, и их сюжетами были традиционные для Италии измены и любовные интриги. Из прочих особенностей можно упомянуть непременные насмешки над испанцами и рекламу итальянской кухни, блюда которой персонажи неизменно перечисляли в своих монологах: фазаны, лазанья, каплуны и жареная телятина. Были весьма популярны у зрителей и откровенно неприличные сцены, скабрезные шутки, которые встречались со смехом и энтузиазмом. Для подобных представлений не требовалось ни дорогих костюмов, ни сложных декораций, а потому они могли устраиваться в любом просторном помещении замка.

По прошествии праздников Екатерина Медичи снова задумалась о том, как сделать свое любимое поместье Шенонсо еще более прекрасным, чем прежде, тем более что Жак Андруэ дю Серсо[89] представил ей большой проект под названием «Самые превосходные строения Франции». По этому проекту предусматривалось, что знаменитая галерея Шенонсо с южной стороны должна быть окружена овальным салоном с восемью окнами, откуда открывался роскошный вид на реку Шер.

Вид перед фасадом замка предполагалось дополнить террасой, а основное строение увеличить дополнительно благодаря постройке двух жилых корпусов. Они должны были создавать единый ансамбль с капеллой и библиотекой. Когда эти два корпуса были построены, они, похожие на огромные раскинутые крылья, увеличили замок, а заодно связали его с правым берегом Шера. В первом крыле разместили зал для игры в мяч, а в правом устроили ряд комнат, связанных в западной части строения с галереей.

Екатерина Медичи мечтала, чтобы двор перед замком имел форму эллипса. С колоннами и портиком он должен был напоминать в миниатюре площадь перед собором Святого Петра в Риме, а потому королева-мать подумывала о том, что было бы разумнее разобрать старую башню Маркеса, которая мешала осуществлению этого архитектурного проекта. При этом в центре каждого полукружия портика, ведущего к огромным, освещенным через купола залам, должно было казаться, что перед зрителем не четыре ряда колонн, а только один.

Проект был очень дорогостоящим, а потому, естественно, доходов от одного Шенонсо на его осуществление не хватило бы. Пришлось прибегнуть к принудительным займам у богатых французских сеньоров и итальянских банкиров. Впрочем, те остались не в убытке и в будущем, как известно, вернули свое потраченное состояние увеличенным вдвое.

Тем временем герцог Анжуйский, вдохновленный как военными победами, так и последовавшим за ними вознаграждением, покинул Шенонсо и взял Иссуар, один из центров гугенотов. Генрих III был в таком восторге, что даже предложил немедленно переименовать Шенонсо в Бон-Нувель. Судя по всему, его позиции в государстве укреплялись, и следовало дальше настаивать на окончательном заключении мира между протестантами и «недовольными». Король покинул Шенонсо и отправился на место переговоров в Пуатье, однако по дороге заехал в Плесси-ле-Тур и не мог удержаться от соблазна остаться в этом гостеприимном месте на целый месяц.

Заключение мира в конце лета 1577 года вновь ни к чему не привело. Вскользь можно упомянуть, что после этого события Генрих III вернулся в Париж, где произошла знаменитая дуэль его миньонов и сторонников герцога Анжуйского. Потерю Келюса и Можирона Генрих III пережил очень тяжело, и отношения между братьями снова накалились до предела, в результате чего герцог Анжуйский бежал в долину Луары, а вслед за ним вновь последовала королева-мать. Только на этот раз переговоры успеха не принесли. Герцог Анжуйский решил вовсе покинуть страну и отправиться в Нидерланды, а Екатерине пришлось проехать через всю Луару, чтобы встретиться с зятем, Генрихом Наваррским: она беспокоилась, как бы тот вновь не предпринял столь разорительных для французской короны военных действий.

Естественно, что королева-мать не могла не заглянуть в свой любимый Шенонсо, хотя бы для того, чтобы проверить, какими темпами продвигаются там строительные работы. К ее приезду уже был готов новый фасад. До наших дней он не сохранился, однако благодаря рисункам можно составить представление, как выглядел Шенонсо в конце правления Генриха III. Его вид был, несомненно, весьма живописен и оригинален. По приказу королевы в фасаде были прорублены дополнительные окна, чтобы каждая комната имела по два окна вместо одного, а на каждом этаже был устроен центральный проем. Каждое окно отделялось от другого фигурами Геркулеса, Афины, Кибелы и Аполлона, поддерживающими фриз. Центральный балкон украшали башенки, наверху которых красовались излюбленные Екатериной вазочки с пламенем.

Все эти скульптуры придавали и без того столь прекрасному строению, как Шенонсо, вид совершенно фантастический, почти сказочный. Этот замок, казалось, говорил, что создан для празднеств, фейерверков, пышных въездов благородных господ, похожих на оживших богов, и этот образ поддерживали боги рукотворные – каменные скульптуры, словно символизирующие небесное наиболее достойным и благородным представителям мира сего.

На переднем дворе замка возвели служебное крыло в соответствии с планом Филибера Делорма[90]. Поскольку здание по форме напоминало императорскую корону, то и название оно получило «Императорские своды». Чтобы укрепить перекрытие с большими пролетами, архитектор использовал сложную решетчатую конструкцию, состоящую из частей, соединенных между собой посредством шипов в замок. Здесь находились комнаты для дворян из свиты Екатерины Медичи, священника, а также винный погреб.

Расположенный рядом с замком хутор Гранж сделали территорией, на которой располагались внутренние службы, мастерские и конюшни. Что касается парков Шенонсо, то вокруг них возвели рвы, обложенные камнями. От Шера парки отделялись посредством двух шлюзов, сдерживающих воду.

Покои Екатерины Медичи в Шенонсо прекрасно сохранились до настоящего времени. Они состоят из большой комнаты, расположенного рядом «зеленого» кабинета, отделанного изящными гобеленами и обставленного мебелью с зеленой обивкой, и маленькой библиотеки. Потолок библиотеки, выполненный из дуба, прекрасно смотрится благодаря многоугольным кессонам, на которых можно увидеть инициалы сеньоров, владевших Шенонсо. Это помещение на первый взгляд кажется скромным, но затем начинаешь осознавать его великолепие и оригинальность замысла королевы-матери, которая сделала свои покои центром всего роскошного строения, поражающего воображение своими изящными галереями и свободно раскинувшимися крыльями.

Екатерина Медичи часто бывала в Шенонсо. Она находилась там и в конце 1584 года, когда в этом районе разразилась эпидемия чумы. Королеве пришлось срочно покинуть поместье, но, несмотря на поспешность, несколько придворных дам королевы-матери заразились этой болезнью и умерли. Их похоронили в Амбуазе пышно, со всем подобающим великолепием, хотя боязнь заразиться и была весьма велика. После этого королева-мать при каждом возможном случае возвращалась в Шенонсо. Только здесь она чувствовала себя по-настоящему хорошо. Она успокаивалась и на время забывала о государственных заботах, а также о постоянных оскорблениях, которые ей приходилось терпеть от молодых честолюбивых дворян из свиты ее сына, наивно (Екатерине думала – нагло и сумасбродно) предполагавших, что достаточно сильны для того, чтобы пытаться оспорить ее власть.

Портрет Луизы Лотарингской-Водемон. Художник Жан Ребель

Наверное, никто не любил так долину Луары, как Екатерина Медичи. Она проводила время то в Шенонсо, то в Блуа. Там она часто принимала Генриха III, все больше любившего появляться в обществе своего шута Шико. Благодаря шуткам, которые король находил столь забавными, он заслужил должность кастеляна в замке Лош, в результате чего получил возможность приобрести в Турени дом и виноградники.

А у Екатерины Медичи была возможность постоянно наслаждаться спектаклем, который устраивали для нее в замках придворные. Вообще с некоторых пор жизнь при дворе превратилась в сплошное представление. Язык театрального действа стал использоваться в практике повседневного общения дворян. Вероятно, таким образом, как они полагали, человеческие чувства способны возбуждаться сильнее, а заодно и окружающие быстрее поймут, чего именно добивается от них человек, решившийся на экстравагантное представление.

Для некоторых, как, например, для Луизы де Водемон[91], подобное проявление чувств уже давно считалось естественным, и спектакли королевы-матери воспринимались уже как нечто привычное и неизбежное.

Однажды королева-мать решила поразвлечь послов из Италии, находившихся в то время в Шенонсо. Она пригласила их в вестибюль, который вел в ее апартаменты, и приказала совершенно убрать освещение. Далее взорам собравшихся предстало шествие придворных дам в туниках и в масках, напоминающее процессию кающихся грешников. Невидимый хор сопровождал шествие прелестниц, которые в одной руке сжимали свечу, а в другой – как бы кнут для самобичевания, на котором вместо ремней трепыхались разноцветные легкомысленные ленточки.

Дамы обмахивались ленточками и уныло напевали слова песенки, специально написанной по этому случаю маршалом де Рец[92]:

Напрасно постоянство так долго мы хранили, Взамен за нашу верность не видя ничего, Мы прямо здесь покаемся и этот мир покинем.

Но, видимо, подобное решение не устроило милых дам, и в глубине души они понимали, насколько глубоко не правы, а потому собрались тесной компанией и постановили, вовремя опомнясь:

Нет, постойте, несправедливо так поступать: За ошибки другого сносить наказанье, И теперь на любовь будет разум влиять.

Успокоившись на этом, кающиеся грешницы немедленно сбросили туники и власяницы и в переливах вспыхнувшего света предстали в ином обличье. Они были одеты в легкомысленные, но очаровательные наряды. Дамы мило улыбались и танцевали перед гостями. Так в замках Луары зарождалось новое искусство – барокко с типичными для него приметами: публичной демонстрацией чувств и страданий, включая нервные срывы. Это оригинальное новшество считалось полезной психотерапией, поскольку позволяло в жизни избавляться от подобных переживаний, особенно если они были продемонстрированы перед публикой.

Спектакль, разыгрываемый в замках Луары к концу правления Генриха III, все более незаметно переходил в трагическое действо, и его последней сценой стало убийство герцога Гиза в период заседания вторых Генеральных штатов в Блуа. Это был, по сути, последний спектакль, устроенный династией Валуа.

Конечно, на повестке дня, как и во время первых Генеральных штатов, стояли денежные проблемы, но все же главным было устранить опасного противника Короны – герцога Гиза с его оппозицией, которая на глазах набирала силу. Католическая партия решительно требовала уничтожить протестантскую партию, но король не мог на это решиться, тем более что он прекрасно понимал: теперь главным и единственно достойным претендентом на трон остается глава протестантов Генрих Наваррский.

В то же время борьба предстояла трудная, поскольку Католическая лига приобрела в обществе огромный вес. Ее сторонники требовали от короля запрещения протестантских месс и, как следствие, продолжения братоубийственной войны, которая грозила стать бесконечной.

Гиз поднял восстание в Париже, из-за чего Генриху III пришлось бежать в долину Луары. Он, словно повинуясь древнему инстинкту, чувствовал, что эта земля не выдаст его, защитит и подскажет правильное решение.

Генрих Гиз в молодости

В сентябре в Блуа начали собираться депутаты вторых Генеральных штатов. Пока шли долгие процедурные споры, они до 13 октября просто слонялись без дела по дворам замка, среди златотканых гобеленов с изображением фантастических сюжетов и мифологических персонажей.

Торжественное открытие сессии в Блуа состоялось 16 октября. На нем присутствовали более 500 человек. Король и герцог Гиз, появившись в зале, представляли собой разительный контраст: самоуверенный герцог в белом атласном костюме и в сопровождении огромной команды телохранителей, и король, одетый предельно просто. Гиза приветствовали овациями и одобрительными возгласами, тогда как короля встретили в полном молчании. Один из очевидцев писал, что Гиз «смотрел на своих сторонников пронзительным взглядом, словно пытаясь укрепить их в надежде на осуществление его намерений, его везения и его величия, словно говорил без слов: “Я вас вижу”». Он рвался к власти и был убежден, что уже держит ее в руках.

Встреча короля Генриха III и герцога Генриха Гиза в Блуа накануне открытия сессии Генеральных Штатов

Король выступил со спокойным достоинством и напомнил, что вассалы должны хранить верность своему королю-сюзерену, ибо к этому их обязывает древняя честь. Напомнив об этом, он решительно высказался против Лиги, и Гиза в частности:

«По моему священному эдикту о Союзе, все другие лиги не могут законно существовать при мне, и… ни Бог, ни долг не позволяют этого и даже категорически запрещают; поскольку всякие лиги, объединения, обряды, интриги, сговор и набор людей и сбор денег, а также их получение в королевстве и за его пределами входят в компетенцию короля, если таковое совершается не от имени Его Величества, во всяком монархическом обществе с хорошим законодательством это является преступлением против суверена.

Некоторые знатные сеньоры моего королевства вступали в подобные лиги и объединения, но, проявляя мою обычную доброту, я хочу забыть все, что было, однако, так как я должен ради вас сохранять королевское достоинство, я объявляю отныне и впредь, что после того, как будут оглашены законы, кои я собираюсь принять на моих Штатах, те из моих подданных, которые останутся в подобных организациях или вступят в них без моего согласия, будут задержаны и им предъявят обвинения в преступлении против Королевского Величества».

Поскольку речь дышала достоинством и к тому же была удачно построена, собравшиеся встретили ее аплодисментами к большому неудовольствию Гиза. Все его сторонники хранили гробовое молчание.

Да, говорил король, ему страшно не хватает денег. «Мне очень досадно, что для поддержания королевского величия и содержания необходимых должностей королевства необходимы большие деньги; лично меня они мало интересуют, но это неизбежное зло. Войну ведь тоже невозможно вести без денег. Мы уже находимся на верном пути к истреблению ереси, но чтобы этого достичь окончательно, снова понадобятся деньги».

На следующий день депутаты, однако, не без влияния Гиза, отказались принять важную клятву «поддерживать и соблюдать все действия Короны, касающиеся власти, верности и повиновения Его Королевскому Величеству». Все сословия, каждое по своим причинам, оказались едины в этом вопросе.

В свою очередь герцог Гиз при содействии архиепископа Лионского[93] решил заставить короля отказаться от собственной речи. Он подготовил новый проект, оскорбительный для короля, и отправил своих людей печатать отредактированный вариант документа в типографию, а затем пытался заставить Генриха III подписать его.

Депутаты поддержали мятежного герцога и объявили: если их условия не будут приняты, они немедленно покинут Блуа. Прежде всего они требовали причислить к противникам короны не Гиза, а Генриха Наваррского и признать его самого и его потомков недостойными права наследования престола. Что будет дальше, они не сказали, но ясно подразумевалось, что теперь баррикадами покроется не только Париж, войной будет охвачена вся страна.

Король и депутаты разговаривали как глухие: не слыша и не понимая друг друга. Генриха III никто не хотел поддержать, а все его отчаянные просьбы о выдаче хоть какой-нибудь приличной суммы денег летели в пространство безответно.

Что касается Екатерины Медичи, то она была серьезно больна и практически не покидала своих покоев. Лишь изредка она находила в себе силы пройтись по галерее Оленей, расположенной над замковым рвом. И все же, узнав о тяжелом положении сына, она переговорила с представителем третьего сословия Шапель-Марто, и ее слова диктовало отчаяние. Екатерина говорила: «Вы требовали продолжения войны до искоренения ереси. Если же теперь вы ничего не можете дать для продолжения этого дела, это означает просто – одной рукой давать, а другой – отнимать. Если вы будете упорствовать, то только разгневаете короля». Естественно, что эти слова не возымели ни малейшего действия на депутатов. Они продолжали твердить одно: если их требования останутся без ответа, они покинут Блуа, а Короне останется ожидать народного бунта.

Мало того, на заседании 24 ноября перед королем произнес речь архиепископ Буржский. От имени третьего сословия он заявил, что королю следует в скором времени ожидать народного бунта, а денег он все равно не получит. Все деньги находились у третьего сословия, и оно прекрасно осознало, кто теперь станет фактическим правителем страны. Корона получила окончательный отказ в кредитах. Это был уже откровенный вызов Генриху III; впрочем, он мог бы и не удивляться, поскольку большая часть депутатов относилась к Лиге Гиза.

Гиз мог бы торжествовать победу, что он и делал несколько дней, пребывая в эйфории, пока неожиданно не понял, что отказ в кредитах бьет и по нему, потому что не позволяет вести войну с его основным противником – Генрихом Наваррским, претендентом на корону, о которой сам Гиз мечтал, и не без основания.

2 декабря депутаты были приглашены на утренний церемониальный туалет короля. Все они были поражены нищетой, которая за время проведения Генеральных штатов воцарилась в замке. Тем не менее подобное обстоятельство нисколько их не смутило: они желали добить короля и считали, что находятся в одном шаге от этого.

Екатерина Медичи в старости

В то же время герцог Гиз усилил свою личную гвардию. Ему казалось мало того, что он довел Париж до точки кипения, и теперь хотел устроить такое же кровавое представление и в других городах страны. Он потребовал себе Орлеан, и измученному королю ничего не оставалось, как уступить ему. Едва ли не каждый день Генрих III получал донесения о планах Гиза свергнуть законного правителя. И наконец добрый и мягкий по натуре король дошел до предела. Он был до крайности измучен и унижен. Теперь он хотел только одного: как можно скорее избавиться от своего мучителя, любой ценой. Тем более что если бы погиб Гиз, замолчала бы и вся его оппозиция, это он понимал.

Теперь уже стало ясно, что веселое время празднеств, сумасбродств, охотничьих забав и беззаботных игр, которыми славились замки Луары, закончилось навсегда. Король сделался мрачным, впал в депрессию и уже не мог чувствовать ничего, кроме глухо нарастающей злобы и по отношению к Гизу, и к депутатам. Королева-мать была уже глубоко и безнадежно больна и больше не могла помочь советами своему, по сути, обреченному сыну, чем бы ни закончилось противостояние.

23 декабря первая сцена трагедии в Блуа была разыграна. В зал, где собрались депутаты, вошел вооруженный Франсуа де Ришельё[94] в окружении верных королю гвардейцев и отдал приказ об аресте некоторых депутатов как заговорщиков. Несмотря на протесты и крики о депутатской неприкосновенности, под стражу были взяты пять наиболее близких Гизам депутатов.

С этого времени и сам Гиз начал получать предостережения, что короля следует всерьез опасаться. Из Парижа жители города прислали ему кольчугу, обработанную белой тафтой. Герцога просили надевать ее каждый раз, когда он соберется идти на прием к Генриху III. После наблюдений за действиями Гиза в замке Блуа в своем дневнике врач Екатерины Медичи, итальянец Филиппо Кавриана, писал, что беспокойство главного врага короны и его сторонников ощущается им совершенно явственно. Вероятно, «они опасаются, – отмечал Кавриана, – как бы король не устроил ему и его родственникам Сицилийскую вечерню». Итальянец вспоминал в данном случае исторический эпизод, произошедший в 1282 году, когда население Палермо восстало против захватившей его армии французов и не успокоилось, пока не перебило всех до единого.

Франсуа де Ришельё дю Плесси

А Гиз вел себя весьма опрометчиво и дерзко, заявляя о короле во всеуслышание: «Я его не боюсь. Он чересчур труслив», видимо, забывая о том, что даже заяц, загнанный в угол, становится опасным для охотника. Гиз говорил: «Я не думаю, что меня легко застать врасплох. Я не знаю ни одного человека на свете, который, схватившись со мной один на один, не почувствовал бы страха, да к тому же меня обычно сопровождают; так что нескольким вооруженным людям не так-то просто напасть на меня, даже выждав момент, когда я буду не настороже. Моя свита ежедневно сопровождает меня до дверей королевской спальни, и, если вдруг она услышит хоть малейший шум, никакая охрана, никакой привратник не помешает ей прийти мне на помощь». Ну что ж, король учел и это обстоятельство. Уж коли дело обстоит именно так, то Гиза следует оставить без оружия и наедине с убийцами.

А Гиз вел себя все более бесцеремонно. Дошло до того, что во дворе замка его люди спровоцировали ссору со сторонниками короля. Сражение происходило на глазах Генриха III и больной королевы-матери. До сих пор никто не знает, являлся ли подобный инцидент, в результате которого погибло несколько дворян, попыткой Гизов совершить переворот. Гиз решил остаться в Блуа до конца и либо победить короля, либо погибнуть. «Я так твердо решил не уезжать отсюда, – заявил он, – чтобы моим отъездом не нанести вред королевству, что даже если бы смерть вошла через эту дверь, я не выпрыгнул бы в окно».

В начале декабря Генрих III получал все больше сообщений о планах Гиза: тот хотел силой привезти его в Париж и там заставить отказаться от короны. Всем, в том числе королю и его сторонникам, была известна даже дата предполагаемого покушения – 20 декабря. Последней каплей стал ужин, организованный сторонниками Гизов 17 декабря. Кардинал Гиз[95] объявил своего брата фактическим королем Франции и добавил, смеясь, что «этого Валуа» ждет монастырь. Веселье поддержала очаровательная бунтовщица, мадам де Монпансье[96]. «Да, мой брат, – сказала она, – причем вы будете держать его голову, а я своими ножницами вырежу ему тонзуру». Эти слова, на следующий день ставшие известными королю, и явились искрой, которая заставила Генриха III решиться на отчаянный шаг. Король отдал приказ об уничтожении Гиза.

Перед этим убийством в Блуа состоялся последний праздник, устроенный королевой-матерью, невзирая на стремительно прогрессировавшую болезнь. Екатерина Медичи почти не выходила из своих покоев, расположенных на втором этаже, там, где раньше жил Франциск I. Из этой анфилады она иногда переходила в отделенную древней стеной (когда-то бывшей наружной) другую анфиладу, из окон которой можно было только любоваться на сады вокруг замка. Это был праздник, устроенный в честь заключения брака между любимой внучкой Екатерины Медичи Кристиной Лотарингской[97] и герцогом Фердинандом Медичи. Королева-мать вручила Кристине подарки – гобелены из шелка, золота и серебра, на которых были изображены сцены празднеств, устраиваемых в замках представителями рода Валуа (дорогое воспоминание для старой умирающей королевы).

После этого приема Генрих III в последний раз обсудил план убийства ненавистного Гиза со своими ближайшими сподвижниками. Существует даже документальная запись этого разговора в королевских покоях.

– Государь, пригласите в кабинет этих двух предателей Гизов – герцога и кардинала. Их можно убить при входе.

– Как можно даже подумать такое, господа? Меня все станут называть новым Нероном!

– Вот еще – Нероном! Речь идет о том, что либо вы их, либо они вас. Схватить вы их не можете, судить – тоже, хотя и считаетесь первым судьей в своем королевстве. Эти двое совершили преступление против Королевского Величества и по закону должны понести наказание. Отдайте приказ убить их, и он будет выполнен.

Поразмыслив, король согласился, что иного выхода у него не остается, и поручил это грязное дело своей личной охране – миньонам, расквартированным здесь же, в Блуа.

Наутро Гиз, предупрежденный своими сторонниками, прямо спросил короля о готовящемся на него покушении, и Генриху III пришлось сделать невинное выражение лица и даже сказать о своей любви к ненавистному кузену. Эта тирада, видимо, тяжело далась мягкохарактерному королю, а потому, вернувшись в свои покои, он едва не забился в истерике, бросил на землю свою шляпу и растоптал ее, а потом вызвал начальника охраны и велел, чтобы герцог был убит как можно скорее.

Когда король немного пришел в себя и стал способен рассуждать здраво, он пригласил Гиза на совет, назначенный на 22 декабря 1588 года. Он даже нашел в себе силы держаться любезно с этим человеком. Генрих III щедро угощал кузена конфетами и провел с ним довольно много времени после обеда. На прощание король вновь напомнил о том, что Гиз приглашен на совет, причем эта фраза звучала как приказ.

Чтобы герцог не отклонился от заданного курса, выход в Зал совета из кабинета короля срочно заложили, чтобы Гизу не оставалось ничего другого, как пройти через спальню Генриха III, где его ждала смерть. Охрана короля была усилена, чтобы иметь возможность отрезать людей герцога от их господина. После сбора всех членов совета двери предполагалось запереть, а чтобы появление капитана гвардейцев, Никола де Ларшана, ни у кого не вызвало подозрений, на вопрос о причине его прихода верный вояка должен был отвечать, что пришел в совет потребовать повышения жалованья для своих подчиненных. Остальные королевские гвардейцы заняли заранее условленные места в Оленьей галерее и на лестнице, ведущей к старому кабинету. Таким образом, оказывалось, что мятежный герцог попадал едва ли не в тройное кольцо убийц, а это было надежно.

Тем не менее герцог де Гиз продолжал пребывать в состоянии эйфории от предвкушения власти, которая сама рвалась в его руки. Он не смутился, когда вечером, накануне убийства, нашел салфетку, в которой неизвестный предупреждал его о готовящемся убийстве. Герцог только засмеялся и написал на салфетке два слова: «Не посмеют!» Его мать, братья и родственники чуть ли не на коленях умоляли де Гиза бежать, не ходить на совет, но все было напрасно. Герцог легкомысленно усмехнулся и отправился проводить веселую ночь со своей любовницей Шарлоттой де Сов. Он вернулся к себе только под утро и обнаружил на своей кровати сразу несколько записок, в которых его предупреждали об убийстве. Гиз прочитал их, швырнул на пол и заснул.

В отличие от Гиза, королю в эту ночь заснуть не удалось. Он метался по комнате, не находя себе места, а через час после того, как его враг заснул, он встал, покинув королеву, пребывавшую в полнейшей растерянности, и пошел в свой кабинет. Там его уже ждали миньоны, которые, получив окончательные распоряжения, заняли свои места в Оленьей галерее. В это время в молельне рядом с королевской спальней капелланы молились о том, чтобы исполнилось задуманное государем.

Все эти приготовления подняли чрезвычайный шум, и камердинер разбудил Гиза, который так и не успел выспаться. Спросонья герцог решил, что замок захватывают враги, но, подойдя к окну, успокоился, поскольку там не было ничего, кроме повозок, предназначенных для переезда короля в загородный дом – Генрих III именно так и планировал поступить после того, как пройдет заседание совета. Герцог решил, что лучше снова вернуться в постель. Его подняли в 6 часов утра, после чего король присылал за ним дважды. Герцог оделся к 7 часам, взял шпагу и отправился на заседание.

На улице лил дождь, и небо нависло над самой землей. Чтобы попасть в покои короля, Гиз пересек двор замка, где его встретили сторонники и попытались еще раз отговорить от этой безумной затеи. Гиз на это ответил: «Хорошо защищен только тот, кого сам Бог бережет!»

По пути к королю Гиз, поднявшись на второй этаж, справился, как чувствует себя королева-мать. Ей было очень плохо, Екатерина мучилась от плеврита и сказала, что принять его не сможет. На лестнице герцог заметил капитана гвардейцев и поинтересовался, что ему надо, и тот ответил: решения Совета о повышении жалованья его солдатам. Это объяснение Гиза удовлетворило, и он наконец добрался до королевских покоев.

После бурной ночи с мадам де Сов герцог чувствовал слабость. Его подташнивало, и он отправил своего секретаря за конфетницей с изюмом. Больше секретарь не появился. Вместо него изюм принес привратник Совета. Если бы герцог был способен немного порассуждать, его удивило бы, почему он не видит ни одного из своих сторонников. Королевская гвардия получила четкий приказ: извне не пропускать никого. Герцогу становилось все хуже. Из носа у него пошла кровь, его знобило, и он попросил подбросить поленьев в камин. Он вознамерился воспользоваться носовым платком, но, как оказалось, забыл его, а когда хотел послать за ним своих людей, платок ему предупредительно подал один из людей короля. Тем временем пробило 8 часов, и Генрих III вызвал кузена к себе.

Гиз прошел в королевскую спальню, где его уже ожидали восемь убийц. Король же в это время находился рядом, в своем кабинете. Когда Гиз вошел, то нисколько не удивился присутствию королевских гвардейцев. Странности начались чуть позже, когда герцог попытался пройти в кабинет Генриха III. Путь ему преградили трое солдат, а когда Гиз в недоумении обернулся, то был встречен ударами миньонов, которые, как оказалось, все время шли за ним следом. Герцог закричал, начал сопротивляться, но убийцы вцепились в него мертвой хваткой, и весь этот клубок покатился по полу. Гиз не успел даже вынуть шпагу из ножен. Хотя он и смог с невероятной силой оттолкнуть четверых, но оставшиеся в это время наносили ему удары кинжалами куда попало: в лицо, горло, живот и спину.

Герцог пытался пробиться в Зал совета, но безуспешно. Захлебываясь кровью, Гиз сумел только подползти к королевской кровати и произнести: «Господи, помилуй». Король вышел из кабинета и тихо сказал солдатам: «Прикончить». Затем он приблизился к распростертому трупу и с отвращением посмотрел на Гиза. «Какой огромный, – задумчиво произнес он, как будто речь шла о кабане или медведе, – мертвый он кажется еще больше, чем живой». Генрих III дотронулся до трупа кончиком своей шпаги, как до опасного хищника. Убийцы получили свое вознаграждение тем, что сняли с убитого все драгоценности.

В это же время в Зале совета арестовали практически всех главных сторонников Гиза, не успевших вовремя сбежать из Блуа, в том числе кардинала Гиза и архиепископа Лионского.

После этого король зашел проведать больную мать, встревоженную страшным шумом, который раздавался как раз над ее покоями. Услышав, что Генрих Гиз убит, она едва не умерла от страшного приступа боли. Екатерина была потрясена до глубины души, и тем более ее положение усугубляло сознание того, что любимая ею Кристина Лотарингская уехала, и она, скорее всего, никогда больше не увидит свою любимицу.

В начале января Генрих III отпустил заложников, присмиревших и уже, кажется, не помышлявших о бунте. Он оставил только заключенных на одном из чердаков замка кардинала де Гиза и архиепископа Лотарингского. На следующий день по приказу короля их закололи алебардами, тела сожгли в камине, а пепел развеяли, чтобы сама память о бунте забылась.

А королева Екатерина Медичи тем временем стремительно угасала, прекрасно понимая, что вместе с ней умирает целая эпоха. Выходила из своих покоев она редко, и в это время то и дело ловила на себе осуждающие взгляды еще не успевших разъехаться членов Лиги, один из которых заявил больной и промерзшей женщине: «Мадам, только ваше слово привело нас всех на бойню».

5 января 1589 года у Екатерины началась горячка, и она составила завещание. Узнав о близкой кончине королевы, в Блуа прибыла Кристина Лотарингская. Едва дождавшись ее, королева-мать скончалась. Рядом с ней находились два человека, которых она любила больше всех на свете, – ее сын Генрих III и внучка Кристина.

Сразу же распространилась молва, будто Екатерина была отравлена, и потому королю пришлось приказать произвести вскрытие. Заключение медиков гласило: «Тело королевы вскрыто по повелению короля, и все увидели, что поражено легкое, кровь разлилась в мозг, и нарыв на левом боку. Тело забальзамировали, положили в свинцовый, а сверху – в деревянный гроб. Потом разрешили народу, стекавшемуся из окрестностей, увидеть королеву, проститься с ней. Ее тело, одетое в самые дорогие одежды, которые имелись в замке, перенесли из обычной комнаты в зал для приемов. Многие дамы в траурных одеждах провели ночь возле новопресталенной, вокруг горело большое количество факелов. Францисканцы всю ночь пели над ней псалмы».

Смерть Екатерины, которая последовала едва ли не сразу после убийства Гизов, потрясла людей. Распространялись слухи, что в окрестностях Блуа происходят удивительные знамения. Например, под Рождество очевидцы наблюдали падающую с неба сияющую звезду, а еще через несколько дней в небе возникло новое видение – два белых рыцаря в полном вооружении, сжимавшие окровавленные мечи. Тогда никто не подумал о конце света. Это был лишь конец изящной эпохи, где царили замки, радость и утонченность нравов.

Завершилась самая грандиозная драма в замках Луары, которую режиссировали сильные мира сего, а подыгрывали им с удовольствием и придворные, и благородные дворяне, и их слуги. Вместе с эпохой Ренессанса ушло в прошлое и величие, и особая роль в истории Франции замков на Луаре.

Прошло тридцать пять лет после кончины Екатерины Медичи, когда внук ее злейшего врага Жанны д’Альбре, королевы Наварры, второй король из династии Бурбонов Людовик XIII (1601–1643 гг., взошел на престол в 1610 г.) въехал в свой новый охотничий замок под названием Версаль. Случилось это в 1624 году, отныне время замков быстро покатилось к закату. На смену им шли грандиозные дворцовые комплексы, самый великолепный из которых был возведен на месте Версальского замка по воле следующего короля – Людовика XIV (1638–1715 гг., на престоле с 1643 г.).

По-разному сложилась судьба королевских замков на реке Луаре.

Замок Азэ-лё-Ридо перешел в руки уважаемых дворянских семей. В 1603 году там построили капеллу, служившую фамильной усыпальницей для владельцев замка, которые начиная с этого времени постоянно сменяли друг друга.

В XVII веке короли Франции лишь изредка посещали Азэ-лё-Ридо: в 1619 году здесь торжественно принимали Людовика XIII; возможно, в 1650 году тут останавливался Людовик XIV.

В XVII веке замок был окружен служебными постройками, предназначавшимися для обслуживающего персонала и конюшен.

Новые времена для Азэ-лё-Ридо наступили лишь в конце XVIII века. В 1791 году замок был куплен маркизом Шарлем де Бьенкуром, и с этого времени род Бьенкуров владел замком вплоть до 1899 года.

Сын Шарля – Арман Франсуа – провел внешнюю и внутреннюю реконструкции, которые сыграли решающую роль в изменении облика замка. Именно Арман уничтожил последние признаки архитектуры Средневековья. В 1845 году последняя башня, принадлежавшая старинной крепости, была разрушена. Вместо нее Арман приказал построить две башни, которые отныне оттеняют фасадные углы внутри двора и придают замку стилистическую уникальность, которой до этого у замка не было.

Библиотека и большая гостиная были украшены в одно и то же время в стиле эпохи Нового Возрождения. Живописная местность, в свою очередь, была превращена в парк, удачно вписавшийся в прекрасными окрестные пейзажи. Южная и западная стороны замка были украшены бассейнами, в спокойных водах которых, как в зеркале, отражался великолепный фасад здания.

В 1871 году после поражения французской армии замок захватили прусские войска, реквизировав его у маркиза де Бьенкур. 19 февраля того же года принц Фридрих-Карл Прусский (1828–1885) останавливался в замке со своим штабом. Рассказывают, что во время обеда, который подавали на кухне, огромная люстра, сорвавшись со свода замка, обрушилась на стол, чуть не убив принца. Фридрих-Карл посчитал это покушением на свою жизнь, и его офицерам стоило большого труда убедить его не сжигать замок в отместку.

В 1899 году последний из маркизов Бьенкуров разорился и был вынужден продать земли и мебель замка. Государство в 1905 году, в свою очередь, выкупило замок без мебели и с опустошенными землями за 200 тыс. франков.

Новые реставрационные работы были проведены начиная с 1907 года. Несмотря на разразившуюся вскоре Первую мировую войну, дело довели до конца: не только замок, но и окружающий его парк, и берега Эндра обрели свой первозданный вид. Внутри замка был оборудован Музей Ренессанса, в котором хранятся мебель, гобелены, предметы быта и картины.

Замок Амбуаз уже в XVII веке утратил свое значение королевской резиденции, хотя здесь неоднократно останавливался Людовик XIII. В 1627 году замок был присоединен к владениям Гастона Орлеанского (1608–1660), младшего сына короля Генриха IV, а после его кончины в 1660 году – возвращен французской Короне. К этому времени замок уже находился в плачевном состоянии и был не пригоден для жилья.

Только в 1762 году замок, поместье и окрестности Амбуаза приобрел Этьен Франсуа Шуазёль, герцог д'Амбуаз и граф Стэнвилль (1719–1785). Это был выдающийся государственный деятель Франции, министр иностранных дел.

В 1786 году наследники герцога продали Амбуаз Луи-Жану-Мари Бурбону, герцогу де Пентьевр (1725–1793). Этот принц, внук Людовика XIV и его фаворитки мадам де Монтеспан (1641–1707), был самым богатым вельможей того времени, он владел более чем двадцатью замками и особняками. В годы, предшествовавшие Великой французский революции (1789–1794), он начал работы по реконструкции старых и строительству новых помещений в своей резиденции, которая с 1787 года стала центром герцогства-пэрства.

Во время революции замок был конфискован и пострадал от грабежей. Здесь была устроена казарма и даже оборудована пуговичная фабрика между Обителью Семи Добродетелей и капеллой Св. Губерта.

И все-таки наибольшие искажения и потери Амбуаз претерпел позднее, в эпоху Первой империи, по вине родственника Наполеона Бонапарта, члена Директории Пьера Роже-Дюко (1747–1816), который, получив замок в дар от Сената Орлеана, но не имея средств его содержать, не нашел лучшего решения, как разрушить большую его часть.

В 1815 году резиденция была восстановлена Луизой Марией Аделаидой де Пентьевр (1753–1821), вдовствующей герцогиней Орлеанской и внучкой герцога Луи де Пентьевра, которая привела в порядок угодья и возродила замок.

В 1821 году, после смерти герцогини Орлеанской, замок и поместье Амбуаз унаследовал ее сын, будущий король Луи-Филипп (1773–1850 гг., последний в истории король Франции с 1830 по 1848 г.). Он приобрел сорок шесть домов и построек, окружавших замок со стороны Минимской улицы и возле Ворот Гюрто. Его целью было разрушить эти постройки, чтобы освободить место перед башнями и крепостными стенами и таким образом обеспечить доступ в подвальные помещения, которые вытянулись по всей длине замка и его служб, то есть в погреба, которые было принято называть «старинными житницами Юлия Цезаря».

С 1848 по 1852 год в замке пребывал в почетном заключении арабский эмир Абд-эль-Кадер (1807–1883), который провел здесь четыре года. 16 октября 1852 года племянник Наполеона I, принц-президент Франции Луи Наполеон Бонапарт (1808–1873, император Франции в 1851–1870 гг.) лично приехал в Амбуаз и освободил великого пленника.

Ныне замок Амбуаза принадлежит (с 1974 г.) Фонду Св. Людовика.

Печальна участь Блуа. В XVII веке в городе наступило некоторое оживление благодаря длительному пребыванию в замке (1634–1660) Гастона Орлеанского, младшего брата Людовика XIII. В Блуа его сослали по причине бесконечных интриг против короля.

После кончины герцога Орлеанского замок Блуа был покинут королями, всегда помнившими о жутком убийстве там герцога Гиза и его близких. В замке нашли себе приют старые верные вассалы короля; он был разделен на небольшие жилые помещения и содержался в плачевном состоянии; сады также были раздроблены… В 1788 году Людовик XVI приказал продать замок или, за отсутствием покупателя, разрушить его. Спасло замок только его переоборудование в казарму и революция.

Во время и после революции некоторые памятники Блуа были повреждены и частично разрушены. Замок также пострадал от вандализма: все эмблемы и изображения, напоминавшие о королевской семье, были уничтожены. Печальная участь замка длилась всю первую половину XIX века. Он претерпел множество переделок во время военной оккупации, и лишь начиная с 1845 года одним из лучших французских архитекторов XIX века, Жаком Феликсом Дюбаном (1797–1870), была предпринята обширная реставрация, осужденная в настоящее время как чрезмерная.

В 1869 году в замке Блуа заговорщики обсуждали, как лучше убить Наполеона III, но у них ничего не получилось.

Сегодня замок Блуа – музейный комплекс, состоящий из четырех крыльев-частей. Самая древняя часть – XIII века готический средневековый замок с залом Генеральных штатов. В конце XV века Людовиком XII было пристроено в стиле поздней готики крыло, которое называют его именем. С этого крыла и пошла королевская история Блуа. В XVI веке Франциском I было построено крыло в стиле Ренессанса: винтовые лестницы, пилястры на окнах, каменная резьба по широкому карнизу. Последнее крыло Гастона Орлеанского было построено в XVII веке в стиле классицизма. Крыло Людовика XII считается образцом пламенеющей готики.

После бракосочетания Карла VIII и Анны Бретонской Ланже не привлекал венценосных особ. Есть малодоказательные версии о том, что в ноябре 1565 года туда заезжал на день Карл IX, что несколько дней провел в замке в октябре 1627 года Людовик XIII, который отбыл оттуда на осаду Ла-Рошели.

Несмотря на такое отношение, замок не одно столетие оставался собственностью королевской фамилии и сдавался в аренду высокопоставленным дворянам. Среди таковых были дочь герцога Генриха Гиза Луиза Гиз-Лотарингская (1577–1631) и маршал Франции маркиз д'Эффиа[98]. В дальнейшем основными арендаторами Ланже оставались потомки маршала. Только в конце 1760‑х годов замок перешел к герцогу де Люину (1748–1807).

В годы революции Ланже не пострадал. А в 1797 году замок был приобретен одним из богатых буржуа Тура, Шарлем-Франсуа Муазаном, при котором он пришел в ужасное запустение. Прямо рядом с его стенами были построены дома, а самый прекрасный зал нижнего этажа был превращен в конюшню жандармерии.

В 1839 году Ланже был выкуплен парижским стряпчим Кристофом Бароном и подвергся любительской реставрации. Серьезно попытался его восстановить Жак Зигфрид, приобретший замок в 1886 году. Он занимался реставрационными работами в Ланже в течение двадцати лет. Замок восстановили в стиле пламенеющей готики. Мебель и деревянные панели были частично оригинальными, частично копиями с оригинальных изделий. Плиточная облицовка полов, различная в разных залах, была выполнена по образцам XV века или по картинам той эпохи (она является наиболее существенным элементом реставрации); мебель же, за некоторым исключением, – старинная. Шкафы, лари, серванты датируются либо XV веком, либо относятся к ренессансному стилю. Зигфриду удалось собрать бесценную коллекцию гобеленов XIV–XV веков.

В 1904 году Жак Зигфрид передал и замок, и собранную в нем коллекцию в дар Институту Франции.

В 1924 году, а затем в 1938 году дочь Жака Агнес Зигфрид подарила музею большой парк на западе долины Луары с жилыми постройками по склонам холмов и дорогой.

История замка Лош фактически закончилась при Людовике XII.

Во время итальянского похода французская армия заняла Милан. В 1500 году в плен был взят выдающийся политический деятель Италии, герцог Милана Лодовико Моро из семьи Сфорцо (1452–1508). Особую славу он приобрел в истории как многолетний покровитель Леонардо да Винчи. Моро поместили в башню Мартелло замка Лош, где он жил несколько лет. Надо заметить, что с именитыми пленниками в те времена обходились довольно бережно. В знак уважения знатному роду Людовик XII разрешил герцогу Миланскому иметь достойную пищу и мебель, находиться в обществе близких ему людей.

В XVIII веке руины замка вновь использовались как тюрьма. Будучи союзником американцев в годы Войны за независимость (1775–1783), Франция вступила в открытое противостояние с Англией.

В Лош отправляли плененных англичан.

В дальнейшем замок Лош упоминается в связи с революцией конца XVIII столетия и разорением гробницы Аньес де Сорель, которую малограмотные воинственные солдаты приняли за местночтимую святую.

В ходе реставрационных работ 1806 года замок был частично восстановлен, но большая его часть осталась разрушенной навсегда. В 1861 году Лош был объявлен памятником истории и перешел в собственность Министерства культуры Франции.

Семья Сфорцо пред Богоматерью. Неизвестный художник.

После смерти Карла VII значение замка Мэн резко упало. Навсегда. Никто из французских королей, наследовавших замок, не пожелал сделать его своей резиденцией.

Как результат, в течение веков Мэн постепенно разрушался. Однако при этом он остался образцом подлинно средневекового замка.

Постановление префекта от 5 апреля 1817 года передало замок во владения города.

Замок Людовика XI – Плесси-ле-Тур – после кончины короля-собирателя еще один раз промелькнул на страницах летописи, когда в его стенах состоялась встреча короля Генриха III с Генрихом Наваррским. Тогда впервые было сказано о возможности наследования французского престола вождем гугенотов.

К нашим дням от замка осталось одно здание, которое по инерции все еще величают замком. В XIX веке его реставрировали. Ныне в Плесси-ле-Тур работает музей с коллекцией художественной мебели и предметов декоративно-прикладного искусства. Показывают в музее и комнату, в которой умер Людовик XI. В Плесси-ле-Тур выставлены знаменитые клетки, в которых король годами держал своих врагов.

Искать Плесси-ле-Тур надо в пригороде города Тура – Ля-Рише.

Шамбор после кончины Франциска I мало интересовал французских королей, он рассматривался ими лишь как место для отличной охоты. Особенно любил там охотиться Карл IX.

После внезапной кончины Карла замок пустовал в течение пятидесяти лет, так как Генрих III и Генрих IV посещали его крайне редко.

Как уже говорилось выше, в 1626 году Людовик XIII уступил графство Блуа, куда входил и Шамбор, своему брату Гастону Орлеанскому. Став хозяином замка, герцог возобновил работы по его обновлению; рассказывают, что он любил играть со своей дочерью, будущей Великой Мадемуазель[99], на центральной лестнице замка, поднимаясь и спускаясь по ее ступеням, тогда как малышка, бегая по другому витку лестницы, никак не могла его поймать.

Позднее Шамбор был вновь присоединен к владениям французской короны. Людовик XIV, посетивший замок всего девять раз, произвел там, однако, большие преобразования. Так, он не пожелал жить в старом крыле Франциска I, а разместился в новых апартаментах, возведенных перед замком. Начиная с 1680 года резиденцию обогатили новые залы второго этажа и роскошное внутреннее убранство; в это же время был оформлен новый монументальный вход, украшенный фронтоном. Окружавшая замок территория, покрытая дикорастущими травами и кустарником, была частично преобразована в парк.

В 1669 году Жан Батист Мольер (1622–1673) и Жан Батист Люли[100] создали здесь своего «Господина де Пурсоньяка». Они разыграли эту пьесу в замке перед королем еще до премьеры. В связи с недомоганием одного из актеров Люлли в последний момент дал согласие сыграть роль одного из врачей, чтобы не лишить суверена его любимого удовольствия. Однако, невзирая на бесспорный талант комика и обилие буффонадных сцен, Люлли заметил, что Людовик XIV не смеется; даже сцена с врачами не смогла развеселить короля. Тогда Люлли отважился на импровизацию: подойдя к краю сцены, он прыгнул на клавесин в оркестре, который разбился с огромным грохотом на тысячу мелких частей. Только после этого король разразился смехом и принялся аплодировать: отныне успех спектаклю был обеспечен. На следующий год в замке давали другую пьесу Мольера – «Мещанин во дворянстве».

Шамбор был также свидетелем зарождающейся страсти Великой Мадемуазель к герцогу де Лозену. Анна Мария Луиза Орлеанская сделала свой выбор, написав имя своего избранника кончиком пальца на зеркале. Людовик XIV был категорически против их брака. В 1671 году герцога арестовали и заключили в тюрьму. Анна изо всех сил старалась освободить его оттуда. В 1681 году, десять лет спустя, герцог был освобожден, но лишь после того, как Великая Мадемуазель согласилась отдать свои владения внебрачному сыну короля Луи Огюсту, герцогу Мэнскому (1670–1736). Пожилые любовники (Лозену было почти пятьдесят, а Анне – пятьдесят четыре года) тайно обвенчались. Но герцог презрительно относился к жене, и после нескольких случаев явного неуважения Анна Мария Луиза порвала с ним все отношения и отказалась видеть его даже на своем смертном одре.

Людовик XIV, увлеченный военными проектами, не довел строительные работы до конца.

В 1725 году Людовик XV отдал Шамбор своему тестю Станиславу Лещинскому (1677–1766 гг., польский король в 1704–1711 гг. и в 1733–1734 гг., герцог Лотарингии с 1737 г.), который возобновил строительство.

Двадцать лет спустя замок перешел к прославленному главному маршалу Франции Морицу Саксонскому (1696–1750), покорителю Праги, Фонтенуа, Рокура и Лоуфельда. Он ввел в замок волонтеров своего полка, состоявшего из поляков, венгров, турок и татар, одетых в блестящие униформы, и Шефскую роту мартиникцев на белых украинских лошадях.

Великий маршал Франции, граф Морис Саксонский

Морис Саксонский славился своими любовными похождениями. Особенно шумной стала его связь с актрисой Адрианой Лекуврёр (1692–1730), отравленной ее неудачливой соперницей герцогиней Бульонской. Об этих событиях композитор Франческо Чилеа (1866–1950) написал прославленную оперу «Адриана Лекуврёр».

В 1750 году маршал, питавший слабость к прекрасному полу, умер при загадочных обстоятельствах в Шамборе. По официальной версии, это случилось от якобы запущенной простуды, однако ходили слухи, что любовная страсть, вспыхнувшая между маршалом и принцессой Конти[101], стала причиной того, что герой Рокура был сражен ударом шпаги ее супруга. После кончины маршала в знак траура пушки замка стреляли каждые четверть часа в течение шести дней.

Известно, что в середине XVIII века по разрешению Людовика XV (1710–1774 гг., король с 1715 г.) в замке располагалась химическая лаборатория графа Сен-Жермена[102].

Сменив многочисленных владельцев, замок попал под карающий меч Революции, когда он чуть не был разрушен – в 1793 году все его великолепное убранство было вывезено и распродано. Положение замка, уже бывшее критическим, не улучшилось во времена Наполеона, когда он перешел в руки маршала Луи Александра Бертье (1753–1815). В 1821 году он был выкуплен у вдовы маршала благодаря национальной подписке и передан внуку короля Карла X (1757–1836 гг., король Франции в 1824–1830 гг.) юному Анри д’Артуа, герцогу Бордосскому (1820–1883), родившемуся за год до этого. После революции 1830 года, уже в ссылке, герцог взял себе титул графа Шамборского.

Во время Франко-прусской войны (1870–1871) замок служил полевым госпиталем. В 1871 году сюда тайно прибыл граф Шамборский и обратился к французскому народу с манифестом, призывающим к восстановлению монархии и белого флага. Себя он именовал королем Генрихом V. Авантюриста арестовали, но затем отпустили по причине неопасности его деяний.

С 1883 года замок принадлежит герцогам Пармским: герцог Роберт I Бурбон-Пармский (1848–1907) наследовал замок от графа Шамборского, своего дяди по материнской линии.

Выкупленный в 1930 году у Элиаса Бурбонского (1880–1959) за 11 млн франков золотом, Шамбор стал собственностью французского государства и управляется теперь при посредничестве Ассоциации друзей Шамбора.

В 1945 году из-за пожара была частично уничтожена кровля юго-восточного донжона. С 1947 года началась большая работа по превращению замка в важнейший туристический объект.

С 1981 года Шамбор был внесен в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО под номером 933. С 2005 года замок имеет статус государственного общественно-коммерческого предприятия. В 2007 году 17 300 скаутов в течение трех дней праздновали в парке замка Шамбор столетие создания скаутской организации лордом Баден-Пауэллом.

В своем завещании Екатерина Медичи передала замок Шенонсо Луизе де Водемон, жене Генриха III. Несколько месяцев спустя, в августе 1589 года, король был смертельно ранен. Умирая, он продиктовал письмо своей супруге, в котором говорил: «Моя голубка, надеюсь, что скоро поправлюсь, просите Господа за меня и не уезжайте оттуда, где вы находитесь». Возможно, эти слова послужили причиной того, что вдовствующая королева оставалась в Шенонсо до самой своей смерти. Все празднества прекратились, мебель была затянута черными драпировками в знак траура, и королева призвала в замок монахинь-урсулинок для совместных молитв.

По королевскому обычаю, существовавшему еще со времен Античности, она носила траур белого цвета, который не снимала до 1601 года, года своей смерти, откуда и появилось ее прозвище – Белая королева.

Замок по наследству перешел к Франсуазе де Меркёр[103], жене Цезаря Вандомского[104]. Начиная с этого момента короли Франции покинули Шенонсо. Последним там жил Людовик XIV в 1650 году в возрасте двенадцати лет.

Состояние заброшенности, в котором герцоги Вандомские и Бурбоны-Конде оставили замок, было прервано с переоборудованием одного из его крыльев в монастырь капуцинов. От этой эпохи остался подъемный мост, служивший для изоляции монахов от внешнего мира.

В 1733 году герцог Бурбонский продал замок богатому землевладельцу-банкиру Клоду Дюпэну (1686–1769). Жена банкира, поклонница искусств, науки, литературы и театра, открыла в Шенонсо модный салон, в котором мелькали имена многих знаменитостей той эпохи: Фонтенель[105], Бюффон[106], Монтескье[107], Мабли[108], Мариво[109], Вольтер[110], Кондиллак[111]. Жан-Жак Руссо[112] стал секретарем мадам Дюпэн и наставником ее дочери. Он тогда писал: «…В этом прекрасном месте было много развлечений, здесь очень хорошо кормили, я стал жирным, как монах. Здесь любили музицировать, читать пьесы. Я сочинил здесь произведение в стихах под заглавием “Аллея Сильвии” по названию аллеи парка, огибающей Шер». И действительно, мадам Дюпэн устроила небольшой театр с показом спектаклей и оборудовала физический кабинет. Комнаты старых апартаментов были заново меблированы и стали более уютными.

Мадам Дюпэн провела свои последние годы в замке в окружении своих деревенских слуг, которые ее очень любили. Благодаря этому Шенонсо во время Революции не получил никаких повреждений. Аббат Леконт, деревенский кюре, выступил против наиболее разгоряченных революционеров, сказав им: «Между Монришаром и Блере только один мост, и вы хотите его разрушить! Вы враги общественного блага!»

Мадам Дюпэн умерла в 1799 году в возрасте 93 лет и была похоронена в парке.

Опустевший замок был продан в 1864 году мадам Маргарите Пелуз (1836 –?), которая предприняла большие реставрационные работы, намереваясь вернуть замку его первоначальный облик (до преобразований Екатерины Медичи). Таким образом фасад лишился своих окон и кариатид, но крыло на мосту через Шер не было тронуто.

В 1888 году, после разорения семьи Пелуз, замок был конфискован «Земельным кредитом», который продал его Анри Менье, одному из богатых промышленников того времени. Замок и по сей день является собственностью этой семьи.

В 1914 году Гастон Менье, в то время сенатор департамента Сены и Марны, преобразовал замок в госпиталь, где разместил более 2000 раненых. Госпиталем замок оставался до окончания Первой мировой войны.

Во время Второй мировой войны здесь находился связной пункт для местных партизан.

Сегодня замок, полностью восстановленный, открыт для посещения публики.

Замок Шинон в XVII веке приобрел кардинал Ришельё[113], завещавший его своим потомкам. Замок к тому времени находился в плачевном состоянии. Кардинал упразднил тронный зал и несколько других помещений, которые не соответствовали духу времени.

Состояние запустения от этого еще более усилилось: кровли и потолки приходили в полную ветхость; некоторые башни рассыпались от старости, а камни распродавались как строительный материал.

Однако здание не погибло. С 1854 года замок стал системно реставрировать. В королевских апартаментах по старым чертежам были восстановлены полы, а комнаты заполнились копиями старинной мебели. Шинон стал музеем.

Замок Шомон после кончины Дианы де Пуатье сменил нескольких хозяев, не оставивших по себе никакой памяти. В XVIII веке очередной владелец замка – Жак-Донат Ле Ре (1726–1803), прозванный «французским отцом Американской революции», принимал в Шомоне в 1776 году Бенджамина Франклина[114]. Он же занимался организацией во Франции помощи американцам. Правда, позднее Ле Ре активно выступал против революции во Франции.

Ле Ре пригласил из Италии знаменитого художника Жана Батиста Нини (1717–1786), который организовал в Шомоне производство керамики, приносившее большой доход; несколько образцов медальонов, созданных Нини, и сейчас выставлено в замке. Самый знаменитый медальон Нини – портрет Бенджамина Франклина, фотографию которого очень часто публикуют в мировой литературе.

Во времена Империи мадам де Сталь[115], высланная Наполеоном с предписанием проживать в 40 лье от Парижа, укрылась в замке Шомон в окружении своих близких друзей. Краткое пребывание здесь мадам де Сталь, дочери банкира Неккера, было отмечено сносом северного крыла замка, с тем чтобы открыть вид на Луару и окружающий парк.

Знатной семье Бруали замок обязан постройкой конюшен с оригинальным угловым конусообразным павильоном.

В 1938 году замок был приобретен государством, которое организовало проведение реставрационных и декоративных работ, давших возможность открыть Шомон для посетителей.

Донжон – главная башня в европейских феодальных замках.

Амфитрита – в греческой мифологии одна из нереид, богиня океана, супруга бога морей Посейдона.

Тоскана – исторические земли в Центральной Италии, на побережье Тирренского моря; главный город – Флоренция, другие знаменитые города – Ареццо, Пиза, Ливорно, Лукка, Сиена; место происхождения итальянского Ренессанса, родина Данте Алигьери, Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэля.

В 1306 г. в Кудре по приказу короля Филиппа Красивого был заточен магистр тамплиеров Жак де Моле.

Генетта – мелкое хищное животное, по повадкам напоминающее хорька. В Средние века ее пытались одомашнить, но очень быстро генетту вытеснили кошки.

Блаженный Аврелий Августин (354–430) – епископ Гиппонский, великий философ, христианский теолог; святой православной и католической церквей.

Жерсон, Жан Шарлье из Жерсона (1363–1429) – выдающийся французский католический богослов и церковный деятель.

Боэций, Аниций Манлий Торкват Северин (480–524) – римский философ, ученый-энциклопедист, один из основоположников средневековой схоластики.

Гийом де Дегильвилль (ок. 1295–1360) – французский поэт, монах.

Боккаччо, Джованни (1313–1375) – гуманист-философ, великий прозаик, поэт.

Шартье, Ален (ок. 1385 – ок. 1433) известный французский поэт.

Кристина Пизанская (ок. 1364/1365 – 1430) – известная французская поэтесса итальянского происхождения.

Жан Бодель из Арраса (ок. 1165–1209/1210) – считается одним из первых представителей северофранцузской городской поэзии, трувер.

Анна де Боже (1461–1522) – впоследствии жена Пьера II Бурбона.

Жанна (1464–1505) – впоследствии жена короля Людовика XII.

Франсуа (1472–1473).

Этьен де Веск (1445–1501) – дворянин, камердинер и доверенное лицо Людовика XI; оказывал на дофина Карла самое сильное влияние из всего окружения.

Жан Бурре де Плесси (1424–1506) – казначей и доверенное лицо Людовика XI.

Жан II де Дайон (1454–1480) – видный военачальник, доверенное лицо Людовика XI.

Второй Аррасский мир 1482 г. подвел итог Бургундским войнам (1474–1477) за раздел территорий Бургундского герцогства между Францией и Священной Римской империей. Согласно этому миру Габсбурги получили Нидерланды и Люксембург, а король Франции – собственно Бургундию, Франш-Конте и Пикардию. В условия договора входил обязательный брак между единственной внучкой последнего герцога Бургундского Карла Смелого – Маргаритой Австрийской – и дофином Франции.

Оливье Ле Дэн или Оливье-цирюльник (настоящее имя Оливье Неккер, Людовик XI дал своему верному слуге имя Ле Дэн – Красавчик) (1428–1484) – по прозвищу Дьявол или Злой, был одним из довереннейших слуг короля, от которого получил земли близ Мелана (не путать с итальянским городом Миланом) и титул графа этого города. Оливье был назначен комендантом замка Лош, главной королевской тюрьмы. Сразу после смерти Людовика XI Оливье был арестован, обвинен во всех грехах, предан суду и публично повешен.

Тристан Эрмит (? – ок. 1477) – начальник королевской полиции, Великий Прево.

Филипп де Коммин (1447–1511) – видный дипломат и доверенный советник герцога Бургундского Карла Смелого, впоследствии состоял на службе у Людовика XI. Принимал участие в важнейших переговорах, а также в войнах и дворцовых интригах. Его воспоминания – один из лучших мировых образцов жанра мемуаристики.

Лоренцо Медичи по прозванию Великолепный (1449–1492) – этот правитель Флоренции никогда не носил никаких титулов, уважая республиканское устройство своего города. На период его правления пришелся расцвет флорентийского Ренессанса.

Франциск Паолийский (1416–1507 гг., канонизирован в 1519 г.). Родом из итальянского города Паола в Калабрии. В 1436 г. поселился отшельником в приморской пещере неподалеку от своего родного города. Постепенно вокруг него собралась община, из которой вырос монашеский орден минимов – «самые маленькие братья». В 1481 г. папа римский отправил Франциска лечить Людовика XI. Монах остался жить во Франции навсегда.

Люкарна – оконный проем в чердачной крыше или купольном покрытии; люкарна также имеет декоративное значение, снаружи обычно украшена наличником, лепными обрамлениями и т. п.

Гийом де Лоррис (? – ок. 1260) – французский трувер, известно, что умер он в возрасте примерно 20‑ти лет. Автор первой половины прославленного «Романа о Розе». Продолжение романа написал Жан Клопинель (ок. 1240–1305).

Пьеро II Медичи (1471–1503) – старший сын Лоренцо Медичи, правитель Флоренции с 1492 по 1494 г. За передачу французам части флорентийских земель был пожизненно изгнан из города.

Фронтон – в архитектуре: завершение (обычно треугольное) фасада здания, портика, колоннады, ограниченное двумя скатами.

Пламенеющая готика – стилевой вариант поздней готики во Франции, в котором сложные формы ажурного орнамента выглядят как языки пламени.

Пьер Белон (1517–1564) – французский натуралист, один из первых сравнительных анатомов. В 1546–1549 гг. путешествовал по странам Средиземноморья и Ближнего Востока, был в Англии и Испании. Основные труды – о водных животных и птицах. Описал 113 видов рыб (рыбами считал всех водных животных, в том числе беспозвоночных и млекопитающих). Изучив скелеты 200 видов птиц, впервые установил гомологию (сходство строения) костей различных позвоночных, в том числе и человека.

Лоренцо II Медичи, герцог Урбинский (1492–1519) – основной наследник несметных сокровищ семейства Медичи; отец Екатерины Медичи.

Федерико II Гонзаго, маркиз Мантуанский (1500–1540) – стал герцогом Мантуанским в 1519 г.; известный меценат и собиратель произведений искусства.

Луи де Брезе (1458–1531) – великий сенешаль Нормандии.

Пурпуэн – в XIII–XV вв. короткая мужская куртка с узкими рукавами или без рукавов, к ней крепились штаны-чулки. Вначале пурпуэн надевали под военные доспехи (латы), около 1340 г. он стал гражданской одеждой. В первой половине XVI в. пурпуэн нового фасона шили из шелка или бархата, отделывали вышивкой, украшали разрезами, которые скреплялись пряжками, шнурками, пуговицами и т. п.

Шоссы – с XII в. длинные, облегающие ногу чулки-штаны из ткани, часто из материи разного цвета; в XVII в. шоссы стали называть панталонами.

Ток – небольшая шляпа с высокой тульей, первоначально мужская. Во Франции появилась в XV в., в Италии – в XVI в. Элемент мужского и женского костюма второй половины XVI в. С XIX в. это уже невысокая округлая женская шляпа без полей из фетра или не слишком пушистого меха, в таком виде сохранилась и по сей день.

Эразм Роттердамский (1469–1536) – нидерландский ученый-гуманист, писатель, филолог, богослов, виднейший представитель северного Возрождения. Самое знаменитое его сочинение – «Похвала Глупости».

Клярет – шампанское.

Капитель – венечающая часть колонны, столба или пилястры.

Кессон (ящик) – в архитектуре: кассета, квадратное или многоугольное декоративное углубление в потолочном своде или на внутренней поверхности арки.

Каннелюры (желобки) – в архитектуре: желобки – вертикальные на стволе колонны или пилястры и горизонтальные на базе колонны ионического ордера.

Карл V Габсбург (1500–1558) – величайший монарх Западной Европы XVI в.; император Священной Римской империи с 1519 до 1556 г.; король Испании с 1516 до 1556 г.; намеревался создать всемирную империю, но в 1556 г. отрекся от всех престолов по причине разочарования в жизни.

Битва под Павией – ключевое сражение в ходе Итальянских войн (1494–1559) между испанцами и французами. Первая битва Нового времени, положившая начало успешному использованию ручного огнестрельного оружия. Произошла 23 февраля 1525 г. за контроль над итальянским городом Павия, оборонявшийся испанцами и окруженный французами.

Битва при Бувине состоялась 27 июля 1214 г. между войсками Филиппа II Августа и англо-фламандско-немецкой коалиции, возглавляемой императором Священной Римской империи Оттоном IV. Завершилась победой французов, которая закрепила завоевания и упрочила союз французского короля с городами.

В августе 1529 г. был заключен так называемый «дамский мир» в Камбре между Францией и империей Габсбургов. Переговорщицами при его подготовке выступили мать Франциска I – Луиза Савойская и тетка Карла V – Маргарита Бургундская. Этот договор подвел итоги Второй Итальянской войне. Согласно ему, французские принцы были выкуплены за 2 млн экю, а Франциск I должен был жениться на Элеоноре Австрийской.

Лантерна – небольшая башенка на верхушке купола, проемы которой являются источником верхнего света.

Жанна д’Альбре (1527–1572) – внучка Франциска I, дочь Генриха II; в истории более известна как королева Наварры Жанна III с 1555 г. и мать французского короля Генриха IV. Ее брак с герцогом Клевским был аннулирован в 1546 г. Вторым браком Жанна была замужем за герцогом Бурбонским и Вандомским Антуаном, почему сын ее Генрих и стал основателем династии Бурбонов, сменившей на французском престоле династию Валуа. Жанна была отравлена Екатериной Медичи.

Фукидид (ок. 460 – ок. 400 гг. до н. э.) – великий древнегреческий историк, автор знаменитой «Истории».

Диодор Сицилийский (ок. 90–21 гг. до н. э.) – древнегреческий историк, автор сочинения «Историческая библиотека».

Вергилий, Марон Публий (70–19 гг. до н. э.) – великий древнеримский поэт, автор таких шедевров мировой литературы, как «Буколики» («Пастушеские песни»), «Георгики» («Поэма о земледелии»), «Энеида».

Арпан – старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м.

Бальдасар Кастильоне (1478–1526) – итальянский политический деятель и писатель.

Джованни делла Каза (1503–1557) – итальянский писатель; государственный секретарь римского папы Павла IV, составил и издал индекс запрещенных римской курией книг. Его самая знаменитая книга – «Галатео, или Трактат о манерах», впервые опубликованный уже после смерти автора в 1558 г. Это было руководство по хорошим манерам и комплиментам, изложенное в форме наставлений воспитателя своему питомцу; само слово «Галатео» стало в Италии синонимом учения о хороших манерах.

Бонавентюра Деперье (151–1544) – французский писатель, считается одной из самых загадочных личностей в истории Западной Европы XVI в. Служил секретарем и камердинером Маргариты Наваррской. Считается предшественником Монтеня.

Франсуа де Ла Ну, то есть Железная Рука (1531–1591) – знаменитый гугенотский военачальник и выдающийся философ; сподвижник адмирала Колиньи и Генриха Наваррского; в 1570 г. в битве при Фонтенэй-ле-Комте он потерял руку, которую заменили железным протезом. Во время Варфоломеевской ночи ему удалось спастись. Погиб в битве при Лабаль, но успел оставить труды по истории религиозных войн во Франции.

Этьен Жодель (1532–1573) – французский драматург, участник «Плеяды». Сочинял балеты и дивертисменты для двора Генриха II.

Себастьян Брантом (1458–1521) – немецкий гуманист и сатирик.

Жоашен дю Белле (1522–1560) – выдающийся французский поэт, член «Плеяды», ближайший друг Ронсара.

Гаспар II де Колиньи (1519–1572) – граф, французский адмирал; при короле Генрихе II главнокомандующий пехотой и адмирал; глава гугенотов, 27 июня 1570 г. разбил маршала Коссе при Арнэ-ле-дюк и добился мира в Сен-Жермене. 22 августа 1572 г. по приказанию Гизов подвергся нападению, ранен и первым из гугенотов убит во время Варфоломеевской ночи.

Жан де Лери (1534–1601) – кальвинист, был первым протестантским миссионером на Американском континенте; автор знаменитого сочинения «История одного путешествия, проделанного в землю Бразилию».

Андре Теве (1502–1592) – французский географ, рисовальщик, писатель; первым привез из Бразилии во Францию табак и начал внедрять его курение.

Луиза Шарле-Лабе (1526–1566) – французская поэтесса; о жизни Лабе известно немного: дочь лионского канатчика (отсюда прозвище «Прекрасная канатчица»), Луиза вышла замуж за богатого канатчика и фабриканта Перрена, и ее дом стал центром образованного общества в Лионе. Несчастная любовь к молодому дворянину (по-видимому, еще до замужества) вызвала ее пламенные стихотворения – 3 элегии и 24 сонета. Они появились вместе с прекрасной аллегорией «Спор Безумия и Любви». Сонеты Лабе – одни из первых, по времени, на французском языке.

Морис Сев (Сэв) (1510–1564) – французский поэт, глава лионской школы неоплатонической лирики. Автор любовно-эмблематической, стилистически изощренной поэмы в децимах (десятистишиях) «Делия», эклог, эпитафий, религиозной поэмы «Микрокосмос».

Понтюс де Тиар (1521–1605) – французский поэт, один из членов Плеяды. Духовник короля Генриха III. Автор лирических стихотворений, воспевающих любовь к прекрасной даме. Понтюса считают самым «чистым», сдержанным и нравственным из поэтов его времени.

Реми Бело (1528–1577) – французский поэт, член Плеяды. Первой его публикацией стали стихотворные переводы од Анакреонта; затем он выпустил собственные «Маленькие изобретения». В 1565 г. Белло издал «Сельскую поэму».

Габриэль, герцог де Монтгомери (1526–1574) – за гибель короля был обезглавлен 26 июня 1574 г.

Антуан де Бурбон (1518–1562) – герцог де Бурбон и де Вандом, глава дома Бурбонов с 1537 г., король-консорт Наварры с 1555 г., супруг Жанны д’Альбре, отец первого французского короля из дома Бурбонов Генриха IV.

Людовик I де Бурбон-Конде (1530–1569) – принц де Конде, родоначальник рода Конде. Во время раздоров между Гизами и Бурбонами Конде, женатый на племяннице адмирала Колиньи, стал главой гугенотского заговора, который был раскрыт. Конде приговорили к смерти, но его спас Франциск II. Командуя гугенотами, Конде начал в 1562 г. первую религиозную войну, взяв города Орлеан и Руан, но в конце этого года был разбит при Дрё; раненый и взятый в плен, он заключил мир в Амбуазе в 1563 г. Через несколько лет Конде снова взялся за оружие и после сражения при Сен-Дени осадил Шартар, но в 1568 г. вторично заключил мир с двором. Удачно избегнув покушения его противников, Конде начал новую войну в 1569 г., в сражении при Жарнаке был ранен, взят в плен и расстрелян.

Франциск Лотарингский (1519–1563) – видный французский полководец; старший из братьев Гизов. При слабом Франциске II вместе с братом, кардиналом Карлом Лотарингским, забрал в свои руки всю власть во Франции. С фанатической яростью преследовал гугенотов. После смерти Франциска II устроил триумвират с коннетаблем Монморанси и маршалом Сент-Андре. Во время первой гугенотской войны при осаде Орлеана был изменнически застрелен гугенотами.

Жак де Савуа, герцог де Немур (1531–1585).

Франческо Приматиччо по прозвищу Болонец (1504–1570) – итальянский живописец, архитектор и скульптор, работал в Италии и во Франции, где возглавил так называемую «школу Фонтенбло». Крупнейший представитель итальянского и французского маньеризма – формы искусства, которая предполагает воспринимать мир как соединение загадочных и ясных явлений, объявляет относительным противоречие между телесным и духовным, природой и человеком, признает соседство науки и оккультизма.

Картуш (сверток, кулек) – украшение в виде щита или не до конца развернутого свитка, на котором помещается герб, эмблема или надпись. Лепные и резные картуши украшали входы во дворцы. Были распространены в XVI–XVIII вв.

Слоган – девиз, содержащий сжатую, легко воспринимаемую, эффектную формулировку идеи.

Бернар Палесси (ок. 1510–1590) – французский ученый, религиозный диссидент-мистик, один из основоположников искусства керамики. С 1565 г. занимал при дворе должность «изобретателя сельских фигурок для короля и королевы-матери». Разработал особый способ изготовления керамики с цветными глазурями. Один из основоположников палеонтологии и гидрологии.

Франциск (Франсуа) Валуа (1554–1584) – герцог Алансонский, четвертый сын Генриха II и Екатерины Медичи. После вступления на престол Генриха получил титул герцога Анжуйского. Стоял во главе политических группировок, враждебных французским королям. Так, он участвовал в заговоре против Карла IX, но был прощен потому, что предал своих соратников. В более поздние годы герцог Анжуйский проявил себя как авантюрист и предатель. Он помогал гугенотам, затем участвовал в войне против них, выступал против Филиппа II во главе восставших фламандцев, был провозглашен герцогом Брабантским и графом Фландрским, но вскоре был изгнан самими фламандцами. Умер от туберкулеза; версия Александра Дюма-отца о том, что он был отравлен, исторически неверна.

Генрих Наваррский (1533–1610) – единственный сын Жанны III д’Альбре и Антуана Бурбонского. В 1572 г. унаследовал после гибели матери престол Наварры и возглавил французских гугенотов. В 1594 г. перешел в католицизм и стал французским королем под именем Генрих IV, основав таким образом новую династию – Бурбонов.

Генрих I Конде (1552–1588) – сын Людовика Конде, двоюродный брат Генриха Наваррского. Один из вождей гугенотов, участник многих битв. Был отравлен, в чем молва обвиняла его вторую жену.

Амадис Жамин (1538–1585) – французский поэт, участник Плеяды.

Жан Боден (1529/1530 – 1596) – французский политик, философ, историк, правовед, член Парламента Парижа и профессор права в Тулузе.

Амадис Жамин (1538–1585) – французский поэт, участник Плеяды.

Филипп Депорт (1546–1606) – выдающийся французский поэт. В молодости прославился стихами эротического содержания, за что ему благоволил Карл IX. В 1573 г. сопровождал герцога Анжуйского (Генриха III) в Польшу. Когда последний вступил на французский престол, он дал Депорту 30 тыс. ливров на печатание его стихотворений и подарил несколько доходных аббатств, в которых Депорт большей частью и пребывал. После гибели Генриха III Депорт примкнул было к Католической лиге, но скоро принял сторону Генриха IV и оказал ему много услуг. По мере приближения старости Депорт стал писать серьезную прозу и перевел псалмы.

Католическая лига (Лига) была создана в 1576 г. по инициативе семейства Гизов. Во главе Лиги встал герцог Генрих Гиз. Формально Лига возникла для сохранения католической веры и прежних государственных устоев. На деле она должна была стать опорой Гизов в захвате королевской власти. Некоторые ученые полагают, что Лигу поддерживали 9/10 населения Франции.

Генрих I де Монморанси (1534–1614) – герцог де Монморанси, губернатор Лангедока с 1563 г.; лидер умеренной партии, принимал видное участие во французских религиозных войнах.

Миньон – букв.: милый, прелестный. Генрих III – самый известный гомосексуалист на европейском престоле. Его личная свита состояла из 45 дворян, отличавшихся особой красотой и великолепным владением разными видами оружия. Они назывались миньонами и помимо непосредственной охраны Генриха удовлетворяли его сексуальные пристрастия.

Пьер де л’Этуаль (1546–1611) – прославленный мемуарист времен Генриха III Валуа и Генриха IV Бурбона. С приходом к власти последнего во Франции стали уничтожаться все свидетельства о религиозных войнах. Хранение каких-либо документов по истории Франции начиная с Варфоломеевской ночи жестоко преследовалось, вплоть до смертной казни. Л’Этуаль оказался тем редчайшим человеком, кто не только сохранил все свои записи того времени, но и продолжил их, оставив потомкам бесценное свидетельство о жизни французской аристократии своего времени.

Имеется ввиду Елизавета Валуа (1545–1568) – старшая дочь Екатерины Медичи, третья жена короля Испании Филиппа II.

Шико, настоящее имя Жан-Антуан д’Анжлер (1540–1591) – происходил из дворянской семьи. Сначала состоял на военной службе, но затем стал стал любимым шутом Генриха III, а потом и Генриха IV. Вначале Шико был ярым католиком и активно участвовал в Варфоломеевской ночи. Со временем его религиозная ревность стала умеренней, и он стал приверженцем религиозной терпимости. Шико был известен своей жизненной силой и способностью схватывать вещи на лету, а также как великолепный писатель-сатирик. Он был единственный придворный шут французских королей, который участвовал в военной и политической жизни и который носил шпагу. В 1591 г. Шико погиб в результате таинственной интриги, организованной Католической лигой.

Жак Андруэ дю Серсо (ок. 1515–1584) – придворный архитектор Генриха III.

Филибер Делорм (ок. 1510–1570) – великий французский архитектор эпохи Возрождения; дворец Тюильри и гробница Франциска I в церкви Сен-Дени.

Луиза Лотарингская-Водемон (1553–1601) – супруга Генриха III и французская королева с 1575 г. После гибели мужа в 1589 г. больше никогда не снимала траура, почему в истории получила прозвание Белая королева.

Альбер де Гонди, первый герцог де Рец (1522–1602) – маршал Франции, губернатор Прованса и командующий галерным флотом; фаворит Екатерины Медичи.

Пьер д’Эпинак (1540–1599) – архиепископ Лионский, ярый противник гугенотов, советник Генриха Гиза, сторонник Лиги. Впоследствии по назначению папы Климента VIII стал архиепископом Реймсским.

Франсуа де Ришельё дю Плесси (1548–1590) – государственный деятель времен правления Генриха III, отец великого кардинала Решильё. Карьера его началась в Польше, где Ришельё был представлен королю. Он сопровождал Генриха по дороге на коронацию в Париж. Во Франции Франсуа де Ришельё был назначен на должность главного прево Франции. В эпоху религиозных войн главный прево фактически объединял в одном лице верховного судью, министра юстиции и руководителя секретной службы королевства. Ришельё стал невольным свидетелем убийства Генриха III. Затем он служил Генриху IV. Умер Франсуа де Ришельё в возрасте сорока двух лет от лихорадки, оставив пятерых детей, в их числе пятилетнего Армана Жана де Ришельё.

Людовик II де Гиз (1555–1588) – кардинал, архиепископ Реймсский.

Екатерина Мария де Гиз, герцогиня Монпансье (1552–1596) – «фурия» Католической лиги, сестра Генриха Гиза. Супруга Людовика II Вандомского, герцога Монпансье. Была в числе организаторов убийства короля Генриха III.

Кристина Лотарингская (1565–1636) – дочь герцога Карла Лотарингского (1524–1574) и второй дочери Генриха II и Екатерины Медичи – Клод Валуа (1547–1575); была выдана замуж за великого герцога Тосканского Фердинанда I Медичи (1549–1609).

Антуан Гоффьер д’Эффиа (1581–1632) – государственный деятель Франции, верный приверженец кардинала Решильё, отец фаворита Людовика XIII – Анри де Сен-Мара, пытавшегося в 1642 г. свергнуть Ришельё и казненного за это.

Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье (1627–1693) – принцесса королевской крови, вошла в историю под прозванием Великая Мадемуазель как активная участница Фронды (1648–1652) – великой смуты французской аристократии против королевского правительства кардинала Мазарини. Титул Мадемуазель носили незамужние внучки, племянницы и двоюродные сестры короля. Герцогиня лично командовала одной из армий принцев-фрондеров и принимала участие в боях. После подавления смуты Великая Мадемуазель была в ссылке, а после прощения жила при королевском дворе. Замуж вышла в возрасте 54 лет и очень неудачно. Автор выдающихся мемуаров.

Жан Батист Люлли (1632–1687) – великий французский композитор, скрипач, танцор, дирижер и педагог; итальянского происхождения; советник и секретарь Людовика XIV.

Орлеанская Луиза-Генриетта де Бурбон-Конти, герцогиня Орлеанская (1726–1759) – жена Луи-Филиппа, герцога Шартрского.

Граф Сен-Жермен (? – ок. 1784) – дипломат, художник, музыкант, композитор, путешественник, алхимик и оккультист. Происхождение однозначно не установлено; по распространенной версии, происходил из трансильванской княжеской семьи Ракоци. Владел почти всеми европейскими языками. Обладал обширными познаниями в области истории. В круг его друзей входили знатные люди разных стран. Чаще всего именовал себя графом Сен-Жерменом, хотя и представлялся иногда под другими именами. С именем графа Сен-Жермена было связано множество вымысла и легенд (в частности, история о Пиковой даме), во многом из-за которых он остался одной из самых загадочных фигур в истории Европы XVIII века.

Франсуаза де Лоррен (1592–1669) – герцогиня де Меркер и де Пентьевр, дочь и единственная наследница Филиппа Эммануэля де Лоррена и Марии Люксембургской. В 1609 г. для того, чтобы заключить мир с ее отцом – главой Католической лиги в Бретани, – король Генрих IV взял Франсуазу в жены своему внебрачному сыну Цезарю Вандомскому. Франсуаза де Лоррен была известна своей набожностью и добротой, она занималась раздачей милостыни и помощью беднякам Парижа и его окрестностей. Из-за интриг мужа ей приходилось неоднократно отправляться в ссылку, однако своими добрыми делами и неучастием в интригах мужа она заслужила уважение королевы Анны Австрийской.

Цезарь (Сезар) де Бурбон, герцог де Вандом (1594–1665) – внебрачный сын короля Генриха IV и Габриэль д’Эстре. В течение всей своей жизни Цезарь плел интриги против Марии Медичи, своего сводного брата короля Людовика XIII и кардинала Ришелье. Впоследствии наладил отношения с кардиналом Мазарини и Анной Австрийской, перестал интриговать, стал адмиралом Франции и главным суперинтендантом по морским делам.

Бернар ле Бовье де Фонтенель (1657–1757) – французский писатель и ученый. Академик и популяризатор науки.

Жорж-Луи Леклер, граф де Бюффон (1707–1788) – французский натуралист, биолог, математик, естествоиспытатель, писатель. Интендант Королевского ботанического сада.

Шарль Луи Монтескьё (1689–1755) – великий французский правовед и философ.

Габриэль Бонно де Мабли (1709–1785) – аббат, французский просветитель и социальный философ, автор трудов по международному праву, социально-политическим вопросам и истории.

Пьер Карле де Мариво (1688–1763) – французский драматург и прозаик.

Вольтер (1694–1778), урожденный Франсуа-Мари Аруэ, – великий французский философ-просветитель, поэт, прозаик, историк, публицист.

Этьен де Кондиллак (1715–1780) – аббат, французский философ, экономист и логик.

Жан-Жак Руссо (1712–1778) – великий писатель, мыслитель, композитор. Разработал прямую форму правления народа государством – демократию, которая используется и по сей день.

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришельё, прозвище Красный кардинал (1585–1642) – французский кардинал, государственный деятель. Кардинал Ришельё был государственным секретарем с 1616 г. и главой правительства (главным министром короля) с 1624 г. до своей смерти.

Бенджамин Франклин (1706–1790) – американский государственный деятель и ученый, один из отцов-основателей США.

Анна Луиза Жермена де Сталь, баронесса де Сталь-Гольштейн (1766–1817) – знаменитая французская писательница.