В новой книге известного архангельского писателя Михаила Попова «Посох вечного странника» прихотливо уместились времена и пространства многих земных эпох, а точнее сказать – более двух тысяч лет истории человечества. Неожиданное в известном, новое в старом – такова проза М. Попова, уроженца Русского Севера. Читателя ждут открытия, находки и откровения. А ещё… мистическое послевкусие.
Михаил Константинович Попов – лауреат ряда премий: областной литературной им. Ф. А. Абрамова (1995), Всероссийской литературной им. Б. В. Шергина (2005), Всероссийской литературной им. И. А. Гончарова (2007), Международной премии им. М. А. Шолохова (2008). Лауреат премии журнала «Наш современник» за 2012 год. Родился в 1947 году в деревне Пертема на берегу Онеги, окончил Ленинградский государственный университет, автор трех десятков книг, ряд его произведений переведены на скандинавские и английский языки.
version 1.0 – создание документа – Padma
Этот посох, вырезанный сапожным ножом из ствола тернового куста, настолько поизносился и потёрся, что на нём не сохранилось былых колючек. Зато сбереглась его виловато-жилистая сердцевина – сущность тёрна.
Посох был изгрызен собаками, на нём остались следы клыков диких зверей. А ещё всевозможные зарубки – знаки преданий и историй, которые сопутствовали этому самому долгому на земле странствию.
Посреди земли жил-был бедняк. Звали его Акер. Он имел крохотный надел. В лачуге его поселилась нищета, рубище было ветхим и жалким, а в сердце свила гнездо птица Печаль.
Акера удручало одиночество, беспросветность и бессмысленность существования. Но больше всего бедняка угнетала несправедливость, царившая в государстве. Баям да вельможам богатство, казалось, само течёт в руки, словно вода в широкий арык, хотя особого усердия они и не проявляют, а большинству, как Акер, достаются только жалкие струйки той живительной влаги.
Возвращался как-то Акер со своего высохшего от зноя поля и встретил дервиша. Кому пожаловаться на судьбу, как не мудрому страннику! Может, совет какой даст. Ведь в ожидании неведомо чего и жизнь пройдёт. Не успеешь оглянуться, как подступит старость, а у тебя ни кола ни двора, ни жены, ни наследников. Один как перст на всём белом свете. Даже воды некому подать.
Выслушав жалобы бедняка, дервиш отряхнул с хламиды дорожную пыль и сказал так:
«Не горюй, брат! Ступай в Вавилон, там строится башня, – он так вскинул голову, что едва не обронил свой островерхий колпак. – Когда башня достигнет небес, ты следом за другими поднимешься к Богу и поведаешь Ему о своей нужде».
Послушался Акер странствующего мудреца, оставил своё чахлое поле и отправился в столицу. Дервиш сказал правду: башня и впрямь строилась. Она поднялась уже так высоко, что тень её покрывала четверть царства. До небес казалось совсем близко. Обрадовался Акер, что чаяния его скоро могут сбыться, и, не мешкая, присоединился к строителям.
Башня Вавилонская напоминала громадный муравейник, на котором копошились тысячи муравьёв. Она росла не по дням, а по часам, всё выше и выше возносясь к небу. И вместе наравне со всеми копошился здесь Акер.
Как и все, Акер трудился от рассвета до заката, прерываясь только на скудный обед да короткий сон. А потом вместе со всеми вновь устремлялся на строительные леса, обуреваемый страстным желанием скорее достичь чертогов Бога. Но вот что он вскоре стал замечать: чем выше возносилась башня, тем становилось очевиднее, что у каждого здесь трудившегося – и простого каменщика, и десятника, и начальника – своя цель.
Когда башня достигла Первого неба, Акер узнал, что многие каменщики, как и он, мечтают испросить у Бога надел плодородной земли, полноводный арык, обильную скотину, широкое пастбище и, само собой, – просторный и светлый дом, в котором могло бы плодиться и радоваться жизни счастливое семейство.
Когда башня поднялась до Второго неба, открылось, что иные из десятников смотрят дальше: поднявшись к Вышнему, ты вправе уже и требовать чего хочешь, рассуждали они.
Когда башня вознеслась к Третьему небу, то обнаружилось и вовсе неслыханное: первостроители и начальники, достигнув Небесного царства, желают встать рядом с Богом, а может… и сместить Его.
Акера охватил страх: как они смеют! И неужели Всевышний это спустит? Ведь стоит Ему только бровью повести, как на ослушников обрушатся валуны туч, грянет оглушающий гром и полыхнут испепеляющие молнии.
Всевышний и впрямь разгневался, узнав о помыслах верховников. Однако испепелять заблудших Он не стал. Бог поступил иначе. Нагнав с окоёма туч, Господь обрушил на Вавилон такой дождь, который лил три дня и три ночи, а потом в радуге, что выгнулась над башней, как Его бровь, перепутал цвета. Только и всего. Зато чего достиг?
Радуга, отразившись в радужках человеческих глаз, произвела путаницу: белое одни стали принимать за чёрное или синее; зелёное иным казалось красным, а иным – оранжевым… Отсюда возникла сумятица. Каменщики требуют известь, а им заместо неё поднимают нефтяную смолу. На верхотуре ждут кирпич, а вместо него туда тянут древесный уголь. Дальше – больше. Неразбериха в цветах обернулась неурядицами в делах: верхние венцы стали качаться, рушиться, а вместе с ними – и порядок, заведённый в этом человеческом муравейнике. Каменщики перестали понимать десятников, десятники – верховных строителей, а верховники – всех своих подчинённых. Все перессорились, переругались и, утратив надежду достичь Божьего Царства, один за другим разбрелись.
Акер покинул стройку последним, до того ему жалко было терять надежду. Выйдя за ворота Вавилона, он уже направился в родные места, чтобы возвратиться к своему скудному наделу. Но тут на его пути оказался ещё один дервиш. Выслушав бедняка, странник пал на колени прямо в дорожную пыль, словно подавая Акеру пример, и молвил так:
«Муравью ползти на небо – это грех. К Богу надобно обращаться с молитвой. – Он покорно склонил голову, придерживая свой пёстрый тюрбан. – Следует кланяться и твердить молитву. А чтобы она достигла Божьего Царства, надлежит вырыть глубокий колодец. Эхо и донесёт обращение Всевышнему. А чтобы эхо не рассеялось, колодец лучше рыть прямо под башней». – Дервиш показал на рукотворную вершину.
Выслушав наставление, Акер вернулся в город. Там он собрал остатки строителей и поведал им о своей встрече. Воодушевлённые словами странствующего мудреца, строители вновь принялись за работу. Только теперь их взоры были обращены не в небо, а к земле, которую они рыли.
Глубинная страда длилась долго, ничуть не меньше, чем возведение башни. Котлован не раз затопляло подземными водами, которые становились особенно обильны в сезоны дождей. Воду приходилось вычерпывать, отводить её по арыкам, кои тоже надобно было рыть. Всему этому, казалось, не будет конца. И всё же однажды работы завершились. Колодец вышел глубокий. Его глубина оказалась сравнима с высотой башни, которая над ним возвышалась, они были равновелики.
И вот настал долгожданный час. Произнести заветное слово землекопы поручили Акеру – он должен был обратиться к Всевышнему и попросить у Него для себя и для них долгочаемых благ – ведь именно Акер сподвигнул их на новое дело. Акер кивнул, в знак благодарности за честь сложил на груди руки, потом помедлил, собираясь с духом, подошёл к краю колодца, опустился на колени и, склонив голову, обратился с молитвой.
Человеческий голос слаб, ему недоступны звёзды. Однако голос, многократно усиленный глубиной, зарокотал, как подземный дух, и отражённый от дна, устремился к небесным звёздам. И тут произошло непредвиденное. От этого гласа с башенной верхотуры посыпались песок, известь, камни, башня задрожала, зашаталась. И едва Акер со своими товарищами выскочили из-под её венцов, как башня рухнула и, словно меч в ножны, вошла в бездонный колодец.
Всё происшедшее настолько поразило Акера, что он оцепенел и потерял дар речи, ведь рухнула не просто башня – рухнула его надежда, обратившись в прах.
Оглушённый, онемевший и убитый горем, Акер побрёл куда глаза глядят. Пыль от рухнувшей башни затмила белый свет, Вавилон и его окрестности окутал сумрак, и бедняга брёл в потёмках как слепой.
Долго ли, коротко продолжались блуждания Акера – месяц или век – кто знает, ведь в смятении, как и в радости, человек не замечает времени, – но однажды в зыбкой пелене он разглядел огонёк. Двинувшись на свет, Акер увидел человека. Облик его был необычен: в чёрной бороде вились огненные нити, в чёрных глазах плясали отблески костра, а на круглой шапочке, которая покрывала голову, стоял тигель, и на нём, точно птица, билось пламя. Радушно улыбнувшись, Хозяин Огня пригласил Акера разделить тепло очага и скромную трапезу. Акер зарёкся ещё когда-нибудь знаться с дервишами, но голод и холод поколебали зарок. Он принял приглашение и, молча поклонившись, сел на предложенное место.
Хозяин Огня угостил Акера лепёшками и ключевой водой. Тепло да пища размягчили закаменевшее сердце, глаза Акера наполнились слезами, и к нему вернулся голос.
«Где же истина?» – устало забормотал он, по привычке обращаясь к самому себе. Ответа он не ждал, уже заключив, что такового и нет. Однако неожиданно его получил. Хозяин Огня, выслушав печальную исповедь, утешать бедняка не стал, но сделал так: достал из своей поклажи медный шар, пронизанный отверстиями, наполнил его щепой сандалового дерева и возжёг, зачерпнув горстью огонь костра.
«Вот, – молвил он по-персидски, благоговейно глядя на огонь, – Атар – твой поводырь. Ступай за ним. Когда огненный клубок заменит среди бела дня Хвар Хшаета, Солнце Блистающее, – он возвёл глаза к небу, – ты познаешь Ардвахишт, Величайшую Истину».
С этими словами Хозяин Огня опустил медный шар в клубок перекати-поля, раздвинув его железные колючки, и кого-то окликнул.
«Вата!» – сказал он по-авестийски. На этот зов тотчас примчался ветер. Невидимые мехи вздули видимое пространство, и перекати-поле, а в нём огненный шар понеслись в ночь.
«Догоняй!» – велел Хозяин Огня.
Акер вскочил и кинулся за мерцающим светлячком.
«Кто ты?» – успел крикнуть он.
«Зара… – донеслось в ответ, а концовку принесла уже заря, – …туштра».
Долгим был путь Акера к Истине – ведь подлинная мудрость не лежит на торных путях. Иногда он шёл за своим поводырём сутки напролёт. Иногда ветер-вата уносился прочь, оставляя странника в тишине, и тогда Акер отдыхал, кормил хворостом своего поводыря, пёк на его раскалённых боках нехитрые лепёшки. Потом ветер возвращался, и они вновь устремлялись в путь. То вслед за солнцем, то вспять. То при луне, то в кромешном мраке. Ветер-вата был непоседлив, точно человеческая мысль – никогда прямо, всё в метаниях да сомнениях, но к Истине ведь и нет прямых дорог.
Сколько длился этот поиск, кто ведает. И час, и день. И месяц, и год. И век и два. И ещё много… Но всему есть предел, свой отмеренный срок.
Однажды Акер оказался у ворот большого города. Было заполдень, солнце клонилось к земле, однако до заката оставалось ещё далёко, оттого огненный проводник едва мерцал. И вот тут-то, среди бела дня, на землю внезапно пал мрак, поглотив ближние и дальние окрестности. Огненный поводырь озарился неистовым светом. Ответно забилось сердце Акера, вспомнившего наказ Заратуштры.
А дальше было так. Стремительный вихрь взметнул перекати-поле и помчал огненный клубок мимо городской стены. Акер едва поспевал за ним. Ноги от быстрого бега закаменели, сердце рвалось из груди, норовя обернуться птицей. И вот когда силы почти оставили странника, огненный поводырь внезапно присмирел. Но отчего? Ведь холм, который ему предстояло одолеть, был не ахти каким крутым. На пути, бывало, встречались и горы. Что же замедлило его стремительный лёт?
Поравнявшись с поводырём, Акер подтолкнул перекати-поле, и ветер-вата снова помчал его. Однако длилось это недолго. На пути вновь возникло препятствие – так заключил Акер, потому что внезапно огонь замер. Запыхавшийся странник вновь достиг поводыря. Он не ошибся – впереди оказался столб, столб-то и остановил перекати-поле. Однако поводырь больше не рвался вперёд. Нетерпение и жар его сменились слабым трепетом, он никнул и опадал, готовый, кажется, угаснуть.
Переведя дыхание, Акер поднял голову. Сполохи присмиревшего огня осветили перекладину. То, что разглядел Акер, привело его в смятение. Это были человеческие стопы. Обескровленные, омертвелые, они были пробиты гвоздями. Голени в темноте едва угадывались, а тела совсем не было видно.
«Се Истина?» – вопрошающе прошептал Акер.
Он склонил голову, словно ожидая ответа от лучившегося в медном сосуде огня. В этот миг на клубок перекати-поля упал терновый венец – он был такой же сухой, как и колючки перекати-поля. На мёртвых шипах и ветвях его тускло мерцала запёкшаяся кровь.
Акер скорбно опустился на колени. «Ардвахишт – по-персидски не только истина, но ещё и месяц цветения», – вспомнил он и подумал, что эти сухие ветви уже никогда не покроются цветами – в мире нет такой силы, чтобы они ожили, даже если их напоит река. Акер вздохнул. И только он вздохнул, как случилось чудо: на тех местах, где запеклась кровь, вспыхнули цветы. Цветы были столь ослепительно белые, что чёрный терновый венец обернулся нимбом.
«Се Истина!» – ещё не до конца поверив, прошептал Акер и стал медленно поднимать голову.
По имени его называли только в семье. А за пределами дома – по-разному, особенно в детстве-отрочестве.
Как-то обретались они – ватажка босоногих мальцов – под стенами старого города на берегу Силоамского пруда. Одни плавали наперегонки и дразнили тех, кто не решался зайти в воду, сидя на ступенях, что уходили вглубь. Двое мальчишек играли в авнин, передвигая по расчерченному на плите полю чёрные и белые камешки. А он сидел близ стены и поправлял изделие своих рук – игрушечную боевую колесницу.
Колёса были сделаны из старых медных монет, которые дал ему отец, дескать, они давно вышли из обращения. В монетах были отверстия. Он вставил в них медную шпильку от старой женской заколки. Тут-то и появилась мысль – смастерить колесницу. Из прутиков сплёл короб, обмазал его внутри и снаружи глиной, а потом окунул в белила. Когда белила подсохли, он сам удивился своему изделию, так оно засияло. Труднее было прикрепить короб к оси. Но и тут смекалка помогла. Он использовал кусочки твёрдого терновника. В днище короба проделал два отверстия, просунул заготовки. Когда шипы упёрлись в дно, он свёл ось с комельками и в нужном месте проковырял сапожным шилом отверстия для оси. Вот так и получилась колесница. Колёса вращались. Короб для воина сиял белизной. Не хватало только воина и запряжки. Но на что человеку даётся воображение? Оно неслось быстрее колесницы, унося его вскачь к неведомым пределам.
Дома он свою поделку никому не показывал. Особенно боялся отца. Отец говорил о завоевателях сквозь зубы и не терпел ничего, что принесли с собой римские солдаты.
Мимо, бряцая доспехами, проходили два легионера, которые несли караул на этом участке городской стены. Ромеи остановились против него, и один, который был постарше, велел показать, что он мастерит. Поделка солдата удивила. Он что-то сказал своему напарнику. Всё понять было трудно, но можно было догадаться, что эта игрушка наверняка понравится его маленькому родственнику, который живёт в столице. И более не говоря ни слова, ромей запихал колесницу в свою походную суму и двинулся дальше.
Маленький иудей от неожиданности раскрыл рот, закричал и заплакал от обиды и возмущения. Ватажка мальцов, в том числе и выбравшиеся на берег, молча замерла в отдалении, боязливо прячась один за другого. Легионер остановился, медленно обернулся, оглядел холодным взглядом иудейскую мелкоту и усмехнулся. Страх надо внушать с детства, говорил весь его надменный вид, что больше предназначалось не для этих напуганных щенят, а для младшего сослуживца, дескать, вот так надо поступать с завоёванными подданными, дабы они сызмала не смели пикнуть, трепеща перед Римской империей. И преподав урок, тут же проявил снисхождение. Он извлёк что-то из сумы и кинул это что-то плачущему мальцу. Раздался глухой звон. В глазах напарника мелькнуло недоумение. «Нуми?» – усмехнулся он. Дескать, ты дал монету, то есть заплатил, а как же наше право?! На что старший бросил одно слово: «Обол». Бросил монету, следом одно слово и тем посчитал, что этого достаточно для объяснения своего поступка. Обол – самая мелкая монета в здешнем обиходе. А потом ещё что-то добавил про Харона. И легионеры, довольные, ухмыляясь и стуча твёрдыми подошвами, неспешно пошагали назначенным путём.
Малец поднял монету. Сверстники, до того не смевшие пикнуть, стали, перешёптываясь, подходить к нему. Постепенно оцепенение прошло, и, как это бывает после минут страха, началось оживление. От шепотка – к репликам, от реплик – к покрикам. Дальше – больше. А когда он раскрыл ладонь, чтобы показать монету, все как шальные закричали: «Обол!» И в этом было что-то насмешливое, унижающее. Мало того, следом за криками раздались презрительные реплики, и уже кто-то стал тыкать в него пальцем и кричать «Обол!» Это его называли Оболом, словно у него не было имени. Отчего? Ему мстили. Мстили за то, что он стал причиной их страха. «Обол!», «Обол!», «Обол!» – орали они на все лады.
Почему он не выбросил эту монету, не швырнул её в пруд? Может, тогда они перестали бы его дразнить, называть этим обидным прозвищем. Но как вышло – так вышло. И это прозвище ещё долго за ним держалось, пока его не сменило другое, которое ему дали после.
Это случилось на Песах, весенний праздник. Он оказался в торговых рядах близ Храма. Там шла бойкая торговля. Особенно охотно раскупали праздничные женские накидки. Торговцы запалились, явно не предвидя такой спрос, а иные из них срочно красили изделия в предместье.
Нашлось дело и ему, праздношатающемуся подростку. «Хочешь заработать?» – остановил его какой-то малый в кожаном фартуке, разгорячённый жарой, того больше срочной работой, и, не дожидаясь ответа, мотнул головой, дескать, пошли. Вскоре они очутились в маленьком дворике, где дымилась уличная печурка, на которой стояла закопчённая медная лохань. Возле неё колготилась ветхая старушонка, видимо, хозяйка этого уголка. Она кряхтела от натуги, ворочая в чане окорённой палкой, и время от времени поднимала на свет крашеные изделия. Тут был намешан самый яркий цвет Песаха – шарлаховый, почти апельсиновый. Красильщик перехватил у старухи палку-погонялку и принялся со свежей молодой силой гонять туда-сюда содержимое лохани. «А ты пока подкинь дров», – велел он новому работнику, но прежде посоветовал закатать рукава его подросткового – по колени – кетонета. От охапки кизилового хвороста печка пыхнула дымом, весело затрещала. Малый одобрительно кивнул, покрутил палкой ещё немного и остановился.
Тут старуха принесла из дома плетёную корзину. Красильщик, не мешкая, стал подцеплять той же палкой мокрые полотна и кидать их в эту самую плетенюху. Оранжевые струйки потекли по двору в разные стороны, словно разжиженная кровь жертвенного барашка.
Когда все изделия были извлечены, малый долил в лохань воды, потом сыпанул туда две горсти сухого порошка, а из плетёной бутыли добавил какой-то жидкости, по запаху, похоже, яблочного уксуса. «Мешай», – приказал он работнику. Пока в лохани была только вода, гонять палку можно было одной рукой. Но вот красильщик вытащил из перемётной сумы, которую принёс с собой, ворох новых белых свитков, погрузил их в лохань, и мешать стало куда тяжелее.
Подросток, ещё не окрепший телесно, взялся за палку обеими руками и стал ворочать что было сил. Туда-сюда, туда-сюда. То по солнцу, то против него. От запашистого пара, который источало варево, его слегка подташнивало, потом закружилась голова. А команды остановиться не было. Руки от испарений потемнели. Пот застил глаза, и он время от времени смахивал его тыльной стороной ладони или сгибом локтя, касаясь лбом закатанного рукава.
Тем временем красильщик тоже не простаивал. Он отжимал крашеные полотна, затем встряхивал, поднимая брызги, в которых вспыхивали радуги, и аккуратно развешивал их на верёвки, растянутые поперёк дворика. Под весенним солнцем и тёплым ветерком, стекавшим с Елеонской горы, они подсыхали на лету, являя взору чистый рассветный цвет.
Развешав накидки, красильщик подкинул в печь хвороста и только после этого, видя, что работник совсем запалился, перехватил палку и отодвинул его в сторону. Тот без сил опустился на землю. Красильщик покосился на него и покровительственно усмехнулся.
Работа продолжалась до тех пор, пока перемётная сума с заготовками накидок не опустела. Юный работник к той поре совсем запалился. Его шатало, перед глазами плавали радужные круги. Его даже не обрадовал денарий, который дал ему за работу красильщик. До того утомился.
Что было дальше? Выйдя за дувал, он поискал глазами, где бы прилечь. Увидел невдалеке куст, пал под него и мгновенно забылся. Разбудило его солнце, бившее в глаза. Придя в себя, подросток первым делом решил, что надо умыться. Поблизости находился пруд Езекии, где росли миндальные деревья и где в такую пору было безлюдно. Но, надо же такому случиться, там в этот час оказалась компания сверстников, с которыми он учился в школе при Храме. Глянув на подошедшего, они изумлённо выпучили глаза и разразились диким хохотом. Отчего, спрашивается? А оттого, что он с ног до головы был заляпан краской – той самой шарлаховой. Его чёрные вьющиеся волосы, и лицо, и руки по локоть были в краске. Замарашка, пачкун, неряха, грязнуля – каких только оскорблений тут же не пало на него. Подростки, если они в стае, злы как волчата, которым надо утвердиться в своей силе и независимости. Здесь это было именно так. А оскорбление, которое с той поры стало его новой кличкой, звучало как «саккара», что по-арамейски означает «рыжий». Он стал Рыжим, хотя цветом волос ничем не отличался от прочих.
Следующее прозвище привязалось к нему уже в юности. Да как? Он завершал учёбу в Храмовой школе. Священники-учителя прочили ему хорошее будущее. Уже сам первосвященник Анна́ хвалил его. Дескать, твой отец Шимон – хороший чтец. У него превосходный голос. Твой голос высокий, благолепный, и, придёт срок, ты сменишь отца на кафедре. Тем паче, что преуспеваешь по всем дисциплинам.
Лучше бы он этого не говорил. Где похвала – там и зависть. Ровесники – отпрыски зажиточных купцов и менял, богаче одетые и обутые, стали подтыкать его, называя чтецом. Казалось бы, что тут обидного? Но в устах завистника любая похвала выворачивается наизнанку. Слово «чтец» аукалось с прежним прозвищем «Рыжий». А уж когда с отцом случилась непоправимая беда и он вынужден был оставить храмовую кафедру, всё обострилось до предела. Отец потерял место. Только изредка, по праздникам, когда служба в Храме шла долго, его приглашали на подмену. И вот эта перемена и послужила поводом для дальнейших насмешек. Слово «карриот», означавшее подменного чтеца, злоязычные остряки наложили на слово «саккара» – «рыжий» и стали за глаза, а потом и в глаза дразнить его, сына Шимона, Саккариотом, что, по их раскладу, означало «Рыжий сменщик».
Подростком он, бывало, кидался в драку, если его оскорбляли. Но теперь он молчал, терпеливо снося насмешки. Они стали ничем по сравнению с бедой, которая постигла отца и всё семейство.
Случилось это осенью того года, когда в Иудее стал править новый префект. Резиденция его находилась в Кесарии, столице этой римской провинции. Близилась зима. Часть легионов, которые составляли оккупационную армию, разместили в тамошних казармах. А остальных направили на зимние квартиры в Иерусалим. Они прошли путь походным маршем, дважды останавливаясь на ночёвку, сначала не доходя до Антипатриды, а потом в Иамнии. В Иерусалим легионы вошли под бой барабанов и звон литавр. Но не звуки напугали жителей города, к которым за годы завоевания они уже попривыкли. Правоверных иудеев ужаснули и оскорбили стяги пришельцев, на которых сиял золотом лик Римского императора. По их вере, это было святотатство и глумление над святым городом, коим был Иерусалим.
Переговоры с легатами – военачальниками колонн – ни к чему не привели. С какой стати мы будем подчиняться вашим законам, если у нас есть свои, ответили те на увещевания священников. Поняв, что с вояками не договориться, Синедрион – верхушка Храма – срочно собрал депутацию и отправил её в столицу. В числе нескольких десятков человек оказался и присяжный чтец Шимон. Как он, правоверный иудей, мог отказаться от такого поручения?! Даже если бы ведал, что там стрясётся.
Резиденция префекта находилась во дворце давно почившего царя Ирода, волей которого был воздвигнут и этот дворец, и весь город Кесария, который быстро обрёл известность по всей Ойкумене как прекрасный порт.
Префект, человек средних лет, бывалый воин из сословия всадников, по вечерам сидел на балконе вместе с женой и любовался видом побережья и моря, которое простиралось до горизонта. А тут эта толпа иудейских просителей. Весь вид портят, раздражая своим присутствием. Аудиенцией префект их не удостоил. Этого ему только не хватало в самом начале здешней службы. Именно из-за излишней лояльности были отозваны все прежние правители. В глазах супруги префект увидел толику сострадания – она, любуясь далями и проходящими парусниками, время от времени искоса взглядывала на безмолвно стоящую за воротами толпу. Префект вызвал центуриона, который ведал охраной резиденции, и велел гнать этот сброд. Кованые ворота отворились, десяток солдат принялись щитами теснить просителей прочь. И тут те, которые стояли у ворот, как по команде, пали на плиты. Не зная, что делать дальше, легионеры вернулись назад, заперев за собой ворота. Префект рассвирепел. Неподчинение?! Рубить им головы! Уже не десяток, а целая когорта солдат выбежала за ворота. Центурион приказал обнажить короткие мечи и объявил упрямцам, что в случае дальнейшего неповиновения каждый десятый лишится головы. Тогда правоверные иудеи, опять же все как один, обнажили свои шеи – руби!
Жена префекта не выдержала. Сославшись на головную боль, она ушла к себе. Префект был раздражён и не знал, что делать. Если прольётся кровь, об этом скоро донесут легату Сирии – его ближнему начальнику, а там и до Рима докатится. «Жёсткость уместна, – напутствовал его император, – но не излишняя, не переходящая в жестокость. Хороший пастух стрижёт своих овец, но не сдирает с них шкуру».
Всю ночь пролежали просители на холодных плитах перед воротами дворца. Утром префект передал им через центуриона, что посылает гонца, и когда они, посланцы, вернутся в Иерусалим, штандарты с ликами цезаря будут уже убраны. Депутация выслушала это известие молча, но с плит не поднялась, пока обещанный гонец не выехал из дворца и не поскакал исполнять повеление.
Иерусалим своих посланцев встретил с поклонами – никаких шитых и рисованных изображений на улицах уже не было, но по этому поводу никто не ликовал. Дразнить оккупантов – себе дороже, заключили первосвященники. Только тихо помолились, да и то не в Храме – ключи от святилища находились у префекта и выдавались только по самым большим праздникам.
Шимон, чтец Храма, вернулся домой тихий и подавленный. Он сильно простудился, проведя ночь на холодных камнях. Начался жар. Потом стал донимать кашель. Кашель был таким жестоким, что, казалось, выворачивал всё нутро наизнанку. Домашние вздыхали и в страхе прятали друг от друга глаза. Думали уже, что глава семейства не поднимется. Но Вышней волей он выздоровел и поднялся. Правда, не без потерь. У него изменился голос. Звонкий и высокий голос, за который первосвященник Анна́ в своё время и пригласил его из провинции в Иерусалим служить в Храме, осел, осип, а потом затвердел и стал похож на перекаты каменьев в горном ручье. Такой голос для присяжной храмовой службы не годился. И Каифа, зять Анны́, ставший главным первосвященником, удалил Шимона за штат. Анна́ при встрече с ним отводил глаза. Единственное, что он мог сделать, это приглашать чтеца на подмену, когда по главным праздникам служба идёт долго.
Перемену участи отца и отметили злые сверстники, наградив его сына новым прозвищем «Саккариот» – «Рыжий сменщик». От школы, слава Вышнему, его не отлучили, учитывая заслуги отца и его собственное прилежание. Но перемены задели всё семейство. Доходы пропали. Они перебрались на окраину города, где поселились в ветхом домишке близ синагоги, которую Храм определил Шимону для окормления. Приход был небольшой, доходы соответственные. Шимон, назначенный гаццаном, то есть старшим, экономил на всём. Он привлёк к службе сына. В Храме сын, стоя рядом, подавал отцу-чтецу свитки. А здесь они по очереди служили за четверых. Отец исполнял обязанности гаццана и чтеца, сын подавал свитки или, сменяя отца, читал. И только обязанности толкователя отец исполнял один, поскольку у сына не было на то знаний. Далеко укатилось иудейское яблоко от ветхозаветной яблони – Торы. Без перевода с библейского иврита на нынешний арамейский не разберёшь. Этим занимались метургеманы – знатоки языков и переводчики Писания. Среди немногих был и его отец Шимон.
Жизнь понемногу устраивалась. Пришло даже небольшое облегчение. Старшую сестру Эсфирь взял в жёны виноградарь из Эммауса, ближнего от Иерусалима поселения. Но тут стряслась новая беда.
Префект Иудеи, посланец Рима, повелел строить в Иерусалиме водопровод. Не то чтобы его заботила судьба жителей города – у него были более важные причины, чем здоровье иудеев. В городе всюду стоял запах нечистот. Всякий раз он с отвращением приезжал сюда и воротил нос, видя по обочинам вонючие лужи. Жена его, побывав здесь однажды, едва не упала в обморок. После этого её тошнило даже от одного упоминания поездки в Иерусалим. Но главное было не это. Он ездил сюда только по большим праздникам, жена совсем не ездила, отказавшись сопровождать его. От дурного состояния городской среды страдали его воины. Им не хватало воды для питья и приготовления пищи, не говоря уже о принятом в метрополии регулярном омовении. Они постоянно болели, маясь желудками, то в одной, то в другой когорте случались смертельные исходы. Легионеры гибли без боя. А на воинском кладбище за городской стеной легло уже пятьдесят солдат – половина центурии.
Так продолжаться долго не могло. Нужен был акведук для сбора горной воды. Налогов для его сооружения недоставало. Что предпринял префект? Решив строить водопровод, он, не спрашивая мнения Синедриона, вскрыл корван – храмовую сокровищницу – и эти средства употребил в дело. Первосвященники обомлели. В народе начался ропот, который постепенно перерос в возмущение и протест. Тысячи правоверных иудеев устремлялись за город, где разворачивалась стройка. Старший легат постоянно доносил в Кесарию, что протест может перерасти во всеобщий бунт. Префект, уже познавший упрямый характер иудеев и затаивший злобу после первой стычки с ними, ждал только повода, чтобы отомстить ослушникам. И когда пришёл очередной сигнал от легата, он отдал команду применить силу. Сотни воинов, переодетых в гражданскую одежду, окружили бушевавшую толпу. Протестующим предложено было разойтись. Они не подчинились. Тогда раздалась боевая команда. Переодетые воины извлекли из-под одежды дубинки и принялись лупцевать налево и направо, не разбирая – мужчина, женщина, старик или подросток. Сотни людей были искалечены, десятки убиты. Среди погибших оказался и несчастный Шимон.
Отпевать отца выпало ему, сыну Шимона, прозванному Саккариотом – Рыжим сменщиком. В той маленькой синагоге на окраине Иерусалима он читал по мёртвому отцу каддиш – молитву, где ни разу не произносится слово «смерть». Ему вторили десять мужчин, которые, взывая к небу, кричали хором во всё горло, чтобы Вышний был милостив к покойному, – только такая громкая молитва могла достичь неба. То же было дома, а потом на кладбище, когда спеленатое тело погребли в пещере.
Пришла беда – за ней, как волк к кошаре, крадётся другая. Так гласит еврейская мудрость. Не успела, кажется, затихнуть поминальная молитва, как соседняя пещерка тоже превратилась в могилу, – не вынеся гибели главы семейства, тихо угасла его жена.
Дом Шимона осиротел. Остались в нём он, восемнадцатилетний юноша, да его младшая сестра Руфь, которой было четырнадцать лет. В доме поселились горе и тоска. В отцовской синагоге стал править новый гаццан. Он назначил другого чтеца, своего зятя. В Храме сироте места не нашлось, хотя на отпевании отца первосвященник Анна́ во всеуслышание сулил, что дети благочестивого Шимона в беде не останутся. Муж старшей сестры, виноградарь, принять под своё покровительство сирот-сродников отказался: дескать, у самих трое детей, семейство и без того едва сводит концы с концами, а налоги, которые требуют римские мытари, всё растут и растут. Что оставалось делать? По совету знающих людей он, сын Шимона, решил попытать счастья в Кесарии. Там – порт, молодому человеку всегда можно найти работу, да и младшей сестре подыскать дело.
Море они увидели, когда возница известил, что скоро конец пути. Оно лежало по левую руку. В утренних сумерках море показалось пустыней, какую они пересекали на пути из Хеврона в Вирсавию, когда отец брал его с собой. «Негев», – сказал отец. Он, сын Шимона, тогда ещё ребёнок, лишь кивнул, утомлённый дорогой. Так и здесь, уставший от поездки на медленных мулах, он лишь скосил взгляд на морскую пустыню и опять погрузился в забытьё. Как добрались до Кесарии, он не заметил. На постоялом дворе они с сестрой едва доплелись до циновки и тотчас заснули, изнурённые дорогой.
Уже за полдень он отправился на поиски работы и вышел к порту. Море сверкало под солнцем и терялось где-то далеко в голубой дымке. Это было завораживающее зрелище – картина впервые увиденного необъятного моря. Но ещё удивительнее казалось то, что открывалось вблизи – порт. Огромная рукотворная подкова охватывала своими лапами часть моря. В узкий проход заходили с моря корабли и торговые суда. Они становились бортами к причальным стенкам. И тотчас начиналась разгрузка или погрузка. Десятки грузчиков устремлялись по трапам и сновали туда и обратно, словно муравьи. Всё это и впрямь походило на муравейник, потому что издалека звуков не доносилось. Но чем ближе он подходил к порту, тем сильнее и явственнее становилось дыхание этого муравейника. Гремели цепи, скрипели уключины, плескали вёсла, стучали колёса повозок, ржали лошади, ревели ослы и мулы, доносились зычные команды шкиперов и надсмотрщиков, свистки и звуки трещоток, свист бичей, погоняющих рабов…
После тихого и благопристойного Иерусалима, который оживлялся только по праздникам, да и то не выходя из дозволенных иудейскими обычаями и римскими законами берегов, здесь, в Кесарии, казалось, гремел гром небесный, да что гром – ад открылся, столь непривычно всё было для новичка.
«Хаммаль» – так назвали его в порту. Он подумал, что это его новое прозвище. Но оказалось, что так по-арабски зовут всех, кто разгружает-загружает гребные и парусные суда. «Хаммаль» – значит грузчик. Арабов в порту было много, вот всех грузчиков так и называли – «хаммаль». Они все казались на одно лицо и одеты были одинаково: тряпица, обёрнутая вокруг головы, и набедренная повязка. И всё же постепенно выявлялись и особенности. По именам звали только старших – десятников. А если надо было окликнуть кого-то персонально, добавляли какую-нибудь внешнюю примету. Его назвали Харуф – что-то вроде нестриженого барашка – такие у него были курчавые волосы. Прозвище вызвало у него протест. На следующее утро он пришёл на причал наголо бритый. И… опростоволосился. Теперь, по представлению здешних острословов, он, конечно, не походил на курчавого барашка – стриженый, он стал ни больше ни меньше «имра» – жертвенный агнец. Вот это и стало его прозвищем. «Имра» и «Имра» – раздавалось то здесь, то там, и если он не слишком проворно исполнял приказания – тащить этот куль или ту плетёную корзину, – получал подзатыльник, а то и удар бамбуковой тростью – шкиперы не очень церемонились с грузчиками, особенно новенькими.
От палубы до склада было недалеко – сорок-пятьдесят локтей. Но ведь их надо пройти с немалым грузом – ведёрной амфорой или кулём фасоли, – да не пошатнуться на зыбком трапе, да внутри склада дойти до нужного места, и – добро, если корзину надо опустить на пол, а если её место под самым потолком, а наверху приёмщика-грузчика нет…
Скоро он и впрямь почувствовал себя «имрой» – жертвенным агнцем, которого перемалывают челюсти порта. Именно так – не подковой, а огромной челюстью невиданного животного представлялся теперь ему порт. Руки его были исцарапаны, плечи и спина горели от ссадин.
После третьего дня работы, угнетённый физически и морально, он решил бросить это место. Сил, казалось, больше не было. Выйдя за ворота склада, куда весь день таскал кули с чечевицей, он, опершись о створ, остановился. Смежный склад был уже закрыт. И тут он увидел чудо. В узком пространстве меж складских ворот, лишённый света, зеленел колосок. Зерно попало меж плит и проросло. Это маленькое чудо наполнило его, «Имру», робкой надеждой. Он опустился перед колоском на колени и взмолился. Работа здесь тяжёлая, условия рабские – гоняют, хлещут, да ещё эти насмешки. Но с другой стороны – здесь есть сытная дневная похлёбка, а под вечер выдают секель, и он может купить на него еды и порадовать сестру какой-нибудь недорогой сластью. И ещё одно легло на душу: на монете, которую он получил за работу, был изображён пучок колосьев…
День четвёртый принёс неожиданность. В короткий обеденный перерыв его поманил складской служитель из ромеев, сухопарый, коротко стриженный и, как все они, бритый. «Ты, я видел, вчера молился и загибал пальцы… Знаешь счёт?» – «Да, господин». – «Зайди ко мне вечером – проверю».
Проверку способностей молодой человека прошёл успешно. Со следующего дня он стал учётчиком. Стоя на пирсе у трапа, на первых порах рядом со складским служителем, он отмечал на папирусном листе число снесённых на берег джутовых кулей с рисом, фасолью или бобами; бочонков с оливковым маслом или вином, плетёных коробов с пряностями… Видя, что работник с порученным делом справляется, складской надсмотрщик оставил его, доверив вести учёт самостоятельно. И он не подвёл своего благодетеля, хотя злоязыкие грузчики то и дело сбивали его со счёта, бросая на ходу обидное прозвище.
Прозвище – что муха. Конечно, муха назойлива, да не вечна, зудела-зудела – да и сдуло. Его больше занимало другое. Не преступил ли он негласный закон иудеев, запрещающий сотрудничать с оккупантами. Одно дело – на тяжёлой работе, другое – в помощниках ромея-чиновника, пусть и малого ранга. Ведь если нарушишь тот неписаный закон, соплеменники отвергнут тебя, и ты станешь изгоем.
К концу дня он получил два секеля, то есть вдвое больше, чем за работу грузчика. Это его озадачило. День на третий, когда ромей-кладовщик подал ему снова два секеля, он заключил, что это правило. Вспомнился денарий, который ему отвалил за работу хмельной красильщик – столько он не получал ни в Храме, когда помогал отцу, ни в синагоге, выполняя обязанности чтеца. Стало быть, у ромеев знания ценятся выше, чем физическая работа. Грузчиков много, а знающих толк в грамоте наперечёт. Потому их способности и оцениваются выше. Разве это не справедливо?! А чтобы затвердить для себя это правило, точнее сказать, уже закон, один секель из двух он зашил в уголок долгого пояса. При этом произнёс благодарственную молитву. Не за секель как монету, а за открытие нового для себя закона. Завершив это важное дело, он попутно ощупал и другой конец пояса. Там у него была зашита другая памятка. Это был обол, который ему когда-то швырнул надменный легионер. Зачем он хранил этот знак обиды и унижения? Затем, чтобы не забывать.
Однажды на складе случилась пропажа. Так это оценил ромей-кладовщик. Сводки доставленного товара не сходились с записями, что вёл учётчик. Недоставало двух кулей риса. В обеденный перерыв, мигом опустошив плошку с чечевичной похлёбкой, молодой учётчик испросил у кладовщика разрешения осмотреть полки. «Валяй», – благодушно кивнул тот, он был занят свиными рёбрышками. Что дал поиск? Кули не пропали. Просто они оказались не на своём месте: один – в смежном отсеке, где были похожие кули с фасолью, другой провалился сквозь щель в настиле полки, только и всего. Но ромей-кладовщик находки молодого и сметливого иудея расценил очень высоко, причём не только словами. Он пожаловал монету, которую тот прежде никогда не видел, и важно пояснил, что это серебряный сестерций. Разглядывая вечером монету, на которой был изображён профиль римского императора, молодой иудей испытывал противоречивые чувства. Любое человеческое изображение было чуждо его вере. А тем более изображение главного поработителя его бедного народа. Но с другой стороны, эта монета давала возможность немного улучшить условия существования: жить в приличном постоялом дворе, купить сестре новую накидку, себе сандалии… Эти размышления занимали его больше всего. И лишь на окрайке сознания шевелилась, как зародыш змейки, ещё одна мыслишка, точнее даже не мыслишка, а сомнение: не слишком ли высокая плата за то пустяковое открытие? И не специально ли была подстроена та «пропажа»? Зачем – другой вопрос. Может, проверить? Или приручить?
Потом случилось ещё одно открытие. Ромей-благодетель оставил его после работы. Днём он в светлом хитоне сидел большей частью на пирсе под просторным парусинным зонтом, где у него был стол и стул. Отсюда он следил за погрузкой-разгрузкой. В его ведении находился десяток складов, отсюда он подавал команды и отдавал слуге-рабу распоряжения. Но его он зазвал в свою конторку, она находилась в одном из складов и представляла собой выгородку в дальнем углу. Это хорошо, что разговор будет не на виду. Стало быть, ромей понимает озабоченность иудея, который стережётся пасть в глазах соплеменников. Приглашённый хозяином, он сел за стол, но от вина отказался – запрет покойного отца. Ромей выжидательно посмотрел на него, но настаивать не стал, предложил апельсиновый сок и повёл рукой, дескать, угощайся. Тут были неуместные для иудея угощения, но было и то, что он отведал: оливки, финики, козий сыр… Ромей, попивавший рубиновое вино, был благодушен и разговорчив. Его звали Кэмиллус. Он впервые открыл своё имя и весело сообщил, что имя его совпадает с его должностью, потому что означает «хранитель». И сразу перешёл к имени сотрапезника. Он знал прозвища, которые прилепили молодому иудею грузчики. И из двух выбрал первое – Харуф, ведь волосы у него отросли, снова закучерявились, и он снова стал походить на нестриженого барашка. Так со смехом, поглаживая короткую чёлку, он пояснял свой выбор. И всё ещё улыбаясь, перешёл к тому, зачем позвал.
Речь шла о запретных в Римской империи товарах. Каких? Прежде всего о всяких дурманах – гашише, опии… «Ладно, если этими зельями пользуются обитатели колоний, – тут он сделал выжидательную паузу, наблюдая за молодым иудеем. – Худо, когда отраву потребляют страторы – римские солдаты. Какие из них после этого воины?!» Тут ромей опять замолчал, но на сей раз, чтобы снова налить вина. «Сюда, в Кесарию, всякую дурь тоже тайно доставляют. Надо эту заразу пресекать. Это задача общая – и наша, римской администрации, и ваша, коренных жителей». И неожиданно помянул покойного отца, дескать, наверняка он упреждал своего юного сына избегать этого дурного соблазна и не принимать дурманных зелий даже под страхом смерти. Иудей кивнул: да, так и было. «Вот, – обрадовался ромей. – Тут мы единомышленники. И если ты поможешь выявлять злодеев, которые сеют на твоей земле заразу, ты исполнишь волю твоего отца, одного из самых благоверных, насколько я понимаю, иудеев». Поминание отца, да ещё столь высоким словом, наполнило сердце сына теплом. Он благодарно кивнул. А ромей, заключив, что он соглашается помогать, обласкал словом и сына. Проворный, сметливый, внимательный – кому же тогда выявлять зло, как не ему?..
Шепотки и поглядки грузчиков, реплики шкиперов и надсмотрщиков молодой учётчик примечал и раньше, выделяя из общего шума порта. Но теперь они были поводом для догадок и умозаключений. Три грузчика о чём-то спорят, но переговариваются как-то вяло и, скорее всего, о пустяках. Тот египетский шкипер кого-то выглядывает, окидывая взглядом туда-сюда причальные территории. Надо понаблюдать, кого он выискивает. А ещё – за тем десятником, который покрикивает на свою артель и одновременно о чём-то переговаривается с надсмотрщиком галерных рабов. Широко расставленные глаза дают хороший обзор. Это его природное преимущество. Боковым зрением можно увидеть куда больше. И молодой иудей пользуется этим, не упуская из внимания главную свою обязанность – учёт товаров. Нет, шкипер интереса не представляет: он посылал в припортовую лавку мальчика-негра, тот притащил полную корзину провианту, но чего-то, видать, забыл и за это получил подзатыльник. А вот десятник, пожалуй, не прост. Командуя погрузкой, словом и жестом показывая на товар, он сунул очередному грузчику что-то за край набедренной повязки, это что-то было получено, видимо, от надсмотрщика. Сердце всколыхнулось. Теперь всё внимание на того хаммаля. Вот он поднялся по трапу на причал. На левом плече у него амфора. Почти не выбиваясь из общей череды, он немного смещается вправо. Там в четыре ряда натянутые канаты, которыми участок погрузки отделён от прибывших за товаром повозок. Ближе всех к ограждению – осёл с перемётными сумами. Левая сума распахнута. Короткий взмах руки – и небольшой свёрток, миновав канаты, скрылся в кожаной утробе. Сума обычная, упряжь тоже, но острый взгляд учётчика всё-таки кое-что примечает: на правом ухе осла метка – белое, величиной с обол, пятно.
Что дальше? Доложить об увиденном кладовщику? Но тот, как назло, сейчас внутри склада, а ему, учётчику, отлучаться нельзя. Ждать перерыва? Но тогда осла с тайным товаром уведут из порта. Крикнуть и остановить погрузку, но это значит – открыться и навлечь на себя беду: не нынче, так завтра тебя подстерегут где-нибудь в потёмках и перережут горло. А кого устроит такой конец, даже если ты «харуф» – маленький нестриженый ягнёнок?!
Молодой иудей поступил иначе. Осёл с меткой – не песчинка в море. Кесария куда меньше Иерусалима. К тому же в ней нет ни трущоб, ни каких-то потаённых уголков – царь Ирод выстроил город по образцу новых кварталов Рима: улицы прямые как стрелы. Знай шагай из конца в конец да поглядывай по сторонам, пока не упрёшься в крепостную стену.
Свои поиски начинающий следопыт начал с раннего утра, когда только рассвело. В припортовой части города делать было нечего. Там находились дворец Ирода, теперь занятый префектом, храм Августа, ипподром, дома легатов и солдатские казармы. Там ослов не держат. Начал со своей окраины, ближних улиц, где было немало постоялых дворов. Сторожам, которые подозрительно поглядывали на юнца, чего это он пялится за дувалы, объяснял, что ищет сбежавшего ишака. То же самое повторил повстречавшемуся армейскому патрулю, при этом сморщил жалобно лицо и показал коросты и ссадины на плечах, дескать, хозяин за пропажу зловредной животины бьёт его смертным боем.
Вечером, уже после ежедневной работы, на свои поиски он взял сестру. Так было меньше подозрений, к тому же Руфь, которой он велел слегка прикрыть лицо, отвлекала внимание, а у него, брата, расширялся при этом обзор поиска. Осла в тот раз они не нашли. Зато он приметил, что Руфь привлекает внимание не только его ровесников или молодых мужчин, но и бородатых отцов семейства, они щурятся или цокают языком.
Так, обходя подворье за подворьем, квартал за кварталом, улицу за улицей, утром в одиночку, вечером с сестрой, он нашёл-таки что искал. Ишак с белой меткой на правом ухе обнаружился возле дома на одной из срединных улиц, в конце её, совсем рядом с крепостной стеной. Это был обычный, ничем не приметный дом, где, как удалось выяснить, жил чеканщик из Аравии.
Утром тот ишак снова оказался на причале. Молодой иудей, собиравшийся заступить на свой пост, решение тотчас переменил. Собираясь просто доложить, что возможное место нашёл, он теперь с ходу предложил проследить путь осла. Возможно, запрещённый товар он возит и в другие места. Начальник покровительственно потрепал его по кудрям: «Ай да Харуф!» Не каждый день попадаются такие сметливые молодые люди. С работы, понятно дело, отпустил. А напоследок посоветовал чаще менять облачение, чтобы не примелькаться, и протянул кошель с монетами.
У него появился азарт. Выработалась мягкая охотничья походка. И результаты не замедлили. За несколько дней наблюдений сметливому иудею, который представал то разносчиком воды, то возчиком лёгкой поклажи, то скороходом, удалось выявить целую цепочку перекупщиков и потребителей гашиша, неприметных ремесленников, купцов, мелких портовых чиновников. Чтобы не потерять их из виду, он на клочках папируса рисовал приметы домов, а ещё на дувалах делал пометки, черкнув кирпичом крест.
Дальнейшую судьбу этих греховников решали римские власти. Он этим особенно не интересовался. Знал только, что всех их арестовали. Фелюги, на которых привозили запретную отраву, тоже были задержаны. Слышал, что кто-то отделался штрафом, кто-то частью имущества, а кто-то попал в тюрьму и даже на каторгу.
Его больше занимала собственная судьба. Что будет с ним, с родной сестрой? Его тайную службу никто, кажется, не заметил – для хаммалей, корабельщиков и купцов он оставался Харуфом – тем же несмышлёным барашком. А для ромеев? Неужели не оценят его способности? Неужели он так и останется учётчиком? Подмывало обратиться напрямую к Кэмиллусу. Но он сдерживал себя. Терпение, терпение и терпение – вот что он усвоил за недели своей тайной охоты. Только терпение даёт плоды и результаты. Так и получилось. Кэмиллус сам кликнул его, вновь зазвав в свою потайную конторку. На сей раз ромей открылся, что служит в тайной страже, выполняя обязанности таможенного и пограничного офицера, а эта складская должность – всего лишь прикрытие. И открыв подлинное своё лицо, сообщил, что способностями молодого иудея заинтересовалась верхушка колониальной администрации.
И тут случилось то, чего больше всего опасался молодой иудей. Ему предложили перейти на тайную службу и подписать соответствующий документ. Будь это наедине с Кэмиллусом, который был в меру напорист и одновременно деликатен, он, поколебавшись, может, и согласился бы. Но легат – старший воинский начальник гарнизона Кесарии – был не таков. Медный лицом, которое казалось частью его доспехов, надменный и спесивый, он не скрывал презрения и брезгливости, когда обращался к молодому иноплеменнику. Это больно задевало того. Он переводил взгляд на Кэмиллуса, ища поддержки, защиты, но тот, сам зависимый от своего начальника, только супился да отводил глаза. Сердце молодого иудея трепетало, как птица, попавшая в силки. Сказать «да» он не желал. Сказать «нет» боялся. Что было делать? Всё решило конкретное предложение: надо возвратиться в Иерусалим, пристроиться на любую должность в обслуге Храма и тайно докладывать обо всём, что он там увидит и услышит… И тут он наконец выдавил: нет.
Дальше было унизительно и даже больно: хлыст у легата был упругий, а рука тяжёлая.
На постоялый двор он вернулся уже за полночь. Сестра встретила его со слезами. Она думала, что случилась какая-то беда. Беда случилась. Но признаваться в этом он не стал, щадя её ещё детское сердце.
Следующий день утешения не принёс. В работе ему отказали. «Сам виноват, что не согласился», – сухо сказал Кэмиллус. И добавил, что в порту отныне работы ему не будет. Куда исчезло его недавнее добродушие?!
Денег, что удалось отложить за прошедшие недели, было немного. Снова пришлось перебираться в самый дешёвый постоялый двор, урезать все расходы, тратясь только на еду.
В поисках работы он день за днём обходил город. Случайные заработки мало помогали, а постоянной работы никто не давал.
Однажды он оказался возле северных ворот. Ноги вынесли его за городскую стену. И тут перед ним отворилась морская ширь. Он уже месяц обретался возле моря, а к морской воде ни разу не прикасался. Забыв на миг свои беды, он устремился к берегу. Но не напрямик, а вкось, подальше от высокой стены мола, потому что возле неё покачивались сторожевые триремы, по бортам которых стояли грозные воины.
Волны накатывали на песчаный берег с шумом и хлопаньем, похожим на удары бичей. Однако вода была мягкая и тёплая и напомнила руки матушки, когда она гладила его кудри, отчего на глаза накатила тихая грусть. Умывшись приливной водой, он подобрал кусок отполированного волнами дерева, видимо, обломок галеры или рыбацкой фелюги, и отошёл от берега на кромку масличной рощи. Вглубь он не пошёл, а сел, прислонившись спиной к тёплому стволу. Он глядел на море и думал о своей участи. Как быть? Смириться и пойти в услужение к ромеям? Но как же неписаный закон соплеменников? Служить оккупантам – значит стать предателем, а тем более наушничать, выдавая тайны своего народа, то есть стать вдвойне предателем. Если это станет известно Иерусалиму, его не просто отвергнут, его забьют камнями и прах бросят гиенам. А не согласиться на это – значит околеть с голоду…
Перед глазами что-то мельтешило. Далёкий парус? Нет, это происходило вблизи. На тонкой паутинке, как на канате, раскачивались два паука. Один был крупнее, позади него висела опутанная муха, лапка её ещё дрыгалась. Удачная охота, наверное, придавала пауку уверенности. А его сопернику вид этой спеленатой мухи, скорее всего, внушал страх, если таковой был в их природе. Хозяин положения поводил передними лапками, словно очищая их от мушиной слизи, и одновременно будто околдовывал соперника, сбивая с толку. Да, он был крупнее и опытнее. Лёгкий порыв ветерка – он стремительно бросился вперёд, парализовал соперника уколом, чуть помешкал, словно торжествуя победу, и уже деловито стал пеленать того своей паутиной.
Картинка эта не понравилась юноше, он поднял сухую ветку и ударил ею по паутине. И ветка, и пауки – живой и пойманный, и спеленатая муха полетели в сторону моря, ближе к прибою. А он лёг на землю и незаметно задремал.
Приснился ему сон. Будто идёт он к лавочнику, у которого несколько раз покупал мамалыгу. Идёт не один, а ведёт за руку сестру. Руфь плачет, но не противится. Она знает, зачем брат ведёт её. Он уже давал это понять. Лавочник, лысый и без двух передних зубов, прикрывает рот двумя пальцами, словно требует молчания. Глаза его маслятся. Руфь остаётся с лавочником, а он, брат, уходит прочь, унося с собой корзину еды. Только напоследок ласково целует сестру, чувствуя на губах вкус соли.
С солью на губах он и проснулся. Это были его собственные слёзы. Стыд, недоумение и боль. Чего больше? Всего. А ещё упрёк сестре. Когда это он ей давал понять, что может быть такой крайний случай?!
Он даже вскочил. Не просто перевернулся на бок и поднялся, а вскочил, возмущённый этим укором. И сам же осадил себя: а, должно быть, тогда, когда явился этот приговор «на крайний случай»…
Он застонал, как стонут от зубной боли, только отчаяннее. Как же так вышло? Была семья – отец, мать, две сестры, он. Был дом. Был достаток. А теперь ничего. Почти ничего. Ни отца, ни матери, ни дома. И они с сестрой сироты и нищие. Кто же довёл их до этого? Кто всё погубил? Ядовитыми пятнами на крашеном полотне стали проступать лица. И соплеменники, и ромеи. И свои, и поработители. И свои нередко оказывались не лучше чужих, хотя и прятали свою суть за благостно-смиренными улыбками. Вот Каиафа. Это ведь он отстранил от Храма отца. А до того вместе с Анно́й, своим тестем, назначил в депутацию к префекту, где отец простудился. А потом они всем Синедрионом наущали правоверных идти на гору, чтобы остановить стройку акведука, и там стряслась беда… Кто в том виноват? Все. И те озверевшие солдаты, которые забили отца… И тот меднорожий легат, который хлестал его, сына Шимона… И префект, который отдал приказ проучить непокорных иудеев… Все.
Он схватил кусок задубелого дерева, что вытащил из воды, и стал хлестать им направо и налево, словно персидской саблей. По стволам, как по туловищам. По ветвям, как по рукам. Это тому меднорожему… Это префекту… Это их императору. И Каиафа тут подвернулся под руку. И его лукавец тесть. И другие первосвященники…
И тут он остановился. Если все они лукавцы, притворщики, лицемеры, за что перед ними преклоняться?! Эта мысль, такая простая и точная, пришла впервые. Они не достойны того, чтобы их почитали. Надо только виду не показывать.
Это открытие он сделал самостоятельно. И оно так охватило его – аж озноб пронизал. Сердце его на миг остановилось, словно обледенело, потом очнулось и снова застучало. Но теперь, он догадался, уже по-новому.
Новый пояс он носил только по праздникам – на Песах, на Пурим… А в будни опоясывался старым, хотя он уже поизносился и стал коротковат для его раздавшейся телесности. В этом поясе была заключена память, связывавшая его с отрочеством, юностью, с родителями, с домом. А ещё этот пояс не давал забыть о чужой зависимости, в которую попал его народ. И свидетельством унижения и обиды была зашитая в поясе монета – обол, который швырнул ему в детстве пришелец, топтавший своими стопами его порабощённую родину.
В поясе были зашиты две монеты. Одну, серебряный сестерций, он вынужден был выпороть, когда пришёл «крайний случай». А с оболом не расставался, и чем дальше, тем важнее становилась для него эта память.
На предстоящую встречу он оделся не броско, надев неприметный кетонет, и опоясался именно старым поясом. Это, как со временем стало представляться, был не только памятный знак, но и его оберег, его тайный талисман. Словно горькая память, воплощённая в зашитом оболе, отводила от него напасти и беды и давала свежие силы.
Прежде чем отправиться на оговорённую встречу, он наведался в свою конторку. Здесь у него была меняльная лавочка и стол для написания и совершения купчих. Располагалась конторка в ромейской части Кесарии. Горожане здесь были редкими посетителями. Зато захаживали легионеры, которым предстоял отпуск в метрополию, а также чужеземные купцы, которые справлялись о денежных курсах и запасались здесь разменной монетой.
Почему именно это поприще досталось ему в удел? Так получилось, уклончиво отвечал он, когда спрашивали. Точно сами не могли догадаться?! Грамотный человек либо считает, либо пишет – одно из двух. А то, что он свой выбор до конца не сделал, говорит лишь об особенностях его характера. Эту реплику он ронял с непроницаемым видом. Кто-то в ответ понимающе улыбался, кто-то озадаченно молчал. Но ни те, ни другие не догадывались об истинных причинах…
На столе лежали два папируса. Слева – график отпусков старших армейских чинов, справа – сводка ожидаемых торговых судов из египетской Александрии и греческого Пирея. Он особо выделил несколько имён на левом свитке и несколько наименований судов на правом. Эти пометки предназначались для подменщика, который будет заниматься обменом и сделками в его отсутствие. Он уже не сомневался, что предстоит очередная командировка. Коли вызывают на встречу, стало быть, есть задание. И, может, надолго.
Корпус, в котором была назначена встреча, находился в тех же армейских рядах. Вход с улицы был отделён железной оградой, возле которой на часах стояли два легионера. Этот путь ему был заказан. Он обошёл здание кругом, осмотрелся, нырнул в густую зелень и по узенькой тропке между тесно посаженными оливами достиг потаённой двери. Снаружи никого не было. Стража находилась внутри. Он показал условный знак. Один из охранников приказал следовать за собой.
В палате без дверей, отделённой только аркой, находился военный. Он сидел за круглым столом и что-то писал. Шлем его лежал слева, меч справа.
– Не признал? – раздался голос. Это был Кэмиллус, его давний покровитель. Он впервые видел его в военном облачении, потому и замешкался. – Я сам себя не узнаю, – Кэмиллус показал на отражение и тут же справился: – Ну и как?
Военная амуниция в отличие от просторных хитонов делала его стройным и собранным. Чувствовалось, эта разница ему самому нравится. Что тут было говорить? В знак одобрения пришедший поднял по-ромейски правую руку.
– Заканчиваю доклад, – объяснил Кэмиллус, он поднял стило – писчую тростину, огладил другой рукой свою короткую чёлку и показал на столик с водой и фруктами, дескать, проходи-садись. Глаза на свету у него были голубые-голубые.
Глядя на ромея, склонившегося над докладом, пришедший заключил, что тот похож на какого-то императора, изображённого на монетах. Тут же подумал о себе: а он, интересно, каким меня видит? Представил себя со стороны. Кудрявая голова, такая же чёрная – только мелкими кольцами – борода, крупный – это в отца – нос. От его детского облика ничего уже не осталось. Да что детского! – Эсфирь, старшая сестра, приехавшая с мужем торговать вином, прошла мимо, пока не окликнул. А ведь минуло всего пять лет… И отец бы, наверное, не узнал. А уж если бы узнал, где он служит, верно, и не признал бы…
Он снова перевёл взгляд на Кэмиллуса. Пять лет минуло с их первой встречи. Случай или провидение, но они оказались в одной житейской связке. Старшего здешней сыскной центурии отозвали в Рим. На его место был поставлен Кэмиллус, которого повысили и в звании: он стал центурионом – сотником. И вот едва ли не первое, что он сделал, заступив на службу, разыскал его, Фаруха. К той поре иудей скорее опять походил на имру – жертвенного барашка, до того обнищал и оголодал. Так тогда и окликнул его Кэмиллус, назвав Имрой. Вырвалось, видимо, помимо воли, такой он был худой, чумазый и жалкий. Не лучше выглядела и его сестра Руфь. Ещё бы день-другой, и наступил край. И тогда сон в масличной роще мог обернуться явью.
Кэмиллус накормил их, пристроил под крышу, приодел. Руфь от свалившегося на них счастья плакала. Да и у него, Имры, тогда глаза были на мокром месте. Он был готов на всё, что скажет и прикажет покровитель.
Всё сложилось как-то само собой. Им, ромею и иудею, не понадобилось долго обсуждать прошедшее и предстоящее, тем более подписывать какие-то обязательства. В этом не было нужды. При всей кажущейся несовместимости их интересов они уже без слов понимали друг друга и дорожили этим пониманием. И тайная служба его, иудея, стала естественным продолжением этого союза.
Кэмиллус был ведущим в этом союзе. Он, Имра, во всём следовал ему, ни разу с тех пор не пожалев. И дом, в котором они поселились с сестрой на казённый кошт, и эта меняльная контора, созданная для прикрытия, – это всё воплощения Кэмиллуса. И даже потаённое имя – Имра – тоже предложение Кэмиллуса, которое он принял как должное.
– Ну-ка послушай, – Кэмиллус оторвался от доклада. – Я вставил несколько строк о Храме. Как они будут на слух сына храмового чтеца, который тоже был чтецом. – И принялся читать: «Секта фарисеев наиболее многочисленная. Они – первые толкователи иудейского закона. По их представлениям, всё зависит от верховного бога и назначенной им судьбы. И хотя человеку предоставлена свобода выбора, свобода между честью и бесчестьем, вышнее предопределение в этом участвует. Души, по их толкованию, бессмертны. Но только души чистые переселяются по смерти людей в другие тела, а души нечестивцев обречены на вечные муки».
Тут сотник поднял голову, ожидая оценки. Но Имра, уткнув взгляд в свою ладонь, молчал. Тогда сотник продолжил:
– А вот о саддукеях, второй секте: «Эти совершенно отрицают судьбу и утверждают, что бог не имеет никакого влияния на человеческие деяния. Выбор между добром и злом доброволен, и каждый человек по своему собственному разумению переходит на ту или иную сторону. Точно так же они отрицают бессмертие души и всякое загробное воздаяние. Если оценивать их влияние, то оно невелико, потому что это учение распространено среди немногих лиц, притом принадлежащих только к богатым и знатным родам».
Сотник Кэмиллус снова поднял голову. Имра замешкался. Пауза затянулась. И тогда, не зная, что сказать, Имра поднял раскрытую ладонь. Ромей, конечно, отметил, что на сей раз тот поднял не правую, а левую руку, которую до того так внимательно рассматривал, но поправлять не стал, почувствовав его состояние. Они не были друзьями. Они не могли быть единомышленниками. Но они были больше чем властитель и подчинённый, и уж подавно больше чем поработитель и раб, как относились к иудеям большинство завоевателей.
Пришёл час отправляться на доклад. В паланкин – ромей называл его лектикой – они сели внутри здания и плотно закрыли за собой створки, даже носильщики, нубийские рабы, не видели, кого несут. Путь продолжался довольно долго. Понять, куда они направляются, Имра не мог, а Кэмиллус помалкивал. Вышли они из паланкина уже внутри другого здания. Это был круглый зал, отделанный декоративными тонкой резьбы розетками, и с высоким потолком. Рабы уже исчезли, унеся носилки. Ромей показал ему на мягкую скамью, стоящую в центре зала, и велел ждать. А сам по округлой мраморной лестнице поднялся наверх.
И тотчас с верхотуры раздался лающий голос. Таким погоняют мулов или необъезженных лошадей. Короткие, как удары меча, фразы. Негромкие ответы. И снова эти свирепые, как армейские команды, реплики. Не тот ли это меднолицый, который хлестал его бамбуковой тростью? По голосу похож. Или они все такие, эти легаты и трибуны? Другой речи у солдафонов нет и быть не может? Даже с детьми…
За годы потаённой службы у Имры обострился слух. Он слышал шевеление крота, если в потёмках был вынужден лежать на земле. Он слышал шелест древоточца, если прятался за деревом. А уж людские голоса доносились до него беспрепятственно, если они не были скрыты толстыми каменными стенами.
Здесь голосов особенно не скрывали или не очень плотно прикрыли дверь. Он всё слышал. Единственное, почему было трудно воспринимать речь – она была чересчур громкая. Этого ревущего быка – да на чтение бы кадиша, небось, и в одиночку докричался бы до Сущего, вздохнул Имра и, сложив ладони, тут же покаялся в невольном богохульстве.
Из разговора было понятно, что владелец лающего голоса недоволен действиями сыскной центурии. Слишком много в Иудее хулителей. Им дали невиданные в других римских колониях права, сделали всевозможные уступки и послабления. А им всё мало. Они вольны справлять свои обряды, выбирать городских и сельских старшин, заводить школы, передвигаться в пределах колонии. А они всё недовольны. Увиливают от налогов, не хотят платить армейские подати, то в одном месте, то в другом вспыхивают бунты. Забрали солдаты по овце с семьи для своих нужд – бунт. Увели десяток амфор вина – бунт. Позабавились с совершеннолетней девицей – бунт… А что сыскная центурия? Где здесь упреждающие меры сыскной центурии? Почему она не выявляет потенциальных бунтовщиков, почему не упреждает эти вспышки?
Голос Кэмиллуса был тише, но его ответы слышались лучше. Начальник центурии возражал и для подтверждения зачитывал сводки своего доклада. «Благодаря постоянной розыскной работе пресечены множественные попытки провоза запрещённых товаров – опия и гашиша. За последние пять лет арестованы и наказаны потребители – таковых было восемьдесят человек, у перевозчиков реквизированы в пользу империи суда числом двадцать пять, а сами они – три десятка преступников – отправлены на каторгу». «Эти-то как раз не так опасны, – донеслось в ответ – тон владелец грозного голоса чуть умерил. – Обкурятся – им ни до чего нет дела. Не так ли?!» Это, однако, не сбило с толку сыскного сотника. Он напомнил, что той отравой охмуряют солдат, а это наносит вред боеспособности армии. И тут же продолжил: «Догляд ведётся за всеми синагогами, куда иудеи собираются на службы, – и в небольших селениях, и в Иерусалиме. Доверенные люди есть и в Храме, где верховодит Синедрион. Оттуда также постоянно поступает важная информация». Тут в доклад снова встрял властный голос, теперь он немного размяк и даже отозвался ехидной усмешкой: «Не думаю, что первосвященник Каиафа, встречаясь со мной для приватных бесед, что-то скрывает от меня. Не в его это интересах. Иначе…»
Тут сотник не то чтобы возразил, но заметил, что Синедрион не может охватить вниманием и влиянием всю паству. «Там три крыла, три направления – фарисеи, саддукеи и ессеи. Храм их формально объединяет. Но Синедрион не всё ведает обо всех». Начальственный голос перебил: «Эти секты в Иерусалиме, – в паузе звучало презрение, – они вот где!» Тут в разговор, не иначе, встрял сжатый кулак. Потом последовала новая пауза, и тот кулак, видимо, ударил по столу: «А вот тайные! Что с теми, что рассеяны по колонии и ведут, как термиты, подрывную работу?! Маги всякие, колдуны, проповедники. Вот, говорят, ещё один появился – в Галилее… Известил тамошний консул». И тут вновь донёсся голос сыскного сотника: «Как раз сегодня я направляю туда своего доверенного. Он, кстати, здесь…» – «Вот как?..» Тут последовало молчание, потом шаги, и вдруг…
Голос. От неожиданности Имра утянул голову в плечи, так придавил его этот голос. По тембру он не усилился. Но исходил, казалось, отовсюду – и сверху, и из этой бесконечной круглой стены, и от пола. Он будто накрывал всё пространство сетью, какой нубийские гладиаторы ловят на ристалище соперников, а потом хладнокровно поражают их пикой. Цилиндрическая форма и эти растительного орнамента резные розетки так делили-размыкали звук, что он распадался на волокна, заполняя весь зал. Имра вертел головой туда-сюда и никак не мог определить не только источник звука, но даже и направление, откуда тот исходит. Хозяина звуковой ловушки это явно забавляло. Он ронял какие-то слова, которые метались по залу, он хмыкал, наблюдая растерянность несчастного иудея, и потешался над ним, как матёрый кот потешается над придавленной мышкой.
Возвращался Имра в подавленном настроении, чувствуя себя униженным и оскорблённым. Кэмиллус безмолвствовал, понимая его чувства, да и сам был удручён начальственным приёмом. Ему, натуре иного склада, претили солдафонские замашки большинства соплеменников. Но что он, выходец из небогатого италийского рода, мог тут поделать?! До окончания срока службы было ещё далеко. Единственным его утешением было чтение исторических да драматических сочинений, свитки которых лежали на его дальних полках, – Еврипид, Вергилий, Аристотель, Лукреций…
Когда они возвратились тем же скрытым путём в сыскную центурию, сотник первым делом смягчил настроение подопечного увесистым кошельком. По глазам понял, что это было весьма кстати – глаза у того оживились. А дальше началось обсуждение предстоящей командировки.
Порядок действий предстоял такой. Вначале его путь лежит в Иерусалим. Туда его доставят специальной крытой повозкой. На Иерусалим – неделя. Там надо напитаться тамошним духом, освежив впечатления, запастись новостями, само собой, посетить Храм. Остановиться лучше в гостинице. С сестрой Руфью повидаться можно, но лучше вне дома, чтобы не завязывать разговора с её мужем. А через неделю уже пешим ходом на север – в Галилею. Там по месту. О том проповеднике много свидетельств. Значит, найти его не составит труда. Обратно – к зиме. Повод убедительный: помочь сестре, она ждёт ребёнка. Имра вскинул взгляд: действительно? Ответный взгляд был тоже безмолвным, Кэмиллус, сотник сыскной манипулы, был осведомлён лучше его, брата. Сестра Руфь, которую он удачно выдал замуж за иерусалимского сапожника, ждала третьего ребёнка.
Назад он вернулся в кислев – месяц ноябрь. Сперва наведался в Иерусалим. Проведал сестру, которая как раз родила. Помог ей на первых порах. А уж потом выехал в Кесарию.
Встречу сотник сыскной центурии предложил провести у него, своего посланника. Так, полагал он, тот будет чувствовать себя увереннее, оттого и отчёт будет откровеннее.
Прислуживала им молодая египтянка, которую ещё по весне Имра взял в обслугу: судя по столу и убранству столовой, хозяйство она вела толково.
Разговор по жесту сотника начал Имра. Слово «проповедник» он не применял. Называл исключительно «Равви», то есть учитель. Так, судя по всему, к нему и обращался. Только «Равви». При этом глаза Имры лучились восторгом. Сотник связал его взглядом с пригожей прислужницей – не тут ли причина радости? – но тот в ответ на поданное ею блюдо лишь кивнул и рассказа своего не прервал. Чем же он поразил его, этот равви?
О-о! Вокруг него собираются люди. От него исходит благодать. Он произносит простые бесхитростные слова, но перед тобой является истина. Все люди – братья и сёстры. Перед Сущим все равны. Он всех любит как своих детей. И если все обитатели Ойкумены это примут сердцем, вокруг установится мир и любовь. Не будет войн, исчезнут ложь и обман. Земля станет подлинным раем. И всем тут достанет хлеба и крова. Не будет ни бедных, ни богатых. Все будут делиться со всеми, потому что в каждом сердце поселится любовь. Слово «любовь» он произносил на все лады. Сотник вновь коснулся взглядом прислужницы, однако опять ничего не заметил – и Имра, и она держались ровно и спокойно. Имра много говорил о беседах Равви, когда вокруг собирался народ. А потом стал рассказывать о чудесах, которые он являл. Одна женщина полжизни билась в припадках, так её донимал дьявол. Равви положил ей на голову ладонь, лихоманка утихла, бес – все видели – вылетел из неё раскалённым шершнем, и она заулыбалась, обливаясь благодарными слезами. В другом селении к Равви обратились родственники прокажённого, который жил на отшибе в ветхой лачуге. Равви не убоялся зайти к нему и через какое-то время вывел того на свет. Кожа бедолаги была чистая, как кожа новорождённого младенца. А ещё – тоже сам видел – он поднял со смертного одра девочку. Девочка двенадцати лет умерла два дня назад, в доме стоял плач и рыдания, такое было прекрасное дитя. Равви поднял её, она открыла глаза и воскресла. То-то было восторгов в доме. Вся улица собралась, чтобы порадоваться вместе с родителями. И все дружно славили Равви.
О чём ещё поведал посланец? При Равви постоянно находятся несколько доверенных – его учеников. Его, сына храмового чтеца Шимона, Равви тоже приветил, услышав, как он наизусть читает большие периоды из Святого Писания. Вначале проверил, а потом просил прилюдно произнести ту или иную главу. И всякий раз благодарно улыбался, что ученикам не надо искать в источнике. Оценили эти способности и другие его ученики, прося прочитать наизусть то или иное место в Своде. А когда узнали, что он хорошо владеет счётом, знает толк в денежных курсах, то доверили общинную казну, которая хранилась в кожаном бауле.
Сотник обратил внимание, что посланник отклоняется в тень. Свет потоком лился из створа на крыше. Солнце смещалось, меняя световой поток, и Имра отклонял свою голову, норовя уйти в тень. Лишь изредка, забываясь, вновь открывался, но при этом склонял голову, роняя на лоб свои буйные кудри.
Поведал посланец и о том, что дар творить чудо обрели некоторые ученики. Он сам видел, как один из них избавил юношу от глухоты. А другой открыл путь слепому – тот прозрел и пошёл без поводыря. «А ты?» – не преминул спросить сотник. На это Имра не ответил, замялся и покачал головой.
О возвращении из Галилеи секретного посланца было тут же доложено наверх. Там не замедлили: они оба – сотник Кэмиллус и тайный посланец Имра – были вызваны.
Всё повторилось, как в первый раз. Закрытый паланкин. Циркумпулярный зал. Путь сотника по винтовой лестнице наверх. Однако на сей раз там стояла тишина. Голоса слышались издалека, и разобрать чего-либо было невозможно. Имра даже задремал. И видимо, не услышал тихой поступи. А очнулся от голосового обвала. Опять громогласно метался тот же начальственный голос, который давил своей тяжестью. Опять повторялась та же игра в «кошки-мышки». Но! Теперь тут был уже не «мышонок» Имра, это был вполне уверенный в себе человек, и он не согнулся под тяжестью звукового гнёта. Он встал, запрокинул голову и, отыскав в тонкой растительной резьбе – это были три колоса – силуэт человека, посмотрел ему прямо в глаза. На миг тот, видать, даже растерялся: надо же! Потом сместился по невидимой круговой анфиладе вправо и вновь подал голос. На сей раз он не давил тяжестью, а внятно произносил каждое слово, но… свистящим шёпотом. Такой звук, опадая, становился особенно зловещим и витиеватым. Но испытуемого и это не сбило. Сквозь гипсовую паутинку орнамента он без труда находил и источник звука, и глаза того, кто изрекал эти звуки, и само собой, сознавал суть речи.
Испытание на сей раз не ошеломило Имру. Скорее тот, кто испытывал его и давил презрением и хамством на своих подчинённых, был сбит с толку и озадачен. Это потом пояснил Кэмиллус. И в подтверждение своего вывода вложил в его ладонь кольцо-печатку, которое передал владелец громобойного голоса. Этот знак давал его владельцу право незамедлительно быть принятым на самом верху колониальной администрации.
Перебирая события того дня, Имра долго лежал с открытыми глазами. Даже здесь, у себя в доме, он до конца не мог избавиться от напряжения. Он не остерегался прислуги Фатимы, которая лежала рядом с ним, хотя знал, что она приставлена к нему Кэмиллусом. Он не остерегался самого Кэмиллуса и его начальства, хотя это были чужеземцы. Он остерегался… себя. Весь день он норовил отвести взгляд, скрыть в сумраке свои глаза, чтобы нечаянно не выдать то, что зародилось в его душе. Он видел Мессию. Мессию, которого ждал его отец, его мать, его родные, которого долго ждал его бедный обездоленный народ. Мессия явился. Он в Галилее. Скоро он явится в Иерусалим. И тогда… Сердце Имры охватил восторг, а глаза переполнились слезами.
Под утро ему приснился отец. Он молчал, но смотрел так ласково, так нежно, как, кажется, не смотрел даже в детстве.
Все наблюдения, донесённые осведомителем, центурион сыскной службы, как полагалось, изложил в докладной записке. Здесь был подробный отчёт, анализ и выводы.
В пояснении к докладной он достойным образом отметил роль секретного агента Имры. Привёл его методы исследования и анализа, пояснил их на примерах. Единственное, что сотник обошёл вниманием – эпизод в Эммаусе, куда попутно наведался доверенный. Это он описал в своём дневнике, где текущие заметки чередовались с выписками из Геродота или Аристотеля…
В Эммаусе жила старшая сестра Имры Эсфирь. Брату она очень обрадовалась. Эсфирь затеяла хорошее застолье и упросила мужа пригласить гостей. Исхак, муж Эсфири, коренастый, добродушный, стал зажиточным купцом-виноделом, его в городке уважали. Потому на семейный праздник собрались не только родичи мужа, а также городской глава и гаццан – старшина синагоги. Вот гаццан-то и обратился в администрацию с недоуменной запиской, которая попала в сыскную центурию.
Семейное торжество, начатое молитвами и благодарениями, шло своим достойным чередом. Чествовали хозяев, желая им дальнейшего благополучия и приплода; чествовали дальнего гостя, желая ему обрести семью и завести столько же детей, а их тут вилось ни много ни мало аж семеро. Всё было чинно и благородно. Но то ли хмельного вина оказалось больше, то ли сдержанности и деликатности меньше, но дальний гость вдруг напомнил, как неласково встретили его здесь шесть лет назад, когда они с младшей сестрой нуждались в помощи. Застолье притихло. Эсфирь вспыхнула, полыхнув своими чёрными очами. А Исхак, зажав свою добродушную улыбку, вышел из-за стола и больше не вернулся. Торжество скомкалось. Приглашённые родичи и горожане стали торопливо расходиться. Эсфирь повела детей укладывать. Когда застолье опустело, Исхак возвратился и велел шурину немедленно оставить его дом. Эсфирь, которая спустилась из спальни, кидала умоляющие взгляды то на мужа – куда же на ночь-то? – то на брата – зачем ты так! – но всё было тщетно…
А на следующий день к ним нагрянули римские солдаты. Они перепугали детей, ввели в смятение хозяев и перевернули весь дом в поисках чего-то запретного. От перепугу умерла давно нехожалая старуха – мать хозяина дома. Сотнику сыскной центурии не составило труда определить, какой манипулы страторы делали обыск. Декан конной стражи доложил, что к нему обратился человек по имени Имра и сообщил, что винодел из Эммауса Исхак торгует запретным зельем – гашишем.
В конце адара, последнего холодного месяца, Имра снова был в Иерусалиме. На сей раз он по совету сотника остановился у младшей сестры. Муж Руфи, сапожник, целыми днями сидел в своей лавке, которая находилась в нижнем этаже дома, новорождённый спал, старшие дети – Сим и Хава – были тихие и послушные, и им с сестрой ничто не мешало вволю наговориться. Руфь после рождения третьего ребёнка особенно похорошела. Её широко расставленные, как и у него, брата, глаза, лучились тихим покоем.
Когда Руфь кормила дитя или готовила обед, со старшими детьми занимался он, дядя. Загадывал им загадки, рассказывал про своё детство, о том, как весело было купаться в Силоамском пруду. А однажды смастерил им колесницу. Восторгу детей не было предела. На их счастливые возгласы пришла мать.
Руфь тогда была совсем маленькая. Но, оказалось, она помнила ту игрушку, ей, едва ли не единственной, брат украдкой показывал свою поделку.
– Помню-помню, как же! – уверяла сестра. – Такая белая-белая, а колёсики блестят…
Общая память наполняет сердце сокровенным теплом, но ведь и печаль неизбежно приносит. Вспомнился дом, отец с матушкой, старшая сестра. И они, брат и сестра, обменялись грустными улыбками.
После обеда муж вернулся в лавку, а брат прилёг отдохнуть. Ему предстояло идти в Храм на службу. Узнав о его приезде, храмовники предложили ему вновь послужить в качестве «карриота» – подменного чтеца. Он согласился. И чтобы не мешать покою брата, Руфь отвела старших детей в смежную комнатку, наказав не шуметь, а сама вернулась и села за шитьё.
Руфь сидела напротив лежанки, на которой спал брат, и время от времени поднимала взгляд от рукоделия – она обшивала края талита, храмовой мужской накидки, которую собиралась ему подарить.
Брат заматерел. Таким ли он был, когда они переехали в Кесарию?! Он раздался в плечах, обрёл осанку, у него густая борода, а в профиль он – вылитый отец. Она не случайно назвала новорождённого его именем. Правда, перевесила тут схожесть, память об отце, чего греха таить. Ведь у памяти не только светлые края, как и у талита.
Они тогда жили в Кесарии и сильно бедствовали. Еды в долг лавочники уже не давали. Менялы-ростовщики требовали залог, а что они могли заложить, кроме собственной одёжки?! И вот наступил край. Брат взял её за руку и повёл к лавочнику, у которого несколько раз покупал мамалыгу. Она, Руфь, плакала, но не противилась. Она знала, зачем брат ведёт её. Он уже давал это понять. Лавочник, лысый и без двух передних зубов, прикрывал рот двумя пальцами, словно требовал молчания. Глаза его маслились. Она, Руфь, осталась с лавочником, а брат ушёл, унося корзину с едой. Только напоследок ласково поцеловал её…
Потом к лавочнику она ходила сама. А возвращалась с корзиной еды. Потом лавочник не то пресытился, не то жена подняла скандал. И тогда брат привёл к ней, сестре, двух солдат. От них пахло потом и казармой. Ромеи расплачивались своим солдатским жалованьем. А брат, оставляя её наедине с похотливыми мужланами, всегда нежно целовал её.
Брат забыл об этом или не хочет вспоминать. А она не напоминает, потому что простила его. Иудейская женщина должна почитать отца, мужа, а также и брата. А тут не просто брат – брат старший. К тому же именно он обустроил её судьбу. Брат подыскал для неё мужчину и, собрав приданое, выдал замуж. И нынешнее её благополучие – это целиком заслуга брата.
Тут Руфь вздохнула. Правда, муж ей достался суровый: не слишком разговорчивый и ласковый. Холоднокровный, говорят о таких. Ни детей приласкать, ни её, жену, приголубить. Ну, да какой уж есть. Грех сетовать. У неё есть дом, трое детей, она порядочная мужняя женщина.
Наступил нисан – первый месяц весны. Тайный посланец снова находился в Галилее, и однажды сотнику сыскной службы пришла с оказией от него записка. Это был клочок папируса, зашитый в женскую накидку, которую Имра просил передать попутного возчика своей домоправительнице Фатиме.
Ничего секретного в той записке не было, можно было и не скрывать. Имра сообщал, что накануне близ Генисаретского озера собралось множество народа. Люди пришли со всех окрестных селений – из Магдалы, Капернаума, Тивериады, Вифсаиды и даже Гиппоса. Все они хотели послушать проповедь Равви, словно им дано было знать, что она будет самой важной. Так и случилось. Все слушали, затаив дыхание, боясь пропустить слово. Ведь звучала сама Истина. Равви не отрицает Святое Писание, он опирается на него, но при этом обновляет многие заповеди. Главное – милосердие, заклинает он, любовь и милосердие. Текст записки был написан сухим языком. Но даже и тут чувствовалось, что сердце писавшего наполнено ликованием и преданностью.
Центурион Кэмиллус в докладной записке префекту эмоций избежал, сухо передав все имеющиеся в его распоряжении сведения о галилейском проповеднике. А в конце сделал вывод. Эта община и её наставник безопасны как для администрации колонии, так и для Римской империи в целом.
Приближался Песах – главный праздник иудеев. В Иерусалим стекался народ. На всякий случай римский префект усилил гарнизон. С воинской командой в крытой повозке сюда приехал сотник сыскной центурии. А следом пожаловал и префект.
Воздух в Иерусалиме был полон ожиданием чуда. Здесь и там на все лады повторялось слово «Мессия». Одни произносили его с недоверием, другие с восторгом, третьи с осуждением. К последним относилась верхушка Храма – Синедрион.
Сотник был в гражданской одежде, но в толпу не стремился, чтобы не испытывать судьбу. Кавалькаду у Золотых ворот он видел издалека. Было множество ярких накидок, цветов и оливковых ветвей, которые закрывали лица. Даже своего посланца сотник не разглядел.
С Имрой они встретились на другой день, да и то накоротке. Тому надо было находиться близ Равви. Он – чтец, а главное – казначей, сейчас много хлопот по устройству праздника для Равви и его ближнего круга. Имра был озабочен. Но Кэмиллусу показалось, что того прежнего ликования, которое он так упорно прятал осенью, в его глазах поубавилось. Появилась не то чтобы новая озабоченность, а будто какое-то непонятное недоумение, а может, и несогласие. С кем, с чем – ответа не было. Но прозвучала одна фраза: речь шла о чрезмерных и не очень важных тратах. Зачем община в таком количестве закупила благовонное миро, зачем оно так быстро потрачено, когда следовало озаботиться другим… Фразу Имра оборвал на полуслове, но по острому блеску в его глазах Кэмиллус вдруг увидел, что мира там нет. Там не было ни мира, ни милосердия, ни любви – только один кинжальный блеск.
Дальнейшие события это подтвердили. Однако изменить их ход никто был уже не в силах.
Всё стряслось в пятницу. Неправый суд – по сути, судилище. Крестный путь. Голгофа.
Сотник сыскной центурии обязан был дать обо всех событиях минувших дней полный отчёт. Доклад им был написан и в одном экземпляре отправлен наверх.
А ещё он сделал несколько записей в своём дневнике. Они шли следом за строфой Овидия:
Эти записи были открыты уже после смерти сотника.
Душа чтеца и казначея апостольской общины была не на месте. Он так берёг каждый сестерций, каждый секель общинной казны, что даже почти ничего не присваивал, разве только самую малость. И когда Равви накормил пятью хлебами пять тысяч паломников, он восхитился не столько чудом, сколько экономией общинной казны. Ведь казна понадобится в ближайшие дни, когда Равви-Мессия поведёт обездоленных и униженных иудеев на битву. Понадобится много оружия – мечей и копий, – казна в кожаном бауле придётся как нельзя кстати. Он безоглядно верил, что так и будет, что вот-вот прозвучит команда, заветный знак, что на сокровенной вечере в канун Песаха, где собрались двенадцать ближних учеников, он потерял голову. Он-то, как большинство иудеев, думал, что Мессия пришёл спасать их, детей Моисеевых и Давидовых, что он их освободитель, что любовь и милосердие предназначены только им, страдальцам. А оказывается, он пришёл для всеобщего мира и любви, и он не возьмёт в руки меч и не станет их полководцем-воителем.
Третьего дня Имра ночевал в доме сестры. За ужином они выпили. Но не вино горячило ему кровь. Он пылал предчувствиями великих перемен. Когда Руфь, уложив детей и постелив мужу, вернулась, чтобы пожелать ему спокойной ночи, он задержал её. Ему не терпелось поделиться с кем-то своей радостью. Грядут великие перемены. Ромеи скоро уйдут из Иудеи. Здесь будет править Мессия. И он, один из двенадцати избранных, встанет рядом с ним. О, сколь тогда произойдёт чудес! Он, сын праведного, но обездоленного Шимона, сам обманутый и обездоленный, займёт в Храме почётное место. Он станет одним из первосвященников, членов Сенидриона, может, даже и главой Сенидриона вместо Каиафы, если, конечно, сам Равви не пожелает занять этот стол. А Каиафа будет ползать в ногах, умоляя оставить его хотя бы «карриотом» – подменным чтецом. Мстительная усмешка играла на его губах, ровно змейка. Он помнил это. И вот спустя три дня всё переменилось. Произошёл крах его упований, его охватило смятение, а потом и отчаяние.
Отчаяние было столь велико, что он потерял голову. Качаясь и бормоча что-то невнятное, он покинул вечернюю трапезу и вышел вон. Напрочь забыв наставления Равви, все заповеди, все благие помыслы и клятвы, он открыл рот, чтобы выразить свой протест в небо, и тут в его открытый рот влетел бес. Бес давно караулил его, точнее с тех пор, как вылетел волею Мессии из утробы бесноватой женщины. Он сразу определил свою новую жертву, потому что от этого человека веяло потаённым хладом. Доглядывая за ним, он вёл счёт его прегрешениям. Двурушничество, предательство, обман – чего только не было в этой охладелой душе. Здесь бесу было вольготно и сладостно охлаждать свои раскалённые перепонки. Бес влетел. И тотчас произошло сокрушение. Голову греховника охватил жар, сердце вновь остановилось, как когда-то, следом заледенело, а потом снова застучало, только иначе. Холодное сердце привело его в Храм, где заседали первосвященники: Каиафа, Анна́, другие верховники, которые ничего не сделали, чтобы в горькую минуту поддержать его, сына храмового чтеца Шимона. И именно им он выдал того, пред кем преклонялся, донеся, где находится столь ненавистный им смутьян и попиратель древних догматов. А потом призвал караульных воинов, предъявив им знак префекта Иудеи, чтобы те арестовали мятежника.
Он видел, как меченосцы уводили арестанта. После этого силы покинули его. Он лёг под смоковницей в Гефсиманском саду и мгновенно уснул. Приснился ему отец. Только на сей раз отец не улыбался, а смотрел с ужасом и отвращением. И оттуда, из засмертного края, явственно доносился отцовский голос: «Крэв лэ хала!» – «Сгинь! Изыди!»… Проснулся он в холодном поту. С трудом поднялся на ноги и принялся развязывать пояс. Тут его вырвало, согнув в три погибели. Вместе с рвотой вылетел, жужжа и хохоча, мохнатый бес…
В пятницу Иерусалим среди бела дня накрыл мрак. Казалось, наступил конец света. Толпы народа, возвращавшиеся с лобного места, обезумели, разбегаясь по домам. Метались факелы, сыпались искры, то здесь, то там огонь перебегал на постройки. Это ещё больше распаляло толпу, доведя накал до неистового ужаса.
Руфь, схватив свечу, утащила детей в тёмный чулан, чтобы как-то отгородиться от этого безумия. Дети от страха даже не плакали, а лишь дрожали, прижимаясь к матери. Она их гладила и что-то шептала. Дети, напуганные общим смятением, один за другим забылись. Уснул и самый маленький, названный в честь брата. А ей не спалось.
Спустя время Руфь выглянула за двери. Давешний мрак, который обстал всё вокруг среди бела дня, кажется, рассеялся, наступила обычная ночь. Людское помрачение тоже улеглось, но страх, похоже, не прошёл, столь непривычной и гулкой была тишина. Ни голосов, ни бряцания доспехов караульных. Даже собаки оцепенели. Только полная луна, как обронённый сребреник, продолжала как ни в чём не бывало свой путь, да звёзды мерцали тяжёлыми гроздьями.
Руфь прислушалась, не идёт ли кто. Никого… Куда-то, не сказавшись, пошёл муж. «Агасфер! – окликала она его. – Агасфер!» А он даже не обернулся. Обещал наведаться брат. Но Иуда – увы – тоже где-то запропастился…
В эту ночь не спал и Варавва, разбойник, которого иудейская толпа потребовала отпустить, приговорив к распятию Христа. Глотнув нечаемой свободы, он уже захмелел, успел похитить нож и уже применил его, но неудачно, и сейчас, остерегаясь погони, спешил до свету покинуть город. Он пробирался через Гефсиманский сад и тут в кустах неожиданно наткнулся на повешенного. Страха он никогда не испытывал – и сейчас тоже. Была брезгливость и трезвое сознание: что можно взять с самоубийцы?! И всё-таки остановился, обрезал удавку – это был ветхий пояс – и ощупал ещё не остывший труп. В потае кетонета обнаружил кольцо. Это был перстень-печатка, на котором при лунном свете чётко читалось имя префекта Иудеи – «Пилат». «Медяшка», – оценил находку Варавва и швырнул кольцо далеко в кусты[1]. Пальцы пробежали по поясу. В конце что-то было зашито. Распорол ногтем, даже не прибегая к ножу. На ладони оказалась монета – это была самая мелкая монета «обол», которая к тому же, кажется, уже вышла из обращения. «Такие принимает только Харон», – вспомнил он персонажа загробного мира. Положил монету на вывалившийся язык, язык загнул внутрь, а нижнюю челюсть подбил: «Плыви».
Сотник сыскной центурии Кэмиллус через три года после описанных событий тайно крестился и в 49 году н. э. участвовал в первом (Апостольском) соборе Христианской церкви, ставшем прообразом Вселенских соборов.
В Иерусалиме светает. Кроваво-рдяное солнце проникает через узкое, похожее на бойницу, окно, алым маревом высвечивая стену темницы, и струисто ниспадает на земляной пол, словно повешенная на крюк благородная багряница.
Алый световой лоскут касается лица человека, лежащего на соломе. Он открывает глаза и поднимает голову. По меркам тех времён он не молод – ему за тридцать. Кудрявые чёрные волосы, мясистый нос, небольшая чёрная борода – такое у него обличье. Одет он просто. На нём серая хламида, подпоясанная синим кушаком, на ногах грубые сандалии.
Сидя на ворохе трухлявой соломы, человек опирается о каменную стену. С улицы доносятся какие-то голоса, крики ишаков, скрип арб, звяканье оружия. Он слышит это, а глядит в угол, где лежат два его сообщника.
Смута, которую они затеяли, провалилась. Их схватили и бросили в каменный мешок. Выход отсюда есть, но положение их безвыходно.
Понимает ли этот человек, что он обречён? Как не понимать? Понимает. Хотя до конца и не верит, как всякий, кто легко брал чужую жизнь. Он не боится смерти. Он воспринимает её легко и просто, как и жизнь. А жизнь для него всегда была как обычная вещь – как кусок ткани, как сандалии или чаша. Он мог взять эту чужую вещь под названием жизнь. И не сомневался, что кто-то однажды возьмет его.
Что ему было нужно, когда он будоражил толпу и звал на бунт? Он и сам толком не знает. Денег? Он легко их добывал и столь же легко проматывал, не собираясь сколачивать богатство, строить или покупать дом, обзаводиться семьёй. Женщин? Женщин у него было столько, сколько он их хотел. Недостатка в них он не испытывал. Власти? Тоже нет. Ему достаточно было той, которой он обладал. Она была гораздо крепче, чем официальная. Что стоит власть, коли она держится на мечах да копьях! Воля? Да! Вот то, чем он больше всего дорожит. Конечно, воля! А все остальное – деньги, женщины, власть – это лишь прилагательные.
Так чего же он добивался, когда подбивал толпу на смуту, чего искал? Ведь ему плевать, что не вольны другие, зачем же было рисковать своей? У него-то она была – воля! Или это она его и подбила? Может быть… Ведь когда напиваешься – о похмелье не думаешь.
Утро разгорается. В каземате прибавляется света. Вместе со светом в проём оконца пробиваются новые шумы: выходят на улицу разносчики воды, оглашая окрестности призывами и звяканьем посуды; прокатывает тележку торговец рыбой – запах свежего сазана проникает даже в узкое оконце; проходит, глухо звеня упряжью и стуча копытами, небольшой караван верблюдов.
Неожиданно раздается крик, короткая воинская команда, потом накатывает рокот толпы.
– Что там, Варавва? – один из сообщников приподнимает голову, другой спрашивает глазами. Вожак перекатывается на колени, встает в полный рост. Оконце высоко. Он коротко оглядывает клетку. В углу слева стоит дубовая колода, на которой заковывают цепи. Варавва ухватывает колоду, переносит её под оконце. Оконце узенькое. В него мало что видно. И всё же…
Поблизости от застенка стоит легионер, он опирается на копьё. Дальше какие-то две простолюдинки. Справа от них осанистый мужчина – по виду купец. Слева какие-то ремесленники – на них кожаные фартуки. Все они стоят спиной, слегка повернув головы вправо, откуда накатывается шум разгорячённой толпы.
– Схватили кого-то, – не оборачиваясь отвечает Варавва и машет рукой, – мол, успокойтесь, ещё не время, то время ещё не пришло.
В толпе под оконцем занимается разговор.
Один из мастеровых – он выше ростом – тычет подбородком:
– Этот что ли?
– Этот, этот, – приподнявшись на цыпочки, кивает напарник, в его волосах кольца стружки. – Ха Машиях.
– Месси-ия? – недоверчиво тянет первый.
– Так, так, – подтверждает другой, это, видимо, столяр.
– «Мессия», – хмыкает простолюдинка.
– Мессия! – убежденно твердит столяр, молитвенно складывая руки.
– Да кто же он? – встревает купец, в его тонком клокочущем голосе мешается удивление и раздражение.
– Безотцовщина – вот кто, – язвит та же простолюдинка. Она либо стряпуха, либо прислуга, до того егозлива и остра на язык.
– Как так? – купец косит на неё взглядом.
– А вот так, – кривится та, но договорить не успевает – приближается процессия, все умолкают.
В густой толпе мелькает профиль измождённого человека. Лицо его в пыли и крови, волосы спутаны. На нем рваный голубой хитон. Толпа не только ведёт его в Храм, где должен свершиться суд, но, похоже, уже исполняет и приговор, ещё никем не вынесенный. Процессия удаляется. Однако зеваки, сгрудившиеся обочь дороги, не расходятся. Остаются на месте и те, кто оказался под тюремным окном, только теперь их лица повёрнуты влево.
– «Мессия», – ухмыляется стряпуха, явно понуждая возобновить прерванный разговор.
– Отец-то его легионер, – вступает другая простолюдинка. В руке её корзинка с зеленью. Она более опаслива, чем товарка, но, видать, тоже горазда посудачить да помыть косточки.
– А мать? – спрашивает у неё купец.
– А мать – распутница, – живо встревает стряпуха, однако купец на неё не смотрит, он ждёт ответа от зеленщицы.
– Да, – кивает та, уже не сдерживая длинного языка, – прелюбодейка, каких свет не видывал.
– А солдат тот, отец его, – Бен Пантера, – спешит стряпуха, норовя снова захватить внимание. – Обжора, пьяница и бабник.
– Языки бы у вас отсохли, – обрывает их столяр. – И откуда только берётся такое!
– Храмовники говорят, – миролюбиво отвечает зеленщица. – Бен Пантера – его отец.
– И сынок, видать, туда же, – язвит стряпуха. – А то «мессия, мессия»…
– А мать, говорят, была изгнана, – своим убедительным тоном продолжает зеленщица. – Жених её прогнал.
– Да не жених, – перебивает стряпуха, – муж. Плотник он…
– Что несут! – всплескивает руками столяр. – Что несут! – Его коробят наветы, а ещё, видать, то, что возводится напраслина на близкий ему ремесленный ряд. – Да откуда ведомо?
– Все знают, – огрызается довольная стряпуха. – И плотник тот за прелюбодейство прогнал её. – Она победительно взглядывает на столяра, как бы говоря, что плотник не чета тебе.
– Так сын – тоже распутник? – купец не может взять в толк, в чём же обвиняют схваченного.
– Не-е, – тянут две кумушки, склонясь друг к другу, и довольные прыскают.
Купец оглядывается, словно ищет, с кем бы обмолвиться. Он явно не здешний. Судя по бороде, откуда-то с севера – борода крашеная, завитая по-согдийски, в Иршалаиме завивают иначе. И подбой на плаще скромный, хотя по виду это человек не из бедных.
Крики разгорячённой толпы теряются за поворотом. Улица начинает пустеть. Уходят ремесленники, ускользают зеленщица со стряпухой. Купец, не найдя достойного собеседника, тоже пропадает из вида. В створе оконца остается лишь неподвижно стоящий легионер.
Варавва уже собирается оставить свой наблюдательный пост, но тут к легионеру подходит другой. По виду и доспехам это старший, возможно, начальник тюремной стражи. Они о чём-то переговариваются. Старший, коротко жестикулируя, объясняет младшему какой-то порядок – строя ли, шествия или оцепления, всё понять это невозможно, поскольку диалог идёт по-ромейски. Потом следует пауза. Взгляды ромеев устремляются влево, куда схлынула толпа. Там всё ещё клубится пыль.
– Как его звать? – спрашивает младший. Смысл Варавве доступен.
– Хрестус, – отвечает старший.
Начальник стражи уходит. Легионер остается один. Кроме него, в проёме оконца никого больше не видать. Ску-учно!
Солнце катит в небесную гору. В застенке жарко. От соломы исходит смрад пота, мочи и гноя. Но тут хоть крыша. А снаружи зной. По запыленному лицу легионера течёт пот. Да и немудрено. Его шлем – что тебе котелок, подвешенный над очагом. Того и гляди, мозги задымятся.
Варавва криво усмехается. Человеческих мозгов он ещё не пробовал. Хотя чего только в своей жизни не испытал!
Этот заморский юнец – совсем сосунок. С такими Варавва любил забавляться в термах. Но сейчас он не стал бы распалять себя. Любое вожделение, любой пароксизм он отдал бы за миг воли.
Мысль о побеге вспыхивает с новой силой. Что там у ромея из доспехов? Копьё, острый меч на правом бедре – он висит на ремне, перекинутом через левое плечо; на поясе слева нож; на левом запястье и предплечье ремни выгнутого щита. Да он, Варавва, взял бы его голыми руками, доведись схлестнуться один на один. Только бы хребет затрещал! Если бы удалось вырваться…
Зевая от скуки и ожидания неминуемого, Варавва уже собирается отступить от окна, как взгляд его неожиданно цепляется за руку ромея. Время от времени правая рука того ныряет в щит. Варавва приглядывается. Сбоку у локтя в щите выемка, оттуда торчит кусок арматуры – прутья лозы или самшита, а кожа покрытия отгибается, точно створка. Ромей постоянно ощупывает что-то, видимо, проверяет, на месте ли.
– Тайничок, – хмыкает под нос Варавва. – Что ж ты там прячешь, щенок? Золотишко? Или камешки?
Он живо скатывается с колоды, устремляется к сообщникам. Мысль его проста и доходчива: «Постучать… Запроситься… Отворят… А там будь что будет… Или – или…» Его понимают с полуслова. Зажигающая сила голоса действует как эликсир. Оба уже вздымаются с колен. Они уже готовы к схватке. Они уже согласны за ним в огонь и в воду. Но в этот миг, упреждая их, раздается грохот кованых запоров. Арестанты оборачиваются. В проёме дверей возникает легионер. Он машет обнаженным мечом, дескать, выходи. Из-за его плеча торчит копьё другого стражника.
Варавва коротко оглядывает сообщников. Надо действовать по его знаку. Они отвечают твердым немигающим взглядом.
Варавва выходит первым. И… на миг теряется. Глаза слепит солнце. Он жмурится, злясь на промедление. Но когда глаза обвыкают, сознает, что это и к лучшему. Легионеров не двое, как виделось, и даже не четверо, как обычно, – их целых две кварты. Где втроём стольких одолеть!
Арестантов выстраивают цепочкой. Легионеры с копьями наперевес берут их в каре. Выходит так, что и слева, и справа, и спереди, и сзади по три стражника, хотя всего их восемь. Вот она, хитрая ромейская наука.
Колонна шагает мерно и неуклонно. Варавва косит глаза сначала по левой стороне, потом по правой. Тот молокосос идёт справа от него и чуть впереди. До него три шага, это всего один прыжок. Если бы не оковы!
Колонна минует ворота, втягивается за стены внутреннего города. Дело худо. Это обитель префекта. Здесь римское военное командование, тут полно солдат. Отсюда не вырваться. Разве чудо какое спасёт.
Варавва не верит в чудеса. Будь что будет. Смерть – так смерть. Всё одно. Да и что такое в сущности эта смерть, что её все так боятся? Миг. Внезапно наступившая ночь. Только и всего. Но для него, Вараввы, ночь всегда была сообщницей. И кто сказал, что околевшее тело – конец всему?..
Старший конвоя, шагающий впереди, вскидывает руку, дескать, внимание – и резко останавливается. Конвоиры едва не натыкаются друг на друга. Варавва сжимает кулаки. Бежать! Он зыркает вправо – высоченный каменный забор; влево – столь же высокая терраса. Может, назад? Нет, туда путь заказан – позади пять копий, нацеленных в спину, да еще двое сообщников, которых надо миновать. Не пробиться. А если вперёд? Впереди одна спина – спина старшего. Но дальше – процессия, что пересекает путь. Там череда слуг, носилки, закрытые белыми балдахинами, – за ними какие-то важные персоны. Но главное препятствие – воины, которые сопровождают процессию, – у них обнажённые мечи и копья.
Взор Вараввы подёргивается пеплом. Ещё рано. Ещё не пора. Ещё не настала та минута.
Процессия, пересекающая путь, Варавву не интересует. Деланно равнодушно он отворачивается влево. На каменьях террасы, которая служит основанием какому-то зданию, он примечает надпись. Выбито по-ромейски, но догадаться, о чём речь, не трудно. Это казарма, построенная в честь императора Тиберия. А соорудил ее префект Иудеи Понтий Пилат.
Полуденный зной сверлит висок. Пот стекает по щекам Вараввы, оставляя грязные полосы. Охота пить. Но кто ему подаст, разбойнику!
Шествие важных персон заканчивается – процессия исчезает за поворотом. Старший конвоя даёт знак, и колонна вновь снимается с места.
Арестантов запирают в тесном каменном дворике. Три стены – глинобитный забор, четвертая – задник постройки. По углам и периметру встаёт стража. К тем прежним двум квартам присоединяется ещё одна. Зато тут с арестантов снимают цепи.
Сообщники Вараввы садятся прямо на каменистую землю. Взнузданные на время зовом вожака, они снова теряют волю, их тела словно растекаются. Варавва скользит по ним уже пустым взглядом и выбирает для себя место. Это противоположная от ворот стена. К забору его не подпустят. Стена постройки, с точки зрения стражи, надёжна. Зато там – горка щебня, камня. Стало быть, оттуда лучше обзор и опора для прыжка.
Варавва редко ошибается в выборе позиции. Не прогадывает он и на этот раз. С возвышения хорошо видна часть людной площади, окрестности. Он узнает эти места, хотя бывал здесь исключительно ночью: башня Антония, где размещается римское командование, край Гаваффы – каменного подиума…
Кого же к Гаваффе ведут? Худая, чуть сгорбленная спина, белый хитон, поступь неровная, зыбкая. Возле помоста стража сворачивает. На миг открывается измождённый лик. Надо же! Это давешний узник, которого проводили мимо застенка. Только одежда на нём другая. Было грязное голубое облачение – теперь белый хитон. Уж не первосвященник ли ему пожаловал?
Мысль, что Каиафа подарил бродяге облачение, кажется до того нелепой, что Варавве становится весело. Глава Синедриона стал благодетелем бродяг – ну не умора ли! А может, это Ирод преподнёс? А и впрямь! Почему бы царю Иудеи не пожаловать нищему хитон со своего плеча! Такой поворот ещё больше забавляет Варавву, его рот растягивает ухмылка – чего только не придёт в голову, когда её напечет весенним иерусалимским солнцем!
На Гаваффу возносят кресло. Варавва вытягивает шею. Замирает и толпа, собравшаяся внизу. Проходит минута – другая. На подиуме появляется грузный, облачённый в белую тогу человек. Варавва видит его профиль. Это Понтий Пилат. В месяце сентябре на празднике кущей он тоже был в белом.
(
С лица Пилата взгляд Вараввы устремляется вниз. Подсудимого скрывает подиум, на котором возвышается префект. А толпа видна хорошо, во всяком случае часть толпы, полукружьем повёрнутая к Гаваффе. Тут и знать, и простолюдины, и священники. Они поочередно переводят глаза то на префекта, то на подсудимого – это как зеркало для Вараввы. Но понять, о чём речь, трудно – Гаваффа довольно далеко.
Неожиданно доносится имя. Может, послышалось? Варавва подставляет к уху ладонь. Имя повторяется. Теперь слышится ясно и четко: Йешуа. Йешуа это его, Вараввы, собственное имя. Он получил его при рождении, это было три с лишним десятка лет назад. А Вараввой его назвали сообщники. Выходит, что – над ним, Вараввой, уже начался суд?! Он здесь, а судят его там?!
Гул толпы нарастает. Ясно доносятся отдельные голоса и видны вскинутые над головами кулаки. Оцепление солдат недовольно поводит плечами. Нет, догадывается Варавва, судят не его – судят того, в белом облачении, его тёзку.
Взгляд Вараввы выхватывает знакомое лицо. Это тот купец, который утром стоял подле застенка. Как странно изменилось его обличье. Нет ни недоумения, ни провинциальной робости, ни даже опаски. В жестах решимость, даже гнев. Он разгорячён. Он шумит вместе со всеми, а порой, кажется, и громче. Толпа – или сам того захотел – вытеснила его вперёд, почти под самую Гаваффу, где витийствуют несколько непримиримых раввинов и фарисеев.
Голос префекта, направленный в противоположную от Вараввы сторону, теперь и вовсе теряется в гуле людского скопища. Варавва ничего не слышит: ни единого слова Пилата, ни – тем более – ответов обвиняемого. Однако о чём идет речь – по крикам из толпы догадывается. Префект интересуется, в чём жители Иерусалима обвиняют этого человека. На Гаваффу, точнее на того, кто стоит у подножия подиума, обрушивается шквал брани.
– Морочил сынов Давидовых!
– Нарушал субботу!
– Объявлял себя мессией!
– Грозился разрушить Храм!
– Срывал колосья!
– Сбивал с пути истинного!
– Это враг кесаря!
Последнее выкрикивает купец. Варавва в этом почти не сомневается: у него клокочущий высокий голос и характерная картавость. Удивляет его другое: почему? Ну, назвался мессией – что с сумасшедшего возьмешь?! Ну, бродяга – разве мало таких?! Но преступник?!
Сочувствия к тёзке у Вараввы нет. Сколько таких было и сколько ещё будет. Он, Варавва, тоже в их череде. Но судьи! Разве этот торгаш имеет право судить. Он же ничего не знает. Ведь с его сандалий ещё не осыпалась красная дорожная пыль.
Над подиумом вздымается рука префекта. Складки тоги ниспадают, обнажая рыхлое предплечье. Площадь затихает, отзываясь лишь глухим ропотом. Пилат бросает какой-то вопрос.
– Йешуа! – отзывается толпа.
Рука Пилата вопрошающе тычет в подножие Гаваффы.
– Нет! – ревёт толпа. – Не этого!
Пилат разводит руками.
– Бар-ав-в-у-у! – доносятся голоса.
Пилат словно не понимает.
– Бар-аввана, – кричат одни.
– Вар-аввана, – вторят другие.
– Варавву, – орут третьи.
Пилат утишающе вскидывает руки и указательным пальцем тычет в подножие подиума: а этого?
– А этого распни! – ярится толпа. – Распни! Во имя кесаря! Во имя Тиберия!
Префект поднимается с кресла. Рука его властно простирается над толпой. Он молча кивает и скрывается за колоннадой.
Всё или не всё? И если всё, то что дальше? Варавва переводит глаза на стражу: нет ли тут каких подвижек? Забор не высокий, перемахнуть его ничего не стоит. Но дальше? Вся ли стража на виду? Куда ведёт боковая улочка? С чем граничит этот дом, стену которого он подпирает?
Тут раздаётся скрип. Варавва вскидывается. Это отворяются воротца дворика. Сначала появляется старший стражи, он входит чуть боком, за ним шествует кто-то из воинской знати. Варавва исподлобья оглядывает входящего. Дорогие сандалии, на голенях бронзовые щитки; облаченье армейского образца, но ткань не простая, а шелковая; широкий кожаный пояс с золотой пряжкой; крутые плечи, обтянутые блестящими ремнями; на голове сияет бронзовый шлем. Надо же! Сам легат Тулий пожаловал – начальник гарнизона. А обнаженный короткий меч в правой руке? Выходит, не просто пожаловал, а по его разбойную душу.
Легат манит Варавву пальцем. Весь набычившись, Варавва поднимается на ноги. Кровь ударяет в виски, точно тревожное било, но усилием воли он усмиряет зов. Ещё не сейчас, ещё не время. Делает шаг, другой…
И вот в тот миг, когда Варавва собирается кинуться навстречу обнажённому клинку, легат Тулий цедит фразу, которая повергает смутьяна в замешательство. Он переводит взгляд на стражника, косит на лежащих ничком сообщников. Снова кидает взгляд на легата. Может, ослышался? Тулий говорит по-арамейски, но с сильным акцентом. Может, он, Варавва, чего-то не понял?
– Ты свободен, – видя недоумение арестанта, повторяет начальник гарнизона.
– Свободен? – Варавва в оцепенении, ему не верится.
– Префект Иудеи дарует тебе жизнь, – легат поводит мечом. – В честь песаха. Как принято у вас, иудеев. – И кивает куда-то в пространство. – Вместо того…
Варавва, всё ещё настороженный, готовый к любому коварному удару меча, боком проскальзывает в открытые воротца. Пола его хламиды волочится по земле. Он машинально закидывает её на плечо. Это похоже на взмах птицы, которая вырвалась наконец из клетки. Но только похоже. Птице дай только волю – мигом взмоет в поднебесье или скроется в ветвях тамариска. А тут? В любую секунду тебя может догнать копьё или стрела, пущенная в спину. Так и кажется, что она уже свистит, да что свистит – дрожит меж лопаток, жадно напиваясь твоей крови.
Узкая улочка. Та самая, которую Варавва представлял несколько мгновений назад. Он пробегает от угла к углу, таится в нишах, прислушивается, нет ли погони. На пути оливковое дерево. У подножья ствола – кучка золы. Он хватает её в пригоршню, на ходу мажет лицо, остатки сыплет на волосы. Кто там посыпал голову пеплом? Моисей? Исайя? Да какая разница – цель-то все равно не та. Там в горе сыпали – у него радость. Просто эту радость – надо оберечь, любыми способами сокрыть от соглядатаев.
Варавва петляет по закоулкам, временами пробегает по плоским крышам, кое-где переваливается через дувалы, продирается сквозь плетёные заборы. Сколько это длится, он не замечает. Ноги сами собой выносят его на пустырь. Это северная сторона. Надо было держаться солнца. В северной меньше строений. Хотя почему?.. Это же совсем близко от Северных ворот. Какая разница, в какие бежать. Главное – выскользнуть. Удастся вырваться за пределы Иерусалима – тогда ищи ветра в поле. Уж там-то он не позволит себя словить.
Стража у городских ворот повседневная – два легионера. Значит, никто его не ищет. Неужели и в самом деле его освободили и тут нет никакого подвоха?!
За ворота Иерусалима вытягивается небольшой караван верблюдов. Два погонщика впереди, три позади. Варавва живо пристраивается к задним и с независимым видом проходит в их компании мимо осоловевших от пекла стражников.
– Всё, – хрипит беглец, едва минуя ворота. Сердце прыгает. Скорым шагом, чуть не бегом он сворачивает на самую узкую дорожку, которая ведёт от городских стен, и спешит, обходя камни, к кустам терновника – первому видимому укрытию. Жить все-таки лучше, чем помирать!
Терновник покрыт дымкой молодых побегов, однако кожу он не ласкает, а дерёт. Просто Варавва не обращает на это внимания. Что там шипы, когда на его теле не счесть шрамов и рубцов: и от ножей, и от кинжалов, и от мечей, и от копий – всего того, что создано человеком для калечения и убийства. Варавва не создавал оружие, но пользовался им всегда.
Продравшись сквозь кусты, Варавва опускается на колени, находит выемку и ничком падает на землю. Надо передохнуть. За последние двое суток он почти не смыкал глаз. Но не потому, что особенно маялся. Сна не было. Всё гадал, кто предал, где он совершил промашку.
Сон накатывает быстро и незаметно. Точно прибрежная волна, он касается стоп, охватывает чресла, набегает на грудь, достигает шеи, застит уши, глаза и уже в откате своём мягко тащит по камешнику, унося куда-то в пучину.
Варавва лежит, уткнувшись в перекрестье рук. Открыта только левая скула и уголок губ. Что ему снится, этому жестокому, дерзкому человеку? Или сны его пусты, как пусто место, где у людей трепещет душа? Что это? Уголок губ подрагивает, потом слегка растягивается. Неужели он улыбается? Радуется, что опять выкрутился? Или это злорадство – всегдашняя его суть – перекосило лицо?
Просыпается Варавва резко. Поднявшись на четвереньки, замирает. Сейчас он похож на волка, который прислушивается и принюхивается: что это за запахи? Что это за звуки? Нет ли тут опасности?
Стараясь не касаться ветвей, чтобы не обнаружить себя, Варавва выползает из залёжки и, хоронясь за кустарником, оглядывает окрестности. Поблизости ни души. А дальше? Он приподымает голову. У Северных ворот, из которых он давеча выскользнул, какая-то сумятица. Клубится пыль. Доносятся голоса. Впереди угадывается шеренга легионеров, за ними – кучка раввинов. Потом – густая толпа горожан. А над этой процессией плывёт матёрый тесовый крест. Куда направляются эти люди – догадаться нетрудно. На Лысой горе возвышаются два таких же креста. Туда.
Варавва вылезает из залёжки и, где ползком, где пригнувшись, устремляется ближе к Лысой горе. Временами его укрывают небольшие овражки, гряды кустарников. Но иногда он бежит на виду, рискуя попасться на глаза. Зачем ему это надо, что его сорвало из укрытия – он и сам не понимает. Любопытство? Едва ли. Он насмотрелся казней. Умирая, все корчатся одинаково. У всех алая кровь, у всех течёт моча и брызжет кал. Злорадство? Тоже нет. Злорадство вызывает поверженный враг. Казнить будут сообщников и, наверно, случайного бродягу. Сострадание? Ему такое неведомо.
У подножия Лысой горы Варавва замирает. Дальше нельзя. Тут последняя кайма кустарников. Иначе могут заметить. Но главное, что его останавливает, – склон. Не заметят его, но и он не разглядит ничего.
Процессия втягивается на гору и растекается вокруг лобного места. Большинство собравшихся встают спиной к солнцу. Варавве это на руку – не заслонят обзора. Но с другой стороны, опасно – могут заметить, ведь он как раз против солнца. Варавва присматривается. Глаза зевак устремлены на центр, к высоким крестам. Им явно не до него. И он уже без опаски переводит взгляд на лобное место.
Возле крестов двое его сообщников, они согбенны и понуры. Подле них легионеры. Чуть поодаль виден третий крест, видимо, тот, что всю дорогу плыл над толпой. Крест стоит, опираясь на короткую перемычку. Это напоминает мачту. Корабль затонул, мачта сломана, а рея упорно просится в небо.
Склон скрадывает часть обзора. Не всё видно. Но фигуру, простертую возле того креста, Варавва различает. Устало поникшие плечи, безвольно протянутая вдоль бруса рука. Лица несчастного не видно, его заслоняют ниспадающие пряди волос, но по белому хитону с золотистым подбоем Варавва догадывается, что это тот, кого он уже видел.
Варавва переводит глаза на своих сообщников. Их чем-то поят, скорее всего вином. Потом лёгкими тычками подгоняют к крестам. Как безвольно, как покорно недавние смутьяны идут на казнь.
– Бараны! – шепчет Варавва. – Хотя бы пальцем пошевелили!
Всё происходит быстро и даже буднично. Две стремянки, два легионера. Один поддерживает воздетого на крест осуждённого, другой попеременно прикручивает к перекладине его руки. Несколько минут – и вот уже один зависает на крестовине, корчась от вывернутых в изломе предплечий. Ещё несколько мгновений – и вот уже второй начинает трепетать, пристёгнутый сыромятными ремнями к перекладине.
Толпа внимает их корчам и стонам без сочувствия, однако и без злорадства. Она словно не торопится проявлять эмоции, приберегая их для финала.
Легионеры ждать не заставляют. Они склоняются над простёртым бродягой и рывком ставят его на ноги. Колени несчастного подгибаются, но упасть ему не дают. Доносится какая-то команда. С него срывают белый нарядный хитон, оставляя совершенно нагим. Один из легионеров, по виду старший, обводит взглядом толпу и протягивает к зевакам руку. Просит или требует? Конечно, требует. Даже если просит. Где это видано, чтобы завоеватель просил что-то у побеждённого. Вон каким превосходством пышет его калёное лицо!
Из толпы иудеев выныривает какая-то фигура. Ба! Да это опять купец. Выходит, и тут впереди всех оказался. Шустрый, однако! И чего это он нащупал в своей дорожной суме? Ага! Какую-то алую ткань. Разворачивает, протягивает ромею. В позе торгашеская подобострастность, на лице верноподданническое выражение. Начальник стражи благосклонно кивает. Алое покрывало переходит из рук в руки. Начальник стражи возвращается к осужденному, накидывает покрывало ему на плечи, другой легионер опоясывает его грубым волосяным жгутом. Снова доносится команда. На голову несчастного что-то надевают. Варавва приглядывается. Терновый венец. По впалой щеке ползёт тёмная струйка. Шипы накололи висок, и по лицу обречённого течёт кровь. Это не первая его кровь, судя по ссадинам. И, надо думать, не последняя…
Начальник стражи указывает на осуждённого, а потом воздевает руку к небу. Его голос не достигает Вараввы – ему вторит уже загоревшаяся от вида крови толпа:
– Царь Иудейский! Царь Иудейский!
Новый жест ромея – властная отмашка к земле – обрушивает толпу на колени.
– Царь Иудейский! Царь Иудейский!
Кто-то в охотку глумится над несчастным. На плечах багряница, на челе венец – чем не царь! Кто-то запаздывает преклонить колена, не одобряя того, что происходит, однако судьбу искушать не смеет.
Варавве не жаль бедолагу, который осуждён вместо него. Его, Варавву, никогда не жалели, ни в детстве, ни в юности. Единственно, о чём он думает, становясь мысленно на место жертвы, что его не стали бы обряжать царём. Ему бы руку скорее отрубили, чтобы поглумиться, или ногу, чтобы стало смешнее.
«Царю Иудейскому» подносят чашу. Он отказывается. Варавва качает головой – глупец. В чаше вино, смешанное со смирной. Его дают перед казнью, чтобы осужденный не испытывал страха и не столь страдал от мучений. А так только хуже будет. Ромеи не любят строптивых. Тебе ли, убогому, тягаться с ними!
Ответ следует без промедления – над головой жертвы взвивается бич. Он со свистом обрушивается на его плечи – несчастный падает наземь. «Ну что, дождался?!» – сплёвывает Варавва. Бич-флагрум взвивается снова. И снова падает на спину невинного. Потом еще раз, еще…
Ликтора – тюремного палача среди ромеев нет. Легионеры бичуют жертву сами. Полосуют неумело и грубо, но при этом бахвалятся друг перед другом, подзуживают один другого.
Флагрум в руке молодого ромея. Варавва узнает его. Это тот самый молокосос, который сторожил его в застенке. Где, интересно, его щит? Молодой ромей замахивается, охвостье бича путается, но цели всё-таки достигает, потому что плечи обречённого вздрагивают.
О, этот бич! Кто-кто, а Варавва не однажды испытал пагубу этой десятихвостки. Язвы навек запеклись на его спине. И не от пластин даже металлических, а от тех дроблёных бычьих костей, что вплетены в охвостье бича. Металл оставляет кровоподтеки, а осколки пронизывают, кажется, до самого нутра.
Бич уже не свистит, а чвякает, напоённый волглой пеной. Варавва выглядывает среди ромеев старшего. Стоило ли накидывать на этого бедолагу багряницу? Тот белый хитон мигом окрасился бы в тот же цвет. Или решили скрыть, чтобы не дразнить толпу? Или белого хитона стало жалко? Варавва отыскивает в толпе купца. Тот ловит взглядом кусок оборванной алой ткани. В позе его сокрушение. «А ты как хотел?!» – презрительно усмехается Варавва.
Бич больше не взлетает. Наступает заключительная стадия. Легионеры подходят к кресту, опрокидывают его на землю. Потом берутся за осуждённого. Один ромей подхватывает его тело под мышки, другой за ноги. Два-три шага – и они опускают несчастного на крестовину.
Что там творится дальше, разглядеть трудно – легионеры заслоняют обзор… Но по стукотку и звяканью Варавва догадывается, что заколачивают гвозди. Проходит минута-другая, стук затихает. Крестовину начинают поднимать. Кто-то из ромеев пробует взять на плечо, кто-то – в обхват на уровне живота. Этот разнобой приводит к неразберихе. Старший машет, велит отставить, командует, как надо браться. Четверо легионеров – по двое с обеих сторон – обхватывают перекладину и тянут крест волоком. Достигнув уровня двух распятий, они останавливаются. Комель креста, волочащийся по земле, неожиданно срывается вниз. Там яма. О! Выходит, её заранее выкопали. Выходит, этот бедолага всё равно был обречён. Из них троих один был бы помилован, а этот всё равно бы здесь пал. Разыгрывали над ним суд, а на деле уже и приговор заранее вынесли.
Крест медленно вздымается к небу. Взгляд Вараввы, до того следивший за суетой солдат, обращается к распятому. Окровавленные стопы, распухшие лодыжки, посиневшие голени, разбитые колени, дальше лохмотья набедренной повязки. Как ясно и чётко всё видно. Словно не издали, а вблизи. Кажется, протяни руку – и коснёшься… Вот впалый живот, вот частокол рёбер, вот грудь. Грудь сплошь иссечена флагрумом. Значит, лупцевали прямо по сердцу. Глаза Вараввы скользят выше. Ключицы, сломленная безвольно шея, подбородок, бескровные губы. Рот изломан страданием. Ни злобы, ни ненависти на губах нет. Одно страдание.
Что Варавва выискивает, столь подробно и пристально разглядывая распятого? Что ему в нём надо? Или запоминает? Или, наоборот, что-то припоминает?
Взгляд разбойника вздымается выше и тут… Свет! Варавва отшатывается и даже закрывает ладонями глаза. До чего ослепительный свет открывается над челом распятого. Аж в глазах от него темнеет. «Нет!» – мотает разбойник головой. Недовольный собой, яростно сплёвывает – эк солнце напугало. И остервенело бьёт кулаком в землю.
Неожиданно в толпе, сгрудившейся у Голгофы, занимается ропот, здесь и там раздаются крики. Что такое? Начальник стражи в недоумении оборачивается, лицо его багрово. Переводя взгляд с одного кричащего на другого, ромей пытается понять, чего они требуют, эти иудеи, и наконец по жестам, которые порой красноречивее слов, догадывается. Торопясь поскорее завершить казнь – эту рутинную и докучную работу, – легионеры повернули распятого спиной к толпе. А толпе, особенно фарисеям, это не по нраву. Им, вынесшим приговор, нужно видеть мучения приговорённого. А то как же! Иначе не будет полного удовлетворения.
Начальник стражи поднимает руку, бронзовый налокотник холодно взблескивает. Этот жест и особенно проблеск живо усмиряют волнение и одновременно вызывают внимание подчинённых. Короткая команда – и вот легионеры уже поворачивают крест. Разворот исполняется грубо, рывками, что доставляет распятому новые страдания. Зато лица наблюдателей, фарисеев и законников, что гуртятся впереди, озаряются довольством и почти не скрываемым злорадством.
Всё кончено. Приговор приведён в исполнение. Земля под распятием утрамбована. Теперь дело времени. До заката все трое отойдут, и этот последний – прежде других.
Толпа начинает рассеиваться, стекая по склону и выходя на дорогу. На лобном месте остаются только легионеры. Они вытирают руки, о чём-то переговариваются, потом встают в круг, склоняются над землёй. Что они делают? Варавва догадывается – жребий бросают. Но на что? Проходит минута. Над кругом раздаётся крик победителя. Это тот молодой легионер, которого Варавва приметил ещё утром. В руке его белый хитон. Он доволен и не скрывает этого. Ещё бы! Не каждый день выпадает такая удача!
Варавва отползает за кусты и встаёт в полный рост. Ноги затекли. Пора двигаться. Но куда?
Неожиданно и резко начинает смеркаться. Вот только-только вовсю светило солнце, на небе не было ни облачка. И вдруг всё затянулось пепельной дымкой, серым сумраком. Странно. До вечера ещё далеко. Шесть часов по еврейскому счислению – полдень. Что за напасть?!
Потёмки быстро охватывают пространство. Суетятся, тыча в небо, легионеры, подхватывают с земли щиты, оружие, один за одним устремляются со склона. По дороге в город торопятся горожане. По обочине трусит какая-то хромая коза, которую подгоняет босоногая девчушка, что-то волочит за собой старик. Все спешат за стены, точно там остался день, кусок золотого солнечного времени. Их пугает не тьма – им ведомы кромешные ночи, их страшит её неурочность.
Варавва срывается с места. Он тоже устремляется к городским воротам. Но не потому, что пугается. Он ничего не боится в этом мире. Просто в мутной воде хорошо ловится рыбка.
Западных ворот Варавва достигает быстрее легионеров. У проёма гам и сумятица. Визжит какая-то женщина, надрывается в плаче ребёнок, верещит коза. В клубах пыли, в мерцаниях бледного факела мелькают перекошенные лица.
Людская коловерть затягивает Варавву вглубь. Он готовно поддается её течению, чувствуя спиной и грудью чьи-то плечи, локти, спины. Но при этом даёт волю рукам, умело ощупывая складки одежды и потайные выемки. В толпе мелькает знакомое лицо. Это опять тот купец. Что это алеет у него под мышкой? Никак та самая растерзанная багряница? Выходит, это он бежал, волоча её. Тряпица мешала ему, но он был в таком смятении, что не мог того понять и всё тащил её, выдирая лохмотья из-под ног наседавших.
Чуть напрягшись, поводя локтем, как рулём, Варавва протискивается к купцу. До проёма ворот несколько шагов. Он пристраивается сзади. Проворные пальцы ловко ощупывают полы плаща, потайные складки. Ни кошелька, ни подвесного мешочка на купце нет. Дорожная сума пуста. Единственно что есть, – нож, он висит на поясе возле левого бедра. Медлить некогда, впереди проём. Варавва дергается, хлопает купца по правому плечу, как бы норовя протиснуться с той стороны, а сам отклоняется влево. Всего миг – потяг за рукоять – и нож оказывается в его руке. Купец кражи не чувствует, весь устремлённый вперёд. Он так рвётся за ворота, что Варавва с трудом поспевает за ним. В последнем рывке, когда толпа вот-вот раскидает их, Варавва ухватывает ножны и перерезает ремешки. Всё. Купца относит напором в одну сторону, Варавву – в другую.
За воротами давки нет. Но паника не уменьшается. Вид крепких стен, которые едва уже различаются в потёмках, не приводит толпу в чувство. Потому что надежда на эти стены не оправдывается. Мрак там, снаружи. Но, оказывается, он и здесь, за этими каменными укреплениями. Что же делать? Где искать спасение? И устрашаясь небесного гнева, люди с воем бросаются кто куда. Одни – под арбы, другие – под навесы, третьи – даже в сточные канавы.
Сразу за пустырём, в одном из первых домов – харчевня. Двери её полуоткрыты, проём мерцает неровным светом. Варавва, не раздумывая, направляется туда. Он даже не осматривается, как всегда это делает. Вид харчевни разом лишает его опаски. Голод гонит напролом. Больше суток он ничего не ел. Утренняя маета, неожиданное освобождение, стремительный уход, потом тягучая казнь – всё это притупило телесные ощущения. Но сейчас пустое брюхо зарокотало, заныло, настойчиво требуя жратвы.
Варавва ныряет в харчевню. По стенам горит несколько плошек. Их явно не хватает, чтобы осветить такое обширное помещение. Но хозяина это, видимо, не заботит. То ли он не понимает, что стряслось, – хотя как не понимает, коли среди дня запалил огонь, – то ли находится в том благодушном подпитии, когда всё кажется хорошо и приятно, даже если с неба падает неведомо что.
Варавва подходит к стойке. Хозяин дородный и краснорожий. Всегда он так радушен или только по случаю песаха? И если всегда, то не нальёт ли страннику за своё здоровье, не попотчует ли его пасхальным барашком? Хозяин скалится. Страннику он рад, но мзду за угощение принимает вперёд, так у него заведено. Делать нечего: Варавва протягивает харчевнику ножны. Ножны, оказывается, богатые – они выделаны из хорошего сафьяна, украшены серебряной чеканкой. В другой раз Варавва подумал бы, прежде чем отдать за ужин такую вещь. Но сейчас ему не до того – брюхо просто стоном заходится. Хозяин прищуривается, оглядывает ножны со всех сторон, цокает языком, ощупывает чеканку и наконец благосклонно кивает.
Свободных столов в харчевне много – обеденное время минуло, до ужина ещё далеко. Два-три выпивохи дремлют за кувшинами, только и всего. Хозяин показывает гостю на стол, над которым мерцает плошка. Варавва мотает головой. Хозяин переводит глаза на ковёр, где можно возлежать. Это тоже не устраивает Варавву, он тычет пальцем на бочку, что стоит в тёмном углу. Хозяин кивает, подаёт гостю кувшин, тут же оборачивается к оконцу, что темнеет в стене, и что-то командует. Не проходит минуты – из задних дверей выныривает юнец. Он полноватый, толстощёкий, по всему видать, отпрыск хозяина. В одной руке его лепёшки, в другой – полбока барашка. От мяса струится жар, ещё дымится пригоревший уголёк. По рукам мальца течет жир, который мерцает в тусклом свете плошек.
Сняв с горлышка кувшина чашу, Варавва с ходу наполняет её и – до того у него пересохло в глотке – выпивает единым махом. Потом хватает бараний бок, выламывает несколько рёбер и яростно вгрызается в мясо. Баранина свежая, молодая, как и положено по обычаю. Хорошо! Он отрывает зубами её куски и, почти не пережёвывая, глотает. Кроваво-жирный сок переполняет рот, стекает по бороде, капает под ноги. Хорошо!! Варавва снова наливает вина, не торопясь уже, подносит к губам, пьёт медленно, ощущая его вкус и терпкость. Хорошо!!!
У порога раздаются тяжёлые шаги. В харчевню, бряцая подковами и оружием, входят один за другим четыре легионера. Лица их насуплены и удручены. Они оглядывают помещение и молча проходят к стойке.
Варавва напрягается. Ну и ну! Это же те, которые стерегли его в застенке, потом конвоировали к Гаваффе, а после участвовали в казни. Он бы, может, и не узнал их – в доспехах и шлемах все ромеи на одно лицо, – но среди них тот молодой, которого он приметил ещё с утра… Что им здесь надо? Случайно? Или кого-то ищут?
Незаметным жестом Варавва ощупывает нож, косится в ту сторону, где таится очаг. Двери туда есть. А выход оттуда? И если есть – куда он ведёт?
Ромеи толпятся возле стойки. При виде бочонка лица их разглаживаются. Они о чём-то переговариваются. Варавва приглядывается. Глаза солдат обращены на молодого. Старший похлопывает его по плечу. Слов не разобрать. Но смысл речи доходит. Молодого воина уговаривают оплатить выпивку. У него нынче праздник. Он выиграл жребий. Вон какой белый хитон достался ему с плеча казнённого. Не каждый день выпадает такая удача. Но чтобы хитон дольше носился, чтобы не прохудился да не потратился молью, за него надо выпить. Это святое. Без этого не обходится ни одно приобретение. Молодой ромей смущён. Лицо его заливает румянец, он снимает шлем, старательно приглаживает короткие светлые волосы. Ему приятно внимание сослуживцев – людей старше его по званию и возрасту. Но ему не очень охота расставаться с динариями. Ещё несколько фраз, несколько реплик – и он, наконец, сдаётся. Монеты шлёпаются на стойку. Хозяин живо подает два кувшина вина, щёлкает пальцами несколько раз, давая знак своему помощнику.
Ромеи садятся за тот самый стол, что хозяин предлагал Варавве. Тут же подлетает малец, который на широком блюде подносит жаркое. Ромеи наливают вино. Они довольны застольем. Трещит раздираемая руками баранина, стучат чаши.
Рука Вараввы ослабевает. Опасности, кажется, нет. Ромеи сами насторожены, хотя и не подают вида – где это видано, чтобы среди бела дня померкло солнце. Варавва тоже берётся за кувшин. Однако из тени не выходит. Цедя вино, он искоса поглядывает на легионеров. Щиты у троих прислонены к винным бочкам, что стоят сбоку. А у молодого – он сидит к Варавве спиной – щит зажат меж коленей. Что он там все-таки прячет?
Легионеры едят молча. Молчание прерывается лишь отдельными репликами. Солдату за трапезой не до тирад, тем более – если выпало пожрать на дармовщинку. Тут важно не прозевать, не упустить самый лакомый кусок. И они не зевают. Они яростно рвут молодое мясо и глотают большие куски, почти не прожёвывая, только дружно и ритмично запивают вином да икают. Это напоминает марш вымуштрованной когорты, только там они работают ногами, а тут челюстями да глотками.
Вино у ромеев подходит к концу. Молодой легионер встаёт и направляется к стойке. Он малость захмелел, однако не настолько, чтобы забыть щит.
Пока ромей снова заказывает вино, пока хозяин отворачивается и открывает в бочонке затычку, Варавва подманивает мальца. Тот подлетает мигом. Взгляд готовный, но плутоватый. Такого не проведёшь. Такой сам, кого хочешь, облапошит. Варавва плещет в чашу вина и подвигает её мальцу. По случаю праздника не грех. Тот оборачивается – не видит ли отец, – залпом опрокидывает чашу и прикладывает руку к груди. Тем временем Варавва просит его об одолжении. У него, Вараввы, послание. Оно предназначено вон для того ромея. Одна молодая особа ожидает его к себе. Она прислала провожатого, который будет ждать во дворе. Он, Варавва, сейчас выйдет, как будто оправиться, а минуту-две спустя надо вызвать легионера. Там, наедине, Варавва всё ему и передаст. Понятно? Малец кивает, дескать, понял, всё будет исполнено, и отходит.
Молодой легионер возвращается к столу. Кувшин тотчас обносится по кругу. Более благоприятного момента не дождаться. Варавва тенью стелется вдоль стены и, не скрипнув дверью, выскальзывает наружу.
Кругом по-прежнему темно. Темнее даже, чем было прежде. Или это после плошек так кажется. Не дожидаясь, пока полностью обвыкнут глаза, Варавва сворачивает направо. Сразу за углом – высокий забор. Здесь тесно и неудобно. Ноги несут его назад. Слева в глубине двора что-то белеет. Он устремляется туда. По обе руки – купы кустарников, а белое – это колодец.
Тихо, город затаился. Где-то, словно чуя беду, скулит собака да из-за стены харчевни еле слышно доносятся голоса. Варавва ждёт. Он почти не сомневается, что ромей появится. Молодой. Куда он денется? Женщина для такого, как для зверя приманка. Поманит – никакого поводка не надо. Сам побежит. А у этого явно какая-то есть. Не может быть, чтобы не было.
Дверь скрипит, от притвора тянется полоска зыбкого света. Мелькают сандалии, оплетённые ремнями икры, подол короткой военной туники. Как можно доверительнее, почти шёпотом Варавва окликает вышедшего. Тот затворяет дверь и идёт на голос. Глаза Вараввы обтерпелись. Он видит ромея хорошо. Щит взят по-боевому, в руке короткий меч.
– Я от госпожи, – коверкая арамейский и латынь, подпускает Варавва и при этом показывает руки, дескать, они пусты, дескать, он не имеет дурных намерений, а для убедительности слегка хлопает в ладоши.
– От госпожи? – переспрашивает молодой ромей. Он опьянён. Опьянён не столько вином, сколько предстоящим свиданием, которого он давно добивался. Варавва не ошибся, подозревая это: у ромея кто-то есть. Но даже если бы ошибся – по сути всё равно прав. Молодое сердце безоглядно. Оно непременно откликнется на зов женского, на всё то, что сулит тайную встречу. Не может не откликнуться.
Шуршит песок – ромей делает ещё один шаг. Скрипят ремни доспехов. Глупый, беспечный юнец. Он переполнен мыслями о свидании, о своей юной любви, он мечтает о предстоящих объятиях, а попадает, так ничего и не поняв, в объятия смерти.
Удар Вараввы точен. Он своё дело знает. Нож минует защищённые места – все эти налокотники, нагрудники, щитки – и входит в ямочку меж ключицами. Смерть наступает мгновенно. Вскрик, занявшийся в горле, захлестывается потоком крови. Всё.
Подхватив обмякшее тело, Варавва прислоняет его к колодцу. Проворные пальцы обшаривают складки туники. На поясе кожаный кошелёк, но в нем всего пара динариев. А в щите? Стаскивать ремни с мёртвой руки некогда. Варавва распарывает сыромятину взмахом ножа и тянет щит на себя. Что он там прячет? Золото? Драгоценные камешки? Или деньги? Эта загадка занимает Варавву с самого утра. И вот наконец он может её разрешить. Пальцы проникают за кожаную створку, касаются прутьев, нащупывают какой-то овальный предмет. Он тянет добычу к глазам. И – о! – разочарование! Это всего лишь дешёвенькая камея, какими торгуют едва не в каждой лавчонке. Цепочка, которая вдета в ушко овала, столь же безыскусна и проста. Варавву охватывает ярость. Он топчет щит. Плетённый из лозы, крытый грубой кожей, щит слегка прогибается, скрипит, но не ломается. Варавва прыгает на него обеими ногами. Раздается треск. Трещит лоза, трещит металлический значок – две скрещенные молнии на передке. Варавва мигом остывает, зыркает глазами по сторонам – теперь не только услышать, но и увидеть могут: светать стало. Он живо подхватывает щит, бросает его в жерло колодца. Из глубины доносится всплеск. Туда же летит меч. Тот падает почти беззвучно. Настаёт черёд их хозяина. Варавва подхватывает тело под спину, другой рукой хватает за пояс. Ромей молод, заматереть не успел, веса в нём немного. Варавва вздымает тело на край колодца и лёгким толчком сбрасывает его. Ромей летит вниз, Варавва устремляется в сторону. Попутным движением он подхватывает белый хитон, обронённый ромеем, и, когда раздается плеск, Варавва уже пересекает дворик.
Мгла рассеивается столь же быстро, как и накатывает. За Северные ворота Варавва выходит, когда вновь открывается солнце. Идёт девятый час по еврейскому счислению. Богатый на события выдался этот день – первый день песаха, четырнадцатый день месяца нисана, в пятницу, 5541 года от сотворения мира.
Солнце, продолжая свой прерванный ход, катит к земле, однако оно ещё высоко и жаром томит спину. Сбросить бы хламиду, да нельзя – весенний жар мигом опалит кожу.
Дорога, по которой идёт Варавва, пустынна. Слева и справа тянутся холмы, за ними – далёкие горы. Никого не видать. Иудеи празднуют пасху. Они сейчас бражничают. А ромеи? У пришельцев служба не прерывается, они постоянно в боевой готовности. Эта мысль подталкивает Варавву на обочину. По дороге идти опасно. Конная погоня мигом может настигнуть. И он, уже не мешкая, сворачивает в сторону.
Местами по бездорожью брести даже приятно. Свежая трава, какие-то цветы, которые покорно никнут под сандалиями. Но больше здесь всё-таки репейника и колючек. Они цепляются за ремни, обдирают щиколотки, царапают голени.
Минуя очередную такую гряду, Варавва останавливается. Одна колючка впивается в большой палец, да так глубоко, что с ходу и не вытащишь. Варавва садится на полу хламиды, привычным жестом тянется к поясу. Ножа нет. Он охлопывает складки хламиды, ощупывает потайной карман. Там тоже нет. Обронил или утопил? Он пытается восстановить свои действия, но вспомнить не может. Нож выпал не только из рук, но, видать, и из памяти.
Потеря приводит Варавву в бешенство. Однако пенять не на кого – сам виноват, – и он быстро остывает. Чего-чего, а нож-то он добудет, невелика потеря. А занозу можно вытащить и без ножа. У него крепкие ногти. Чиркнув указательным, он, бывало, распарывал человеческую кожу, приводя свою жертву в неописуемый страх. А тут заноза… Подковырнув ногтем комелёк колючки, Варавва с ходу выдергивает её и подносит к глазам. Заноза крупная и острая. Но не она так занимает внимание Вараввы. Взгляд его скользит по кончикам пальцев. Под ногтями буреет запекшаяся кровь. Чья она – ему понятно. Но когда? Из-под ножа брызнула или когда взял ромея под мышки? Он машинально обкусывает ногти, сплевывая огрызки под ноги, и прикидывает, где лучше устроить ночлег.
Просыпается Варавва поздно – за полдень следующего дня. Голода ещё нет – поел он вчера досыта. Дорога пуста. Второй день песаха значим не менее первого. Едва ли появится какой-то караван или того лучше – отдельная повозка. И Варавва решает отлежаться в кустах до нового дня, благо поблизости журчит ручей.
Полдень следующего дня застаёт Варавву близ дороги. Он уже не таится. Опасность изрядно притупляет нарастающий голод, а ещё ощущение, что его никто не ищет. Ромеи опились – был бы повод, а они тоже горазды пображничать; молодого легионера ещё не хватились, а потому тревоги пока нет.
Предположения Вараввы призрачны. Они неизбежно вызывают сомнения. Легионеры поминали четвертую стражу. Это Варавва слышал собственными ушами. Что означают эти слова – он знает хорошо. Стало быть, сдав свою смену, четверо легионеров должны были заступить в караул в полночь с воскресенья на понедельник. С того часа минули ночь и утро. Неужели никто из стражи не спохватился? Или решили, что свидание затянулось, в жаркие объятия попал молодой воин? А как же армейская дисциплина? Ну ладно – солдаты… А хозяин харчевни? Колодец ведь не заброшен, он же им пользуется. Неужели ничего не обнаружил? Или там так глубоко? А сын его – этот пронырливый малый, неужели и он ничего не смекнул?
На дороге со стороны Иршалаима появляются небольшие караваны. Значит, ворота открыты, значит, тревоги нет. И хотя неубедительными кажутся его предположения, в чём-то они подтверждаются.
Хоронясь в кустах, Варавва наблюдает за проезжающими. По лёгкому шагу верблюдов и ослов он заключает, что баулы пусты. Хозяева всё распродали, а закупили лишь мелочь да подарки. Выходит, в потайных кошелях есть золотишко и драгоценности. Только как это взять? Расклад явно не в его пользу. В караване человек шесть-семь. Если бы ночью… Да с ножом…
Проходит ещё несколько караванов. Намётом пролетает какой-то всадник. Не иначе догоняет земляков. Вдалеке за поворотом появляются две повозки. Мои, решает Варавва. Наитие его подводит редко. Он доверяет ему. Это его сила и вера.
Прежде чем выйти на дорогу, Варавва выламывает в кустах подходящую под руку палку. Потом поправляет одежды, а когда ступает в колею, подхватывает пригоршню дорожной пыли и слегка посыпает ею голову и плечи. Чем не паломник, с восхода отмеряющий своим посохом дорожные вёрсты! И стопы в пыли, и лицо. Паломник – да и только.
Шагая по обочине, Варавва не спешит. Он бредёт медленно, демонстрируя усталость, а на деле поджидает повозки. И даже когда колёсный скрип раздаётся почти над ухом, не оглядывается.
Две арбы запряжены мулами. На обеих по человеку. Это то, что надо. Наитие и на этот раз не подводит Варавву. Но каково же его удивление, когда в переднем вознице он узнает того самого купца. Борода крашеная, завитая по-согдийски – в Иерусалиме завивают иначе. И плащ тот же, светло-серый, только сейчас он не на плечах, а на перильцах арбы. И покрывало на голове то же самое, голубое; и жгут, что придерживает накидку на темени.
Другой на месте Вараввы при таком совпадении наверняка смешался бы, оторопел; да что оторопел – растерялся бы: к чему эта череда встреч? Может, это знак какой? Того хуже – рок? Но только не Варавва. Минуту назад готовый обратиться с учтивой и смиренной просьбой, он на ходу преображается и предстает уже в ином образе.
– Ы-ы, – напрягает Варавва шею, выдавливая нечленораздельные звуки. – Ы-ы…
Купец осаживает мулов. Перед ним странник, к тому же убогий, у него нет, видать, языка. Бог Яхве не одобрит, если такому не оказать милости. А то, что по пути или не по пути, так дорога одна. И он благосклонно тычет хворостиной позади себя:
– Присаживайся, брат. Располагайся. Умаялся, поди.
– Ы-ы, – усердно кивает Варавва, прикладывая руки к груди, и не заставляя себя ждать, забирается на повозку.
Что за тень пересекает дорогу, когда повозка останавливается? Что-то грозное и стремительное, хотя воздух недвижим. То не тень – это клубок перекати-поля, в котором бьётся терновый венец. Но купец, занятый объяснением со странником, не замечает этого. Как, впрочем, и Варавва.
Дорога монотонно тянется по долине. Слева и справа в знойном мареве синеют горы. Ближе редкими грядами тянутся зазеленевшие холмы. А вблизи по сторонам набирает силу разнотравье.
– Эк всё цветет, – поводит бородой купец. – Солнце-то ещё не опалило… Благодать!
– Ы-ы, – тянет своё Варавва. Он доволен придуманной ролью. Мычи да мычи – и выдумывать ничего не надо.
– Цветов-то нынче! – поглядывая по сторонам, радуется купец. – Цветов-то! Это фиалки. Видишь? Вот те светленькие – ветреницы, а вот те алые – пионы.
В ответном мычании купцу слышится вопрос.
– Откуда ведаю? – как бы переспрашивает он. – Так я же красильщик. Мне положено это знать. Красильщик тканей. – Он слегка оборачивается. – Хаим из Лода. – Голова возвращается на место, но секундой позже едва не запрокидывается. – А тебя?
Мычание попутчика ни о чём не говорит, но наводит на простейшее:
– Моше?
– М-м, – мотает головой Варавва.
– Мисаил?
– М-м.
– Мафусаил?
– М-м.
Купец увлекается. Ему интересно – это же как загадку разгадывать. Но Варавве игра надоедает, и когда купец называет очередное имя – Иосиф, – он кивает.
Пообедать купец останавливается на краю маленькой деревушки. Мулов не распрягают, но ставят в тень подле смоковницы. Слуга купца – молодой парень – надевает на них торбы. Потом по знаку хозяина спешит к крайнему дому, а возвратившись, приносит свежий козий сыр.
Короткая молитва. Все трое садятся вокруг бранной скатерти. На ней лепёшки, кувшин с вином, кошерное мясо, окроплённое уксусом. Слуга – его зовут Шауль – ломает лепёшки, сдабривая их оливковым маслом, а сверху кладёт козий сыр.
Варавва ест с жадностью, не заботясь, как набожный паломник выглядит со стороны. Когда он голоден, ему не до церемоний.
Лёгкий низовой ветерок наносит резкий вонючий запах. Купец оборачивается. Во дворе ближнего дома стоит плетёный навес, под ним жёрнов, который вращает верблюд, а верблюда погоняет маленькая девочка.
– Кунжутное масло давят, – морщится купец. – Не на месте мы устроились. – Однако попыток переместиться куда-то не делает. Здесь мух поменьше, не так печёт. Да и лень искать другое место. Что до Вараввы, так ему всё равно – на его аппетит эта вонь не влияет.
После трапезы нелишне бы полежать, растянувшись под смоковницей или под арбой. Но запах-таки донимает, и купец решает тронуться немедля.
– Передохнём дальше…
Опять тянется дорога. Опять монотонно стучат копыта. Опять скрипят арбы, оставляя позади долгую пыль.
Купец дремлет, сидя на передке. Попутчика тоже клонит в сон. Он немного сопротивляется, кося назад, но мысль о погоне настолько слабая, что уже отдаётся дрёме без остатка.
К вечеру обе арбы достигают Газера. В город купец заезжать не собирается. Он объезжает его стороной, а на ночлег останавливается возле двух дубов. Место укромное, есть где попастись мулам, а главное – под рукой вода: в купах олеандров бойко журчит ручеёк.
Слуга разводит костерок, затевает какую-то похлебку. В вечернем сумраке бродят на длинном поводу две пары мулов. Сухо трещат цикады. Хозяин, обратясь к огню, возлежит на походном коврике. Варавва сидит неподалеку, подложив под себя полу хламиды.
Купец уже который раз сокрушается о пропаже ножа. Потерять он его не мог, скорее всего – украли. В этом Иерусалиме ухо надо держать востро, иначе вмиг обчистят. И святой праздник их не остановит. Варавва кивает, он согласен с купцом, только с небольшой поправкой. В его руках нож тоже не задержался. А зря. Мог бы послужить. Хотя бы нынешней ночью. Ну, да чего горевать. Рук-то он не потерял, а тем более – головы. И так управится. Купец не ахти какой двужильный, а слуга и вовсе ещё юнец.
Купец косится на паломника. Говорить с ним трудно – только мычит, а распинаться перед незнакомцем нет охоты, тем более в присутствии слуги. Внимание купца привлекает какая-то ткань – она белеет в складках чёрной хламиды.
– Что это? – показывает он пальцем.
Варавва перехватывает взгляд и вытаскивает белый хитон.
– О! – восклицает купец. Кто-кто, а он-то знает толк в тканях. Это дорогое цельнотканое полотно, притом отличной выделки. Откуда оно? Варавва понимает купца. Тыча пальцем, он показывает сначала на хитон, потом назад, в сторону Иерусалима. Потом кладёт руку на сердце и делает поклон.
– Подарок? – догадывается купец.
– М-м, – кивает Варавва.
– Но чей? – купец весь в нетерпении. Варавва возносит глаза к небу.
– Кто-то из раввинов? Из храмовников?
Варавва качает головой, дескать, бери выше.
– Из первосвященников?
Варавва кивает.
– Неужто Синедрион? – недоверчиво тянет купец.
– М-м, – мычит одобрительно Варавва.
Купец с минуту безмолвствует.
– А за что? – наконец вопрошает он.
Варавва подворачивается на колени, бьёт поклоны, потом разворачивает перед собой ладони, как бы изображая чтение. Что с того, что он худо умеет читать и Тору держал перед глазами только в детстве. В этой игре нечего остерегаться излишков. Кто завтра проверит его способности? Этот что ли?
Купец внимательно следит за жестами паломника. А когда Иосиф, продолжая стоять на коленях, изображает, как копает, а потом тащит что-то на плечах, хлопает себя по лбу.
– Послушник! Ты был послушником у храмовников! И за труды праведные и молитвы Синедрион пожаловал тебе этот хитон. Так?
– Ы-ы! – кивает, скалясь, Варавва, довольный, что может открыто посмеяться над купцом. Белизна хитона застит красильщику глаза, и он не замечает насмешки.
Меж тем поспевает варево. Слуга приглашает их к трапезе. Хлеб, остатки сыра, вино, а на горячее – бобовая похлебка. Едят молча и не торопясь. Купец подливает вина, потчует Варавву.
– Ты хороший работник, Иосиф, коли такой подарок заслужил. За тебя!
– М-м! – отзывается довольный паломник. Здесь Варавва почти не играет. В своем деле ему и впрямь нет равных.
Окрестности погружаются во мрак. Звёзды, обсыпавшие небесный свод, светят слабо. Но вот из-за дальних гор выплывает луна, и становится светлее. Окутываются матовым сиянием дубы, высвечиваются крупы мулов, пасущихся в стороне, очерчиваются силуэты арб.
Ужин подходит к концу. Все трое творят благодарственную молитву. Потом Варавва, смиренно приложив руку к груди, отходит от костерка и забирается под арбу. Место он наметил давно, потому устраивается недолго. Запахнулся хламидой, подвернулся так, чтобы держать в поле зрения костерок. И затих. Спина прикрыта – её защищает колесо, левая рука, что сильнее правой, на изготовке. Чуть что – он готов и к защите, и к нападению.
Купец со слугой сидят у огня. Купец подливает себе вина, цокает языком. Его что-то томит или беспокоит. Чует опасность? Едва ли. Стал бы он тогда пить и раскидываться в такой вольной позе. Тут что-то другое.
Варавва прижимает к уху ладонь. Разговора как такового нет. Говорит больше купец. У него развязался язык. Слуга Шауль только поддакивает.
Судя по речам, купец съездил в Иерусалим с немалой выгодой. И поторговал, и подарков накупил, и брата проведал. Конечно, брат мог бы поменьше взять за постой. Но лучше уж ему, родной крови, динарии оставить, чем чужим на постоялом дворе отдавать.
Разговор неожиданно сворачивается к переписи. Со дня последней минуло четырнадцать лет. Последняя перепись была едва ли не при Августе. Не при Августе – при Тиберии, уточняет слуга. Купец умолкает, что-то явно подсчитывает, потом согласно кивает. А и верно – последняя перепись была все-таки при нынешнем кесаре, при Тиберии. При Августе была одна, но до другой император не дожил. А при Тиберии будет уже вторая. Если он, конечно, доживёт.
При последних словах купец поворачивает голову, глядит в сторону арбы. Тихо. Паломник, сморённый дорогой, явно спит. И купец снова возвращается к тому, о чём начал.
К переписи надо хорошенько подготовиться. Неплохо было бы подрезать земли. Дубовая роща за Гефейским ручьём давно не даёт ему покоя. Вот бы заполучить её. Только как? Нужен ещё хотя бы один человек. А у него сын, жена, дочь, не считая слуги да работника. Хорошо бы представить для переписи человека, которого выдать за своего родича, скажем, брата или на худой конец – племянника. Что скажет переписчик? А что переписчик! Переписчик тоже человек! Ежели это иудей – шёлка ему подарить на талит. Ритуальное покрывало тоже ведь изнашивается. С дырявым в синагогу не пойдёшь… А ежели ромей – того же шёлка можно предложить на тунику. Тхелет – такой цвет, он всем к лицу. Женщины в Риме любят, говорят, светло-голубое. И жене, и любовнице здешней такая туника понравится. Оба, говоришь? Если заявятся оба, тогда вместо одного куска надо будет два приготовить, только и всего.
Булькает вино. Купец пьёт. Отрываясь от чаши, хвалит. Снова пьёт, вздымая лицо к звёздному небу, и вдруг обмирает:
– А тот-то ведь не стал пить… Отказался… Вино со смирной… Успокоило бы… Бичом полосовали… Нет… Не принял… Гордыня обуяла…
Варавва чуть приподнимает голову. В сполохах костра видны запрокинутое лицо купца, вздёрнутая борода. В глазах его страх и изумление. Красное вино льётся через край. Купец перехватывает чашу, с отвращением встряхивает облитую руку, плещет остатки вина в огонь:
– Но ведь Синедрион… Книжники, старейшины, первосвященники… Сам Каиафа! Гамалиил, Савл из Тарса!! А он? Кто он против них? Против… – Купец снова вздымает глаза к небу, не смея произнести священное имя. В звёздное небо уносятся только тревожные золотистые искры.
Купец долго и неотрывно глядит на огонь. Руки его, обагрённые жаром, не находят места. Он ворошит головешки, золу, бросает палку, снова принимается ворошить.
– А ведь я узнал его, – наконец тихо роняет он и словно сам себе удивляется. – Узнал… Было это три года назад. Ровно три года. Как раз на песах. И тоже в Иерусалиме. Торговал я возле Храма. Там много на паперти собралось. Волов продавали, овец… Кто барашка не мог купить – предлагали голубей… Менялы кричали… Так всегда было… Так было заведено. И тут откуда ни возьмись он. Взлетел на паперть. В руке бич. И ну хлестать направо и налево. И по волам, и по спинам погонщиков… Столы опрокидывает, лотки с товарами… «Прочь из дома Отца Моего. Это не место для торжища». Точно мы что-то дурное делаем… Да ведь нет. Всё же во славу Сущего. И эти барашки для песаха. И мои талиты нежно-голубые… Видел бы кто, как покрывала те пали под ноги. Как стали их топтать. Весь мой труд насмарку. Все доходы… А за что? Не-ет. Бог, он все видит. Поднял ты бич на людей – и тебя бичом покарают…
Варавва закрывает глаза. То, что задумано – никуда не уйдёт. А пока стоит воздержаться. Тут может быть интересное продолжение. Он это чует.
Просыпается Варавва на заре. Слуга запрягает мулов. Хозяин лежит на арбе, но тоже ворочается, шумно кряхтя и отдуваясь. Накануне он изрядно выпил, потому тяжеловат.
Завтракать путники не садятся. До Лода всего один переход. Поедят как следует уже дома.
Слово «дом» купец катает на все лады. Он ещё не отошел от вина, хмельное ещё бродит в нём и будоражит, а потому, сидя на передке арбы, он вовсю хвастается. То расхваливает своё хозяйство, свою красильню. То с нежностью рассказывает о сыне – своем наследнике. То расписывает красавицу-дочь. То нахваливает жену, поясняя, какая она замечательная хозяйка. То заводит речь про слугу и работника, разъясняя, в каких они живут условиях. А под конец, уже без обиняков и намеков, приглашает Иосифа к себе в работники. Чего ему торопиться в Тир, куда он, как выяснилось накануне, нацелился? Поживёт в Лоде. Хотя бы до переписи. Деньжат подзаработает. А там видно будет.
Варавва делает задумчивое лицо, давая понять, что осмысливает. Но про себя решает быстро: он останется. Почему бы не провести в этом хвалёном доме хотя бы ночь?!
Дом купца стоит на окраине. Разглядеть его целиком трудно. Часть постройки закрывают инжирные и мандариновые деревья; часть – развешанные, видимо, для просушки разноцветные полотнища. Но судя по тому, что открывается глазу, дом просторный.
Передняя арба вкатывается на двор. В доме поднимается переполох. Со всех сторон навстречу спешат домочадцы. Опережая всех, летит кудрявый черноволосый мальчик лет десяти.
– Давид, мой сынок, – подхватывая наследника, смеётся купец. И целует его, целует, топя лицо сынка в своей бороде.
– М-м, – скалится ответно Варавва. Он любит мальчиков такого возраста.
Следом, шаркая сандалиями, трусит лысый мужчина.
– Это Борух, работник, – поясняет купец. Варавва безучастно скользит по тому взглядом.
С веранды дома спешит женщина. Хаим, опуская наконец сына, перехватывает взгляд Вараввы.
– Сара, моя жена.
На женщине вольного покроя одежда. Определить её стать трудно. Но коли такое видное лицо, значит, и всё остальное тому соответствует.
Уже почти неделю у Вараввы не было женщины. Желание не даёт ему покоя. И глядя на приближающуюся Сару, он думает только об одном.
Вот она протягивает навстречу Хаиму руки. У неё яркие пухлые губы. Варавва учтиво кланяется, ощупывая горящими глазами её грудь, бёдра, живот, готовый, кажется, взглядом распороть эти столь лишние одежды. Но тут… Тут в поле зрения склонившегося Вараввы возникает ещё кто-то. Лёгкая стопа, подол голубой туники – все это выпархивает неведомо откуда. Варавва вскидывает опущенную в поклоне голову, истома прошибает его чресла.
– Юдифь, дочь моя, – представляет Хаим. Варавва кивает да мычит. Сейчас он не притворяется – у него действительно нет слов, только утробное похотливое мычание.
Матушка – хороша. Ещё не поблекла, ещё и морщин почти нет, и тело, хоть и просторное, а ещё лёгкое. Но дочь! Эти огромные агатовые глазищи, эти порхающие, словно сами по себе губы, эта чистая высокая шея…
Варавва мычит. Слюна переполняет его глотку. Вот то, что он чуял. Интуиция его снова не подвела. Но одной ночи тут мало, решает он, приходя немного в себя, – одной ночью тут не обойдёшься.
Работа, которую предлагает новому работнику Хаим, оказывается нехитрой, если не сказать простой, однако для новичка немного противной. По сути это почти охота или почти ловля, только добыча тут – не зверь или рыба, а букашка.
Насекомые – разные там жуки-рогачи, какие-то блошки-вошки – гнездятся на дубах. Напиваясь дубового сока, они пухнут и раздуваются. И вот когда они насытятся до отвала, их надо выковырять и сдоить в сосуд. Удой тот невелик – капля. Но если снять сотню, тысячу этих козявок, можно нацедить целую плошку. А плошка сукровицы – это пара крашеных покрывал и накидок.
Дубовая роща, принадлежащая красильщику, примыкает к его усадьбе. Хаим самолично отводит туда нового работника, показывает, что надо делать, передаёт ему главный инструмент для работы – нож и, пожелав удачи, уходит.
– На обед, Иосиф, тебя кликнут, – бросает он напоследок. – Бог тебе в помощь!
В сиротском детстве Варавву заставляли вычёсывать вшей. Чем больше их отыщешь, тем благосклонней будет хозяин, тем, стало быть, сытней твоя похлёбка и мягче подстилка. А меньше – так меньше будут и милости. Тогда ступай на двор, крадись к псам, выхватывай у них из-под носа кости или требуху. Да беги, покуда не настигли тебя их когти и клыки. Те вши значили для сироты многое. Он любил их, преклонялся перед ними, как иной раб преклоняется перед своим господином, и одновременно ненавидел их. С какой нежностью, едва ли не сладострастием он снимал вошь с темени, с заушных складок, ласково-вкрадчиво подносил пред очи хозяина, чтобы тот полюбовался добычей, и тут же давил её. Как хрустело круглое сытое брюшко! И как брызгала из-под его ногтя алая хозяйская кровушка!
Варавва криво усмехается, касаясь ладонями дубовой коры. Это те же заушные складки, только твёрже. Детская память оборачивается возвращением навыков. Пальцы его с тех пор затвердели, однако не закостенели, они по-прежнему гибки и проворны. Купец того ещё не ведает, хотя уже испытал на себе.
Работа у Вараввы спорится. Он ковыряет и ножом, и пальцами. В маленьком кувшинце, что покоится на груди, уже побулькивает. Тесёмка, на которой висит сосуд, всё ощутимее трёт шею.
Когда солнце достигает зенита, за Вараввой прибегает Давид.
– Пожалуйте к столу, – зовёт он издалека. Глаза серьёзные, на губах ни тени улыбки. Стесняется или боится?
Нового работника уже ждут. Хозяин с деловым интересом – как тот поработал? Хозяйка со сдержанным любопытством. Слуга и работник с оттенком ревности. А Юдифь, как и младший брат, с настороженностью и робостью.
Кувшинчик с дубовой сукровицей переходит от работника к хозяину.
– О! – восклицает Хаим, заглядывая в горлышко и осторожно взвешивая сосуд на ладони. Он доволен. Работник попался проворный. Вон сколько сразу принёс. За полдня, считай, дневную меру нацедил.
Сара, радуясь удаче мужа, приглашает мужчин к столу. Хаим кивает. У него особые виды на нового работника, и он усаживает его рядом.
На столе свежая рыба, зелень, первые овощи. Варавва ест в охотку. Хозяин наливает светлого вина. Варавва мыкает, охотно принимает чашу, запрокидывая голову, пьёт. Глаза его масляно щурятся, а острый зрачок мимоходно касается полной груди хозяйки – он видел её соски, когда та, наклонясь, мыла мужу ноги; жадно отслеживает Юдифь.
Юдифь в нескольких шагах, на той стороне стола. Но ему кажется, что он чует её потаённый запах. Это запах моря, только тоньше. Это сладостный запах устрицы. Когда раковина, извлечённая со дна, уже обсохла и, ещё не раскрытая, покоится на твоей ладони. Когда ты обнажаешь нож и вводишь лезвие меж створок. Брызжет розовый сок. Створки медленно растворяются, открывая влажные перламутровые лепестки, и ты приникаешь к ним своим жадным языком.
О, этот сладкий дурманящий запах. Он не даёт Варавве покоя. Он чует его повсюду. Когда работает в роще и видит мелькнувшую на дворе голубую тунику, когда пьёт из Гефейского ручья, из которого Юдифь с матерью берут воду. Но особенно в доме, где, кажется, всё охвачено этим запахом. С трудом Варавва сдерживается, чтобы в первую же ночь не пуститься на её поиски.
Минует день, другой, третий. Наступает суббота. Правоверные иудеи, в том числе и немой работник, дважды за день идут в синагогу. В этот день Варавва умудряется остаться с Юдифью наедине. Это происходит между «минху» и «маарив», то есть дневной и вечерней молитвами. Встреча длится всего несколько мгновений – в любой момент на веранде может кто-нибудь появиться. Варавва молча загораживает Юдифи дорогу и так же молча надевает на её шейку белую камею. Это та самая вещица, которую Варавва отобрал у ромея. Нитка тонкая, она, верно, не толще, чем шрам на шее влюблённого юнца. Юдифь стоит в оцепенении, понурив глаза. Наконец Варавва открывает ей путь, и она без оглядки убегает.
Вечером Хаим приглашает нового работника в сад. Солнце катит по макушкам апельсиновых деревьев. Ещё светло.
Неподалеку от дома высится нечто вроде шатра. Это на веревках и шестах свисают полотна текстиля. Они сушатся после окраски и одновременно служат уютным навесом.
– Сюда, – поводит бородой хозяин. – Сюда, Иосиф.
В глубине навеса расстелен просторный бухарский ковёр. На нём пузатый майоликовый кувшин, блюдо козьего сыра, пшеничные лепёшки, свежая зелень, изюм. Все это причудливо золотят пятна солнца. Варавва входит под покров, опускается на колени. Здесь он это делает готовней, чем в синагоге.
Булькает густое красное вино. Полнятся стеклянные египетские кубки. Возлежа один против другого, Хаим и Варавва неспешно выпивают. Удовлетворенно урчит брюхо хозяина. Под его погуды разламываются лепёшки, смачно чавкается сыр, хрустит молодая зелень. Хозяин благодушен, он хлопает себя по животу, вновь разливает вино:
– Твоё здоровье, Иосиф!
Варавва поднимает кубок, запрокидывает голову, однако купца из виду не выпускает. Хаим отпивает глоток, потом выставляет кубок против солнца. Тень от кубка почти равновелика его лицу. Лучи пронизывают толстое стекло, густое выдержанное вино и алым маревом заливают глаза.
– Аргаман, – радостно пыхтит купец, взбалтывая в кубке вино. – Ни дать ни взять аргаман…
Его глаза натыкаются на глаза Вараввы. Ему кажется, что в них застыло непонимание.
– Цвет такой, – пучит он масляные глаза, свободной рукой хватает край пурпурного полотнища. – Вот. – Делает глоток. – Почти такой. А добывают такую краску из раковин.
При последнем слове Варавва оживает. Хаим улавливает это, принимая за интерес, и начинает расписывать, как всё делается. Однако вскоре замечает, что сотрапезник его не слушает и, ничуть не обижаясь, обрывает:
– Собирают тех раковин на побережье. Там, куда ты, Иосиф, направлялся. Ха-ха-ха! – Он благодушно чешет бороду. – А что побережье?! В Лоде не хуже. И вино, и краски. Поживёшь – сам увидишь. Поживёшь ведь? – Он чуть заискивающе заглядывает в глаза. – А, Иосиф? – И словно что-то находя в них, удовлетворённо откидывается. – Поживё-ё-ё-шь! У нас хорошо! – И как главный козырь опять выкидывает своё: – А краски-то у нас! А! И индиго! И рикпа! – Он касается желтого полотна. – А главная эта. Не пурпурная, а алая. Густа-а-я! Чуешь, как пахнет?
Нос Хаима, горбатый, мясистый нос, касается бурых ладоней.
– Талаат-шани. М-м! Божественная краска. – Он прикрывает, точно на молитве, глаза. – Истинно божественная.
Варавва принимает его излияния равнодушно. Да и что тут скажешь, если бы мог, вернее, хотел. Но Хаиму этого мало. В спокойствии ему чудится несогласие.
– Божественная, – твердит он. – Уверяю тебя, Иосиф. Во всех книгах о ней… Не мне тебе поминать… Ты в Храме служил. Но священных писаний много. Немудрено и минуть… А талаат-шани повсюду. И в Бытии, – он загибает пальцы, – и в книге Судий, и в Исходе, и во Второзаконии. Везде талаат-шани…
Хаим на секунду умолкает, снова оглядывает свои бурые руки.
– Ремесло моё от отца. Отец завещал нам с братом. Но брат не пожелал быть красильщиком. Уехал в Иерусалим, открыл сапожную лавку. А я остался. Здесь, на земле отца.
Глаза Хаима наполняются влагой – это прилив сыновней благодарности.
– В Лоде все красят. Даже ребе. Погляди на его руки. Видел нынче в синагоге? И у тебя такие будут.
Третий кубок не изменяет направления мыслей Хаима. Только слегка кидает из стороны в сторону.
– Ремесло наше давнее, – со значением твердит он и чешет голову. – Что такое белый текстиль? Это просто белёный текстиль. Твой хитон, Иосиф, – это особая статья. Это действительно царская вещь. Но прочие… – Хаим чуть брезгливо морщится. – А возьми покрась. – Он хлопает по слегка колышащимся от ветерка полотнам. – М-м! Совсем другое дело. Красиво. Нарядно. Верно? А потому – что? – Он вскидывает палец. – Потому и цена иная. Вон шёлк обыкновенный – белёный. Что он стоит? Нет, он дорого стоит. Но вот другой – гоцей крашенный. – Тыльной стороной Хаим проводит по оранжевому полотну. – А-а?! – Он ищет восхищения в глазах сотрапезника или хотя бы согласия, но, не находя ни того ни другого, не сокрушается. – То-то и оно. Потому и стоит вдвое…
Меж цветущих апельсиновых деревьев мелькает голубая туника. По стёжке, ведущей к ручью, мягко стелется юная Юдифь.
– М-м! – потягивается Варавва.
– То-то же! – подхватывает Хаим. Он не видит дочери – он не ведает истинной причины оживления сотрапезника. А тот, прикрывая глаза кубком, неотрывно и жадно косит вправо. Эти розовые пятки, эти тонкие щиколотки. И хоть все остальное покрыто шёлковой дымкой – для воображения преград нет. Она летит к ручью. Значит, на омовение. И распалённое воображение мигом сбрасывает все видимые и невидимые покровы.
Хаим всё упорнее чешет голову. Чешет так, словно о чём-то раздумывает. Потом, наконец, решается и кличет слугу. Слуга дожидается неподалеку и является живо.
– Почеши, Шауль, – велит хозяин и, упреждая возможные сомнения по поводу субботы, тут же добавляет. – Это можно. Верно, Иосиф?
Варавва хмыкает. Кто знает, что это означает. Но Хаим переводит его без запинки.
– Видишь?!
Слуга молча кивает, извлекая из халата черепаховый гребень, подвигает ближе блюдо для омовения рук, и Хаим клонит над ним голову. Чешет слуга умело. Варавва оценивает это со знанием дела. Он пропускает гребень и так, и сяк, то вдоль «шерсти», то попёрек, то замедляет ход гребня, то убыстряет, не забывая при этом снимать с зубцов невидимые былинки.
Лица Хаима не видно, но по его расплывшейся фигуре чувствуется, что он доволен. Осязаемое удовольствие доставляют прикосновения гребня, но ещё больше обласканы упёртые в блюдо глаза.
– Вошки-блошки, – ласково воркует Хаим, водя пальцем по воде. – Слава Создателю! Пока вы есть – мои дети будут сыты!
Хаим пьяноват. Однако пьяноват не настолько, чтобы не отдавать отчёта своим словам.
– Я не богохульствую, Иосиф! Видит бог! Это правда, что я говорю. Она ведь божья тварь, эта вошь. Титулов, сословий она не знает. Кусает и тех, и других. И нас, смертных, и ребе и – господи, помилуй! – первосвященников.
Раздаётся задушливый смешок.
– Видел бы ты, как Гамалиил вот эдак передёрнулся. – Спина Хаима скособочилась. – Это она… И Каиафу… – По блюду пробегает радостная рябь. – И Савла она… И…
Смешок вдруг пресекается. Нависает молчание. Хаим медленно поднимает всклокоченную от гребня голову. Глаза его выпучены.
– А того?! – Голос его пресекается. Варавва догадывается, кого поминает Хаим, но виду не подаёт. – Не зна-а-а-ю, – словно сам себе говорит Хаим. – Не заметил. Струпья видел. Язвы… После бичей… Но расчёсов… – он качает головой, – не-е… Я ведь знаю, какие от вошки расчёсы.
В глазах Хаима смятение. Однако явно не оттого, чего он не заметил. Тем более что это не единственное, что прошло, не коснувшись его сознанья.
Варавва лениво жуёт сыр, глядит на купца. В глазах его любопытство, но больше – презрения. Миражи прошлого его не занимают. Он живёт сегодняшним днём. И только этот миг ещё может что-то значить.
– А брат? – вдруг добавляет Хаим, словно невпопад и будто продолжая начатое. – Что-то с ним стряслось. А, Шауль? Ты не заметил? Я зову «Агасфер! Агасфер!», а он будто не слышит.
Шауль молчит, утянув голову в плечи, гребень в его руке подрагивает.
– И от лавки его все стали шарахаться, – тонкий голос Хаима истончается до шёпота, – словно там чума.
Слуга при этих словах икает.
Хаим машет рукой.
– Ступай, Шауль!
Хозяин раздражён. Он хватает кувшин, плещет через край вина, запрокидывает голову. Пьёт жадно, давясь и захлебываясь, аж по бороде течёт, словно в глотке его разверзлась геенна огненная.
– Ху! – наконец отрывается Хаим и ставит кубок на ковёр. Пламя, кажется, погашено. Наваждение медленно исчезает, и через минуту-другую уже как ни в чем не бывало Хаим снова принимается славить своих блох и вошек.
– Ты не смейся, Иосиф. Она мала, но она… владыка. И здесь, и в Риме владыка. – Это слово явно нравится Хаиму. – И патриции, и плебс – все под ней…
Варавва усмехается.
– Не веришь! – Хаим пускается в рассуждения. – Вот в Риме термы – бани такие. У нас тоже теперь строят. Маслятся там, умащаются, скребут – всю грязь сдирают. Едва не вместе с кожей. Парят в горячей воде. Думают – всё. А вошь-то она – не дура, она в терму не ползёт. Она переждёт снаружи, а потом чистенького-то – цап! Ха-ха-ха! Вот он и ёжится, вот он и чешется, голубчик… Худо ему… Но это полбеды. Жена его мается. Ни покою ему не даёт, ничего другого. Ха-ха! А это уже беда. Что делать? Хмурится он, ругается. Наконец, даёт жене кошель, и она бежит – куда? – да в лавку к купцу, который торгует шёлковыми туниками. То есть ко мне. А почему? Потому что шёлка вошка боится. Не смелится на него льнуть.
Хаим совсем расслабляется. Взор его снова замасливается, устремляется куда-то вдаль.
– Шё-ёлк… Шёлк – господин прилавка. Мой покойный отец в Коканд за ним ходил. В Поднебесной не был, а в Коканд, Самарканд ходил. Согдийский шёлк – всем шелкам шёлк. Оттуда и привозил.
Хаим снова разливает вино и всхохатывает:
– Вошка! Вот я и говорю, что она – царица. Давай выпьем, Иосиф, за её здоровье! Прости, Сущий, раба твоего грешного. И за ту, что на нас, и за ту, что на дубах!
Утром Варавва встаёт с тяжёлой головой. День пасмурный, всё небо в серой пелене. Под стать ему и вести. Первая достигает ушей Вараввы за завтраком. Оказывается, Юдифь готовят к свадьбе. Другую он слышит от крестьян возле ручья: дозор карательной манипулы ищет владельца какого-то ножа.
К обеду Варавва приходит с пустой склянкой. Хаим понимающе хмурится – ему тоже нынче не по себе. Не надо, ох не надо было накануне так много пить. Тем более сейчас, когда близится свадьба, а главное – получен большой заказ на крашеный шёлк.
С обедом Хаим торопит. «Работать, работать!» – подгоняет он, норовя всем дать дело. Даже маленький Давид не остается без поручения: отец посылает его на берег ручья собирать красные камни.
Вечером Варавва снова возвращается с пустым кувшинцем. Как и до обеда, он опять пролежал под деревом. Хаим недовольно поводит большим носом и молча навешивает склянку на крючок.
К обеду следующего дня история повторяется. Хаим встречает работника сухо и холодно, а когда берет в руки кувшинец, не выдерживает:
– Я понимаю, когда мало… Но когда совсем!..
После обеда в дубовую рощу вызывается работать Юдифь. У отца большой заказ, нужна алая краска, а основа на исходе. Разве может она сидеть сложа руки?! А покровы для свитка Торы она вышить успеет. До свадьбы ещё неделя.
– И я, папа… – вторит сестре Давид.
Роща пронизана лучами солнца. Дубы стоят вольно и разрозненно. Но вокруг множество кустов, и они создают немало укромных уголков.
Варавва лежит в терновнике. Это такой же куст, в каком он хоронился десять дней назад, когда следил за казнью. Тот был почти голый, потому колючий. А этот зазеленел, вот-вот зацветёт – колючки прикрыл листвой, почти не царапает.
Когда Юдифь оказывается подле его залёжки, Варавва делает короткий бросок. Крик, занявшийся в нежном горле, тут же гаснет, придавленный потной ладонью. Юдифь запрокидывается. Небо, на миг открывшееся её глазам, заслоняется чьей-то тенью. Падая навзничь, она оторопело глядит перед собой. Короткая борода, хищный нос, мокрые губы… Это Иосиф. Немой работник, которого отец подобрал по дороге из Иршалаима. Все эти дни она чувствовала на себе его обжигающие взгляды. В субботу это было совсем близко. Но сейчас… Юдифь обмирает. Её пронизывает страх. Страх от тени, метнувшейся из кустов, от своего резкого падения, от этого прерывистого нечистого дыхания и особенно – этих закипающих кровью глаз. Но это, оказывается, ещё не всё. Раздаётся голос. Точно заворожённая, Юдифь переводит глаза на чёрную впадину рта. За неполную неделю она привыкла к мыканью, к животной икоте, но чтобы голос… Она в ужасе глядит в рот. Слюна… Какие-то слова… Кто он, этот Иосиф? Человек или оборотень? И что ему от неё надо? Собравшись с духом, Юдифь пытается понять. Слова не вяжутся друг с другом. Но смысл всё же доходит.
В Лоде – солдаты карательной манипулы. Они ищут владельца ножа, которым был зарезан римский легионер. Этот нож принадлежит Хаиму, её отцу. Узнают ромеи о том или не узнают – зависит от неё, Юдифи.
Юдифь слышала о пропаже. Она пытается что-то ответить. Рот уже свободен, а голоса нет. Отнялся язык? Или это дьявол вырвал его?
– Ну, так что? – переспрашивает Варавва. – Доложить ромеям?
– Нет! – кричит Юдифь, но голоса не слышно, и она мотает головой. – Не-ет!
– Нет? – уточняет Варавва. – Тогда раздевайся.
Раздеваться? Лицо Юдифи перекошено ужасом. От стыда она зажмуривает глаза. А Варавва своих налитых не отводит. Такая она ещё желанней. Рот переполняется слюной, кадык ходит ходуном, не успевая сглатывать. Он с трудом сдерживается, чтобы не сорвать эти лёгкие покровы, но едва ли не впервые чует, что это замедленное постижение доставляет ему удовольствие.
– Давай, гордячка, – стоя на коленях, цедит он, – давай…
Обнажаются девичьи плечи, грудь, живот, бёдра.
У неё белое, как каррарский мрамор, тело. Такое белое, какое Варавва видел у статуи Венеры. Богиня покоилась на отмели в морской воде. Там сновали рыбёшки и лежало множество раковин. Одна из них гнездилась у Венеры в паху.
Варавва свирепо тянет ноздрями. Запах устрицы. Он чует его. Языку тесно… Вот сейчас… Вот…
Но тут доносится чей-то возглас. Это не Юдифь, нет. Это откуда-то со стороны. Варавва резко оборачивается. Кто это? За кустом, застыв от изумления, стоит маленький Давид. Взгляды их пересекаются. Давид снова вскрикивает и устремляется прочь.
– Тихо, – бросает Варавва. – Лежи смирно, – и кидается следом за мальчиком.
В окрестностях рощи ни души. Лишь мелькает щуплая спина убегающего ребёнка. Варавва сплёвывает ополонившую глотку слюну и с уверенной ленцой в пять-шесть прыжков настигает беглеца. Мальчуган затравленно озирается. Луч солнца вспыхивает на его фляжке – она висит на голубой ленточке.
– Нет, – выдавливает Давид, пытаясь закричать. Поздно. Грубая ладонь накрывает его рот, а другая рука почти играючи касается его шеи. Тусклое железо довершает всё легко и равнодушно.
Господи! Почему Ты не испепелишь его! Отчего не меркнут Твои небеса! Отчего не обрушится праведная молния! Всё по-прежнему светло и тихо – журчит ручей, шелестит молодая листва, гомонят и посвистывают птицы. Разве можно так, Господи!
Маленькое тельце оседает к подножью столетнего дуба. Склянка скатывается под запрокинутую голову. Варавва коротко озирается и, не мешкая более, устремляется назад. Он озабочен только одним: там ли?..
Юдифь на месте – там, где он её оставил. Она лежит покорная и доступная, словно та затопленная на отмели статуя. Кажется, что она окаменела, до того бела и неподвижна. И только жилка, бьющаяся над левым соском, показывает, что она жива.
В дом Хаима Варавва возвращается один. Хозяин встречает его настороженно. Варавва протягивает ему фляжку. Горлышко её перевязано голубой ленточкой.
– О! – взвешивая на ладони сосуд, восхищенно отзывается Хаим. – Полная! Да какая нынче густая! Молодец Иосиф! Ты добрый работник! Я всегда это говорил! – Ноздри его трепещут, раздуваются. Он начинает принюхиваться. Глаза ещё горят, но уже морщится лоб. Он снова заглядывает в отверстие. Замирает. Плечи его обмякают и, судорожно сжимая склянку – боясь обронить и не в силах удержать, – он медленно-медленно поднимает голову:
– Что это?
Варавва кривит красный рот и сквозь зубы цедит:
– Тебе на багряницу…
У рожоного оказалось четыре зуба. Он так прикусывал соски, что мати губы себе искусала. Что делать? Чадо блажит, ись просит. Мати извелась – и от боли, и от кручины. А покормить некак – молоко кровью даётся, а то и вовсе пропадает. Дали младеню кормилице – та тоже в рёв. Другой – тоже. Тогда Малуша, мати рожоного, расшатала те ранние зубёшки, вытащила их и наконец-то утолила голод дитяти.
И так всё, верно, и забылось бы – эка невидаль утрата молочных шоркунков. Да ведь отцом чада был князь Святослав, киевский державник, и выходит, ребятёнок, названный Владимиром, явился на свет князем, даром что родила его холопка – князева ключница. Прознала о содеянном бабка младени, княгиня Ольга, и до того разгневалась – как-де рабычица позволила самоуправство, – что сперва приказала полосовать плетьми, а поостыв маленько, приказ отменила и велела гнать ослушницу со двора.
Как убивалась Малуша, что её разлучают с рожоным дитятком! Лучше плеть, чем воля! Как стенала на забрале, устремляя очи в закатную сторону, куда походный конь унёс князя! Где ты, ладу? Как молила вихорь донести на Дунай свои горючи слёзы! Оборони, любый! Всё было тщетно. Спровадили Малушу с господского двора едва не батогами. Дозволила ей княгиня токмо одно – надеть сынку оберег-ладанку. Не боле…
Простыл след Малуши, словно её и не было. Куда унесло рабычицу, старая княгиня не пытала. Но ладанку-оберег, которой игрался младеня, однажды растворила.
В кожаном мешочке оказались те самые шоркунки, скреплённые белокурой прядкой младени; в ту же связку были вплетены русые волосы из оселедца отца да каштановый завиток матери, а ещё животинная нитка – не иначе жилка жертвенного быка, забитого на Подоле в честь новороженного. Насупилась старая Ольгица, оглядев языческий оберег, да всё же не воспротивилась. Смирило её одно – пёрышко голубиное – символ Свята Духа, оплетённое прядками. И положила она во внукову ладанку свою память – резной кипарисовый крестик, привезённый тремя годами ране из града Константинополя, где она, Ольга, крестилась.
Что будит его ни свет ни заря? Отрок в полглаза размыкает веки. Огня нет – постельничий служка, вечёр бубнивший «Велесову книгу», не уследил, сморённый дрёмой, – светец сгас. Будить – не будить?
Глаза отрока тянутся к бусоватому оконцу. В сутемках оно едва угадывается. По слюдяным вставкам мечутся тени. А за оконцем буйствует непогодь, заглушая похрапывание служки и мурлыканье котофея, что пригрелся в ногах.
«Студенец – месяц-оборотень», – вещает старая Улита. А ить, ежели прислушаться, и впрямь. То как ведьмедь-шатун, до поры спокинувший берлогу, трещит лесинами, безумствуя от голода. То будто домовой колотит на подволоке, мол, не спи, большуха, даром что ночь, вставай, печь топи, да, мотри, жарче, не то стужа-кощеица живо хоромы в полон возьмёт. То татем свищет в два пальца, погоняя запоздалого ярыжку. А то взвизгнет, ровно пьяная ведьма, и, заметая подолом позёмки собственные следы, унесётся куда-то за детинец.
Кот-баюнок перебирается ко взголовью, поуркивает заботно и наставительно. Дрёма опахивая веки, опять кунает в сон. Кто это с прялицей? Али не с прялицей? Неуж ведьма на помеле? Нет, не ведьма. То опять старица. Что-то бубнит. Наставляет? Али спрос ведёт? «А вот тебе, дитятко, красно солнышко!» В руках Улиты блюдо медное, а в блюде клюква алая, изморозью обсахаренная.
Отрок ворочается, размётывая овчинную полость. Пошто не спится? Ненастье ли пробудило – то, что снаружи? Али ожиданьице чего-то – что деется внутри? «Спи ужо!» – урчит кот-баюн.
Улитина прялица украшена Ярилой. Куделя на лопасти, что туча громовая, застит красно солнышко – ни просвета. «Скоро ли, бабеня, счахнет зима?» – «Скоро, батюшка. Куделю-то спряду – тодле и возвернётся весна-красна. Вишь, краюшек отворился». Напервы-то он поверил – убедила старая. Да потом смекнул, что кудели-то у бабени разные: то сивая – это от ярочки, а то аспидная – от чёрного барана. Осерчал было, догадавшись, дверью хлопнул. Да сердце-то отходчивое – на другое же утро опять наведался в пряльную горенку. А Улита ему – обновку: наголовки вязаные на ноги. «Садись, батюшка, примеряй». Наголовки мягонькие да тёплые, хошь вместо катанок обувай.
Наголовки, что котофеи – порск и вот уже бегут по снегу. Навроде сами по себе. А будто и его несут. Куда путь ладят коты вязаные? А вон куда – к жару печному, к горну кузнечному. Мехи бучат полымя, железо калят. Кольчуга, кою куют-ладят кузнецы-молодцы, уже собрана. Остаётся последок – зерцало нагрудное. Вот старый коваль суёт в горн щипцы-скорохваты и вынает из полымя алое марево. Во сне оно так и замирает на весу, ровно солнышко красное над студёным окоёмом.
Снова посвист позёмки. Дрёма прядает с вежд, будто мысь с ветки, да недалече. Куда ж ей бечь на ночь глядючи? Но ушки-то у той мыси на макушке.
Что за звуки имает слух? Ягняши ли в хлеву топочут, волка почуявши? Филин ли гугнит-ухает, осердясь на мышь, сослепу проворонив репишницу? Али говор чей доносится? Неужто служка? Очнулся малый да и принялся честить «Велесову книгу»: «…ибо в той бездне повесил Дажьбог землю нашу, дабы она была удержана». Не-ет, то не служка. Что разглядишь в мороке? Это ставенька бубнит, сиверику вторя, – то мерно, то скороговоркой, то будто жалясь на долю-судьбину, а то затихая-притаиваясь.
Снова сонная паволока накрывает вежды. И снова накоротке. Где-то встрескивает от стужи охлупень али кровельная доска. Тотчас взлаивает перепуганная собака и толь же быстро умолкает. А в слюдяную околенку опять хлещет снежным горохом. Эк разгулялся студенец, будто буян-забияка. До свету будет лютовать-зубоскальничать. А светать-то начнёт не скоро. Здесь, в Новегороде, зима долгая, а день короток, что тебе горобейкин скок. Не то что в стольном Киеве.
Миг всего – и сон-скороход уносит отрока на Днепровские кручи. Под подошвами ичигов осыпается глина. Меж ног снуют ластовки. Эвон как они утыкали крутояр своими гнёздами, ровно шорники хомутовую сыромятину завойными шильями. Стрекота береговушек не слыхать, а вот куванье зегзицы доносится явственно, будто кто наказ даёт, лета меряя.
Отчина отворяется во все стороны, докуль хватает ока. Расплавленным златом-серебром сверкает кипень реки. Ширь и даль Днепра пластают струги и ладьи. Посерёдке ветрил – лики Ярилы, золотом вапленые. Издали паруса напоминают яблонный цвет, что порошит землю и воду. Явственно наплывает медвяный запах. И тут – диво-то! – из того летучего духа возникает образ маменьки. Утайкой от суровой бабени крадётся она к нему, рожоному дитятке, дабы порадовать наливным яблочком да омыть кудёрки горючей слезой. Не она ли, та слеза, стекает сквозь сон на его возголовьице? А следом – чу! – ровно меч из ножен – врывается на круг сна батюшка. Тут запахи иные. Весь пропахший потом, конской упряжью, дымом костров, тетя-родимец тискает его, младеню, щекоча вислыми усами, даёт теребить оселедец – кручёную чуприну, серьгой золотой с камешками баловать, скалит крепкие зубы, что-то говорит, но речи не слыхать, словно голос уносит ярым бореем за Днепровские пороги…
Где всё это, что ласкало-лелеяло твоё краткое младенчество, отрок? Нет уже старой Ольгицы, суровой бабени – почила о третьем годе. Нет уже и батюшки-буйтура – летось сгиб Святослав на ратище с печенегами, сложив буйну голову у Днепровских порогов. И мати твоя неведомо где, Малуша. Один Добрыня при тебе остался, брат матушки. Он и за мамку, и за тату, и за всех на свете родимцев и доброхотов.
Спозаранку, едва встав, отрок первым делом наведался к старбене.
– Ну, батюшка, дождались, – молвила Улита, поправляя повойник. – Сончеворот приспел. Зима на мороз ладит, да сонче, вишь, на летечко засбиралось. Сядет в дровеньки и в гору покатит.
А и впрямь ведь перемены округ, даром что ночь всего минула. То дуло-кулемесило, наворачивая сугробы. А ноне тихо, позёмка, что ведьмачила даве, вертя подолом, мышью-крупишницей обернулась, едва шевелит хвостишком да попискивает. Да и мороз-ухорез подустал и, похоже, не толь дерёт щёки, как намедни. Выпорхнул отрок на красное крыльцо, а ему возок подают – «Добра здравия, князенька!» – и под юфтевый сапожок ступеньку подворачивают. Владимир ласково всем кивает, мимолётно окидывая двор. Тут, само собой, Добрыня, новегородские первые люди, дале вершинки, вооружённые копьями да сулицами. Кони их ражие ярятся, всадники скалятся, похваляясь удалью да буестью. Да то до поры. Взгляд Добрыни – окорот тем и другим. Разом все примолкают, едва юный князь восходит на возок.
Путь летучего поезда лежит к Словенскому холму. Это недалече от княжеского терема, но Владимир велит править в объезд, вдоль Волхова – уж больно охота глянуть на реку.
Волхов закован в ледовую кольчугу и, мнится, спит мертвецким сном, ровно ратник после брани. Но как река бурлит под панцирем, так и жизнь кипит по берегам. Над хоромами дымы, столбами устремлённые в небо. У ближней проруби колготится нарядчик, очищая ивовым черпаком зерцало воды. По торной стёжке спускается молодица с коромыслом на плече. Другая жёнка уже с полными бадейками медленно поднимается в угор. Вдоль реки тянется обоз с сеном.
Но больше всего по берегам Волхова нынче ребяшей. Обрадели, что угомонилась непогодь, прянули на берег горобейными стайками и ну щебетать, ратица шутейные устраивать да с крутояра на чунках летать. Но главное-то не это. Ноне важный день. Нать поглядывать на небо, упредить всех, когда расступятся облачные пелены да покажет свой новороженный лик пресветлый Ярило. И потому ребяши, то и дело задирая головёнки так, что треухи спадают, ведут славицу: «Солнышко, повернись! Красное, покажись!»
Князенька не утерпел, скокнул с возка и присоединил свой ещё ломкий голос к общему кличу: «Солнышко, повернись! Красное, разожгись! В путь-дорогу снарядись!»
А красное-то словно его только и дожидалося. Словно не доставало ему одного-единственного голоса – зова князя. Встрепенулось оно, сначала мглистое, точно яишняя размазня – желток, замутнённый белком; потом бледно-жёлтое, что переспелая морошина на мхе-ягеле; и наконец, растопив жаром облачные пелены, выкатилось, ровно молодильное яблоко на синь-блюдо али, как калёное зерцало, – на твердь наковальни, что под утро приснилось-привиделось князю-отроку.
Ребяши в крик: «Эге-гей, Ярило!» И Владимир с ними: «Эге-гей!» Колобком по кручам покатилось звонкое эхо, уносясь за излучину.
А ребяшам нет угомону. Они дале правят обряд, норовя пример показать Яриле. Садясь кто на чунки, кто на корежки – доски с рожками, похожие на козлят, ребяши летят с круч, только снежная пыль завывается, мол, и ты, красное-распрекрасное, погоняй своего коня.
Охота и Владимиру с ними, да дядька-пестун взглядом строжит: не по чину, княже!
А ребяши-то – вот непоседы! – опять что-то затевают. На-ко! С горы огненное колесо покатилось. Запалили сорванцы рассохшееся тележное колесо, паклей набив ступицу, проёмы спиц, и летит оно, рукотворное Ярило, подскакивая на рытвинах, да искры калёные сыплет. Так бы и кинулся туда, на огненное катище, к сверстникам-подлётышам. Да нельзя. Добрыня кивком зазывает назад, мол, пора, княже, государевы дела ждут.
Князев поезд следует к Словенскому холму. Тут дедичами да отчичами свито стоглавое капище, венец Земли Новегородской. По закрайкам холмища – заколыши кудесников, балиев да волхвов, обвязанные пестрядиной, лесовой рукоплетицей и бусами. А посередь темени – столпы праотцов: Перун, Хорс, Мокош…
Ныне славный день – солнцеворот. Свет-батюшка Ярило повернул на лето. Стало быть, не прогневали даждьбоговы внуки своих заступников. Как тут не преклонить колени и не возблагодарить кумиров! Чередом и заповеданным чином кладутся к подножиям их дары. Тут брашна – яства и мёды, новокованая сброя – мечи, секиры, боевые топоры – чеканы, а дале изукрасы – амулеты, фибулы, змеевики…
Радость на земле Новегородской – новолетие зачинается. Вот как зычно да в лад ведут волхвы величание! Как следом взыгрывают гудошники-дудари, даром что мороз студит уста! А потом и скоморохи пускаются в круг, греясь пляской! А Яриле и любо это! Эвон как щурится, эвон как подмигивает красно солнышко из-за летучих облачков, а то и приплясывает, скидываясь с облачка на облачко, ровно снегирь с одной заснеженной рябинки на другую.
Величание подходит к концу. Простой люд стекает с холма по снежным веретейкам – кому в каку сторону. Конные воротят на торную дорогу – она одна. Последними завершают обряд ближние да степенные люди, которые, откланявшись князю, садятся в возки.
Обратно укороченный государев поезд вертается ближней дорогой. Но передовые вершники к княжескому терему не подворачивают, а минуют ворота. Владимир оборачивается на дядьку: далече ли? А тот в ответ, кренясь с коня, хлопает себя по могутной груди: али забыл, княже? «А-а!» – лицо отрока озаряет улыбка: доспехи примерять.
В начале студенца Добрыня призвал к князю оружейников. Приспела пора новую сброю справить. Сыновец растёт, рамёна ширятся, плотью наливаются. Нать новую кольчугу, подзор, наручи. Нать шелом новый. Возьмётесь? Чего ж не взяться, ответили мастера, тут же сняли мерку с князя, завязав на верёвчатой сажени узелки, и назначили примерку на день солнцеворота.
И вот давешний сон оборачивается явью. Стало быть, в руку. Князенька с дядькой – в кузне Ярёмы. Тут дымно, стоит железный звон-гам, искрит железо, из кади с водой пыхает пар, из лохани с ворванью – чад, когда в них по переменке суют для закалу булат, творя при этом заговорные шептанья.
Горны кузнечные, коли в доспехах надоба, не гаснут ни днём, ни ночью. Оборона промедления не терпит, знай, поворачивайся. Но для знатных заказчиков делается исключение. При появлении князеньки и его наперсника стукоток в кузне заметно смолкает. Отставив заделье, ковали стекаются на серёдку. На ногах бахилы полстянные, телеса фартуками грубой кожи окутаны, волосы берестяными гайтанами забраны. Чумазые, страховитые, белые зубы скалят. Ярёма, могутный, вровень с Добрыней богатырь, супит брови, остужая норов работников. Да при виде князя-отрока и сам не удерживает улыбки: «Многая лета, княже!»
И вот начинается примерка. На Владимира надевают ратные байданы. Кольца, из коих собрана кольчуга, вызванивают боеву песнь. Верх борони пластинчатый, подзор – тоже. На запястьях кованые наручи, они оттягивают чешую рукавов и подчёркивают рамёна. Всё пока схвачено на живую нитку. Но главного не отнимешь – скроено ладно.
Что ещё? Зерцало. Место для него посередь груди, там, где солнечное сплетение. Вот оно, ярое, вызревает в горне. Ярёма кивает напарнику, надевает нагольные рукавицы и зубастыми щипцами выхватывает из огненного бучила заготовку. Круглое и малиновое, как молодое Ярило, зерцало выкатывается на наковальню! И тотчас – бах! Да бух! – молот и молоток берут его в обработку. Летят искры, горячая окалина, но коваль с молотобойцем не уворачиваются, принимая задубелой кожей все укусы калёных ос.
Выгнется зерцало до потребной величины, очистят его от копоти, высветлят дресвой, усилят лучистыми пластинами, особо украсят яблоко – серёдку зерцала, и заиграет оно на княжеской груди драгоценнее любой украсы, а главное, надёжно оборонит – и от стрелы, и от меча, и от копья, коли нацелены будут в его сердце.
Смущён князенька словами кузнеца. Громливы они, ровно удары молотка, что кладёт он следом за кувалдой, оттягом добиваясь нужной формы, но до чего же ласковы да задушевны. Как тут в ответ не улыбнуться! И Добрыня, похоже, доволен: «Ярила в гору – обнова миру. И у нас обновы», – завершает он примерку и велит, как токмо всё будет исполнено – смётано, сшито да склёпано, – доставить сброю в князев терем.
Кузню Владимир с дядькой покидают. Однако обновление на этом не заканчивается. Впереди – золотошвейня, там украсы для коня.
Орь князев вороной масти давно объезжен. Обихоженный и сытно кормленный отборным овсом, он стоит в деннике княжеской конюшне и, когда выводят скакуна на двор, кажется, даже летучие тучи замирают, любуясь его статью и завидуя его норову. Упряжь для воронка шорники справили – и узду, и седло, и стремена – всё честь по чести. И галдар на грудь вороного готов – ни одна стрела, ни копьё не поразят оря. Остались чепрак да покровец под седло, что в золотошвейне ладят.
При напоминании золотошвейни у Владимира вспыхивают щёки. Ох, и славно же там, в этой рукодельне. Ровно в саду на Подоле. Кажется даже, яблоки падают и пчёлы тягуче жужжат, до того всё кудесно расцветает, как в погожий день лучистого червеня. С мухояра – ткани бухарской – пышет алое Ярило. Смарагдовый оксамит – шёлк с ворсом из серебряных и золотых нитей – походит на траву-мураву. А согдийский шёлк-камку, кажется, вздымают на распахнутых крылах рукодельные жар-птицы-струфокамилы.
Одно донимает князеньку – поглядки рукодельниц. Больно востроглазые девки-то. Так и стреляют очами – смуту неведомую доселе поселяя в груди. Да ещё шепотки их, мнится, ехидные. Цыкнет на них старшуха – баба-бабариха, они примолкнут маленько, присмиреют да поглядки-то не оставят.
Нонече, конечно, не то. Нынче Владимир с дядькой. При Добрыне девки-золотошвейки никнут, глаз не смеют поднять, ровно мыши крупяные хоронятся. Токмо сердце у князеньки всё равно трепещет, словно щегол в силках. Не оттого ли и ночью маялось? Не эти ли лесовые, русалочьи очи, на миг вскинутые, блазнились в потеми?
Покровец под седло швеям задался. Добрыня доволен. Багряная тафта, а по закрайкам узорочье изумрудное, словно глаза павлиньи али… русалочьи. Ведь Добрыня не токмо узорочье примечает. От его ока не утаятся и поглядки. Вон как зыркнули на сыновца те очи из-под брусвенного повоя, что тебе стрела неминучая! Ухмыльнулся Добрыня в окладистую, на всю грудь бороду: рановато, однако. Да приметив ответный взгляд молодца, смекнул, что сроки те уже подходят, – ой, подходят! – вон как щёки-то его пылают, ровно солнышко нонешнее.
Сечень выдался ясный да солнечный, даром что мороз не отпускал. День прибывал ходко. На серёдке месяца надумал Добрыня свозить князя в Плесков – новгородскую вотчину. Киев уклад – ждёт, а Новегороду одному толь великую подать не осилить. Да и князю пора спознавать свои владения.
Град Плесков юному князю глянулся. Он оказался похож на Новегород. Кремль, детинец, и река в городе, правда, помене Волхова, хоть и Великая.
Псковский голова послал встреч княжему поезду верховых. А в красных воротах встречали государя-новгородца хлебом-солью. Сперва в палатах городских, что на вечевой площади, сладили о размерах виры. Скобская знать держалась степенно – не юлила и не пыщилась – и ответ держала здраво и почестно. Да ведь с Добрыней инако и нельзя – он всё ведает: и какой был умолот, и сколько добыто зверя-птицы, наимано-насолено белорыбицы, насбирано пчелиной борти… Оно, конечно, скоко мер жита в ларе Гюряты-скудельника али репы в сусеках Гориславы, вдовицы кузнеца Угодяя, он не скажет. Но о казне городской, на сколько кун она тянет, представление имеет. А потому лучше не лукавь, а что положено – выложи. Чай, не на забавы берётся: на сброю да комоней, без чего дружина – не дружина. А не дашь десятины, так ведь можешь всё потерять, и не токмо хоромы, лопоть и закрома – голову. Фряг ли, нурманн, свейский ли немец, али другой какой тать не станут годить, прознавши про твою скудную бороню, мигом кинутся на разбой. Тем паче тут, на самом порубежье. Никакие стены не спасут, коли не подсобит Господин Великий Новгород.
После того как сладили о размерах податей и сроках, хозяева повели дорогих гостей в трапезную. В застолье знатно попили-поели – не поскупились псковичи принять государя: чем богаты – всё выставили. А ещё скоморошиной позабавили, гудошниками-дударями слух умастили.
Князь Владимир, глядючи на игрунов, радовался, как малое дитя, даже пальцем показывал. Остался доволен и Добрыня, обласкав кого взглядом, кого улыбкой. И так это сердце умаслило хозяевам, что они разохотились. Чем ещё порадовать дорогих гостеньков? А вот чем – и вспомнили про дар Ольги, бабени Владимира. На вечевой площади, обочь хором оказался амбар тёсаный, отворили его, а там сани – Ольгин подарок родимому граду Плескову от бывшей простолюдинки, ставшей Княгиней Киевской.
Внук обошёл дар бабени округ. Сани простые, без особых украс. На полозьях железы, оглобли в железной обойке, копылки не рассохлись. «А ну!»
Загорелся князенька, потребовал запрячь. Привели ему с конюшни каурую кобылку: бабенина любимца, пояснили, немолодая уже, да ещё тяглая. Запрягли. Кобылка взялась мягко и ладно – бубенцы на дуге не дрогнули, да пошла-то степенно, ровно мужня жёнка под коромыслом. Миновали улицу, другую. Кобылка трусила в охотку, но – что приметил возница – будто клонит в одну сторону. Князенька поводья опустил, гадая, что будет, куда вывезет каурая. А кобылка покатила вдоль реки и вывела не куда-то, а к крестовому храму. Вожатый вершник оказался крещёным. Он и пояснил, что церковь эту древесну в честь Живоначальной Троицы заложила христовая княгиня.
Вернулся Владимир на вечевую площадь. То румянцем щёки играли, а тут забледнел. Велел другую лошадь запрячь в бабенины сани. Привели ему молодого игреневого жеребчика. Тот бесом вьётся, кобенится, шею выгибает. А вступил в оглобли, будто подменили – запритих, присмирел, ровно старый мерин сделался. Князенька тронул, не в пример с кобылкой, завернул ошуйной вожжой и только потом, когда далече откатили от реки, поводья ослабил. И что же? Да то же самое. Игреневый орь уже другой дорогой привёз его к Ольгиной молельне.
В третий раз пытать судьбу князь не стал. Призадумался, нащупал на груди ладанку, где покоился бабенин дар – кипарисовый крестик. Глянул на гречанина-мниха, который вышел на крылечко и, кланяясь, вроде бы манит. И уже было направился Владимир к храму. Да тут остановил его Добрыня. Видя смятение отрока, он велел подать другие сани. Да пошире, попросторнее, да чтобы с запятками. Мол, не в свои сани не садись, княже, – твои иные. И всё с шутками-прибаутками, облегчая Владимиру сердце.
Воля Добрыни – и для князеньки воля. А уж для вотчинного люда и подавно. Живо подали расписные сани, не сани – гусли на полозьях: кузов просторный, по днищу – сенная попона, в ногах – милоть овчинная. Изволь, государь!
А князенька, похоже, и рад такому обороту: не в свои, так не в свои… Тем паче, что поданные и впрямь куда как красовитей. А уж конь какой в упряжи – не сыскать: могутный, ражий, вороного отлива, особо ярого противу снега. Не орь – клубень перуновой тучи на громобойном раскате. А вожжи шелковые, украшенные бирюзой да окатным жемчугом, что молоньи.
Дядька доволен – добрая запряжка. Но чего-то тут не хватает, хитро щурится он. По знаку Добрыни на запятки вспархивает стайка девок-белянок. То-то щебету раздаётся, словно снегири прянули на огорожу! Вот теперь в самый раз, усмехается дядька.
Князенька вспыхивает. Огненный глаз жеребца, пар из его раздутых ноздрей, волнистая дрожь хребта, вскрики белянок, поглядки челяди, широкая улыбка Добрыни – всё воспаляет сердце князеньки, наполняя его восторгом. Он трогает поводья. Добрыня на ходу наказывает вершникам, чтобы стерегли, чтоб завернули, буде понесёт вороной в яруги. А из-под копыт – уже замять снежная…
Повозка устремляется к воротам. Череда крепостных запон. Ворота Смердье, ворота Великие – перед князем всё нараспашку. И вот уже сани вылетают за кром – и намётом по наезженной накати, которая скётся вдоль Великой. Застоявшийся орь горячит кровь, переходя на галоп. На раскатах сани заносит. Девки с запяток сыплются, что горох. Смех, визг, причитания. А князенька знай настёгивает, никому не давая спуску. За спиной, кажется, ни души – облетели. Обернулся. На-ко! Одна из белян так и прикипела к гребню кузова. Волосы, выбившиеся из-под убруса, снегом обмётаны, губы прикушены, глаза, иссечённые встречным свистом, прищурены, однако страха нет, отчаянье, безоглядность – будь что будет! – вот что в них.
«Тр-р!» – вскидывается князенька, одерживая жеребца, тот ещё в запале, бешеным глазом косит – пошто неволишь? – но натяг вожжей кобенит шею, и вороной медленно утишает гон, переходя на крупную рысь. Не ослабляя поводьев, князенька мотает головой, мол, давай в сани. Белянка ждать не заставляет, живо переваливается через гребень и тут же оказывается в князевых объятиях.
«Звать-то?..» – пыхает он жаром. «Лю-ба-ва», – она едва разлепляет губы. Глаза синие, ресницы в инее. Щёки горят. А губы-то не застыли. Это князенька сознаёт, приникая своими. И до чего же жаркими они становятся, смыкаясь в союзе.
Вороной, не чуя узды, перешёл на шаг, а потом и вовсе встал. В снежной замяти нащупал соломенные охвостья. Выбил копытом, втянул слабый запах, глазом проследил, куда ведёт житная натруха – вон куда, к овину, что на взгорке. Ворота распахнуты – то ли забыли затворить, то ли открыли провеять. И он потянулся на запах.
Вершники князевы остаются позади. Добрыня наставлял, чтобы глаз не спускали, а коли надо – глаза не мозолили. Вот они и застывают на ближних холмах. Отсюль хорошо видать Скобское озеро, откуль чинят набеги немцы, а также лесовая опушка, откуль крадутся, бывает, оголодавшие зазимьем волки. На холмах стылый тягун. Вершники зябко ёжатся, кляня погоду и службу, да втихаря пеняют князеньке: видать, голову потерял, юнак.
А князь и впрямь потерял… Ведь впервые. Очнулся только на миг, когда вороной втянулся в сутемки овина. Донёсся слабый житный дух, запах прелой соломы. Не отсель ли тянут соломенные снопы, чтобы ладить Кострому, которого потом запаливают на крутояре?.. Догадка коснулась только краешка сознанья – пыхнул сам. Что ещё осталось в памяти, так это облеск удивлённо-обиженного конского глаза, дескать, что ж ты, хозяин, не ослабил удила, не дал потереть разгорячёнными губами летошней соломы, в которой запуталась повилика?..
Радостный и какой-то замедленно-торжественный, неся себя, как налитую всклень чашу, вернулся Владимир в свою столицу. Он желал, чтобы новгородцы увидали Любаву, оценили его выбор и одновременно противился, чтобы чужие глаза касались его зазнобы. Раздираемый супротивными чувствами, князь проехал в открытом возке по всем концам Новегорода, словно напоказ выставляя Любаву, а потом затворился с нею в своём тереме и глаз не показывал.
Новгородцы маленько поусмешничали над своим князенькой, пошто, дескать, девка-то не своя, а скобская. Но распаляться ревностью шибко не стали, объясняя выбор наследственностью: Ольга-де бабка тоже ведь оттель. Ничего, пущай малый покуролесит, на то и молодость – нешто не понятно. Но уже на верхосытку-то новегородскую беляну подберём, а там и оженим князеньку.
Разговоры те заглазные не доходили до Владимира, собачим брехом утихая у господских ворот. Да что с того! Квашня отдельная, да закваска-то в ней та же бродит. Оттого и неприютно стало Владимиру даже в своём тереме. Искал уединения, укромного уголка для себя и для Любавы, а тут, куда ни ткнись – везде бабки-бабарихи, постельничьи, сенные девки… Ране-то не замечал, сколь их много. А нынче будто нарочно на глаза лезут. Осердишься, бывает, прогонишь – да опять явятся. А не явятся, так сам начнёшь скликать: без челяди-то ведь не обойтись.
Добрыня, смекнув, что деется в сердце сыновца, опять поманил князя в дорогу. На сей раз в полунощную сторону, в пятинные урёмы. Нужды, по чести сказать, особой нет – народишку там немного, недоимки невелики. Да и не княжеское это дело – за данью ехать, куны сбирать. Но уж коли начал князь входить в управу, – Плесков проведал, бабенину родину, – так надо и другие окрайки вотчины оглядеть.
Обрадел Владимир: он готов, он немедля готов в путь; токмо, само собой, с Любавой. Добрыня кивнул: добро, сыновец. Да слегка остудил его: дорога-то дальняя, нать сготовиться, собрать обоз. Да и тебе, княже, возок сладить. При этом он ласково улыбнулся зардевшейся Любаве.
Обоз двигался тяжело и медленно. Здесь не торная накать, наезженная купецкая дорога меж Новегородом и Плесковым – тут нетронутые снежные урёмы, которые с ходу не возьмёшь. Поперёд поезда пластались битюги, которые тащили еловые волокуши, распахивая наст своим весом и хвойными хвостами. Дале пёрли парные запряжки, кои волокли широкие катки, продавливая снег и образуя путь. А уж по тому пути катили сани, в том числе и князевы.
Возок князев вышел ладный и просторный, не возок – изобка на полозьях. Дверца, оконышко, крыша – всё, как водится. Разве что печурки нету. Зато для тепла изнутри всё обито пушной рухлядью: в ногах – медвежья полость, по стенам-потолочине – соболейки, бобры, куницы. Никакой вихорь не возьмёт. Так уверяли князеньку мастеровые, что обшивали возок.
Походная изобка вышла и впрямь справная – стужу не пускала, а тепло удерживала. Но пуще всякой полости меховой согревала молодца любовь – аж в жар кидало. И уж тогда воспалённому сердцу не было никакого удержу. Обуреваемый ликованием, новыми, доселе неведомыми чувствами, вымахнет князенька из возка, взнуздает пристяжную кобылицу и ну – вперёд, по целику, по бездорожью, покуда каурая не запалится, не завязнет в безбрежных снегах, а у всадника не перехватит дыхание.
Обоз двигался с рассвета до сумерек. Ежели не достигали очередного острожка али какого семейного починка, ночевали в поле, сбившись округ княжеского возка – так распоряжался Добрыня. А с рассвета вновь пускались в путь.
Разомкнёт Владимирко очи, заслыша бряцанье колокольцев да скрип полозьев: где это я? Поднимет голову – в сутемках мерцает светлый лик. Обрадеет князенька, сладостно улыбнётся, потянется всем своим юным, наливающимся телом, распахнёт дверку возка и полной грудью вдохнёт ядрёный морозный воздух. Здравствуй, батюшка Ярила! – отвесит поклон восходящему солнышку, окинет наливающийся светом простор, метнёт взгляд вдоль обозной веретеи – головка поезда за буераками, а хвост ещё не показался, толь он велик – и засмеётся чему-то, счастливо и безмятежно, как бывает только в юности, а потом захлопнет дверцу и кинется под бебряную полость в тепло и сияние просыпающейся, как утренняя зоренька, Любавы.
В Тервиничах, погосте на реке Ояти, обоз стоял цельны сутки. К той поре он заметно укоротился – гружённые пушниной да белорыбицей дровни по мере надобы возвращались восвояси. Оставшиеся повозки Добрыня разделил на две части: половина поезда отправилась огибать Онего-озеро с восхода, а половина с заката. Князеву дорогу он думал сперва торить ошуйкой, правя на Спирков острог, да перед самым выходом переменил решение. С закатной стороны места безлюднее да и до засеки пограничной недалеко. А ну как опять нагрянут нурманны, как было о третьем годе. Это в городе они смирные, когда с товаром али за товаром, а в лешем раменье – чистые волки. Не сладить ведь будет с разбойниками при толь малой дружине, к тому же разделённой наполы. Уж лучше очурать князя да пуститься с десницы, правя на Тудорову заимку. Так оно, знамо, доле, зато места там обжитее, ежели что – посельщики подсобят.
Князенька не вмешивался в распоряжения Добрыни, всегда и во всём доверяясь дядьке. Да и не шло, коли по чести, ничего молодцу на ум, до того сердечный жар растоплял весь его ещё невеликий на ту пору рассудок. Ведь ежели даже матёрый глухарь теряет голову, заводя зазывную свадебную песню, то что уж говорить про сеголетошнего?!
Зато Добрыня, как всегда, был начеку. И сам оберегал сыновца, неназойливо за ним доглядая, и походных людей наставлял, а ещё приставил к князеньке Ставра – своего нового гридя. Это был тот самый скобской вершник, который сопровождал Владимира до бабениной церкви. Ладный, спорый, востроглазый, приказы ловит налету, исполняет их живо и толково – вот этим он и приглянулся Добрыне. И хоть тамошний волхв остерегал воеводу, мол, Ставр на капище не оследится и от заповедей Перуновых отступил, Добрыню это не остановило, залучил молодца под свою руку без промедления: «Крест сброе не мешает!» А к сыновцу поставил ещё и потому, что Ставр оказался родным братом Любавы. Почитай, свояк князеньке. А коли так, то, с одной стороны, не будет мозолить глаз – не чужой, чать, а с другой – при надобе и глаз с господаря не спустит.
Санный поезд миновал несколько насельных гнездовий, пересёк реку Водлу и достиг Водлозера. С Водлутова острога – Добрыня послал гонца. Путь его лежал на окрайку Студёна моря, где в устье реки Онеги был срублен последний обонежский острожок. Онежанам было велено передать, что назначенную мыту надлежит доставить к новолунию в Повенец.
Повенец, окрайку Онега-озера, Добрыня определил вершиной долгого пути. Туда нацеливалась вторая половина обоза. Оттуда предстояло всем возвертаться. А поджидая дани с Онежской заимки, здесь можно было дать отдых лошадям, да и самим передохнуть перед обратной дорогой, благо жилые клети в здешних местах рубились просторные.
Острожек Повенец Владимиру глянулся. Скалистые берега, могутные звонкие сосны, незамерзающие падуны, в которых золотыми рыбками играют радуги, отражаясь в очах Любавы, – всё здесь веселило сердце князеньки. А оглядел со скальных высот дали – от этих просторов, уходящих за окоём, аж дух захватило. Вот она, его державная вотчина, могучая и прекрасная земля Новегородская, нет ей ни конца, ни краю, как нет конца краю самой жизни. Он порывисто обнял Любаву и приник к её губам. Юная дева и родная земля слились сейчас воедино, и сердце Владимира, переполненное любовью, в этот час воскрылило.
Держава его полунощная представилась князю огромным стягом. Острие ратовища, на котором величаво колышется державный стяг, здесь – в Повенце. А он князь, государь этой земли, стоит на самой вершине. Какой силой налились тут рамёна Владимира! Но того боле князь ощутил силу духа – могучего и неукротимого, доставшегося от отца-воителя, который его, тогда ещё дитятю, поставил на Новегородский стол!
А накануне возвращения, в последнюю ночь в Повенце, приснился Владимиру сон. Да такой дивный, толь ошеломляющий! Широкая лесная просека, а по ней, как по каналу, плывут струги. Нет, не струги, не расшивы да насады – какие-то великие о двух мачтах корабли. И не плывут – их тянут волоком по каткам-брёвнам. Звуков не слыхать, но оттого ещё более явственно предстаёт, сколь великая работа здесь творится, словно потаённая тишина усиливает видение. Тьмы и тьмы работников гуртятся вокруг парусников: одни рубят просеку, другие стелют брёвна поперёд корабельного носа, третьи волокут бечевой, спотыкаясь, падая, тяжко дыша и харкая кровью. А над всеми над ними, закаменев в седле, высится могучий всадник. Кафтан его сливается с цветом тайги, зато лицо видится ясно. Оно белое, будто мглистое небо над просекой. На нём чёрные встопорщенные усы и тёмные безумные глаза, в коих восторг мешается с гневом.
Дивный сон обратился в приступ любовной страсти. В ту ночь князь был неукротим. Он довёл юную деву до исступления, толь могучий огонь в нём занялся.
После жарких объятий выскочил князь на мороз – босой, в одной тельной рубахе – и обмер, заворожённый. В очи бросилась небесная озимь, засеянная звёздным житом. А ярче всех горели созвездия Большой Мокоши и Малой Мокоши. Ровно топоры-чеканы, обращённые обушками друг к другу – Большая лезом вниз – голову сложить, Малая лезом вверх – миловать, – они издавали едва уловимый перезвон, будто только-только сшиблись. Не оттого ли чуть дрожала-мигала самая крупная звезда, подъятая всех выше, Матка-Полуночница.
А дале и вовсе дивное стряслось. На небесном огнище раздался шелест, будто к труту поднесли кресало. Тотчас же пыхнули, заискрившись, сполохи и побежали, как весенний пал. И вот уже небесный огонь орлино распахнулся от окоёма до окоёма. Князь глядел во все глаза, не чувствуя стужи. Перед ним разворачивалась какая-то весть – небесная берестяная грамота, багряно-золотая, ему, он чуял это, предназначенная. Но что на ней начертано, разобрать не мог. Тут выше в зазоре между Малой Мокошью и Большой Мокошью возникло млечное, будто скатная жемчужина, пятнышко. Оно то ли приближалось, то ли, проявляясь, увеличивалось, всё яснее открывая очертания. И что же наконец различил князь Владимир? Над орлиным распахом сияния, неинако небесного отражения державы, возникли не то купола храма, не то шишаки державного венца – вот что открылось ему в той млечной жемчужине.
Видение длилось недолго – всего несколько ударов бегучего сердца, потом тихо сгасло, растаяв в мороке, а следом погасла и багряно-золотая грамота, свернувшись в отемневший свиток, словно орёл сложил крылья. Но очарованный князь всё стоял и глядел в небо, ожидая продолжения чуда, пока лопатки его не пронизал озноб. Его знобила не стужа, его охватил восторг. Не венец ли киевский посулил Даждьбог на вершине его нынешних владений, Повенце? – такая надея запала в сердце Владимира и боле никогда уже не оставляла.
Исполненный невиданных доселе обретений и ожиданий, кои посулило звёздное небо, возвращался Владимир-свет в Новегород. Уже припекало. Шалый ветерок доносил запахи тальника, обмякающей волглой земли. Душа князя, полная молодеческой буести, словно воздымалась на стременах, торопясь оглядеть дали и умчаться за окоём встречь грядущим переменам, а сам он летел в открытом расписном возке. Обнимая Любаву, на шее которой мерцало вербной свежестью жемчужное ожерельице, доставленное из Обонежской пятины, Владимир погонял лошадей и улыбался. Верилось ему, что вот так всю жизнь будет он мчаться со своей милой, любя и её, и свет белый, и свой народ, и державу свою величавую, орлино раскинувшуюся…
Эх! Знать бы, где падёшь – там соломки бы подстелил. Забыл, видать, осторожку князенька. Оттого, верно, и Ставра отпустил, повелев скакать в стольный город и запалить встречальные огнища.
Уже недалече был от Новегорода санный поезд, уже показались передовые заставы, как что-то спугнуло коренную кобылицу: ветер ли в ноздри шибанул, тень ли прянула на глаза, горностайка ли через дорогу метнулся, ослепший от весеннего первосвета, да только понесла та кобылица, ровно судьба. Возница на тот час был расслаблен, обуяный сладкими помыслами. Однако же не уступил, удерживая её на вожжах, и окоротил, заворачивая змеино-лебяжью выю, сладил. Да тут на беду – раскат. Сани занесло, потащило под угор, они завалились набок, Любаву выбросило из возка и кинуло на берёзу. А там сучок – аккурат по виску. Только и прошептать успела, бедная, что дитятком занялась.
Загнал коней князь, торопясь достичь градского капища. Корневой волхв Гюрята, который запалил встречальные костры, всё понял без слов и, не мешкая, переменил обряд, стянув смольё на одно огнище. Полымя взвилось едва не вровень с кумирами. А Гюрята, выпучив глаза, завыл-зарокотал, моля о милости небесной. Распростёртую на санях белицу обступили знахарки-ведуньи – обмывали отварами да дымом духовым обносили. Добрыня, простая душа, нарушаючи родовые запреты, велел привести на капище жертвенную лопоть. Пригнали быка кодольного с кольцом в ноздрях да стельную корову. Бугая трое гридей пронзили сулицами, поставив его на колени перед идолом Перуна. И бык засмертно замычал, вторя стенаниям волхва. А Добрыня поднял кладенец и разрубил от хребта до вымени стельну корову – только мыкнула сонная, так ничего и не поняв, а из ложесны вывалился в белом облачке, словно из ирия-рая, нерожённый телёнок, до срока явившийся на свет и погибель. Обмазали жертвенной рудой столпы Перуна, Хорса, Оря, Велеса… Пришёл черёд Мокоши. Обмазали её пакши по локти, потом по плечи. «Верни, искусница, беляну!» – возопил Гюрята, усмиряя рыком огни капища. Только ни кровинки не прибавилось на лице белицы. Лишь ранка на виске, перестав точиться, затворилась.
Белее снега была Любава, когда ставили колоду с её телом на Перыни. Чернее клубов погребального кострища сделался молодой князь. Ещё вчера ликующая Явь выстилала для них бесконечно-дольние пути, сотканные из любви да солнечного света. А нынче все пути затопил морок беспощадной Нави.
Потеряв Любаву, заболел-зачах в тереме князь Владимир, глаз не казал и видеть никого не желал. Даже дядьку. Как ни бился Добрыня, подсылая к сыновцу то старую Улиту, то гудошников-скоморохов, то бабарих-заговорниц, ничего не помогало, никак и ничем не удавалось смыть морок с души князя.
А тут вдобавок ко всему ненастье обрушилось. Зима-морена, на ту пору уже было присмиревшая, опять принялась править, словно навьи чары оковали не токмо сердце князя, но и его державную вотчину. Ярились шатуны-морозы, вопящей ведьмой металась пурга, хотя давно минул берёзозол и подходил к концу цветень, словно весна совсем заблукала по дороге в Новегородские земли.
Раз, когда позёмка угомонилась в дальней горенке, где горевал-тужил неутешный князь, сама собой растворилась околенка и на раму порхнула синичка. Князь поднял голову. Синичка кивнула, ласково цвиркнула, а из клювика её выпала окатная жемчужина. Князь даже слышал звук, похожий на капель. Однако как ни искал, когда синичка упорхнула, так ничего и не нашёл: то ли та жемчужина закатилась в щель, то ли просто привиделась.
Князь подошёл к растворённому окну, замедленно глянул на волю. И вот тут случилось чудо. Небо, дотоле затворённое на все запоны, вдруг раскрылось и на синь его огненной жар-птицей вымахнуло красно солнышко. А тут и Волхов очнулся. До сей поры не открывавшийся, туживший вместе с князем, Волхов, завидя господина Земли Новегородской, вдруг разорвал ледовые путы и отразил на полюбование князю и синь неба, и оперенье той жар-птицы. А следом и синица воротилась, чудесно обернувшись красной девицей на угоре. «Любава!» – вспыхнул князь. Кинулся из терема, сгорстал её, исцеловал, слезами улил, до того обрадел. А за слезами-то теми и не различил, что другая была. Это так потом плели сердобольные бабарихи.
Памороки у молодца мало-помалу сгасли, утишились, душа просветлела, очистившись от навьей мглы. Да только сам он не пожелал возврата в прежнее состояние – кротость да добронравие. Войдя в молодеческую охотку, князь теперь походил на всадника, обратавшего необъезженного жеребца – до того дики подчас становились его выходки, так шарахало его то в одну, то в другую стороны. Но ведь вроде как не сам, виной всему тот неукротимый жеребец, которого взнуздал князь, но который не желает признавать удил, а кобенится и летит без пути-дороги.
Верный дядька поначалу было затужил, завидя, чем обернулись его уроки да долгие караваны на окрайки вотчины. А потом-то смекнул, куда вынесло молодешеньку, и, обрадованный, что сыновец одолел невзгоду, стал потакать да подыгрывать в его молодеческих игрищах.
Новегород никогда благонравием не пыщился. Выросший на любови да буести, он и в князьях почитал норов и вольность. А потому молодому господарю, как любимому чаду, спускалось многое. Поглянулась князю девка – дак ведь то Перун показал, чей наместник здесь князь. О том и волхв твердил на поклонах. А коли случалась пря, и отцы-матки бунчать начинали, тут встревал Добрыня. Где окриком, где усмешливым словом, где ласковым обхождением, а то и гостинцами – кунами да медами – улещал он затевавшуюся котору. Новегород – не Киев, тут живо вече взбулгачит, коли не осекёшь, не остудишь в зачатке.
Юность Владимира, гульливая да норовистая, что тебе Волхов в половодье, окончилась разом на восемнадцатом году. Из стольного града Киева пришло известие о гибели Олега, среднего брата, что сидел в Овруче на Древлянской земле. Погиб Олег, как и пращур-тёзка от коня своего. Токмо, в отличие от коня Вещего Олега, его орь пал с моста и, падая, задавил князя. Случай, знамо, житейский. Недаром толкуют, что конь о четырёх ногах и тот спотыкается. Вот и тут такое стряслось. Так писал Ярополк, старший брат, который сидел на Киевском столе, приглашая молодшего брата Владимира разделить скорбь и справить по Олегу тризну.
И поехал бы, верно, Владимир в стольный град Киев, дабы помянуть родовича, да токмо днём раньше верный гонец донёс Добрыне истинную причину гибели древлянского князя. Оказывается, всё началось с того, что князь Олег застал в своих вотчинах Люта, сына Свенельда. Отпрыск варяжского воеводы, стоявшего на службе у Ярополка, никого не спросясь, вёл на древлянских землях ловитву. А обнаруженный за промыслом, держался дерзко и заносчиво. Больше того, на справедливые попрёки хозяина незваный гость ответил грубостью. Князь Олег наглости не стерпел и решил проучить татя. На беду, стычка та завершилась кровью, а рана Люта оказалась смертельной. Олег послал в Киев покаянную весть, объяснив, как всё произошло. Да токмо это не помогло укротить Свенельда. Разъярённый варяг поднял дружину и намётом кинулся в Овруч. Говорят, Ярополк отговаривал его, дескать, остуди сердце, надо прежде разобраться, чем карать. Но варяг остался непреклонен, и якобы Ярополк вынужден был последовать за ним, дабы на месте разобраться и унять торох мести. Только всё оказалось тщетно. Варяги пришли карать. Дружина Олега, вышедшая на встречу с миром, была смята и жестоко посечена. В панике остатки её бросились к воротам, и вот тут-то в давке комонь Олегов и был снесён за кромку городского моста.
По зову Добрыни в трапезной княжеского терема собрались наилучшие люди Новегорода: бояре, тысяцкие, купцы, сотские, статейные ремесленники. Сразу порешили, что неча князю делать в Киеве – не для того столько лет ростили-лелеяли, чтобы отдавать Владимира на заклание. Ну, а коли так, нать готовиться к бороне, потому как Ярополк, получив отказ, сам явится с псом Свенельдом за князевой головушкой. И тогда сразу перешли к делу, смекая, сколько Новегород готов выставить дополнительно конных гридей, сколько может собрать пешников, какая сброя понадобится, чего хватает, чего недостаёт…
Сбор тот окрылил Владимира. Он и не ведал, что Новегород толь почитает и жалует его, ровно любимого сына. Ну, а коли так… Вот тут-то в первый раз князю явственно вспомнились высокие знаки, открывшиеся в ночном повенецком небе.
На зов Ярополка прибыть на тризну Владимир сказался больным, о чём известил его, послав в Киев гонца. Так наставлял Добрыня. А ещё о том по всем концам Новегорода многократно возвестили зычными голосами биричи, дескать, застудился князь на медвежей ловитве, в жару лежит.
Меж тем по согласию малого стола, на коём собрались только бояре да тысяцкие, отправился князь тайно в немецкую сторону. Дружина варяжская, может, и не понадобится, заключили стольники, да ведь лишний меч, что на обороне, что – тем паче – на охоте, никогда лишним не бывает.
Сколь окрылён был Владимир, отправляясь скликать варяжскую дружину, столь задумчивым он возвращался в русские земли во главе наёмной рати. Погиб брат Олег. Впереди встреча со старшим – Ярополком. Что сулит она – то ведомо, верно, токмо Перуну. Но что несёт приход в родные веси чузеземцев – гадать не надо. Собирая наймитов – свеев, ляхов, чехов… – он манил их хорошей добычей, но ведь уже тогда ныло ретивое. А теперь, когда это войско двигалось на соединение с новегородской дружиной, дабы, сомкнувшись, идти на Киев, у князя вся душа изболелась. Ведь чужаки правят не гостевать-гулевать – бить да грабить. И побиты и посечены будут свои, русичи, даром что они под рукой Ярополка. Вот что терзало его сердце и от чего маялась душа. Он ведь был ещё юн, князь Владимир, и не настудил сердца.
Добрыня при встрече, едва побратались-перемолвились, живо понял, что творится с сыновцом, и смекнул, что не боец князенька, коли его не раззадорить. На пути соединённой рати лежал Полоцк. Нужды здесь задерживаться не было. Что там сотня-другая воев, которые примкнут. Сил и без того достаёт. Князь привёл тьму варягов, того боле тут своих. Почитай, с каждого Новегородского конца ратники – более других Неревский конец выставил да заречный Словенский, ни боярство, ни купечество не поскупились на дружинников; да и другие концы не отстали, и Загородский, и Плотницкий, и Людин. А ещё земли дальние – чудь, кривичи, весь, белозёры. И хотел воевода уже мимо Полоцка полки провести. Да призадумался. Нет нужи в ратной силе, так есть надоба в союзе, тем паче в таком – ведь полоцкий князь Рогволд, хоть и дальний, но Рюрикович, владетель древнего стяга. А войну решают не столько сброя – мечи да луки – сколько боевой дух, вознесённый на стружиях знамён. Это хорошо ведал старый боец и богатырь Добрыня.
Перво-наперво воевода напомнил князю о Рогнеде, дочери полоцкого князя. Чем ещё молодешеньку завлечь, как не девичьей лепотой! Владимир запомнил Рогнеду. И хошь юна была тогда, несколько лет назад, когда вместе с батюшкой приезжала в стольный Киев, красота уже запечатлелась на её лице. Дважды Владимиру повторять не понадобилось – велел засылать сватов. Сваты съездили в Полоцк, да вернулись удручённые. Рогнеда отказала Владимиру. Причём как! «Не хощу розути робичича…» Разувание невестой жениха – часть брачного обряда, знак смирения и покорности жены. Не хочешь стать княгиней Новегородской – дело твоё, может, ещё и пожалеешь, что отказала, ведь Новегород куда как сильнее и богаче Полоцка. Но «робичич»! Давно не поминал никто, что мати его холопка, рабыня, что сам он полукровка. Кичишься своей знатностью, чистотой рюриковой крови! А ну как мы проверим, какова на цвет да на вкус ваша хвалёная кровушка! Осерчал Владимир, вскипел. То-то любо это было Добрыне. А когда донесли, что к Рогнеде сватался Ярополк и она дала согласие, Владимир и вовсе рассвирепел. Вырвав из ножен харалужный меч, он вздыбил коня и метнул войско на приступ.
Полоцк был взят с ходу. Рогволд и вся его родня попали в полон. Ослушников ожидала смерть. Но прежде, по знаку Добрыни, разгорячённый Владимир поял Рогнеду на глазах отца и братьев.
В Древлянскую землю Владимир заходить не стал, обошёл краем. Ничего хорошего там его не ждало. Могила Олега? Так боевого духа она не прибавит, а вид её, скорее, ввергнет в печаль да токмо усилит душевную смуту. Союз с древлянами? Так он едва ли возможен. Небось, по сию пору помнят норов бабени. Мстя за убитого Игоря, мужа своего, Ольга напустила на древлянский Искоростень голубей с горящей паклей и дотла спалила его вместе с насельниками. Какие они с такой памятной метой союзники? И кто поручится, что кровники тех, кого заживо сожгла Ольга, не причастны к гибели Олега?
Думы о бедном брате возвращали его в детство. Владимиру вспомнилось, как играл в младенчестве тятиной серьгой. В ней были три камушка: два греческих адаманта, светлых и сверкавших, и рубин. Может, камень цвета крови и был знаком Олега?
Весна-красна торопилась на полуночь. Её невидимые кросна непрерывно ткали цветные ковры и выстилали пути-дороги. Столь же стремительно сводное войско двигалось навстречу весне, напрочь вытаптывая весеннее первоцветье. В конце травеня полки Владимира, ведомые Добрыней, достигли Киева и спешились на левом отлогом берегу Днепра. Цель была на расстоянии пущенной стрелы.
Зачерпнув шеломом воды, князь утолил жажду, смыл с лица пыль и выпрямился. Крепостные стены Киева, чуть размытые утренней дымкой, отражались в Днепре. Над забралом всходило Ярило – красное, как стяг князя, оно всё более наливалось золотом. Владимир сощурился, взгляд его скользнул к урезу воды, и тут грудь князя исторгла тяжёлый вздох. Отчего опять затужилось Владимиру? Что встревожило утренний покой? Да минувшее вспомнилось.
Случилось это поболе десяти лет назад, когда он совсем ещё дитятей был. На то лето отец опять увёл дружину из Киева на Дунай воевать болгар. Осиротели они, его сыновья, оставленные на бабку. Осиротела земля киевская, спокинутая Святославом-защитником. Вот тут-то и появились под крепостными стенами печенеги. Сколько их было? Тьмы и тьмы. Они осыпали город дождём огненных стрел, они вели подкопы, они бросались на приступ. В пожарах, под саблями и стрелами степняков гибли и без того немногочисленные защитники. Силы киян таяли. А помощь не шла. Княгиня Ольга слала тайных гонцов, дабы возвернуть непутёвого сына – родные детушки погибают. Да ещё беспрестанно молились, меча поклоны перед писанным ликом и понуждая их, своих внуков, твердить спасительную молитву. «Истуканы древесны, что тесовый тын, – твердила старая, – коли схоронишься за ними – от стрелы уберегут. А крест Христов отведёт и стрелу, и хворь, и напасть житейскую».
А ведь и впрямь отвёл. По тайному подземному лазу выбралась княгиня с внуками на Подол, к самому урезу воды, где поджидал их стружок. Потёмки до поры скрывали побег. Да в свете костров и факелов дозорные печенеги заметили беглецов и принялись осыпать их стрелами. По знаку Ольги прянули внуки на дно стружка, тесно прижавшись друг к другу, а она, как крестовая тень, пала сверху, укрыв внучат своей плотью, а главное – духом. И ведь ни одна стрела не коснулась их. В носу и в корме стрел понатыкано. Гребцы какие перебиты, какие ранены. А их беда миновала. «Дух Божий отвёл!» – озарённо твердила Ольга, когда стружок ткнулся в берег на Оболони. Истово молилась и их, внучат, поставила на колени, наставив благодарить Господа за чудесное опасение.
Какие они с братьями были тогда счастливыми, как обнимали друг друга, в радостном тисканье выжимая остатний страх! Как влюбленно-нежно тыкались в бабенины ладони и безропотно исполняли все её наказы! Как обещали всегда чтить её, оберегать сердечное братство, истово служить отчине и дедине!
Слёзы умиления и благодарности заточились из сердца Владимира. Он опять размяк и не в силах был ничего с собой поделать. Да и то. Ведь здесь, вот на этом самом месте завершилось чудесное спасение, и они, трое братьев, сыновей Святославовых, стояли на коленях, вторя молитве.
Добрыня понял состояние сыновца. И на сей раз не стал неволить душу его. Сам всё порешил. Главное что было? Главное, чтобы обошлось всё малой кровью, если кровь киевского князя посчитать за малую жертву. Но так уж распорядились звёзды. Так угодно Перуну, о чём доложил походный волхв. А уж чтобы крови той не оказалось на руках русичей, позаботился сам воевода. Зарезали Ярополка варяжские наймиты, причём споро. Ярополк, обнадёженный и успокоенный, что Владимир предлагает мир, даже трепенуться не успел, когда его пронзили под пазухи варяжскими мечами.
Видение повенецкое обернулось явью. Владимир занял Киевский стол, обретя венец большой Руси. Он ведь именно так истолковал тот чудесный небесный знак – млечно-жемчужное озарение.
Обходя державные палаты, Владимир то и дело будил свою детскую память, толь много тут было того, что напоминало и о бабене, и об отце, и о своей ранней поре. Ему опять представилась тятина золотая серьга с тремя камушками. И тут на ум пришла поправка. Рубин – это знак не брата; знаки Олега и Ярополка – белые, обескровленные камни. А рубин рдяный, как красно солнышко на восходе – это камень его, князя Владимира, восходящего государя Киевской Руси.
Сев на киевский стол, Владимир первым делом решил избавиться от вчерашних союзников, которые, как он и предчувствовал, начали грабить, сильничать и чинить смертоубийства. Спровадил он варягов миром, решив, что ни к чему обрастать лишними врагами. Наладил их за море Русское, Чермным называемое, к византийскому императору Константину. По окрайкам Византии, наследницы угасшей Римской империи, шла пря. Кому же там ратиться, как не таким вот разбойникам, для коих жизнь что своя что чужая – древесна труха?! Однако, направляя варягов за море, Владимир тайно предупредил василевса, чтобы тот держал наёмников на расстоянии и в Константинополь не пускал. Князь уже тогда поглядывал на Византийский двор, ожидая ответного дружелюбия.
Оставили варяги русские земли, уплыли за море. Но едва простыл их след, явились под стены Киева печенеги, порешив, что русы ослаблены. Князь и этим дал укорот, показав крепость своих рамён и несокрушимость обоюдоострого меча, с которого, как капустные вилки, летели печенежские головы.
Череда быстрых и необременительных побед опьянила Владимира, вскружив молодому господарю голову. Он настолько уверовал в крепость своих рамён, свою неукротимую буесть и свою удачу, что перестал держать совет с Добрыней, а на остережения верного дядьки стал просто отмахиваться. Вот какая гордыня обуяла юнака. А ведь где гордыня – там беда рыщет по следу, щеря волчьи клыки.
Было это осенью, в начале вересеня. Князю доложили, что в окрестностях Киева появился печенежский дозор. Владимир, пировавший в трапезной со своими полковниками да юными полонянками, пыхнул, как огонь. Молодецкая хоть-удаль, взгорячённая хмельными медами да фряжскими винами, метнула его в седло и вынесла за крепостные ворота. Следом вымахнули и верные соратники со своими стременными.
К князю подскакал дозорный гридь. «Эвон!» – он махнул нагайкой в закатную сторону. Солнце, рассечённое мечом долгого облака, окровавило окоем от края до края. На рудом мареве ясно различались чужие всадники. Уносясь за кромку крутояра, они то и дело оглядывались, а на мохнатых их малахаях мотались волчьи хвосты. Князева ловитва кинулась вдогон. Достигнув кромки яра, дружина по знаку вожа раздвоилась и, не сбавляя гона, пошла обтекать сумрачную лощину, забирая чужаков в клещи. А сам князь со своим стременным понеслись прямо.
Стременным у Владимира служил по-прежнему Ставр – брат покойной Любавы. Много раз, особенно по первости, князь порывался избавиться от него – вернуть дядьке, сослать на какую-нибудь дальнюю заставу, а то и возвернуть в Плесков. Но всякий раз останавливала память о Любаве.
Что мучило, что донимало князя и одновременно треножило его? Глаза Ставра. Они постоянно напоминали Любаву и были для Владимира немым укором, хотя в них не мерцало ни укоризны, ни отчуждения, ни тем паче неприязни. Сестрицу свою Ставр любил, в этом Владимир убедился в походе – и оберегал, и лелеял, и диковинками баловал молодшую. И стало быть, потеря любезной сестры, по мысли князя, должна была вызвать в Ставре гнев, родовую вражду, ненависть. Но Ставр оставался к Владимиру по-прежнему ровным, тороватым и исполнительным, ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не выдавая своих потаённых, как мнилось князю, чувств. Однажды Владимир вскипел, разъярился, схватил Ставра за грудки, стал трясти его и в гневе обрушил на стременного всю свою неизбывную боль. Чего он добивался, князь Владимир, поди, и сам не ведал. Клял, как винился, и попрекал, как прощения искал, вперившись в глаза Ставра, неотличимые от глаз Любавы. Ставр выдержал всё – и гнев князев, и горькие обидные слова, и взгляда не отвёл от горящих бешеных глаз, а когда Владимир почти сгас, тихо обронил, коснувшись своей груди: «На всё воля Божья!»
Лощину Владимир со стременным пересекли раньше всех. Разгорячённый ловитвой, жаждущий боя и крови, князь яростно хлестал оря, норовя настичь врага и первым обрубить волчий хвост. А вымахнул на кромку яра, на миг ослепнув от встречного солнца, и обмер. Волчий дозор оказался на расстоянии полёта стрелы. Но дале, что грозовая туча, стояла тьма печенежской конницы. Лиц степняков было не различить, зато явственно доносился их удоволенный хохот: дескать, ловко мы провели урусов и славная сейчас пойдёт охота, и добыча знатная ждёт – и багряный плащ, и золотой шелом, а главное, голова коназа. Несколько мгновений оставался Владимир один на один с тёмной ордой. Следом на крутояр вылетела с двух сторон его дружина. И хотя несравнима она была числом со степняками, но вои были проверенные и отважные. Они с ходу замкнули кольцо, оборонив своего господаря, и замерли, устремив очи поверх степняков и отворив сердца закатному солнцу.
А князь словно одеревенел. Похожее уже случалось с ним. Владимир ослабевал, когда был на пределе ожиданий и вдруг будто ударялся с размаху о невидимую стену. Но теперь было не просто замешательство, не просто смятение и оцепенение. Запепелев лицом, князь сделался точно истукан, что стоят на Подоле – таким он показался крещённому стременному. Ждать было нечего. Ставр выхватил из рук князя поводья и под покровом живой, покуда не обрушенной стены повлёк его с крутояра вниз. Князь ничему не перечил, словно спеленатый младеня. Столь же покорно он дозволил снять с себя багряную милоть, свой золотой шелом, а потом пополз в схорон, который показал ему Ставр.
Ране здесь на кромке крутояра заготавливали глину, били из неё печи, крепостные увалы, скудельники вертели посуду, а с некоторых пор в оставленных выработках крещённый люд стал погребать своих опочивших собратьев. Лучше места, чем схоронить князя от смерти, по убеждению Ставра, в округе не было. Он выбрал самую неприметную пещеру, сам же остался наверху.
Князь Владимир, дозоривший родимую землю, теперь сам очутился под защитным покровом матери-земли. И впервые за долгие годы, сирота сиротою, остался в полном одиночестве. Его обстала тишина – непривычная, неслыханная тишина. Но она была такая ласковая, такая умиротворяющая, эта тишина, словно руки родимой матушки. Вот она-то и вызволила его из душевного плена. Под целительной лаской невидимых рук лопнули путы, что стискивали его сердце. Сердце князя, могучее и порывистое, вновь погнало по замрелым было жилам руду, и он мало-помалу очнулся.
В звенящей тишине донеслись отдалённые звуки – он различил звон мечей и сабель, яростные крики, засмертное ржанье. Постепенно сшибка сброи смолкла. Зато громче стали чужие голоса, а потом раздался топот многих комоней, которые понеслись с крутояра в лощину. В схороне запахло пылью, которой нанесло в лаз. Звуки сгасли, отдалились, но совсем не пропали, доносясь издали.
Сердце князя томилось горечью. Повинные мысли неслись к Добрыне: где ты, дядьку? Где ты, родимец? А глаза ел стыд.
Сколько раз он, Владимир, клял свою размытую кровь, пенял на своё полузнатное происхождение, чем неволей попрекал и Добрыню, брата своей матери-простолюдинки. Дядька на это не обижался, а только усмехался, пряча улыбку в сивой бороде: зато гордыни нет, сыновец! Гордыня-то и пыхнула, гордыня-то и обернулась ныне бедой. Но ведь, оказывается, уроки дядьки не пропали даром.
Разве позволил бы гордоус «дати хребет», показать врагу спину, тем паче бежать с поля брани? А он бежал. Чистокровный князь бился бы до последнего, покуда бы его не искололи, не отсекли руки, не обрушили на колени, как стряслось с батюшкой. А он не пожелал доли отца – князя Светослава. Он не пожелал, чтобы у него живьём отрезали уши, нос, язык, выкололи глаза, а потом, уже сгасшему, обстругали голову и превратили череп в пивальную чашу. Не пожелал и ускользнул от навьих когтей. Да вот даже и эта залёжка… Попади в такую переделку гордоус, разве он полез бы в экое мрелое нырище. А ведь он, князь Владимир, полез, не погнушался…
Глаза князя, обтерпевшиеся в подземном мороке, различили какое-то мерцание. Он смекнул, что пещера просторная. Прополз на коленях к тому месту, откуда исходило лучение. Протянул руку. В углублении стены оказалось погребение – под долонью среди пелен горбились человеческие останки. Прах был давний, пелены почти истлели, но от мощей – не странно ли! – исходили тонкий смолистый дух и слабое тепло.
Князь окончательно пришёл в себя. Рамёна его было поникшие, вновь налились силой. Сердце билось тревожно, но ровно. И самое удивительное, ему вдруг открылось неведомое зрение.
Князь почти воочию узрел просторный дол, а на нём осиянного закатным солнцем всадника. Горел золотой шелом. Пласталась на ветру пурпурно-багряная милоть. Ставр! Это он, его стременной, его верный товарищ, уводил степняков от княжеского схорона, а ещё, видать, чаял, что заметят княжескую багряницу с дозорной башни. Поле простиралось под крепостные стены. И достиг бы, верно, всадник градских ворот и поднял бы тревогу, да калёная стрела из настигающей степной орды оборвала его полёт. Багряница опала, словно сломанные крылья, и её заслонила волчарья стая.
Князь заскрипел зубами, казнясь и кляня себя: как же он был безрассуден, как самонадеян, а в итоге сгубил и своих верных полковников, и своего преданного стременного. Разве может ему после этого быть оправдание, и разве возможно искупить эту вину!
Меж тем под крутояром, где в схороне погребальном таился князь, вскоре вновь раздался конский топот. Смекнув, что полонили не князя, степняки вернулись назад и стали обыскивать округу. Они секли саблями лядины, шихали в печуры копьями, а в иные кидали горящие головни.
Владимир обнажил меч. Теперь он спину врагу не покажет. Да и некуда отсюда бежать – токмо вперёд, токмо на врага. А живым он не дастся!
Нет, погибать Владимир не хотел. Он был молод, только-только взошёл на киевский стол, и сердце его полнилось великими замыслами. Меж тем гортанные голоса приближались.
Кляня себя за гордыню и опрометчивость, князь обращался к праотцам – Хорсу, Орю, Велесу… и давал зарок, что, коли останется жив, воздвигнет на Подоле новое невиданное доселе капище и златом зальёт вежды Перуну. Не отозвались праотцы.
По кромке пещеры уже заплясали сполохи. Князь обратился к родной земле, суля оборонить её от ворогов и поставить новые засеки, заслоны, остроги и порубежные городки. И этого оказалось мало.
Горящая головня сунулась в пещеру. Князь выставил меч, а другой рукой закрыл грудь. Долонь нащупала ладанку – ту самую, где хранился кипарисовый крест и пёрышко голубя. Князь истово зашептал бабенину молитву, а ещё представил её скобскую церковь и дал обет, что воздвигнет такую же. И случилось чудо. Головня пыхнула и сгасла. Крики ворогов отдалились. А вскоре в стане степняков началось смятение. То на выручку непутёвому сыновцу спешил с киевской ратью верный Добрыня. Сполох багряный, подъятый Ставром, не остался не замеченным.
Церковь Владимир воздвиг, не поскупился, краше на ту пору по всей Руси не было.
И кумиров киевских князь не обошёл – изукрасил златом да серебром. Вислые усы Перуна струились, что днепровские стремнины.
И заставы стал возводить Владимир на порубежье, и городки.
Но первым делом князь повелел схоронить павших. Полковников, кои полегли на закате, обратив очи Яриле, погребли в братской могиле, а над ними возвели курган, и первый шелом земли принёс туда князь Владимир. Воина Ставра, которого смертельно раненного степняки бросили близ Василевой засеки, схоронили по-христиански, положив в ту печеру, где спасался князь.
После была тризна, ласковое поимённое поминание. А ещё покаяние Владимира перед всем миром, коленопреклоненное, громогласное, со слезами и скорбью великой.
А на седьмой день князь устроил пир в честь своего чудесного спасения. Семь дён гулял стольный Киев. Мёд-пиво лилось рекой, и по усам текло, и в рот попадало. Гуляли все от мала до велика, от воеводы до последнего калики. Гуляли так, что даже кумиры на Подоле заходили ходуном, как отмечал летописец, – Велес в дуду дудел, Мокош долгими пакшами рукоплескала, а Хорс пустился вприсядку. То-то любо было! Вот тут на честном пиру и пошёл гуслярный звон да зачин славутицы-былины. Вот тогда и выкатилось Красно Солнышко, как стали величать былинщики-гусляры киевского князя. А одесную в тех былинах встал Добрыня Никитич, верный дядька и пестун Владимира свет Святославовича.
Владимир правил Русью, как заповедали отчичи и дедичи. Ходил в походы, усмиряя мечом и огнём степняков, ставил порубежные заслоны, а ещё выглядывал себе союзников, присматриваясь к ближней Европе и обращая свой взор на полудень – в сторону Византии.
На ту пору Византийской империей правили братья Василий и Константин, сыновья Константина Багрянородного. Держава переживала не лучшие времена. По окрайкам Византии шла пря, то здесь, то там пыхали мятежи. Василия, старшего из братьев, который был коренником, один за одним предавали его собственные военачальники. Переманивая на свою сторону порубежных наймитов, самозванцы-императоры захватывали целые провинции. На полудени хозяйничали арабы, на восходе – легионы иверийцев и армян. На закате бесчинствовали болгары. На полуночи, в Крыму, восстал Херсонес. Василий, засевший в Константинополе, становился императором без империи. Верных приближённых у него почти не осталось. Он лихорадочно искал союзников. Наконец перебрав всех, обернул свой взор в полуночную сторону. В своё время киевский князь Святослав помог Византии укротить болгар. Теперь василевс обратился к его сыну. Никто боле, кроме варваров, не мог помочь защитить Македонскую династию от крушения – только русы, мужественные, беззаветно храбрые и стойкие воины. Но дабы это был не короткий военный союз, а связь нерушимая, император Василий предложил князю Владимиру руку своей багрянородной сестры.
Владимиру было лестно это предложение. Руки порфироносной Анны добивался германский король Оттон I, мечтавший оженить своего наследника-тёзку. Французский король Гуго Капет просил византийскую невесту в жёны своему сыну Роберту. А болгарский царь Борис сам хотел обручиться с Анной. Однако небеса распорядились иначе. Предложение на брачный союз получил князь Владимир. Супружество с багрянородной Анной открывало русскому князю круг самых знатных европейских дворов, и он принял это предложение.
Византийские послы, коим было поручено оговорить условия брачного договора, прибыли в Киев в конце червеня, когда уже отцвели сады. Их галеры поднялись по Днепру до порогов. Возглавлял посольство митрополит севастийский Феофилакт. Могучий, что дядьку Добрыня, он сразу пришёлся ко двору киевского князя. И когда переговоры были завершены, и они сам-друг взошли на помост вслед за князем, то показалось киевскому люду, что у Владимира выросли могучие крылья: одесную – воин Добрыня, а ошую – пастырь Феофилакт, коему суждено было стать первым наместником древнерусской церкви.
Много обетов дал Владимир слам, скрепив пиргамин своей господаревой печатью. Дорого Киеву обойдётся багрянородная невеста, вздыхали бояре, загибая пальцы. Но князь не отступил, час за часом исполняя взятые обязательства.
Перво-наперво Владимир крестился. Давно приуготовленный к этому, он принял христианскую веру, крестившись в новой церкви в Василеве, которую только-только построил по обету. А имя крестильное он не выбирал. Оно давно лежало на сердце. И не потому токмо, что по-гречески Василий означало василевс, правитель, царь. В этом месте, где взошла и засияла новая церковь, отдал Богу душу воин Ставр, у которого было такое же крестильное имя.
Это было первым и определяющим условием византийского двора. Как токмо Владимир примет христианскую веру, так василевсы отдадут ему в жёны свою сестру, тотчас отправив её с челядью из Константинополя в Киев. Свидетельство крестильного обряда было послано, слово Владимир сдержал. Однако ответа – порфироносной невесты – Владимир не дождался.
Вторым условием была военная помощь. Тут князь тоже не замедлил. Всю осень и зиму на днепровских крутоярах строились лодьи, насады и расшивы, а по весне Владимир отправил на помощь василевсам шеститысячную дружину отборных витязей. Невеста не появилась.
По весне 988 года, на пятидесятницу, которая пала на 27 червеня, Владимир крестил бояр, гридей и весь киевский люд, а перед тем велел порушить поганьские капища, сбросив с днепровских круч и Перуна, и Хорса, и Мокош… О том и другом гонцы известили Константинополь. Анны не было.
Наконец весной следующего года Владимир выполнил последнее обязательство – взял приступом Херсонес, который переметнулся к врагам василевсов. Это было 7 цветеня – второго весеннего месяца, как отмечает летописец.
В полночь окрестности поверженного города озарились невиданным сиянием. Но не пожары, ещё не остывшие, были тому причиной – сияло небо. Владимир, разгорячённый схваткой, вскинул голову. На небосводе с полуночной стороны плясали сполохи. Видение, возникшее над Повенцом, повторилось. Снова распласталась от окоёма до окоёма багряно-золотистая грамота. И опять над чеканами двух созвездий вспыхнула сияющая жемчужина. Только на сей раз видение не мглилось и мерцало, а лучилось ясно и чётко. Посреди млечного марева угадывались соборы и блистающие купола – знаки христианского венца. Вот что было предначертано свыше и к чему князь приуготовлялся ещё в Повенце. Понял Владимир и то, что там, в полуночной стороне, эта небесная обитель и опустится – именно туда определил её Всевышний, выбрав остров в Студёном море. А ему, Владимиру, даётся знать, что битвы его были не напрасны, а труды и дни князя промыслительны и угодны Богу. Вот что со слезами на глазах шептал Владимир, обратив лицо сияющему зареву, сиречь огненным столпам, как отразил небесное видение летописец-очевидец.
В Константинополь отправилась весть, что Херсонес покорён, и все обязательства перед Византией Владимир выполнил. Где же долгожданная багрянородная невеста? Вдохновлённый и обласканный видением, князь задавал вопрос твёрдо и грозно. Ответом ему было молчание.
Владимир ведал о коварстве Константинопольского двора. Ведь в гибели отца – князя Святослава – были замешаны никакие иные как придворные василевса, направившие на ослабленных битвами русов шакалов-печенегов. Но до конца в коварство всё же не верил и терпеливо ждал. Тут вмешался Господь. Над полуденным окоёмом, над Византийскими землями появилась яркая комета. Три летние недели суровая Отцова бровь озаряла небо. Но даже и этот знак не подстегнул василевсов. Наконец в месяц листобой, 25 числа, Константинополя достиг шёпот Всевышнего. Обернувшись землетрясением, этот шёпот обрушил свод императорской церкви. Только после этого, почувствовав наконец Божий гнев, послали василевсы багрянородную сестру, назначенную киевскому венцу.
Русь, по велению Свыше, сочеталась с Византией, войдя в лоно христианской церкви, а первым русским православным государем стал он – великий князь Киевской Руси равноапостольный Владимир.
В селе Товуй, что прилепилось ласточкиным гнездом к крутояру Онежского озера, жили-были муж и жена. Детей у них не было. Мечтая о чаде, супруги неустанно взывали к Господу. И Всевышний услышал их. Уже в зрелые поры родился у них сынок. Назвали младеню Зосимой, что по-гречески значит стойкий, жизненный.
Богоданное дитя стало для родителей избяным солнышком. Мати и тятя души в чаде не чаяли. А Зосимушка рос ласковый да заботливый. Едва встал на ноги, всё норовил подсобить: воды наносит в ушатец, репище огородное прополет, курушкам пшена натрусит… А когда подрос – нанялся в подпаски. Пас разну деревенску лопоть – овечек, коровушек, лошадок. Да толь ладно у него это выходило, такая удоволенная животинка возверталась с луга, что через год-другой сельчане доверили отроку всё стадо.
Пасёт Зосима коровушек, козочек, ягняшей, играя на жалейке, доглядает за общинной пасекой, что стоит на краю цветущего луга. А помогает ему караулить домашню лопотину ручной медведко, который остался сызмала сиротиной и был вскормлен сердобольным семейством. Ни зверь, ни какой лихой человек и близко не подступятся к общинному стаду – мохнатый подпасок живо окорот даст.
Для животины да пчёл топтыгин был неусыпным стражем, а для Зосимы – верным товарищем, если не сказать – наречённым брателком. В селе их так и звали: Зосима-белый (за льняную головушку отрока) да Зосима-бурый. А родителям и любо это: почитай, два сынка в семье подрастают…
Проходило-пролетало пастушье лето. Наступала осень. Медведку по его лесовому обычаю начинали готовить к спячке. Зосиме, знамо дело, было грустно расставаться с таёжным брателкой, утайкой даже плакал, да делать нечего: природу обманывать нельзя, беду можно накликать. И он сам сытно потчевал топтыгина овсом, отмерял ему щедро медовую десятину: мол, лакомься, мишута, нагуливай брюшину да вались почивать – животина стоит в хлеву, а тебе на зиму берлога на опушке сготовлена.
Славно жилось христовому семейству. Беды-напасти обходили стороной, никакое горе не омрачало жизни Зосимушке, его тяте и матушке. Глядючи на них, и соседи расцветали, учась ладному да справному житью. И всё село Товуй ровно пасхальный пирог засияло, отражаясь в водах Онего-озера.
Не понравились благие перемены в Товуе нечестивому. Заело его, что миром-ладом живут здешние насельники, наслал он беса, повелев для начала извести отрока Зосиму и его родню. Бес так и этак подкатывался к изобке, где жило богоугодное семейство, – ничего не выходило. Ангелы небесные все напасти отводили от молитвенников. И всё же бес исхитрился…
Было это на лугу, где паслось стадо. Зосимушка играл на рожке, оберегая покой коровушек. Медведко лежал в тенёчке, в полглаза карауля окрестности. Ничего не предвещало беды.
И вдруг – жужжание. Медведко вяло отмахнулся – мало ли округ летает ос, пчёл да оводов. Но на сей раз он ошибся, то был не шмель, не пчела – это бес обернулся ядовитым шершнем. Не успел топтыгин глазом моргнуть, как шершень ввинтился в его ухо. Неистовая боль оглушила медведя. Он заревел, встал на дыбы, глаза налились кровью, он вмиг обезумел, превратившись из добродушного, покладистого топтыгина в лютого зверя. Ничего не соображая, медведь стал задирать коров, рушить ульи, а Зосиму, который бросился его усмирять, в ярости зашиб, сбив с его головы овчинную шапку, что покатилась в траву-мураву.
Стряслась эта беда в аккурат на Ильин день – светлый православный праздник. Илья Пророк на тот час как раз выехал на своей колеснице на небесные просторы, дабы полюбоваться Божиим миром да удостовериться, что всё идёт ладом. А тут такое…
Разгневался Громовержец, разразился молнией, враз утихомирив несчастного лесного буяна. А из уха того бес вылетел – мохнатый, ровно шершень. Трещит, шипит, как дымная головешка, норовит улизнуть, схорониться под защиту нечестивого. Да не тут-то было. Метнул Илья стрелу-молонью – от беса только сажа посыпалась.
А что же Зосима? Поверженного отрока Илья Пророк взял на небо, как некогда самого Илью взял на небо Господь. «Будешь кобылиц моих пасти!» – заключил он, а приметив, как закручинился Зосима о матушке да батюшке, посулил замолвить слово перед Господом, коли отрок небесную службу исполнит.
Вот так Зосима стал конюхом самого Ильи-Громовержца. Службу нёс прилежно и усердно, показывая и терпение, и смекалку. Небесные кобылицы, случалось, зарезвятся, заплутают во вселенских лугах – никакой оклик не достанет, не то что погудка пастушеского рожка. Тогда Зосима обращался к пчёлам, своим верным покрученникам. Ведь это они, собравшись роем, подняли сбитую овчинную шапку и, водрузив её на голову поверженного отрока, вместе с ним очутились на небе. Поднимет Зосима краешек мохнатой папахи, скажет заветное слово «Окарай!», вот рой и вылетит из своего улика. Устремятся пчёлы в небесные дали, пулями полетят во все концы занебесья и где хочешь сыщут ретивых кобылиц. А уж тем особого приглашения не понадобится. Едва заслышат настойчивое жужжание, как сами стремглав и сломя голову понесутся к небесной конюшне.
Миновало семь лет. Илья Пророк, довольный службой конюха, как и обещано было, дал ему вольную. «Господь велит отпустить тебя на землю. Ступай себе с Богом да помни милость Его!»
Очутился Зосима снова в родном селе. Матушки и батюшки он не застал – они почили, не вынеся разлуки с любимым чадом. Погоревал-покручинился юноша на могилах родителей и, молясь за упокой их, обратил глаза к небу.
Господь дал ему жизнь, притом дважды. Как Его отблагодарить, чем ответить на такую милость? Тут раздался гром, хлынул светлый дождик, в лучах низкого солнца вспыхнула радуга, а в серёдке её восковой свечечкой засияла христова церковь. Это было знамение. Возвести храм – земную обитель Господа – вот что надлежит выполнить. Но где? В вечереющем небе замерцала Матка – Полярная звезда. Вот где!
С Онега-озера, родимой вотчины, отправился Зосима в полуночную сторону. Ноги привели его на край земли – берег Студёна моря. Там он встретил двух Божьих людей, Германа и Савватия, также призванных на христианское служение. Вытесали они чёлн, переправились с матёры на Соловецкий камень, оставленный Господом на серёдке морской хляби для Своего Замысла, и принялись обустраиваться. Для почина поставили поклонный крест, усердно помолясь, отрыли землянку, наплели мёреж для лова рыбицы… Пришла пора возводить обитель. И тут обнаружилось, что у христовых строителей нет единого замысла.
Савватий поминал Кирилло-Белозёрский монастырь, мол, вот достойный пример. Герману было любо, как на Выге всё обустроено. А Зосима молча поднимал глаза к небу.
Долго маялись христовые, усердно молясь, ища разрешения своим сомнениям. Наконец, сошлись, что остров – не матёра, а стало быть, и обитель здесь должна быть наособицу.
«На море, как на небе», – заключил Зосима и при этом зажмурился, словно воочию увидел занебесный свет. «Но какой?» – спросили его. «А вот какой», – сказал Зосима и поставил на камень-валун свою овчинную шапку. Из-под шапки потекли на белый свет его верные пчёлы. Они закружились в загадочном вихре, и тогда перед пустынниками предстала дивная картина. Тут высились башни, похожие на баранью шапку, их соединяли стены того же замеса, а за стенами сияли белые храмы, которые венчали золотые купола. И до того всё выглядело благолепно, искусно и могутно, что христовы покрученники прослезились.
Ещё совсем недавно они маялись, колебались, спорили, не уступая один другому. Однако теперь с Божьей помощью все сомнения улеглись. Обитель будет и будет такой, какой её представил брат Зосима. Ведь недаром же над его челом сияет медовый нимб.
В приёмном покое, стены которого были вымазаны грязно-голубой краской, находились фельдшер Ломанов, человек с узким измождённым лицом, и медбрат Гурий, здоровенный детина, который, вопросительно глядя на старшего, что-то комкал в руках. А напротив них сидел на скамейке человек, облачённый в серую долгополую хламиду, напоминавшую наматрасник, из боковых отверстий которого торчали белые руки.
Всё это доктор Выжлецов, совершающий обход, увидел разом. Но внимание остановил на незнакомце. Тот при появлении доктора поднял голову. Не откинулся на спинку скамейки, а именно поднял голову. И доктор догадался, что откинуться ему мешает горб, который топорщится за спиной, как заплечный ранец.
– Прикажете надеть? – медбрат-амбал уже обращался к доктору, развернув смирительную рубаху, рукава которой касались пола. В больничке буйных не было, и медбрат изнывал от безделья, не находя, куда приложить своё неукротимое здоровье.
Доктор искоса посмотрел на него и нахмурил брови:
– А почему его к нам? Кто доставил? Он что?.. – доктор свёл кулаки.
– Никак нет, – поспешно ответил фельдшер, в прошлом армейский ветеринар. – Наряд доставил. – Сказали, что рыдал.
– Как рыдал? – недоуменно переспросил доктор, поправляя очки.
– Горько и отчаянно, – почти как трагик Мочалов, взмахнул руками фельдшер.
Доктор изумлённо посмотрел на фельдшера:
– А что, рыдать нынче запрещено? – спросил он, понижая голос, и тут же взвился: – А может, у него беда. Горе какое…
Он снова перевёл взгляд на незнакомца. Лицо чистое, спокойное, но под глазами тени, а в уголках губ залегла безысходная печаль.
Фельдшер на восклицание доктора пожал плечами, отчего лицо его стало ещё уже.
– А чего он требует? – спросил доктор. – О чём просит? – смягчил тон.
– Чернил и бумаги, – отозвался фельдшер.
– И что? Почему не даёте, коли уже поставили на довольствие? – кивнул доктор на журнал, лежащий на столе, где была свежая запись.
– Так ведь… – косясь на пациента, тихо произнёс фельдшер, – а вдруг… выпьет. – Лицо его перекосилось, словно он сам хватил из чернильного пузырька. – А пером глаза себе выколет…
Доктор уже внимательно пригляделся к фельдшеру.
– С кем поведёшься… – пробурчал он и уже громче добавил: – Дайте, что требует, что просит, – и уже выходя из приёмного покоя, добавил: – Да поместите его в башенку. Там одиноко и больше свету…
Упомянутую башенку повелел надстроить предыдущий врач – бывший флотский лекарь, где он устроил себе кабинет. Но доктор Выжлецов, выпускник Московского университета, не пожелал возвышаться даже таким образом и занял помещение, где всегда располагались врачи – на первом этаже этого одноэтажного кирпичного зданьица. Так, считал он, было правильно и справедливо.
Конь о четырёх ногах, и тот спотыкается. А уж в лесу и подавно. Что сбило его с шага? Шишка ли еловая пала на узкую лесную дорогу, горностай ли перебежал. Но только конь мотнул головой, прянул в сторону, зацепился копытом за выступ елового корня, растерянно всхрапнул и… захромал.
Что было делать? Ты спрыгнул с седла. Передал повод сестре. Велел поезжать. Да вослед добавил, чтобы послали за коновалом. Сестра поехала, ведя в поводу захромавшую лошадь, то и дело оборачиваясь. Последний раз махнула рукой перед поворотом, меж ветвей ещё раз мелькнула её голубая шляпка и скрылась.
Ты постоял на месте, порываясь кинуться наискосок и опередить сестру. Улыбка тронула твои губы: то-то она изумится. Год-другой назад ты так непременно и поступил бы – прыти хватило бы… Но теперь не сделал и шага. Того, что представилось, оказалось вполне достаточно, чтобы удовлетворить минутный мальчишеский порыв. Мальчишество окончилось. Наступала иная пора.
Ты снял картуз. Поглядел в небесный прогал, где синева мешалась с облачностью. Оглядел лесную дорогу, посмотрел по краям, в двух шагах приметил каштаново-коричневую шляпку гриба – в аккурат под цвет твоего картуза и сюртука. Белый, да какой ладный! Срезал его пилкой для ногтей, которую держал в кармане жилета. Опустил находку на дно картуза, благо тот – с высокими околышем и тульей – был вместительным. Приметил ещё одну шляпку. Подле оказалась целая семейка. Срезал только маленькие. Чуть укорил себя, что разлучил чад с родителями. Как гамельнский крысолов, мелькнуло сравнение, да тут же и пропало: грибница сохранилась – будет и приплод. Аукнулось вод-приплод. А это не забылось.
Так, бредя вдоль лесной дороги, отходя и дальше, но не теряя её из виду, ты шёл вперёд, пока не заметил, что лесная брама стала меркнуть. Вышел на дорогу. Меж вершинами елей клубились тучи. Вдруг зашумело, заволновалось. Пали первые капли, а следом хлынул дождь. Не мешкая, ты кинулся под ель, самую матёрую из ближних. В схороне было сухо. Дождь хлестал вовсю, но сюда он не достигал, только слышалось в верхах его тихое рокотанье. И от дороги ли, дальней прогулки, от воздуха ли деревенского и лесного, от музыки ли дождя ты задремал.
Сон был странный. Тебе снилось, что где-то далеко вот в таком же еловом потае дремлет человек. Со стороны будто даётся понять, что это твой далёкий потомок. Спит, не сознавая, что корни ели, будто спрут, опутывают всё его существо. Он силится освободиться и не может. Усилия его передаются тебе, юному предку. Сон мигом слетает. Ты мотаешь головой, стряхивая наваждение, на коленях выбираешься из-под ели. И… зажмуриваешься.
С высоты исходило сияние. Казалось, будто горят две еловые вершины. Треска огня нет, но они сияли загадочно и зовуще. Тебя охватило смятение. Это не страх, что мутит сознание далёкого потомка, чудом увиденного во сне. Тебя не принуждали… Смятение от того, что ты не готов. Не сейчас… Не теперь… Потом… Вскочив с колен, ты опрометью бросился по дороге и сломя голову полетел прочь…
К дому ты подошёл со стороны леса, переходящего в сад. Видеть никого не хотелось. Но ты забыл, что близ амбара мостится псарня. Своры тут никакой не было. Обретался один гончий пёс. Пёс все глаза проглядел в ожидании хозяина. А хозяин что? Он только делал вид, что по-прежнему охотник, большой любитель наведаться по осени в отъезжие поля. Но на деле давно отошёл от увлечений молодости и в псарню наведывался, когда в доме появлялись новые гости. Ты вспомнил о собаке, когда уже поравнялся с загоном. Рогдай, обделённый общением, при появлении любого человека обычно заливался лаем. Но на сей раз не издал ни звука. Мало того, глянув на тебя, он поджал хвост и попятился.
Ты проник в дом с чёрного хода и уже достиг своей светёлки, но тут раздался шёпот сестры. Она поджидала, озабоченная твоим долгим отсутствием, и хотела узнать, не стряслось ли чего. Ты помотал головой. Но она, не поняв, последовала за тобой. Ты, скинув мокрый сюртук, со словами «Не сейчас… Не сейчас… Потом…», кинулся на кровать и укрылся с головой просторным пледом. «Потом…»
Спал ты беспокойно. Всё ворочался. То и дело вставал пить брусничную воду. Забылся уже под утро, когда рассвело.
Очнулся от голоса сестры, она звала к завтраку. Ты отказался, сославшись на головную боль и хандру. Она ушла, но вскоре возвратилась с подносом, на котором стоял кофейник и сдобные булочки. Ты сел на кровати и внимательно посмотрел на сестру. Вы всегда жили с нею дружно, почти не ссорились, она как старшая была поверенной в твоих сердечных делах. Но то, что накануне с тобой стряслось – сестра верное слово нашла «стряслось», – ты рассказать не решился. Только попросил разделить с тобой прогулку, а повод нашёлся сам собой: где-то потерял картуз.
То место оказалось посерёдке еловой брамы. Ещё не наткнувшись на потерю, ты понял: здесь. Лопатки свёло вчерашним ознобом. Ты нерешительно глянул вверх, а потом задрал голову. Там, на вершинах сосен, казалось, ничего не было, но внутренним зрением ты почувствовал слабое сияние.
Картуз, точно туес, полный белых грибов, стоял возле ели, под которой ты укрывался от дождя и увидел странный сон: далёкого потомка, опутанного еловым кореньем… «В детстве меня опутывали по рукам», – сказал ты задумчиво. «Да, – улыбнувшись, подхватила сестра. – Ты грыз ногти и тёр ладонь об ладонь. И мами…» Договорить ты не дал: «…Связывала руки за спиной и забывала их развязать». Сестра растерянно присмирела. Ты помешкал. «А теперь – папа́…»
Подняв картуз, ты равнодушно высыпал грибы под ноги и нахлобучил его на голову. На околыше зеленели сдвоенные иголки. Не то буква Л, не то V, не то знак стрелы, летящей неведомо куда. Сестра, явно почуяв что-то, смотрела на тебя тревожно и выжидающе. Ты отвлёк её от воспалённого блеска своих глаз, подхватив под локоть и устремив в обратную сторону. А от ненужных расспросов – неожиданным решением: тебе надо срочно в Петербург. Сестра была огорошена. Ведь собирались в деревне прожить до октября, а ещё только август. Что скажут папенька и маменька? Как ты объяснишь им эту поспешность? На это ты ответил, что объяснять ничего не собираешься, а как брат, крепко любящий свою драгоценную сестру, поручаешь ей, родной душе, известить, что их сын, человек уже самостоятельный, уехал в Петербург по неотложным делам. Сестра, зная твой характер, отговаривать не посмела. Только спросила, когда. Нынче же, ответил ты. И дальше вы шли, не проронив ни слова.
Собрался ты споро, уложив в небольшой саквояж бумаги и самое необходимое. Сестра взялась проводить тебя. Ты согласился, но упредил: только до лесной дороги. Скоро обед, тебя хватятся.
На перепутье двух дорог вы остановились. Сестра перекрестила тебя, троекратно по-христиански поцеловала. А ещё положила в ладонь небольшой рукодельный кошелёк. Здесь немного, сказала она и виновато добавила, что у неё больше нет. Ты порывисто, не сдерживая слёз, обнял её. Что тут было говорить?!
Петербург открылся многолюдьем и суетой. Ты снял самое дешёвое жильё – сирую квартирёшку в трёхэтажном доме на Фонтанке, окнами во двор, где находилось и отхожее место. На другое просто не было денег.
Едва обосновавшись, ты пустился искать старых друзей и обретать новых знакомых. Все эти встречи сопровождались шумными застольями, долгими кутежами, спичами, клятвами и уверениями в вечной дружбе и преданности, а ещё ночными визитами в злачные места. Ты просыпался неведомо где и не задумывался, где проснёшься завтра. Актрисы и балерины, светские львицы, искавшие приключений, дебелые купчихи, изменявшие старым немощным мужьям, простушки-модистки, жаждавшие любви и выгодной партии, – с кем только ты не делил ложе.
Любовные утехи чередовались мальчишниками, на которых ты постепенно становился центром внимания и вострил свой язычок не только на светских и прочих барыньках, но и на их сиятельных мужьях, носящих чины, ордена и… ветвистые рога. То-то хохоту было в молодецкой компании!
Однажды – это было уже в декабре – твои друзья-гусары угнали чей-то многоместный экипаж и, чтобы продолжить кутёж, помчались за городскую заставу в «Красный кабак». Ты уселся на место кучера и гнал, и гнал вороных, пока на повороте дороги не возник, как тревожный маяк, всё тот же сияющий свет. Лошади вздыбились, захрапели, метнулись к обочине, и вместе с повозкой запряжку занесло в сугроб. Крики, чертыханья, хохот; ржание и шальные глаза коней в отблесках кресал – всё перемешалось и слилось в безумной коловерти. Понадобилось не меньше часа-двух, чтобы успокоить лошадей, вызволить тяжёлый экипаж из сугроба и последовать дальше. Но этого времени как раз хватило, чтобы избежать неминуемой беды. Дело в том, что в «Красном кабаке» в те часы заседал известный забияка и бретёр Т., которого ты незадолго до этого уличил в передёргивании карт. Он пил и грозился продырявить тебя свинцом или пригвоздить шпагой. Это был опытный дуэлянт, поразивший насмерть не одного противника. А ты не удержался бы от поединка, если бы получил вызов…
Да, ты становился неизменным участником самых скандальных выходок. Шутил, острил, паясничал. Зачастую не зная меры. Отчего дело едва не доходило до дуэли. Со стороны поглядеть: молодой человек, обретший вольницу, пустился во все тяжкие. Но с тобой было не совсем так и даже совсем не так.
Юность порывиста, подчас безрассудна. От веры бежит и верит в своё бессмертие. Так было и с тобой. Только в силу твоего характера неистовей и исступлённей. Ты словно хотел перекроить, переупрямить то, что было тебе предначертано.
Так продолжалось всю осень, почти всю зиму. Пока в феврале ты не слёг в жестокой лихорадке. Тебя знобило и трясло, как от падучей. Верный дядька наваливал пледы, перины, тулуп свой кучерский. Озноб сменялся жаром, простыни набухали по́том. Снова накатывала нутряная стужа. И всё повторялось сначала.
Приходила верная няня. Приносила икону Михаила-архангела, поражающего копьём духов горячки в женском обличье. Девять или двенадцать лихоманок с перепончатыми крыльями нетопырей – летучих мышей. Оборотя икону к тебе, болезному, она шептала молитвы. Перебирала имена огневиц: Трясея, Ледея, Знобея, Огнея, Сухота… и всё кышкала на них, кышкала.
Уже на родительской квартире, куда перевезли тебя, совсем немощного, наведался званый доктор Якоб Лейтон, флотский штаб-лекарь. Тот для понижения жара заставил тебя лезть в ванну, набитую льдом с Невы. Страшнее, мрачно шутил ты, только плаха с топором.
Болезнь тянулась неделя за неделей. У тебя были обмётаны губы, отчего больно было даже говорить, не то что пить и есть. Ещё досаднее оказалось, что стали пучками вылезать волосы, и ты нахлобучил на голову дурацкий колпак.
Навещавшим тебя друзьям ты называл болезнь «гнилой лихорадкой», как определил это ещё один лекарь, заполнявший «скорбный лист». И никто не удосужился спросить, в чём причина, что вызывает эту «гнилую лихорадку».
Несколько лет спустя, когда ты оказался на Кавказе, тебя свалила похожая болезнь. Местный врач Рудыковский оказался прозорливей. Он назначил хину, или как сам записал в своём дневнике: «вбухал хины». И недуг как рукой сняло. Отсюда появилось заключение, что болезнь твоя называется малярией.
И опять вопрос. Малярия разносится комарами, обитающими в Африке и тропических странах. А откуда такой комар мог появиться в Петербурге? В бурнусе какого-нибудь богатого негуса, странствующего по свету? В паланкине колониального чиновника, возвращающегося из Индостана в Великобританию? Даже если так, даже если допустить, что болезнь после укуса малярийного комара проявляется не сразу, как такой комар мог выдержать петербургскую стужу? Тем более что в те поры зимы были лютые. Европу выморозило. Россия тоже зябла, сидя на печи или греясь у барского камина. Людей косила простуда. Народ страдал от дифтерии, дети – от кори, эти эпидемии зафиксированы официальными документами. Но малярии в Петербурге не было.
Что ещё можно предположить по поводу твоего недуга? Молодой, ещё не окрепший организм не выдержал петербургской гонки. Ты переутомился, прожигая жизнь на светских раутах, балах, дружеских посиделках; волочась за красотками как света, так и полусвета, не брезгуя ни теми, ни другими; неумеренно поглощая шампанское и жжёнку, тоже не чинясь разницей напитков, как и женщин. Однако такую жизнь, как было принято тогда, вели тысячи сверстников-вертопрахов, в том числе твоих многочисленных приятелей, и ни один из них не заболел ни «гнилой лихорадкой», ни «малярией».
Нет, мой дорогой! Причина твоей болезни другого свойства. Её попустил Господь. В ответ на то, что ты прянул и бежал от Его посланца, Он дал тебе наглядный урок послушания. Кому много дано – с того много и спросится!
Господне присутствие сопровождало тебя всегда. И если ты переходил запретную черту, тебе давалось это понять. На Кавказе повторилась, как ты говорил, телесная трясучка. Это было не случайно. В Кишинёве стряслась трясучка земная, и ты чудом уцелел, а потом, бравируя, продолжал жить в полуразрушенном доме. Затем открылось твоё нарочитое безбожие – ты брал уроки афеизма у заезжего британца, предшественника богохульника Дарвина – и тебя выслали на север. Но! Выслали всё же не в Соловецкий монастырь, как полагали при дворе, а Божьей милостью – в родовую вотчину.
Это место Господь определил тебе с изначала, как замыслил тебя. Оно было написано на твоём роду. И если бы ты отозвался на безмолвный зов этого духоподъёмного места и доверился тому начальному знаку – жизнь твоя потекла бы в иных пределах и достатках.
Приехав в заветные места, ты тотчас побывал там, где восемь лет назад произошло необыкновенное явление. Тебе казалось, ты нашёл и ту ель, под которой пережидал дождь, и вспомнил тот сон, что поднял тебя из елового потая. Но сияния над вершинами, которое поразило тебя тогда, теперь не было.
Ты прожил в родовой деревне два года. Два медленных года без суеты, шума, без сплетен и интриг. Здесь вольно дышалось и пелось. Век бы не покидать эти благословенные места, назначенные тебе Провидением. Почему же сорвал тебя отдалённый столичный шум? Едва услышав его, ты велел закладывать кибитку. Ты был решителен и безумен в своей решимости. Ты выехал в путь, возница настёгивал лошадей, исполняя твои нетерпеливые покрики. За повозкой вихрем клубилась снежная пыль. При таком неистовом гоне ты живо добрался бы до столицы. Но сие было чревато неизъяснимыми бедами, и упрямство твоё было осажено.
Доброхоты разных мастей потом ссылались на твои суеверия. Дескать, пересёк дорогу заяц, а потом ещё один – и ты, подверженный приметам, одумался…
Экий вздор! Цыганки-гадалки, кольца-талисманы… А тут ещё зайцы… Да будь хоть горностаи – родичи тех, что на императорской мантии, разве это стало тебе препятствием?!
Откинувшись на спинку кибитки, ты сидел с закрытыми глазами. Однако не дремал, весь отдавшись стремительным мыслям, кои летели быстрее упряжки. Помыслами ты был уже там, на Неве, в сумятице грозных событий. Что же вернуло тебя на проезжую дорогу? Внезапная тишина. Умолк колокольчик. А потом дошло, что лошади стали. Ты разомкнул веки. Окликнул возницу. Тот, темневший на облучке кулём тулупа, не шевелился. Ты откинул полость и в распахнутой шубе живо выскочил из кибитки. Ветра не было. Но впереди стояла белая стена. Словно дорогу и поле по сторонам поставили на дыбы. Кто же поднял эту пелену? Ты шагнул вперёд. Машинально взялся за недоуздок. Лошади стояли, сомкнув глаза. Тут впереди появился просвет. Ты шагнул навстречу. Просвет расширился. Ты смотрел широко открытыми глазами и не мог пошевелиться. Снежная пелена стала оседать, потом разомкнулась. Тебя озарило сиянием. Сердце, до того бешено колотившееся, умолкло. Зато всё твоё существо охватило благодатное тепло. Это отозвалась душа. Ты чувствовал, как твою душу наполняет восторгом, мешаемым с ужасом. Она томилась и радовалась, словно пришёл её час. Много званых, да мало избранных – было донесено тебе. А потом словно отворилось пространство…
Сколько это длилось, ты не ведал, потому что время тут – и вне, и внутри тебя – остановилось. Наступила необъятная, во всю вселенскую ширь, тишина, по которой, как по полотну, ткались видения и картины…
…Постепенно сияние стало гаснуть, замыкаясь в белую пелену. Всё внутри и снаружи вставало на привычные места. Оцепенение твоё прошло. Но ноги подгибались. Ты сделал несколько шагов назад и, чтобы не упасть, ухватился за дышло. Переведя дух, ты потянулся к лошадям. Каурая отозвалась теплом, пыхавшим из ноздрей, и трепетом губ. Соловую ты погладил по лбу и тяжёлым векам. Она тоже благодарно потянулась. Потом ты шагнул к вознице. Никита не спал, глаза его были приоткрыты, но он не шевелился. Ты коснулся его бритой щеки. Он вздрогнул. Раскрыл в изумлении рот. «Ой, барин, задремал. Что это со мной?» И перекрестился. Ты устало вздохнул, слабо прошептал: «Поворачивай домой». На иное сил не было.
Едва вернулись, ты завалился в постель. Спал беспробудным сном. Проснулся среди ночи, выпил брусничной воды и опять заснул. И потом несколько дней был не то в полусне, не то в забытьи.
Оживился ты через неделю. Сердце и душа пришли в лад, и однажды под утро явились стихи:
В те зимние дни ты подолгу сидел у камина, глядя в огонь. Языки пламени, ровно летучие крылья, уносили тебя в открывшиеся тебе на перепутье сокровенные дали. И первое, что являлось, – картины всемирного потопа. Никакое полотно, никакая гравюра не могли передать и малой доли того ужаса, который охватывал земное пространство, вмиг обращённое в океан. Ты цепенел и сейчас, вжимаясь в кресло, словно это и тебя, как былинку, уносит в разверзшуюся бездну всесокрушающая божественная стихия.
В Библии о причинах потопа кратко и для непосвящённого непонятно: «
Читая это место в Библии, ты обычно терялся в догадках. Гнев Божий казался непомерным, особенно представляя тонущих младенцев, матерей и стариков. Живописные картины усугубляли это впечатление. Неужели же они столь грешны, это шестое-седьмое колено от Адама? Хотя бы тот белокурый кудрявый младенец, похожий на твоего младшего брата? Он-то за что? А тут, словно ответ на твой вопрос, явились причины.
Часть ангелов, сынов неба, ослушались Господа. Было их числом двести. И замыслили они, говоря земным языком, заговор. Увидев, какие прелестные родились у Адама и Евы внучки и правнучки, как они расцвели и похорошели, войдя в девическую пору, сыны неба возжелали их. Девы, уже несшие грех праматери Евы, совершили повторное грехопадение, открывшись перед ангелами-соблазнителями. Произошло зачатие. Родились младенцы. И всё бы ничего, прости Господи такое моё послабление, но росли те новорождённые не по дням, а по часам. И выросли они в исполинов, во много раз превышающих земных людей. Их становилось всё больше и больше. Великаны были непомерно прожорливы. Где год кормилась семья – нефилиму хватало на неделю. Голодные, они свирепели и разбойничали. Опустошали силой закрома, на корню объедали поля. А когда пищи не стало, принялись поглощать людей, не чинясь и не разбираясь, в том числе младенцев. Вопль ужаса, вознёсшийся над землёй, достиг Господа. Узрев открывшуюся картину, Всевышний воспылал гневом. Вначале покарал падших ангелов, бросив их в преисподнюю, а потом обрушил на землю потоп, дабы уничтожить всю новую поросль, нарушившую Его заповеди, не щадя ни старых и ни малых. И нашёл лишь одного праведника, достойного Своего промысла, а стало быть, жизни – Ноя.
А потом тебе открылись истоки – земля Гиперборейская, как в земном бытовании называлась прародина человеческая. Именно там Господь начал устроение земного мира, там явил на Свой Божий свет Адама и Еву. Там был тот сад, что зовётся Эдемским. А в нём древо познания. Там случилось первое грехопадение. Оттуда у прародителей, изгнанных из Эдема, пошли дети и внуки. Потом случилось второе грехопадение. А следом на неразумных и несчастных обрушился тот самый всемирный потоп.
Спустя время и времена человечество вновь расплодилось. И что бы ему не жить в добре да заботе друг о друге, как наставлял Господь. Но хитроумный дьявол заразил людской род проказой эгоизма. Заповедью Всевышнего о братской любви люди стали пренебрегать, начали хладеть друг к другу, забыв минувшие беды и несчастья. И тогда Господь послал на землю новое испытание, сместив земные балансиры, отчего в благословенных землях, где жить бы и жить в любви и согласии, повеяло ледяной стужей. Люди потянулись в поисках телесного тепла в иные места, растекаясь по лицу земли всё дальше от прародины. Они говорили на одном языке, на котором от рождения говорил ты. Но со временем многие разбрелись так далеко, что стали забывать истоки своей речи. К тому же единая прежде земля разделилась на несколько материков, и человечество утратило своё изначальное единство.
Русским, по воле Господней, досталось самое большое пространство на земле. Тебе зримо предстали разные времена и царствия. И ты мог видеть, как жизнь, подобно морским волнам, то затихала на этих просторах, то вновь возвращалась сюда. Времена ослабления рода сменялись веками расцвета. Чужеземцы, застолбившие было уделы ушедших русичей, пеняли на несправедливость, когда то здесь, то там появлялись русские дружины и корабли, ибо не сразу понимали, что это русские витязи возвращаются на исконные, Богом данные земли.
А ещё тебе было дано понять и прочувствовать, что Россия – удел Богородицы, и всё самое важное на этих пространствах совершается по Божьей воле. И никакие внешние призывы и веяния здесь неуместны и более того – противны Богу как ересь.
Император, видимо, до конца не определился, как себя с тобой держать. На расстоянии, сидя за столом со львиными ножками, а ты – стоя перед ним; так ведь ты – не порученец, хотя и чин какого-то разряда. Пригласить за кофейный стол – тоже вроде не с руки: первая встреча и такое сближение, даром что вы почти ровесники, разница всего в три года…
Всё сложилось как-то само собой. Ты учтиво поздоровался. Дождался его приветствия. Шагнул от дверей вглубь просторного кабинета. Он тоже сделал шаг навстречу. Ты извинился, что не прибран, четверо суток в пути, запылился, на сапогах грязь… Фельдъегерь гнал от Псковщины до Москвы без остановок. И даже здесь, перед аудиенцией, не дал хотя бы побриться, а прямо – в Кремль и сюда в Большой дворец.
Ты сделал ещё шаг. Поморщился от своей неловкости. Всё ещё качает, добавил извиняясь, и зябко передёрнул плечами – в дороге продуло. Взгляд твой потянулся к огню. Это не ускользнуло от внимания императора. На твой безмолвный вопрос он кивнул и приглашающе повёл рукой. Ты прошёл к камину. Хотелось встать спиной, чтобы жаром обдало поясницу. Но встал вполоборота, оставляя место у просторного камина императору-великану.
Принесли кофий на подносе и булочки. Каминная доска оказалась для тебя высоковата. И хозяин велел поставить столик. Ты сделал несколько глотков и, почуяв, как от тепла внутреннего и внешнего тягостный сгусток в груди размякает, благодарно кивнул.
Теперь можно было начать разговор. О чём? Император не был дипломатом. Он был военным. Ходить вокруг да около не умел. Потому с солдатской прямотой спросил о главном: «Случись тебе оказаться в Петербурге 14 декабря, где бы ты был?». «На площади, государь, – ответил ты, глядя снизу вверх, но не отводя глаз, – там, где были мои друзья. Вы – человек военный, для военного предать своих – навсегда потерять честь. А это смерти подобно». Прямой ответ на прямой вопрос удовлетворил императора. Недолго мешкая, он предложил тебе мировую, благо у него было торжество – только что состоялась коронация.
На столе императора ты приметил знакомые корешки – это была «История Государства Российского» Карамзина. Прекрасный повод переменить тему. И ты им воспользовался. Император благоговел перед этим трудом и, само собой, перед его покойным автором. О чём и сказал, лаконично и твёрдо. Ты тоже молвил доброе слово, и было видно, что император оценил, как мягко и нежно ты говорил о своём старшем друге и наперснике. Тут вы были единомышленниками. То-то у обоих заблестели глаза, когда вы заговорили о предмете, словно вручили друг другу верительные грамоты. Даже, как бывает в разговоре, заторопились один перед другим, отмечая любимые места и стараясь донести их красоту и мощь до собеседника. Труд удивительный, говорил император. Ты кивал и соглашался: титанический труд. Отыскать по монастырям и книжным хранилищам летописи, инкунабулы, фолианты, писцовые книги, прочитать их, осмыслить, воплотить в тысячи страниц рукописи – такое под силу только незаурядной, волевой личности, которая твёрдо и неуклонно идёт к намеченной цели.
Так продолжалось некоторое время. Но ты обратил внимание, что император использует только превосходную степень, оценивая труд Карамзина. А ты привык оглядывать предмет со всех сторон, отмечая не только достоинства, но и недостатки. То, что уже второе столетие русская история, как сапог, перекраивается по немецкой колодке, тебе и твоим единомышленникам было понятно. И Карамзин тут внёс немалую лепту, заложив, по сути, канон. Так было угодно романовской династии, где в четвёртом правлении царила немецкая кровь. Новый император целиком соглашался с такой установкой, любуясь династическим зерцалом, в котором видел уже и себя. Напрямую сказать об искажении отечественной истории ты не мог. Но и соглашаться и безмолвствовать тебе не пристало. В двух-трёх выражениях ты мягко перевёл внимание державного собеседника на более далёкие времена, когда правила другая династия. Вспомнил славные победы Дмитрия Донского, Александра Невского… Потом процитировал Карамзина
Император поначалу насторожился, снова вытянулся во фрунт, пальцы заложив за полу мундира. Но чем дальше длилась твоя речь, тем, увлекаясь, он всё больше расслаблялся, пока не облокотился на каминную доску, подогнув колени, и едва не сравнялся с тобою в росте.
О чём ты говорил? О народе. Простые казаки, немногочисленная дружина Ермака вернула России утраченную некогда Сибирь. При этом действовали казаки не столько мечом, сколько крестом и природным разумом. Это ли не историческое деяние, достойное летописного памятника, а также бронзового изваяния?! Новгородское вече, существовавшее ещё до крещения Руси, показало пример ярчайшей, превосходящей греческую, демократии, где во главе правления становились выходцы из простонародья, отличавшиеся природной смёткой, волей и справедливостью. А поморы, якобы дикого севера! Простые мужики ладили парусники – кочи да лодьи, на которых издревле, ещё до начала Московского княжества, ходили в Арктику, на Грумант, под самым северным полюсом утверждая становища. Разве эти деяния не достойны исторической памяти?
Помянув поморов, ты тут же вспомнил Ломоносова, выходца из мужиков, ставшего академиком. На память процитировал начала ломоносовского трактата «О размножении и сохранении российского народа». В этой формуле – первостатейная задача государства на все времена. Это ты подчеркнул особо, глядя императору в глаза. А чтобы убедить, что доверительное и заботливое отношение власти к народу окупается сторицей, привёл примеры ближние: Дмитрия Пожарского и Козьму Минина, спасителей Отечества, князя и простолюдина; Суворова, за которым его пехотинцы шли в огонь и в воду, штурмовали Чёртов мост и готовы были устремиться чёрту в зубы; Кутузова, которому армия верила безоглядно, и наконец, пращура – императора Петра Алексеевича, который выискивал единомышленников не только из знати, но и из простых людей, обладающих природными, от Бога данными достоинствами.
Развернуть перед императором тот изначальный свиток, что открылся тебе на русском перепутье, ты не решился. Однако отказать себе в том, чтобы поделиться обретёнными знаниями, не мог. Сперва хотел поведать об исполинах и напомнить, что прообразы их появились в «Руслане и Людмиле» – голова великана, а ещё в «Сказке о царе Салтане…» – тридцать три богатыря. Да тут же осёк себя, решив, что это бахвальство, к тому же у тебя исполины – не злодеи. Потому перевёл на другое: напомнил о списке «Слова о полку Игореве», оригинал которого сгорел здесь, в белокаменной, во время наполеоновского нашествия. Император, не большой знаток словесности, кивнул и почему-то вспомнил, что эту находку признал как раритет академик Шлёцер. Замечание это резануло твой слух. Один из врагов Ломоносова, доживший до глубокой старости, немец по происхождению, в начале этого века был жалован русским орденом Святого Владимира и дворянством. Ломоносов, верно, в гробу перевернулся. За какие заслуги? За то, что обворовал древние книжные хранилища и перековеркал историю Руси? Мигом вспомнился Павел Каверин, друг лицейской юности, лихой гусар: до войны 12-го года он слушал лекции в Геттингенском университете, где в своё время преподавал Шлёцер, и своими глазами видел шкафы, набитые русскими раритетами. А то, что Шлёцер признал русскую находку, так невелика честь. За жалованный орден сказал одно, а потом всё равно гнул свою норманскую теорию. Но вступать в пояснения ты не стал. Перевёл внимание на письменность. На Руси писали на берёсте, в древних школах – на грифельных досках, а ещё использовали для словесности деревянные дощечки. Вот на таких было написано и «Слово…».
«О Бояне, соловью старого времени! А бы ты сия полки ущекотал, скача славию по мыслену древу…» – прочитал ты на память и тут же взялся пояснять: – О чем это «скача славию по мыслену древу»? Боян был древний – незапамятных времён – певец, творил ещё до изобретения папируса, а потому, по тогдашнему обыкновению, писал на деревянных дощечках. И чтобы не вдаваться в долгие пояснения, ты сослался на древнего арабского историка Ибн-Эль-Недима, который оставил свидетельство о письменности русов. Письменность здесь, на русской земле, была развита задолго до Кирилла и Мефодия. Русские начертания есть на египетских пирамидах, есть в Азии и в Америке, да едва не на всех материках. Есть они на раритетах Древней Греции. О чём это свидетельствует? О том, что среди русичей было немало образованных, понятно, по тем временам, людей. А такие были востребованы во все эпохи. Есть множество свидетельств, что среди римской и греческой знати было множество русичей, кто своим умом и доблестью достигли жизненных высот.
Тут ты вновь возвратился к «Слову о полку Игореве», приведя слова о Бояне: «А бы ты сия полки ущекотал… рища в тропу Трояню». Как это понимать? Карамзин заключил, что слова «в тропу Трояню» (in via Trajani) означают в путь Траянов. Но, спрашивается, можно ли что-то воспеть в чей-то путь? Поют в лад кому-то, но не в путь. К тому же в оригинале говорится, что речь идёт о чём-то троянском, а не Траяновом. Да и дальнейший текст «Слова…» это повторяет: «вступила девою (здесь об обиде) на землю Трояню», то есть речь идёт об Илионе, другом имени Трои. Стало быть, в чём смысл обращения к Бояну, певцу древности? А в том, что если бы ты, Боян, воспел полки Игоревы, ты бы так же воспел их, как и войну Троянскую, т. е. теми же словесным образами и оборотами, тем же своим высоким языком. А поскольку самое величественное произведение о Трое «Илиада», то можно заключить, что «Илиаду» написал русич Боян, а не некий там Омир, неведомо где и когда родившийся.
Император в продолжение твоего долгого монолога безмолвствовал. Он был поражён не столько фактами, сколько твоими неукротимо-вдохновенными речами, и от всего этого явно устал. Ты это почувствовал и, по сути, на полуслове умолк. Но, может, это было и к лучшему. Потому что неизвестно, как он воспринял бы твоё умозаключение о Древней Греции и всём античном мире. Ведь то, что ты постиг на перепутье снежных дорог, тебя и самого поразило. Древняя Греция и Древняя Русь, оказывается, были сообщающимися сосудами. Более того, русичи и стояли у истоков этого царства-государства. Услышь такое государь, чего доброго, почёл бы тебя за сумасшедшего, а он, едва окончилась аудиенция, выйдя к вельможам, во всеуслышание заявил, что имел беседу с умнейшим человеком России.
Ты окончательно осознал своё назначение и старался сдерживать свои безумства. Но сердце подчас летело быстрее разума. Так произошло в тот год, когда ты отправился на Кавказ в действующую армию. На пути туда тебе был дан остерегающий знак – ты увидел гроб с телом убитого в Персии Грибоедова. Но не одумался. А достигнув передовых порядков, тут же ринулся в гущу боя. Могли ли отвести неминучую беду крылья твоего бедного ангела-хранителя?! Не иначе Архангел Михаил, воевода небесных сил, оградил тебя от погибели.
То же было и через год, когда воля провидения затворила тебя в Болдине. Близилась пятая годовщина декабрьской смуты, грозившая напастями. И вышней волей была попущена холера, центр которой пал как раз на Поволжье. Сто дней ты обретался в карантине. Стремясь к невесте, норовил пересечь заставы, но тебя всякий раз возвращали обратно. На очередном таком перегоне ты почувствовал недомогание. Заключил, что, как ни берёгся, всё-таки заболел. По счастью, на ту пору на почтовой станции оказался один опытный человек. Не лекарь, но весьма осведомлённый в различных практических делах обрусевший немец, то ли преподаватель, то ли секретарь какого-то коммерческого училища. Он-то и развеял твои худшие опасения. Пощупав лоб и запястье, он заключил, что это не холера, а обыкновенная простуда. При этом выругался: «Доннер ветер!», тем пояснив, что попутчика где-то продуло. Мало того, он тут же и лечение назначил. Велел служке принести чаю. Из большого чайного бокала половину отлил, а долил в него золотистого гаванского рома. Тебе ничего не оставалось, как довериться этому человеку. Выпив пуншу, ты лёг, он укрыл тебя шинелью, а сверху накинул ещё одну. «Утро вечера мудренее», – с лёгким акцентом заключил он. И действительно. За ночь пропотев, ты в утрах встал совершенно бодрым. И на радостях по случаю счастливого выздоровления закатил пир, велев станционному смотрителю метать на стол всё, что есть в закромах. Вот тогда за пирушкой ты в знак доверительности и поведал немцу-попутчику свою тайну. Это было, по сути, то, что ты прежде открыл императору.
Аудиенция у императора принесла вольную. Тебе была дарована свобода и право жить в любом месте Российской империи. Ты не выбирал: Москва, Петербург и время от времени – деревня. Выбора по существу не было. Но знал бы ты, что тебе остаётся всего десять лет жизни, может, переменил бы эту череду, сделав центром помыслов сельскую вотчину.
Счастлив ли ты был, обладая Божественным даром первого поэта?
Счастлив ли ты был, обладая первой красавицей России?
Ты сам ответил на эти риторические вопросы к своему исходу:
Аукнулась Святогорская ярмарка. Ты заявился на неё в алой канаусовой рубахе и казачьих шароварах с красными лампасами, заправленных в юфтевые сапоги. Держа в руке просторную шляпу «боливар», ты извлекал из неё тёмные вишни и косточками норовил в кого-нибудь пульнуть-стрекануть, предпочитая, понятно, близких по духу мальцов-огольцов. Очередная косточка попала в белобрысого отрока, тот показал тебе язык. Ты расхохотался и оделил его щедрой вишнёвой горстью. Крестьянские дети пугливы и робки, коли чужого увидят. А этому, конопатому да веснущатому, – хоть бы что, держится на равных. Мало того, сам задирает: «А давай, барин, в ухоронки играть». «Как это?» – спрашиваешь ты. «А мы с ребятнёй, – показывает он на ватажку сверстников, – ухоронимся, а ты будешь нас искать, а коли не найдёшь – вишни наши. – И уточняет, ухмыляясь: – Вместе со шляпой да… енеральскими портами». «Идёт, – отвечаешь ты. – Только я хоронюсь наперёд, чтобы было справедливо. Вас ведь больше. И… вместе с вашими портками. Найдёте меня – портки верну. Да с моими в придачу». Ватажка, окружившая тебя, призадумалась: портки хоть латаные-перелатаные, а свои. А взамен что? А ну как домой придётся возвращаться беспортошными. Не миновать порки. «Стережётесь? – усмехнулся ты. – И правильно делаете. А то ужо так ухоронюсь, ни одна собака не сыщет!»
Ухоронился…
Начало марта. Близится 40-й день. 9-го числа ты,
Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Александра, и прости ему вся согрешения вольная и невольная, и даруй ему Царствие Небесное.
И ещё, Господи, молю: дозволь его светлой душе наведываться по весне, в начале лета, в эти благословенные пределы и, облетая милую вотчину одухотворённым жаворонком, петь величальную Твоему земному творению.
И вы моли́тесь о том, его друзья и заединщики. И в первую голову вы, милостивый государь Василий Андреевич Жуковский, душеприказчик, коему и адресую сии записки.
Доктор Выжлецов сидел перед открытым шкафом. На верхней полке стояли папки с наиболее интересными случаями душевных заболеваний, а также образцы различного творчества больных. Здесь были рисунки путешествия на Марс, где преобладал красный цвет, их оставила знатная барышня, год назад покончившая с собой. Здесь покоились письма к Жанне д'Арк, деве-воительнице, от любви к которой скоротечно истаял пылкий юнкер. Здесь находились докладные записки в Сенат, как в промышленных целях использовать ледники Северного Кавказа, – их оставил бывший чиновник, статский советник.
Доктор Выжлецов пребывал в задумчивости. Перед ним лежала рукопись. Стопку исписанных листов принёс фельдшер Ломанов – было это третьего дня, – а ещё он доложил, что новый больной исчез.
– Как исчез? Куда исчез? – машинально переспросил доктор, глядя на листы, исписанные прекрасным каллиграфическим почерком.
– Не могу знать, – ответил фельдшер и, точно фокусник, вытащил из-за спины какой-то серый свёрток.
– Что это? – всё ещё пребывая в послеобеденной задумчивости, спросил доктор.
Фельдшер Ломанов, загадочно тараща глаза, развернул свёрток и двумя руками встряхнул его, как до того медбрат Гурий встряхивал смирительную рубаху. Это оказался тот самый наматрасник, в который был облачён странный пациент. На лице фельдшера плавала иезуитская улыбка. И этим встряхиванием, и этой улыбкой он словно говорил, что потворствование душевнобольным, игра с ними в душевность до добра не доводит.
Беглый осмотр башенки подтвердил: в помещении, действительно, никого не было. Вернувшись в кабинет, доктор Выжлецов демонстративно захлопнул дверь перед носом по-прежнему ухмылявшегося фельдшера Ломанова и сел за стол.
Рукопись пациента, который назвался Александровым, доктор прочитал, а прочитав, ещё больше озадачился. Он вновь поднялся в башенку. Не заходя внутрь, снова осмотрелся, на сей раз более внимательно. Кровать без матраца, намертво привинченная к полу, в дальнем углу от входа маленький откидной столик и такое же сиденье. Ничего здесь не напоминало о пребывании исчезнувшего пациента. Но… Тут взгляд доктора снова и будто невольно потянулся к столу. На поверхности стола близ стены лежало перо. Это было не то перо, какими обыкновенно писали в больничке – петушиные, реже гусиные огрызыши. Это было большое, белое и, чувствовалось, упругое перо, от которого – что становилось всё явственнее с наплывом сумерек – исходило слабое свечение. Доктор шагнул к окну, которое выходило во двор. Двое мальчишек, дети истопника и кухарки, обрадев оттепели, катали снеговика. Он медленно и чуть боком, держа в поле зрения стол, перешёл к противоположному окну, которое было обращено на пустырь. На подоконнике лежал снег. Слева темнел какой-то росчерк. Мелькнула догадка, и он даже покосился на стол, но тут же зябко передёрнул плечом и заключил, что это с кровли упала сосулька. Потом перевёл взгляд на забор, редко утыканный гвоздями. В прогале меж двумя штырями снег был сбит. Птица, наверное, голубь или воробей, решил доктор, не пожелав продолжать обследование, да просто, видимо, ветром сдуло.
Три дня доктор Выжлецов пребывал в задумчивости. Надо было принимать решение. Он заварил свежего цейлонского чаю и тяжело уставился на рукопись. Как с нею поступить? Отправить адресату, то есть В. А. Жуковскому, воспитателю наследника престола, или передоверить это настоятелю Святогорского монастыря отцу Геннадию, под опекой которого находится больничка?
Чай был выпит. Решение принято. Доктор сделал так. Рукопись сложил в обычную папку, в каких хранились скорбные листы – истории болезни. Скрепил её бечёвкой со старыми папками, которые лежали на верхней полке шкафа. Запихал этот тючок на самый низ, а потом, пораскинув ещё, задвинул во второй ряд.
Доктор рассудил здраво. Передать эти листы по назначению или даже через посредника, описав, откуда и при каких обстоятельствах они взялись, – значит подвергнуться риску. Ведь при известном раскладе тебя самого могут принять за сумасшедшего, и тогда ты не просто лишишься казённой оплачиваемой должности, – чего доброго, сам угодишь в эту богадельню. А чтобы уж совсем избавиться от наваждения, доктор раскрыл журнал приёма больных, самолично извлёк злосчастную страницу с именем исчезнувшего странника, а нумерацию последующих поменял. С глаз долой – из сердца вон, говорят в народе.
Единственно, о чём ещё подумал доктор, надо как-то поощрить фельдшера Ломанова, чтобы он помалкивал об этом происшествии. А медбрат Гурий – сила есть, ума не надо – давно уже сам всё забыл.
Сибирский рекрут Иван Паутов попал на германскую весной 15-го года. А уже в августе, как раз в годовщину начала войны, травленный ипритом, он запутался в спирали Бруно и угодил в немецкий плен.
Команду пленных пригнали в городок Пирна, расположенный недалеко от Дрездена. Квёлого Ивана назначили в распоряжение бургомистра. Он был обязан топить печи в здании ратуши. Но бургомистр герр Кранке оказался, как и все немцы, человеком расчетливым. Он заставил Ивана отапливать не только ратушу, но и свой собственный дом, хотя видел, насколько тяжело пленному таскать уголь и дрова: закашляется Иван – аж в три погибели согнется от тех поганых газов. Единственно, о чем распорядился герр Кранке, чтобы облегчить участь русского – это давать тому ежедневно стакан молока.
Шли недели и месяцы. Иван довольно быстро научился говорить по-немецки, без труда объясняясь с обитателями дома, а понимал, о чем немногие догадывались, и того больше.
Семейство у Кранке было большое: пять дочек и сын. Дочки росли некрасивые и послушные, а сын – Дитер – красивый и ершистый. Дитеру исполнилось семнадцать, он много читал и имел обо всем собственное мнение. Когда старший Кранке, топорща кайзеровские усики, торжественно говорил о фатерлянде, о каких-то Нибелунгах, младший помалкивал. Но стоило герру Кранке перейти на текущие события, Дитер начинал язвить, явно не разделяя взглядов фатера.
– Это все социалисты! – свирепел герр Кранке. – Это они мутят воду! – и при этом тыкал в окно, за которым текла Эльба. Сначала Иван не понимал, что господин бургомистр имеет в виду. Но постепенно до него дошло: те коварные социалисты обретаются в соседней Австро-Венгрии, и зараза от них в буквальном смысле приплывает в Германию по воде.
Ту часть Австро-Венгрии, где Эльба именуется Лабой, герр Кранке чуть презрительно называл Цислентанией, а Дитер – только Богемией или Чехией. И в этом оба были непоколебимы.
Однажды, когда Иван чистил дымоход, он услышал голос Дитера. Младший Кранке что-то читал. Не все Иван слышал, не все понимал, но заинтересовался и, сдерживая кашель, перешел в смежную комнату. Дитер читал какую-то странную историю. Речь в ней шла о человеке, который превратился в паука. Звали человека-паука Грегор. Дочитать до конца Дитер не успел – в гостиную вкатился герр Кранке.
– Опять своих социалистов читаешь! – топнул он ногой. – Да вдобавок сестру с пути сбиваешь!
Старшая из сестер тенью метнулась мимо Ивана.
– Это не социалист, – по слогам произнес Дитер, голос его звенел. – Это писатель. Он из Праги. Но пишет по-немецки. К тому же он – новый лауреат премии Фонтане.
– Лауреат, – голос старшего чуть понизился, однако от своего он не отступил. – Все едино! Там в Праге…
Разговор двух Кранке на этом оборвался, а Иван еще долго находился под впечатлением от того неоконченного для него рассказа: человек, ставший пауком, – возможно ли такое?
В родные кержацкие места Иван Паутов вернулся осенью 17-го года. Дальняя дорога, бескормица, сырая погода – все это обострило его недуг. Он без конца кашлял и днями отлеживался на полатях.
– Грудная жаба, – поясняла родня сердобольным соседям.
– Паук сидит, – слабо торкая в грудь, поправлял Иван.
Шло время. Заботы родни, знахаркины травки-муравки да домашнее – не чета разведенному немецкому – молочко пошли на пользу. Иван оживился, окреп, кашель его пригас, через пару лет он женился. А в 20-м у них с Марьей родился сын. Иван назвал младенца Францем, как того пражского писателя. А односельчане заключили, что и впрямь у Ивана завелся паук, только при этом торкали не в грудь, а крутили возле виска.
Франц рос ребенком хилым и бледным. По росту он нагнал сверстников годам к двадцати, а телесной силой так и не сравнялся. Когда пришел ему срок служить, в кадровую его не взяли. Но на второй год войны, когда гребли всех подчистую, Франца зачислили в нестроевую часть, а потом перевели в роту химзащиты, которая дислоцировалась в районе Байкала.
В августе 45-го рота химзащиты в составе наступающих войск перешла границу марионеточного государства Маньчжоу-Го. Задание было предельно кратким: проверять источники воды на предмет ее отравления. А еще бойцы роты получили от особиста ориентировки. В них были сведения о нескольких личностях. Один был японец, командир специальной команды, которая занималась жестокими экспериментами над людьми, в том числе похищенными красноармейцами. Имя его Франц так и не запомнил. А еще один оказался русским, по фамилии Родзаевский. К описанию прилагалась фотография. У него был высокий лоб, прямой нос, пышные усы, окладистая борода и очень добрые глаза. Он походил на отца Франца – Ивана. Но оказалось, что это не кто-нибудь, а главарь русской фашистской партии, которая была создана в Маньчжурии и обосновалась в Харбине. Принадлежность к этой партии подтверждала свастика, на фоне которой был запечатлен человек в ориентировке.
Ни Родзаевского, ни того широколицого японца бойцы роты химзащиты не встретили. Но зато они наткнулись на отравленные колодцы. А взвод, в котором служил Франц, был искусан не то скорпионами, не то тарантулами.
Взвод погиб. В живых остался один Франц – его пауки не тронули. Через сутки рядового Франца Паутова так и обнаружили среди окостеневших в судорожных позах трупов.
Тихого, отрешенного бойца доставили в госпиталь. Он всю дорогу молчал. Молчал он и в приемном покое, и в палате, и на процедурах, а если отвечал, то только односложно: да, нет, не знаю. Франц сторонился людей и, уходя из палаты, все свободное время пропадал на пруду. Там он часами наблюдал за всякой ползучей живностью. По поверхности затянутого ряской пруда бегала голенастая водомерка. Ещё Франц знал сенокосца – у этого паучка самые длинные лапки. А вот того жёлтого паука о четырех передних и четырех задних лапках он видел впервые. На жёлтой полосатой спинке чернели иероглифы, похожие на те, которые значились в ориентировке на секретную самурайскую команду «Токуму кикан». Наблюдая за поведением паучих пар, Франц заметил, что пауки поедают друг друга.
В октябре Франца Паутова выписали из госпиталя, вручили медаль «За победу над Японией» и комиссовали. Куда податься, он не знал. Отец с матерью к той поре умерли, а дом в селе сгорел от молнии. Тут подсобил Францу командир роты, прежде начальник лаборатории на военном заводе. Он тоже лечился в госпитале и после демобилизации собирался вернуться к себе на завод, который располагался под Челябинском.
– Айда со мной! – похлопал он Франца по плечу. – Пристрою на производство, а нет – стрелком в охрану пойдешь. Там обмундирование казенное, спецпаек…
Так Франц Паутов попал на военный завод. И завод, и поселок при нем находились за глухим многометровым забором. Дух там стоял густой и тяжелый, словно туда не проникал даже неподрежимный ветерок.
Жизнь у Франца за глухим забором была сытая, но однообразная: завод – общага, завод – общага… Иногда в дни получки он выпивал. Но по причине слабости здоровья и житейских обстоятельств ни веселья, ни вдохновения он не испытывал. Изменения в жизни Франца произошли лишь тогда, когда он встретил Клаву. Клава тоже работала на производстве. Красавицей она не была, зато была работящей и покладистой. В 50-м году у них родилась дочь. Назвали её Генриеттой. А еще через пять лет им выделили половину семейного коттеджика.
Генриетта, которую в обиходе звали только Гетой, росла существом слабым и тщедушным. В двадцать лет она выглядела, как угловатая двенадцатилетняя девочка. Кто польстился на эти бедные прелести, так и не узнали: то ли какой-то прыщеватый краснопогонник, то ли командированный шалопут. Но Гета забеременела, живот у неё раздался, к концу срока она не могла уже его таскать. К той поре отец и мать Геты умерли, не дотянув даже до пенсии. Подкармливала Гету сердобольная соседка, которая жила в другой половине коттеджика.
Новорожденный появился на свет в начале ноября 71-го года. У него оказалось четыре ручки и четыре ножки, а головка была одна. Гете предлагали его оставить в роддоме, намекая, что Челябинский мединститут ей даже заплатит. Но она не согласилась и унесла свое многочленистое чадо домой.
Назвала Гета своего отпрыска Германом. Был он неуклюжий, неловкий. Ходить не мог, даже когда подрос. Оказывается, одна нога – мало, а четыре – много. Потому Герман не ходил, а ползал. Гета – вся в отца – была человеком нелюдимым и малоразговорчивым. Герман вообще не научился говорить. На улице он никогда не бывал, ползал только по дому, особо полюбив чердак.
Жила Гета со своим отпрыском бедно, можно сказать, в нищете. Зарплаты уборщицы на двоих не хватало. А уж когда Герман стал подрастать, да в стране начались перемены – и подавно. Перебивались с хлеба на воду.
Как-то Гета заметила, что Герман ловко плетет ремешок, орудуя всеми своими конечностями. Она показала ему пустую авоську и кинула на пол несколько разноцветных шнурков. Герман понял, что она хочет. На другой день на спинке стула висела красивая авоська. Гета продала это изделие соседке. Вот с того и пошло. Гета обшаривала закоулки заброшенного производства, копалась на поселковой свалке и притаскивала домой веревки, шнуры, обрывки тросов и кабелей. Иногда среди вороха прочного старья оказывались пучки конских хвостов или коровьи жилы – это добро Гета добывала на бойне. А Герман все это барахло перебирал, сортировал и целыми днями плел и вязал. Он плел ремешки для часов, брючные ремни, головные уборы, вязал авоськи, гамаки, рыбацкие сети. Ремешки Гета сбывала в заводском профилактории, сумки продавала хозяйкам, гамаки – дачникам, а сети – рыбакам.
Герману исполнилось двадцать. Был он костистый, узкоплечий, но сила в его многочисленных конечностях была необыкновенная: он мог разорвать любую веревку, перегнуть и сломать любой кабель.
К этой поре в поведении Германа что-то стало меняться. Его сопение, которое раздавалось из-за перегородки, все больше и больше беспокоило бедную Гету. Она уже не просто осторожно, а с изрядной опаской приближалась к Герману, а спала с некоторых пор чутко и тревожно.
Работала Гета по-прежнему уборщицей, только теперь как проверенный кадр мыла полы в заводоуправлении. Однажды, как всегда, она вернулась с работы поздним вечером. Щелкнула в прихожей выключателем – свету не было. Гета толкнула дверь, на ощупь, привыкая к потемкам, двинулась в комнату и внезапно угодила в сети. Она судорожно метнулась назад, в сторону, но из тенёт не освободилась, а запуталась еще больше. Сети были прочные – их заказывали на выдру. Гета долго билась, пытаясь вырваться из пут, стенала, умоляла. Но сети все туже окутывали её, и, свернутая в кокон, она задохнулась.
Дня через три в двери постучала соседка – та самая, что жила с другого конца. Двери оказались открыты, свет горел. Она вошла, окликая Гету. В ответ донесся какой-то звук. Женщина прошла в комнату и вдруг замерла. В сетях в глубине комнаты свисали лоскутки. Это были лоскутки поношенного платья, которое она, соседка, недавно подарила Гете. Ужас охватил бедную женщину. Она попятилась, кинулась к дверям. Увы! Выход был перекрыт сетью. Метнулась она туда-сюда, попробовала раздвинуть тенёта и запуталась.
Потом также попали в сети её муж, их дочь…
Герман долго оставался в пустом коттедже в полном одиночестве. Пищи хватало. Тревожило другое – в доме не осталось сырья для плетения и вязания. Он не по разу обшарил все углы – ни веревок, ни шнурков нигде не было. На глаза Герману попалась электропроводка. Он выдрал ролики, а потом потянул провод. На сломах заискрило. Однако электричество не действовало на Германа – он чувствовал только легкое и даже приятное пощипывание.
Когда электропроводка была связана в сеть, Герман выполз на улицу. Пища и сырье кончились, больше в доме делать было нечего.
По задворкам коттеджей проходила высоковольтная линия. Меж мощными металлическими опорами висели толстые кабели. Подобные кабели, обрезки их уже попадались Герману. В иных оказывалось много разноцветных проводков, приятных на ощупь и удобных в мелком плетении. Орудуя всеми своими конечностями, Герман пополз на опору. Череп с костями, нарисованный на щитке, его не остановил. Достигнув нижней реи, Герман взялся за кабель. Сначала содрал оплетку, потом стал сгибать провод. Тело Германа и все конечности пронизало потрясающе-звонким потоком, он даже зажмурился от вожделения. Конец кабеля, искря во все стороны, полетел вниз. Он упал на кровельное железо, на металлические трубы и дымники. Снизу из домов донеслись вопли. Герман понял, что ловчая сеть может быть и без ячеи, но в такую невидимую паутину можно поймать ещё больше добычи. Довольный новыми ощущениями и открытиями, он поднял шишкообразную голову. Глаза его устремились туда, куда уходили опоры высоковольтной линии. Провода, тяжело прогибаясь, тянулись к горизонту.
Кольцов (
Неизвестный (
Кольцов. Обождите немного. Садитесь. У меня срочно в номер. Сейчас закончу. (
Незнакомец (
Кольцов (
Незнакомец (
Кольцов. Что именно?
Незнакомец. Про одну-единственную тревогу…
Кольцов. Я цитирую журнал. (
Незнакомец. А сами-то там бывали, на Соловках?
Кольцов. Нет. Но при первой возможности…
Незнакомец (
Кольцов. Немного. Но всё-таки. Из этого же, кстати, журнала… Вот. (
Незнакомец. Верно-то верно. Но я не об этом. Что там творится – вы знаете?
Кольцов. А вы там были?
Незнакомец (
Кольцов. За что?
Незнакомец. А в облаву попал.
Кольцов. Не понял…
Незнакомец. Спекулянтов ловили, ну и меня случайно загребли…
Кольцов. А нельзя подробнее?
Незнакомец (
Кольцов. Ну-ну.
Незнакомец. Сейчас, сейчас (
Кольцов (
Незнакомец (
Кольцов. Успокойтесь. Успокойтесь. (
Незнакомец (
Кольцов. Успокоились? Вот и ладно. А теперь по порядку. Как и куда попали на Соловки?
Незнакомец (
Кольцов (
Незнакомец. К ним самым. Меня же по политике упекли… Прибился, значит, к «каэрам», а они сторонятся. Я же в политике ни бум-бум. Кто такие эсеры, кто кадеты и меньшевики – до сих пор не пойму. Вот они и думают, что я стукач. Пошёл к начальству. Мол, так и так. Переведите в другую роту. Ну, перевели. Там в основном уголовники были…
Кольцов. Извините – перебью. Вот здесь, в журнале, есть статейка. Послушайте: (
Незнакомец (
Кольцов. В статейке?
Незнакомец (
Кольцов. О чем вы? Вам плохо?
Незнакомец (
Кольцов (
Незнакомец (
Кольцов (
Незнакомец (
Кольцов (
Незнакомец (
Кольцов. Валяйте.
Незнакомец. Вот вы говорите – ошибка. А вот то, что вы пишете – это как называется?..
Кольцов. Я делаю обзор журнала.
Незнакомец. Но в журнале-то вот столько (
Кольцов. Вы, наверно, не поняли…
Незнакомец (
Кольцов (
Кольцов. Я вас слушаю.
Чиновник (
Кольцов. Вы пригласили меня, вероятно, по делу.
Чиновник. Вот именно по делу. (
Кольцов. Ну так… В чём дело-то?
Чиновник. Дело в папочке.
Кольцов. Не понял. (
Чиновник. В некотором роде «или». Но и о родителе.
Кольцов. Послушайте!
Чиновник. Мы слушаем вас.
Кольцов. О чём?
Чиновник. Вы же сами говорите «послушайте». А нам бы очень хотелось послушать вас. И выслушать.
Кольцов. Вы пригласили меня…
Чиновник. Мы вызвали вас.
Кольцов (
Чиновник. То ли по службе, то ли лично. Детский вопрос. (
Кольцов (
Чиновник. Вы, Михаил Ефимович! Вы – родитель. Вы натворили. Или как у вас, писателей, – сотворили. Малютка прожил всего несколько минут. «А через два часа испустила последний вздох и мать».
Кольцов (
Чиновник. Неужто не помните. Ваше же творение. Действие происходит в родильном доме.
Кольцов (
Чиновник (
Кольцов. Том, что я написал десять лет назад?!
Чиновник. Двенадцать.
Кольцов. Двенадцать. Так что же вы!.. (
Чиновник. Как сказать?
Кольцов (
Чиновник. Расскажите об этом. Пожалуйста.
Кольцов. Там же все написано.
Чиновник. Хотелось бы от вас… Лично…
Кольцов. Столько лет прошло. Едва ли я вспомню…
Чиновник. А вы попробуйте.
Кольцов (
Чиновник (
Кольцов. Что?
Чиновник. Продолжайте, продолжайте.
Кольцов. А-а? Да-да.
Чиновник. Продолжайте, продолжайте.
Кольцов. «Но главного врача – хирурга в больнице не оказалось. Его вызвали по какому-то вопросу в народный суд. Врач послал своему товарищу записку в суд и начал спешно приготовлять к его приходу все нужные инструменты и медикаменты. Прошло томительно много времени. Посланец вернулся из суда в единственном числе: врача не отпускают. (
Чиновник (
Кольцов. Да. И я это не скрываю. Как всякий писатель имею право на псевдоним.
Чиновник. А ваш брат?
Кольцов. И он как художник…
Чиновник (
Кольцов. «…Хирург вернулся в больницу только после конца разбирательства, через два часа. (
Чиновник. Да, плохо у нас ещё обстоит дело с медициной.
Кольцов (
Чиновник (
Кольцов. С чем?
Чиновник. Сомневаетесь?
(
Чиновник (
Кольцов. Что?
Чиновник. Стало быть, шло особо важное разбирательство. Судили – не догадываетесь кого? – врага народа.
Кольцов. В двадцать шестом?
Чиновник. По-вашему, враги появились только сейчас? А как же тезис о нарастании классовой борьбы? Вы же член редколлегии «Правды». Неужто забыли, гражданин Кольцов? (
Кольцов. Я совершенно ничего не понимаю. Вы меня обвиняете? В чём? Или вы пригласили… вызвали меня в качестве свидетеля? Чего только? Извините, я устал. Я недавно вернулся из серьёзной командировки и до сих пор ещё не могу прийти в себя.
Чиновник. Как же! Как же! Читали! «Наш спецкор Михаил Кольцов передаёт…» Читали! Кто же не читал «Испанский дневник»? Читали. Каждый номер «Правды». Гвадалахара. Толедо. Мадрид. Республиканцы. «Рот фронт!» «Но пасаран!» «Смерть (
(
Чиновник. М-да. Испания. Южное солнце. Жара (
Кольцов. Если будет необходимо – поеду.
Чиновник. Ага. Если необходимо… А когда-то говорили: «При первой возможности…»
Кольцов. Ну, вот что, товарищ. Если у вас ко мне больше ничего нет, я хотел бы откланяться.
Чиновник. Да-да, конечно. Сейчас вам выпишут пропуск. Сейчас! (
Кольцов (
Чиновник. Так он же умер. Или я не так вас прочитал?
Кольцов. Почти.
Чиновник. Ну что ж. Уточним в следующий раз. До встречи, товарищ Кольцов. До скорой (
Роза. Это было её имя и её суть. Имеется в виду белая роза. Редко случается столь точное совпадение имени и человеческой натуры. Овал лица Розы совпадал с овалом распускающегося бутона, а цвет лица – с цветом нежных лепестков. Это совершенство не портили даже густые чёрные волосы. Напротив. Волосы прихотливо оттеняли матовость лица, в котором, казалось, не было ни капли крови. Собирая их в тугую длинную косу, Роза вплетала маленькую, как мазок на китайской акварели, розовую ленточку. И по цвету эта ленточка напоминала её губы.
Для небольшого северного городка, который создан был в военных целях и работал на войну, Роза казалась существом странным и нездешним. Она выглядела укором милитаристской сущности места и времени, но одновременно – и некой зыбкой мечтой, идеалом какого-то далёкого светлого будущего.
Помимо обычной средней школы, Роза занималась в музыкальной. Она училась в классе фортепиано и в ту осень начала последний учебный год. Причём все семь лет Роза отходила в музыкальную школу с одной и той же изящной папкой. На папке была вытиснена лира, а ручками служили два черных шелковых шнура.
Роза жила с родителями в каменном четырехэтажном доме. Его строили пленные немцы. Улица, на которой стоял дом, называлась Полюсная. Она была устремлена, как магнитная стрелка, с юга на север. На этой же улице, только в южном конце, стояла двухэтажная деревянная музыкальная школа. Когда Роза, сосредоточенная на вариациях произведений Листа или Бетховена, шла в южном направлении, то есть к школе, то казалось, что следом за нею крадётся зима. А когда, благоухая музыкой, Роза возвращалась с южной стороны домой, с нею рядом, держась за шёлковый шнурок папки, шагала сама весна.
Такой видел Розу юноша Радий, её ровесник. Он тоже посещал музыкальную школу и жил в соседнем доме. Отец Радия был начальником физической лаборатории и страстным поклонником супругов Кюри. Своих детей он мечтал назвать их именами. С дочерью забот не было: Мария – имя интернациональное. А с именем Пьер в загсе возникли проблемы, тем более что шёл второй год войны. И тогда, помешкав, отец назвал младенца по имени редкого белого металла, который сыграл в жизни супругов Кюри решающую роль.
Радия называли только Радий – и дома, и в обеих школах, и во дворе. Ни Радик, ни Радька – только Радий, до того он выглядел не по годам взрослым и серьёзным. Это впечатление усугубляло поразительное сходство с отцом. Как и отец, Радий был такой же чернявый, такой же кудрявый, такой же изящно-носатый. Отношение к отцу, серьёзному, сосредоточенному человеку, невольно переносилось и на сына.
Лаборатория отца, принадлежавшая военному предприятию, находилась за проходной. Отсутствие надлежащего режима, а ещё необычайное сходство с отцом позволяли Радию бывать там и что-нибудь мастерить. Но в те дни, когда у него бывали занятия в музыкальной школе, отец не дозволял ему приходить сюда. Спор между физиками и лириками, который разгорелся в следующем десятилетии, отец Радия решил досрочно, воздав должное и тем и другим. «Гармония – это порядок!» – поднимал он скобкой большой и указательный пальцы, это напоминало подковку магнита и одновременно вилку камертона.
Радий занимался в музыкальной школе по классу скрипки. Однако душой он больше тянулся к мандолине, потому что мандолина своими линиями повторяла овал лица Розы. Отложив скрипку, Радий глядел на мандолину и подолгу молча говорил с нею.
Это началось три года назад, когда Радий был ещё подростком. Все эти годы Радий неотлучно следовал взглядом и мыслями за Розой. Но Роза упорно не обращала на него никакого внимания или обращала, но не более чем на других. Чего только не делал Радий, чтобы заинтересовать её!
В городке появились первые асфальтированные дороги, и Радий сделал самокат на подшипниках. Высекая букеты искр, он с торжествующим видом лихо пролетал мимо окон Розы, надеясь выманить её на улицу. Но тщетно. Роза не выглядывала в окно.
На другой год среди пацанов городка началось увлечение поджигахами. Полый ключ или запаянная с одного конца трубка, гвоздь на верёвочке, щепотка натолканной в отверстие спичечной селитры и – а-а-а! – шляпкой гвоздя об угол дома. Грохот стоял повсюду, точно во время первой немецкой бомбежки, которую многие горожане ещё хорошо помнили… Радий размениваться на мелочи не стал. Усовершенствовав принцип поджигахи, он в лаборатории отца тайком смастерил пистолет. Причём пистолет не просто грохал – он стрелял. В начале очередного учебного года Радий выстрелил из него в ствол осины, стоящей возле музыкальной школы. Из сквозной осиновой раны потекла бледная кровь, а бурые листья вскоре побледнели. Роза увидела то, что сотворил Радий, но ни изумления, ни – тем более – восхищения он не дождался. Напротив. Роза насупила красивые брови и так прикусила нижнюю губку, что из неё выступила алая кровь. «Золы!» – скомандовала Роза. Юные музыканты живо исполнили повеление своей королевы. И Роза, мешая слова «зло» и «зола», золу и землю и кропя всё это водой, самолично залепила рану осины. А чтобы рана скорее затянулась, перевязала осину лентой из своей косы и наказала своим слугам дежурить тут днём и ночью.
Радий был обескуражен, но виду не подавал. Он собрал вассалов своего королевского двора – разнокалиберных малолеток и выдал им по кусочку мела. На всех заборах, на всех домах улицы Полюсной, на всем пути шествия Розы появились надписи «Р + Р = Л» – даже на дверях её собственного подъезда. Никто из писавших и даже Радий не ведали, что эта формула означает не столько реакцию соединения, сколько деления. А уж итог её знал, наверное, только отец Радия, хотя и тот по причине недостатка опытных сведений толком не понимал, что такое «лейкемия».
Долго искал Радий способ заставить Розу обратить на него её взор, пока не понял, что самое сильное средство – сила искусства, точнее музыка. С помощью музыки, игры или пения сердца дам покоряли не только композиторы и исполнители, но и странствующие идальго, ваганты, миннезингеры… Серенады служили зыбкой, но крепкой лестницей к балконам возлюблённых во все времена.
Для своей затеи Радий выбрал самое зажигательное произведение, которое он знал, – «Чардаш» Монти. Он задумал сыграть эту пьесу так, чтобы гордая Роза, заслушавшись, наконец, раскрыла бы все свои лепестки. А для этого ему пришла в голову мысль усовершенствовать скрипку.
Первую, самую тонкую струну Радий покрыл золотом. Сперва он хотел сковырнуть золотую коронку со своего коренного зуба – такие коронки «на чёрный день» ставили всем членам их семьи, достигшим совершеннолетия. Но потом сделал проще – он откусил кусочек золота от фамильной броши своей бабки, пережившей ещё кишинёвский погром и выжившей из ума.
Вторую струну Радий покрыл серебристым металлом, который стащил из лаборатории отца. Кусочек этого металла хранился в свинцовой капсуле, на которой было написано «Ra», а впереди стояли маленькие цифры «226». Капсула была красивая, но тяжёлая. Радий оставил её на месте, а кусочек металла запихал в нагрудный карман вельветовой куртки, которую носил и в музыкальную, и в обычную школы. Третью струну Радий сплёл из трёх волосин. Одна была из гривы буланого жеребца, который уже месяц летал по арене приезжего цирка-шапито. Другая – из шиньона своей матери – артистки городского драматического театра, а третья – из косы самой Розы. Добыть волос с головы любимой Радий подговорил одного мальца-первоклассника, который осваивал в музыкальной школе геликон. На перемене тот как бы нечаянно, играя с ровесником, окатил Розу водой. Роза была вынуждена расплести набрякшую косу, чтобы высушить волосы и расчесать, вот тут-то шкет и умыкнул драгоценную добычу.
А крайнюю, самую толстую струну Радий свил из ярёмной жилы быка. Эту жилу он добыл на городской бойне. Но прежде чем вить, пропитал её бычьей кровью, последом коровы, а ещё перламутровой канифолью своих жгучих поллюций.
Сыграл Радий задуманную мелодию под вечер тёплого сентябрьского дня, когда наступило бабье лето. Что это была за музыка! Весь дом, где жила Роза, отворил окна. Безумство, необузданная воля, гонимая по бесконечному кругу; неукротимая страсть; безоглядная нежность – тут было всё, что помнили составные новоделанных струн. Люди плакали и смеялись. Но Роза окно не отворила.
Роза полюбила другого. Роза полюбила Бога. Кто был её возлюбленный – говорили разное. Одни – что это Иегова, другие – что Христос. В коротких репликах поминались и адвентисты, и пятидесятники. В те вынужденно-атеистические времена люди стереглись рассуждений на такие темы. Но скорее всего юная Роза не отходила от традиций предков и обратила взоры к богу Яхве. Зачем еврейской девушке искать истину в другой вере? Её имени роднее сады Ханаана.
Ну, а Радий? На исходе бабьего лета, когда зыбкая паутина, как вуаль, облепила лицо судьбы, Радия нашли под березой во дворе Розиного дома. Он застрелился из своего убойного пистолета. Из сердца юноши текла белая кровь. Все говорили, что кровь у него побелела от несчастной любви к беломраморной Розе. Но я думаю, что это не совсем так или даже совсем не так. Кто же называет человека именем радиоактивного вещества, тем более такого, у которого период полураспада полторы тысячи лет!
Перед глазами трубка осциллографа. На круглом экранце – зелёные импульсы. Веду щупом по поверхности. Это сфера. Щуп, как охотничий патрон. Он скользит торцом по титановому боку, и на экране возникают импульсы. То два, то три, то целая гребёнка… Сфера поблескивает чешуёй полировки. В диаметре она метра два – два с половиной. Но стенка её бесконечна. А внутри – я. Где-то на корпусе затаилась трещина. Эти импульсы должны её выхватить. Я чую её. Она тоньше зародыша гадюки. Промельк развёртки… Излом… Ещё… «Вот, – ору я, тыча пальцем в экранец. – Трещина!» – И… просыпаюсь.
Надо мной лицо медсестры. Она меня тормошит, пучит глаза и, прижимая палец к губам, шипит: «Тш-ш, Скатов! Все спят! Тш-ш!»
Очумелый, гляжу ей вслед. Лучше бы промедолу вкатила. А то «тш-ш!». Только и знаете, что «тш-ш!». Другого от вас не дождёшься.
Откидываюсь на подушку, смазываю со лба пот. Что за система такая! Сколько себя помню, всё время «тш-ш!». Сперва родители, потом учителя, потом «старшие товарищи». «Тш-ш» да «ш-ш!». Ничего больше. Стоило чуть попенять, что в королевстве датском что-то не так – «тш-ш!». Стоило усомниться в отечественных ценностях и – упаси Боже – слегка похвалить закордонные – «тш-ш!» А уж о работе, о том, что делается за воротами «конторы», и подавно. «Тш-ш!», «тш-ш!» и еще раз «тш-ш!».
За тот забор я попал в семнадцать лет. Точнее – меня допустили туда. Первый отдел мурыжил с оформлением едва не полгода. Что они там изучали – ума не приложу. Мои школьные дневники? Сочинения о светлом образе Татьяны в свете исторических решений очередного съезда?.. Или, щелкая костяшками домино, подсчитывали мои красные и белые кровяные тельца? Когда в очередной раз я наведался в отдел кадров и сурового вида мужик процедил из-за кованого окна: «Ждите! Документы в Москве», – я призадумался. А и впрямь. Враг хитёр и коварен. А вдруг он охмурил кого-то из моих родичей. Кто из моих родичей мог общаться с иностранцами? Бабушка! В её избе в пору интервенции стояли янки и англичане. Вот! Кто знает, что подсовывали те самые постояльцы вместе с бишками, то бишь галетами? А вдруг какое-нибудь охмуряющее зелье? И бабушка поддалась. И подписала секретное соглашение с той самой коварной Антантой. И все эти годы, будучи бригадиром колхозных полей, работала на иностранную разведку.
Не знаю, ходили ли сыщики вокруг моей бабушки – может, плохо маскировались, может, она хорошо законспирировалась, – но за забор я все-таки попал.
О, этот забор! Бетонная стена в два человеческих роста. По верху – колючая проволока с электроизоляторами. По периметру – вышки, через каждые сто метров – вохра с карабинами, овчарки. С налету такой бастион не одолеешь. В нем только одно игольное ушко – проходная. А через проходную – только по пропуску.
Я миновал эту проходную, попал в цех. Но это оказалось еще не все. Работать предстояло на заказах (каких? – естественно, секрет, ба-альшо-о-ой секрет). А чтобы попасть на заказ, пропуска было мало. К пропуску требовался допуск. А за допуском снова надо было шагать в первый отдел. Пройдешь проверку – поставят тебе в пропуске фиолетовый штампик, к примеру, велосипед. На этом «велике» ты можешь катить на тот самый заказ. Но только на этот. Потому что на другой требуется другой допуск. К примеру, елочка или будильник – это уж что приснится-пригрезится нашим доблестным советским секретчикам.
От кого они все это скрывали? От финнов? Или от китайцев? А может, от американцев?
Передо мной снимок, напечатанный в центральной отечественной газете. Взгляд из космоса. Вот берег очарованный, где находится «контора». Вот цеха, где клепают и ремонтируют субмарины, – так там и написано, поскольку фото американское. Вот дорога, отделяющая заводские корпуса от жилого массива. Вот моя улица. А вот край моего дома.
А что это за пятнышко светится там на крыше? Ау, мистер Глен? Не моя ли маковка то отсвечивает? Не та ли это бабочка, что витает над моим челом? А? А ведь не исключено. Если снимок сделан в середине шестидесятых – не исключено. Так ведь, мистер Армстронг?
Лето. Я лежу на крыше нашей «хрущобы». Совмещаю приятное с полезным. Готовлюсь к экзаменам и загораю. Хотя что тут приятное, а что полезное – сейчас в толк не возьму. Ну, положим, учебник – полезное. А приятное? Солнечная радиация?!
Кровля дома утыкана слуховыми окнами. С виду они похожи на собачьи конуры. На крышу одной из них я взгромоздил гнутые со спинкой санки. Этакое проволочное рококо. Это мой шезлонг и мое рабочее кресло.
Я лежу, прикрыв глаза учебником. Вытянутая рука немеет. Ещё больше томится низ живота. А солнце торкает и торкает, точно это виноградная лоза где-нибудь в Алазани. Окстись, светило! Не до того! Умерь свой пыл! Что ты так! Или ты тоже пашешь на американскую разведку? Хелло, мистер Карпентер! Это ваш резидент? Вам требуется подсветка? К тому же мистер Армстронг опять запорол пленку, и всё надо переснимать?! Бывает…
Ну не умора ли? Я в одних трусах лежу где-нибудь в картотеке НАСА или того круче – Пентагона. При полном, так сказать, при параде. И со встопорщенной фактурой. Надеюсь, они не идентифицировали содержимое трусов с зачехленной и, стало быть, утаенной от контроля боеголовкой.
Нет, что ни говори, янки – парни не промах! Всё вынюхали. А эти мудилы брали с меня подписку. Чтобы «тш-ш!». Чтобы «ни-ни!». А уж скататься за пределы отечества – и подавно! Сволочи. А сами…
Ну, эта-то вшивота, которая, выполняя приказ, штамповала «велосипеды», резвилась дома, в лучшем случае в рамках стран очень народной демократии. В будни ставили «велосипеды» на ляжках своих видавших виды секретулек. По праздникам заваливали куда-нибудь в свои потаённые погребки и саунки. А в отпусках размагничивались в цековских санаториях. Зато те, что над ними стояли, ставили себе «допуски» куда душа пожелает. И себе, и своей челяди.
Я отлично помню, как мы сутками пасли в Средиземном море какого-то сановного козла. Он там тешился со своей курвой. Не такой, на которой пробы некуда ставить, – патентованной. А мы, чтобы его «вихри враждебные» не умыкнули, зырили в перископ.
О, этот перископ! Посох мой вещий! Я отмотал, держась за тебя, пол-океана. Но чтобы вот так на пляже, как тот козёл, как мои ровесники – мариманы из Франции, макаронники или ами – «ни-ни!». Все эти Майами-Бич и Санта-Крус, все эти пальмы и нудистские пляжи… Только в перископ – только в замочную скважину. И «тш-ш!»
Больше всего хотелось в Париж. Ух, как мне хотелось в Париж! Я все книжки перечитал, все путеводители. Все карты и схемы изучил. Пляс д'Этуаль – площадь Звезды. Булонский лес. Елисейские поля. Собор Сакре-Кёр. Даже сон такой приснился, будто президент Франции пригласил меня в Париж. И вот Монмартр, Монпарнас. Мост Мирабо. «Под мостом Мирабо тихо Сена течёт и уносит нашу любовь…» А ещё остров Сите, а на нём Нотр-Дам – собор Парижской Богоматери. А ещё Латинский квартал. А ещё Пляс Пигаль. Как там когда-то пелось: «Хоть здесь не Пляс Пигаль, весельем надо лгать, тоской здесь никого не удивишь…»
О-ля-ля! На конкурсе бардов и менестрелей я пел когда-то эту песенку. Слушали хорошо. Но… Партийная дамочка, сидевшая в жюри, гневно затрясла пальчиком. «А вы знаете, что это за улица такая? Эта Пляс Пигаль? – Она сделала паузу, и слышно было, как в стекло бьётся белая бабочка. – Это же улица притонов и кабаков!» Личико её пылало праведным гневом. До сих пор не пойму, каким местом рожают такие экземпляры. Не иначе оборотным… Так что за Париж я, можно сказать, пострадал, лишившись заслуженного приза, поскольку сорвал больше всего аплодисментов. Даже бабочка пыталась меня утешить, порхнув на мой лацкан и сложив крылышки, точно запоздалая ромашка. А господа президенты так и не удосужились меня пригласить. Сколько их сменилось в Пятой республике? Четыре или пять? И ни один… А сейчас уже и поздно. Поздно, месье де Голль. Поздно, месье Помпиду. И вам поздно. И почти мне… Поздно, месье Жискар. Поздно, дядюшка Миттеран. Поезд, который мог домчать меня до Парижа, ушёл. А на бронепоезде, который «стоит на запасном пути», я не хочу.
Чего я не успел? Многого. Пальцев не хватит, чтобы перечислить. Хотя сколько тех пальцев осталось! Как у Венеры Милосской.
Ха-ха-ха! Ехал грека через реку. Видит грека – в реке рак. Сунул грека руку в реку. Рак за руку греку – цап!
А чего успел? До сорока дотянул – успел. Женился – тоже успел. Орденок схватил – ещё как успел. Пятнадцать минут – и висюлька на лацкане. Как та бабочка-ромашка.
Тот заказ выталкивали досрочно – под премии и ордена. То ли к какому-то празднику, то ли к съезду – уже не помню. Да это и неважно. Лодка ушла в море. С полпути – тревога: «В районе реактора повышенные гамма-излучения. Подозрение, что в кожухе трещина. Требуется срочное обследование». Дня через три припёрли эту лайбу к причалу. Потроха из реактора вытянули. А меня, лаборанта, с прибором – туда. Сколько там светило – никто не сказал. «Родина слышит, родина знает…» Пихнули и всё. Сижу весь в белом – белые штаны, белая куртка, белая шапчоночка, вместо белых тапочек прозрачные белые бахилы, на рыле – респиратор, в кармашке под сердцем – личный дозиметр, на нём красно-желтая «ромашка» радиоактивности. Вот и вся моя броня. Сижу. Кругом тишина. Аж в ушах звенит – такая тишина. И вдруг звуки – много звуков. Музыка! Где? Откуда? Не могу взять в толк. Кошусь влево, вправо. И наконец, понимаю. Сквозь меня – вдоль хребта к голове – идёт какой-то поток. Аж волосы шевелятся. Я – музыкальный инструмент. То ли арфа, то ли виолончель. Кто-то неведомый касается этих струн, и они издают звуки. Звуки нездешние. Неслыханные. И… зловещие…
Мне дали на всё пятнадцать минут. Что можно сделать за пятнадцать минут? Видимость создать – не больше. Но я пытался. Щуп, как охотничий патрон, только вместо капсюля пьезоэлемент – то, без чего не пилят самопальные электрогитары. Тяну по смазке, чтобы плотнее… А на осциллографе – ни хрена, только два зубчика, точно чёртик зелёный рожки строит. Тяну дальше. Два, три, опять два зубчика, расчесочка как раз для моей нынешней шевелюры. Тяну. Чую, есть трещина. Нутром чую. Виолончель внутри меня стоном заходится. А прибор не ловит. Да и где поймать, когда пятнадцать минут. Даже прогреться ему нет времени…
Отчет обследования составлял завлаб. Моя подпись шла пятой. Каким в списке на орденок стоял, не знаю. Скорей всего, в том же порядке. Его успели пришпилить к предыдущему списку. Указ о награждении вышел через две недели. А ещё через три недели дошло известие, что на той лодке произошла авария.
Был такой мальчуган на свете – Стасик. Я учился в десятом, он – в четвертом. Я у них в классе политинформации вёл. Настригу заметуль из газет и иду к ним. Они смирно сидят, точно что-то понимают. А этот Стасик всё руку тянет. «А скажите, Рома, а правда, что на одном килограмме радиоактивного вещества подводная лодка может обогнуть земной шар? И кстати, какой из изотопов всего активнее – уран-238, стронций-90 или иридий? Да, кстати, как их хранят? Насколько надежна защита? И кстати…» Его так и звали – Кстасик.
Он получил ответы на свои вопросы, Кстасик. Сполна получил. Через шесть лет после меня он попал служить на атомную подводную лодку. На ту самую, реактор которой я, лаборант Роман Скатов, обследовал. Как она горела – я не видел. Но знаю. Потому что угли от неё дотлевают в моём нутре.
Спустя год мою жену увезли рожать. Я ждал сына и хотел назвать его Стасиком. Он умер в утробе. Ещё через год появился второй… Господи! Зачем ты явил его? Ты подставил мне зеркало? Меня показал, нынешнего, вытянув его на свет? Но разве я виноват? Разве я? Почему не они? Те, которые пихнули меня в ту сферическую утробу? Те, которые сами туда не полезли? Те, которые беспрестанно твердили «тш-ш!», гробя на это миллионы, и которые крохи не дали, чтобы как-то оградить меня?
Ну, всё… Финита! Встречай меня, белая бабочка!
Дальше шли машинописные листы, приколотые к конверту.
Из милицейского протокола:
Из показаний пациента Дерюгина В. А.:
Из показаний лечащего врача Гольдберга Э. Л.:
Из показаний сестры-хозяйки Пономаревой Л. И.:
Резолюция начальника следственного отдела капитана Загибина В. Г.:
Примечание
Вот чайка пролетела чёрной вестью, что белому в ночи уже не быть. Но как невероятно позабыть блик-солнце на раструбе поднебесья, и хочется безудержного «быть!»
Действо слева раскручивается шумно и лихо. Это «мальчишник», который устроил по случаю выхода своей поэтической книжки литератор Филимонов. За столом Пушкин, Жуковский, Вяземский, Перовский и полдюжины гусарских офицеров. На всех красные фригийские колпаки – это дань традиции общества «Арзамас», где сей головной убор венчает обыкновенно председателя литературных бесед. А здесь – это ещё рифма к заглавию филимоновской книжки, которая называется «Дурацкий колпак».
Пирушка в разгаре. Шумят невпопад. Застолье слегка примолкает, когда слово берёт хозяин, потчующий гостей своими виршами.
Льётся вино, льются стихи, звучат спичи, тосты и переборы гитары. Юные вакханки, облачённые в воздушные туники, порхают меж гостей, заражая их озорством, и нет-нет присаживаются на колени, ровно воплощённые музы. Впрочем, Вяземского и Жуковского они, робея, обходят, предпочитая Пушкина да гусар. А в сумеречном углу гуртится таборок цыган, по первому зову готовых потешить загульную русскую душу песней и пляской – именно оттуда и доносятся переборы гитары.
Виновник торжества явно в ударе. Несмотря на тучность, неохватный живот, он лёгок и стремителен. Князь Вяземский, поблескивая очёчками, взирает на него чуть надменно, Жуковский – вежливо-отстранённо. А Пушкин поглядывает на Филимонова, как Моцарт на бродячего музыканта, – весело и озорно.
– Филимонов наш – бабочка, – белозубо скалится Пушкин, имея в виду название журнала, который затеял выпускать Филимонов, а ещё, конечно, подвижность того. И в пояснение вздымает и опускает, словно крылья, свои махаонские бакенбарды. То же самое, дурачась, проделывает и сорокалетний Филимонов, для которого Пушкин – кумир, даром что намного моложе.
Чиновник из партийной комиссии, не менее дородный, чем Филимонов, но сановитый и явно знающий себе цену, поводит подбородком. Референт, стоящий за левым плечом, подобострастно склоняется и кивает. И тотчас в секторе, где находится режиссёрско-репертуарная группа, оказывается записка.
Актёр, играющий помощника режиссёра, склоняется к уху «шефа», а сам косит глазами в партер:
– Спрашивают, что означают ели. До Нового года, мол, далеко. Не эмблема ли это грядущей Московской олимпиады?
Актёр, играющий режиссёра, недоуменно смотрит в партер, словно ища помощи у автора, ведь, собственно, к нему же, постановщику, вопрос.
– Дуб морёный, – тихо роняет он. – Про ель не понимает. Это же начальная школа: вечная зелень, символ неувядаемости. Или он сразу в вэпэша поступил? Ну, объясни ему, дескать, образ будущего, молодая поросль. «Русский лес» Леонова. Пушкин наконец. Да-да! «Здравствуй, племя младое, незнакомое!..» Пушкин ехал, – он тычет пальцем в сторону пирушки, – на опушке увидел стайку молодой поросли, вот и воскликнул… – И тут же отмахивается от «помощника»: – да помню, что там сосны, помню… Но так ли тут важно! Он-то, – кивок с оскалом профессиональной улыбки в партер, – всё равно не пендрит…
И словно в подтверждение этого пассажа на пирушке звучит голос Филимонова:
– Стоп, стоп! – это вскакивает актёр, играющий автора пьесы; действие при этом прерывается, стихают голоса, умолкает гитара. – Позвольте! Ведь у меня начинается не так. Филимонов Владимир Сергеевич, действительный статский советник, в марте 1829 года назначается гражданским генерал-губернатором в Архангельск. Находясь в своём служебном кабинете, из окна которого видна Двина, он пишет на невские берега, к Пушкину, и, естественно, вспоминает прошлогоднюю пирушку. При этом угол, где находится губернаторский стол, затеняется, Филимонов встаёт, надевает красный колпак и словно переходит в недавнее прошлое, становясь участником пирушки… Так ведь в пьесе. – Тут «драматург» делает паузу, чтобы перевести дух. – И потом… этот шум и гам! За шумом совершенно не слышно стихов. А ведь там, несмотря на дурацкое название, немало толкового.
Актёр, играющий режиссёра, поднимает руки:
– Хорошо, хорошо! Давайте выделим… Друзья, – к актёрам пирушки, – прошу артикулировать… Артикулируйте свои стихи… «Филимонов»!..
Актёр, играющий Филимонова, поправляет явно бутафорский живот и обводит пирушку бокалом:
– Хорошо! – оценивает «режиссёр» и, покосившись на актёра-«автора», мол, не возражайте, повторяет: – Хорошо! Теперь, – он делает паузу, – «Александр Сергеевич…»
Актёр, играющий драматурга, однако же не отмалчивается, а, тыча пальцем, уточняет:
– То стихотворение, что Пушкин написал тотчас по получении филимоновского «Дурацкого колпака». Это было 22 марта 1828 года. Экземпляр книги Филимонов сопроводил посвящением:
И вот что ответил Пушкин…
«Режиссёр» не прерывает педанта-«автора», но мимика его красноречивее всяких слов. По пьесе ли его ужимки или это отсебятина – кто знает. Тут даже автор, наверное, не определит: они же артисты.
– Да, пожалуйста, – выслушав напутствие «автора», подчёркнуто театрально расшаркивается «режиссёр», – Александр Сергеевич, милости прошу…
Встаёт «Пушкин» и обращается к «Филимонову»:
На строке «Не в моде нынче красный цвет» актёр «Пушкин» делает паузу. Из-за сцены явственно доносится стук.
– Что это? – вопрошает партийный чин, на сей раз обращаясь к автору-постановщику, тот от него справа.
– Эшафот сколачивают, – сухо роняет автор. – Поминание казни декабристов.
Чин удовлетворённо, хотя и с сурово-набыченным видом, кивает: ну, ежели декабристы…
Однако тут неожиданно встревает референт.
– Но вообще-то Пушкин с брезгливостью вспоминал эту пирушку. Она дала повод для сплетен. – В руках референта появляется маленький блокнотик. – И источник сплетен он отмечал так, цитирую:
Чин партийный хмурится, подозревая, что его хотят охмурить:
– Это что за «рублёвая Варя»?
Тут ни с того ни с сего встревает актёр, играющий помощника режиссёра.
– А бл… Б-блюдо такое, – ляпает он. – Варя такая. Еда. Не-недорогая. Вот Пушкин и…
Из партийной ложи доносится голос постановщика. Он слегка поводит рукой, будто снимая паутину:
– Не надо пороть отсебятину, – это больше в адрес референта. – «Бабочка» – журнал, который как раз начал выпускать Филимонов. Отсюда и пушкинское сращение названия и фамилии издателя. Журнал, хоть и ориентировался на Пушкинский круг, противопоставляя себя торгашеской печатной продукции Булгарина и Греча, профессионально был слабым. Вот Пушкин и характеризует его соответственно: «рублёвая парнасская Варюшка». Мол, журнал-то есть, да печататься в таком – срамота.
– Так что, Пушкин не жаловал этого Филимонова? – бурчит чин.
– Как сказать, – отзывается постановщик. – Иначе с чего бы он откликнулся на филимоновскую книжку! Ведь тем самым Пушкин увековечил автора «Дурацкого колпака». Пушкин подтрунивал над Филимоновым, иронизировал над его многословием и велеречивостью… Но вместе с тем отмечал в строфах Филимонова и находки, по-своему их используя.
Чин кивает – он удовлетворён, однако вопросы остаются:
– А вот этот, как его? Официант, что ли? Который прислуживает, – он показывает на сцену, где продолжается действо. – Лакей, – вспоминает наконец. – Фрак у него… Или сюртук… Странный какой-то тип… Жукастый-рукастый… Жуковатый…
– А действительно! – поддакивает референт.
– Наушник, – косясь на референта, твёрдо отвечает автор. – Клеврет царизма.
– М-м! – тянет чин: главное, чтобы всё было идеологически выверено.
Тем временем на левом краю сцены происходят изменения. Пирушка гаснет, погружаясь во тьму. Филимонов, снимая колпак, возвращается за губернаторский стол, но находясь под впечатлением воспоминаний, продолжает читать:
На лице Филимонова предчувствие грядущей беды.
– С брегов Двины на берега Невы лети, моё послание, – импровизирует он. – Не я, увы.
Натрусив на бумагу талька, Филимонов сдувает его, запечатывает послание именной печаткой и звонит в колокольчик. Входит секретарь. Приняв послание, он скользит взглядом по адресату, на миг вскидывает бровь – надо же! Пушкин! – и что-то тихо произносит. Филимонов, уже входя в роль губернатора, поправляет очки и нехотя кивает.
Дверь за секретарём не затворяется. В неё вкатывается некий посетитель. Подобострастный, коленопреклонённый, он копия «жукастого» лакея.
– Не погуби, отец родной! Ваше превосходительство!.. Христом Богом!.. Всё общество архангельское… А уж мы отблагодарим…
Речь просителя сбивчива, суетна – рипит, сипит и картавит. А ещё такое впечатление, что рук и ног у него по меньшей мере вдвое больше, чем на самом деле. Филимонов, заслышав, о чём тот просит, не удостаивает словом, а молча показывая на дверь, отходит к окну. За стёклами, подёрнутыми изморозью, замёрзшая Двина, впаянные в лёд барки и раньшины. Зябко! Проситель, обескураженный холодным приёмом, утягивает голову в плечи, направляется к двери, но по пути суёт в карман губернаторской – с красными отворотами – шинели увесистый свёрток. Так жучок-короед проворно откладывает в древесный потай своё яичко.
– Клеврет? – вопрошает чин.
– Взяточник, – уточняет автор.
За сценой – стук топоров.
– А это что? – подозрительно кивает чин. Автор не отвечает, мол, соображай.
– Вишнёвый сад рубят, – довольно плоско острит референт.
– Это… иные времена, – демонстрируя знания, осекает шеф.
– Там одни времена, – резюмирует автор. – И сад рубят, и леса губят, и щепки летят.
– Там – это где? – настороженно спрашивает чин, не поворачивая головы.
– В прошлом, – коротко отвечает автор, но на сей раз, судя по затылку чиновника, ответ того не удовлетворяет.
Затянувшаяся пауза подталкивает труппу к продолжению прогона. Актёр, играющий режиссёра, обращается к актёру – «автору пьесы»:
– Здесь надо бы причины объяснить. Почему тот жук даёт взятку? В связи с чем?
Актёр-«автор пьесы» пожимает плечами:
– Покрыть тёмные делишки, ясно же…
– И всё-таки мало… Мне недостаёт зрелищности. Объяснение с помощью отчёта с цитатами не очень удачно, даром что адресат – император. Я вот какое решение предлагаю…
Из-за кулис появляется, блеснув эполетами, офицер. Крадучись, словно охотник, выслеживающий дичь, он на каждом повороте пути меняет обличье. То накидывает крылатку, то на голове его картуз, а на шее кожаный фартук. А то он в простой солдатской шинели. Меняя внешний вид, он замирает и прислушивается к голосам, раздающимся из-за «стен». Это гомонят актёры справа.
Вот он в накинутой на плечи шинели и с костылём под мышкой. Из-за «стены» – гундосый с картавиной голос:
–
Назидательно-начальственный голос:
–
Тот же гундосо-картавый:
–
Вот тайный посланец в поддевке подрядчика поводит носом возле «трактира». Из «окна» несётся молодой надменно-истерический голос:
–
Голос начальственный, но подобострастный:
–
А теперь наш офицер – в степенном партикулярном платье. И что он слышит? Похоже, тот же гнусаво-картавый голос:
–
И словно в ответ – голос молодой, едва ли не школярский, из тех, что парируют одним махом – «сам дурак»:
–
А тут, по голосам судя, целая депутация. Это купцы. Говорят, перебивая и дополняя друг друга. Место другое – и наряд у тайного посыльщика иной:
–
Тут, словно пресекая упрёки, доносится угрожающее:
–
И спустя паузу на ту же депутацию обрушивается грубый начальственный рык:
–
Ещё через минуту из невидимой толпы выбирается жертва:
–
Глава парткомиссии сдержан – до него не всё доходит, тут лучше отмолчаться. Зато референт настораживается и даже, кажется, замирает, точно энтомолог, нацеливший сачок на редкую бабочку.
– Не хотите ли вы сказать, – из-за плеча шефа обращается он к автору, – что из Архангельска начало «Ревизора»?
– Не я хочу, – не глядя на него, отвечает автор, – история говорит. Гоголь просил у Пушкина сюжет. Вот Александр Сергеевич и вспомнил о письме Филимонова.
– Но, насколько мне известно, – по-прежнему вкрадчиво тянет референт, – это было после Оренбурга.
Автор непроницаем:
– Пушкин называет город Устюжну Новгородской губернии, нынче Вологодчина. Это 1833 год. А в Архангельске инкогнито из Петербурга появился задолго до этого, а именно летом 1826 года. Филимонов, назначенный архангельским губернатором спустя три года, естественно, был осведомлён… Тем более что дело-то оказалось не закрыто. Вот он и черкнул Пушкину, видимо, даже не подозревая о просьбе Гоголя.
– А в чём там криминал-то? – вмешивается наконец чин. – Потрудитесь пояснить.
– Извольте, – отвечает автор. – Весной 1826 года из Архангельска в Петербург стали поступать челобитные. Суть их сводилась к тому, что нижних чинов Архангельского адмиралтейства кормят негодным хлебом. Государь, ещё не пришедший в себя после декабристской заварухи, обеспокоился – не хватало ему только хлебного бунта – и поручил проверку доверенному лицу – флигель-адъютанту Голицыну. Приехав в Архангельск, полковник Голицын не стал представляться местному начальству, а сохранил свой визит в тайне. Он инкогнито обследовал лабазы, склады, биржи, заводил знакомства в банях, бакалейных лавках, посещал рыбный и молочный рынки, наведывался в трактиры, особо выделяя те, куда хаживали нижние чины адмиралтейства – матросы, баталёры, писари… Через месяц приватного пребывания в Архангельске у полковника Голицына сложилась такая картина. Хлеб адмиралтейству, в котором служат несколько тысяч человек, поставляют действительно негодный. Причина – плесневелая мука. Муку, взяв подряд на её поставку, приобрёл по дешёвке купец Грибанов. Заведомо зная, что продукт залежалый, он вступил в сговор с ответственными чиновниками – провиантмейстером и штаб-лекарем, которые обязаны были засвидетельствовать качество провианта. Разницу в деньгах они, разумеется, поделили.
– Кое-что перепало и Миницкому, военному генерал-губернатору, – неожиданно встревает актёр, играющий режиссёра. Это реплика не из пьесы.
– Человеку, похожему на губернатора, – добавляет шебутной «помощник», это тоже не из пьесы. – Без отката тут не обошлось…
Партийный чиновник переводит взгляд с одного на другого, значение слова «откат» ему не понятно, но переспрашивать актёров ему не по чину, обращается к постановщику.
– И дальше?..
– С военными спецами государь разобрался по всей строгости – отдал под суд. Причём не губернский, а столичный военный – и провиантских и штаб-лекаря. И суд, возглавляемый генерал-аудитором Ноинским, наладил их прямоходом в Сибирь. С конвоем, без всяких прогонных. Генерал-губернатору Миницкому был объявлен строгий выговор. А вот купец Грибанов, который и заварил всю эту кашу, точнее негодный хлеб, отделался… лёгким испугом. Вину пройдохи должны были определить на месте. Три года архангельский городской магистрат тянул разбирательство. Рука руку моет. Наконец осенью 1829 года приговор был вынесен, но какой? – оправдательный. И это при том, что по вине этого субчика чуть не половина адмиралтейства перележала в госпитале. Дальше – больше. Губернская палата уголовного суда утвердила решение. То есть Грибанов был окончательно признан невиновным. Так бы, верно, всё и сошло ему с рук. Но на ту пору в Архангельске оказался Владимир Сергеевич Филимонов. Человек чести, верности долгу, он искренне ненавидел казнокрадство, процветавшее в державе. Обнаружив в губернской среде воровство и мздоимство, он возмутился. По его ходатайству началось повторное разбирательство «хлебного» дела. Вот тут-то отцы губернского Архангельска и всполошились. Они же все были повязаны. Мздоимцы снизу доверху, включая главного. Как в гоголевской пьесе. «Ревизор» – по сути зеркало для тогдашнего (
– Кто же это? – подаёт голос чин.
– А тот, кто сунул в карман шинели Филимонова взятку – Хаим Каглов. Этот витебский коммерсант появился в губернском Архангельске в 1821 году. Используя свой богатый местечковый опыт (ты – мне, я – тебе), он живо опутал взяточничеством всё губернское правление, начиная с самого малого писаришки и кончая военным генерал-губернатором, и в итоге стал прибирать к рукам самые выгодные подряды. Вот его-то, залётного жука-прохиндея, местная элита и упросила улестить нового гражданского губернатора. Да Хаим Каглов и сам был крайне заинтересован в этом, почуяв смертельную опасность для своего такого, как казалось, прочно налаженного гешефта, ведь он ворочал огромными казёнными деньгами, сотнями тысяч, если не миллионами.
– Понятно, – прерывает монолог автора чиновник. – Он явился к Филимонову и сунул взятку…
– Двенадцать тысяч, – уточняет автор, – большие по тем временам деньги. Сунул и ушёл. И лёг спать. Он владел на набережной обширным домом. Какой процентщику, взяточнику и спекулянту снился сон? Наверное, о небесных кренделях в виде высоких процентов. Но внезапно среди ночи грёзы его были нарушены. В дом Хаима Каглова явился по приказу нового губернатора полицмейстер фон Шене. «Дранг нах!..» – сказал строгий немец еврею-прохиндею и повёл в губернское присутствие, где того дожидался разгневанный Филимонов.
Автор-постановщик показывает на сцену. А там – гром и молния.
Актёр, играющий Филимонова, трахает об стол пачку перевязанных бечёвкой банкнот:
– Что это?
Хаим ужимает голову в плечи, опять становясь похожим на жука.
– Я спрашиваю, – ледяным голосом цедит Филимонов, – что это?
– Не вем! Не вем! – лепечет Каглов, переходя на польско-еврейский суржик. Но этот лепет, кажется, ещё больше разъяряет Филимонова. Ещё бы! Это коварное «не вем!» он слышал в 13-м году, когда проходил с полком через царство Польское, и им, освободителям Европы, шляхта палила в спину.
За сценой стучат топоры.
– Не иначе гробы колотят? – доносится замогильный голос. Это даёт о себе знать третий член идеологической комиссии, неуловимо похожий на самого главного партийного идеолога.
– Не исключено, – отзывается автор. Год-то какой? – 30-й. На окраине империи – польская заваруха. Буза сродни «Солидарности». И тех, и этих пестует Запад. Помните, как Пушкин отозвался? «Кто устоит в неравном споре: кичливый лях иль верный росс?» Это из его манифеста «Клеветникам России».
– А здесь-то, – слегка пришибленный грозной декламацией, морщится партийный чин. – Здесь, в Архангельске, отчего стук? Где действие-то?..
– Да тоже есть основания, – автор показывает на сцену. – Купец Грибанов в результате нового расследования дал дуба, умер от страха. Купец дал дуба. Начались аресты всех этих на-хлеб-ников и при-хлеб-ателей. Под стражей оказался Хаим Каглов и многочисленные его подельники, которые воровали безнаказанно долгие годы. В колодки их – и в Сибирь.
– Вся шайка, стало быть? – раздумчиво-угрюмо бурчит глава комиссии. Чиновник явно в затруднении. Он не то чтобы в трёх елях заплутал, то бишь соснах – он в дилемме застрял, путаясь между догмами интернационализма и сионистской угрозой, о которой время от времени напоминает контрпропаганда.
– Да, – невозмутимо отвечает автор и в лучших традициях партийного агитпропа добавляет: – Типичный образчик сионистской диверсии. В историческом контексте, разумеется.
Референт при этих словах ломко передёргивает плечами, словно ему тесен его рыжеватый пиджак. А партийному чину деться некуда: пароль сказан – надо отзыв произносить.
– Да-да, – поспешнее обычного кивает он и словно считывает с плаката: – Сионизм – ядовитое жало гидры империализма.
Автор при этом незаметно усмехается, однако же не обольщается, примечая в окаменелом профиле чиновника зреющее недовольство. Что ему остаётся делать? Только единственное – пояснить концовку, которая разворачивается на сцене.
– Сцена разговора, решительного разговора двух губернаторов, построена как дуэль. Здесь – пик конфликта. Оба губернатора – и военный, и гражданский – люди в принципе неплохие. Владимир Сергеевич Филимонов в тридцать лет был уже статским генералом – служил вице-губернатором в Новгороде Великом. А до того участвовал в отражении Наполеона, пройдя в составе действующей армии Европу. Заграничный поход отразился на его мировоззрении. Прогрессист, друг Пушкина и свободы, он ратовал за вольности крестьянству, о чём подавал по инстанциям записку, а ещё обращался с конституционным проектом, чем вызвал неудовольствие правительства… Степан Иванович Миницкий, военный генерал-губернатор, тоже положительный человек, даром что проявил слабость и не пресёк коварство искусителя. Не будь на ту пору его в Архангельске, корабельная Соломбала могла бы сильно пострадать. Указ императора повелевал ликвидировать все частные дома нижних чинов адмиралтейства, а их самих с чадами и домочадцами переселить в казармы. Другой бы на месте Миницкого принял царское поручение к немедленному исполнению. А Степан Иванович проволынил решение вопроса, прозорливо полагая, что императору не всё ведомо в архангельских обстоятельствах, и тем по сути спас Соломбалу… Короче, два прекрасных русских человека, два русских дворянина оказались стравлены прохиндеями и – хоть стреляйся!
– И чем же дело кончилось? – демонстративно глядя на часы, бурчит чин – он даёт понять, что на этом можно и закругляться, дескать, не обязательно есть всю редьку, чтобы понять её вкус.
Автор щурится, но самообладания не теряет. Он выходит из ложи-ящика, коротко взмахивает рукой, и тут на зал обрушивается голос левитановской октавы:
– Ваше сиятельство! На Ваш запрос от 17 дня сего марта за номером 52 дробь 2 по поводу лиц, входивших в сношения с убитым на дуэли титулярным советником Пушкиным, докладываю следующее.
(
– Действительный статский советник Филимонов В. С., будучи генерал-губернатором Архангельской губернии, состоял в переписке с означенным господином Пушкиным. Ничего предосудительного в тех письмах, как с той, так и с другой стороны, нами не обнаружено.
Переписка между означенными лицами прервалась в 1831 году, когда господин Филимонов был привлечён к следствию по делу о тайном студенческом обществе Сунгурова. Поводом для привлечения господина Филимонова к следствию послужило признание студента Московского университета Поллонина, заявившего, что
Сей Каглов (по первоначальным метрикам Хаим Кагал) был замешан в архангельском уголовном деле о взятках и поставках непригодной муки. Дело велось с 1826 года и было закрыто. По ходатайству гражданского губернатора господина Филимонова В. С. в 1829 году его возобновили. По результатам нового следствия все фигуранты, проходившие по означенному противузаконному делу, были арестованы. Наказания избежали только военный генерал-губернатор господин Миницкий, которого Его Императорское Величество отрешил от должности, но державной волей помиловал, учтя прежние заслуги; а также означенный Каглов. Сему Каглову, по приговору суда
Пользуясь случаем, Ваше сиятельство, я намеренно делаю акцент на персоне Каглова, ибо для сего есть основания.
Вернувшись в Архангельск, означенный Кагал, имея на руках Высочайшее помилование и используя сей документ как индульгенцию, добился ареста тамошнего полицмейстера господин фон Шене, сорвав на том своё зло. А затем замыслил отомстить господину Филимонову, о чём я докладывал выше.
Действительный статский советник господин Филимонов, привлечённый к следствию и помещённый в Петропавловскую крепость, как выяснилось, оказался ни при чём. Однако при разборе его бумаг были обнаружены несколько предосудительных документов, связанных с известными событиями 14 декабря 1825 года. Оказалось, что попали эти документы (письма и копии писем ряда осуждённых офицеров) в силу литературных занятий господина Филимонова и его интереса к истории. После завершения следствия, которое длилось четыре месяца, господин Филимонов, отрешённый от должности гражданского губернатора Архангельской губернии, был освобождён. Высочайшим повелением он был определён на поселение в город Нарву. А в 1836 году ему было дозволено поселиться в Москву. В настоящее время господин Филимонов проживает в Москве, занимаясь исключительно литературной деятельностью.
Что касается господин Каглова, то он отошёл от прежних коммерческих дел, а через подставных лиц в компании с соплеменниками стал владельцем ряда влиятельных столичных и московских изданий.
(
– Смею доложить, Ваше сиятельство, что через эти газеты означенный господин ведёт весьма примечательную политику. В газетных статьях превозносятся лица, особо ничем не зарекомендовавшие в своей деятельности, и напротив – достойные персоны и истинные патриоты Отечества принижаются, а подчас и оговариваются. Тем самым создаётся благоприятная среда для продвижения на ответственные государственные должности угодных лиц. Имеет ли тут место связь с упомянутой особой из императорской фамилии либо это сговор владельцев газет во главе с Кагалом, сказать затрудняюсь. Но очевидно, что это нечто новое в нынешней действительности.
(
– Смею напомнить, Ваше сиятельство, что подобные обстоятельства сложились в ряде иностранных держав, как то: Австро-Венгрия, южные княжества Германии, Галиция, где в руках еврейских ростовщиков оказались многие газеты и журналы. Влияние такой журналистики особенно сильно в царстве Польском. Именно газеты подстрекали шляхетскую знать к бунтарству супротив Российской империи, что и обернулось известными волнениями. С совершенным почтением честь имею Третьего отделения полковник Иероним Потапов.
(
– Ничего себе цветик-семицветик, – доносится голос «помощника режиссёра». При этих словах референт подбирается и напрягается, как пружина.
В тишине доносится посвист ветра. Более ни звука – ни пилы, ни топора. Однако три ели, по виду крепкие и основательные, внезапно падают, наполняя пространство стоном и грохотом. А на этом месте тут же – кажется, не просто со дна сцены, а из самой преисподней – вырывается нечто странное. Даже артисты при этом вздрагивают. «Помощник режиссёра» бормочет, что это похоже на эмблему известной нефтяной компании, которая выкачивает народное достояние в свои карманы. Но это не эмблема. Скорее острога. Только на кого? Такой можно завалить кита, на котором доживает свой век последняя русская деревня. Или это большая – чтобы уж на всех – тюремная решётка?
А в зале-то что? В тот момент, когда взлетает вверх этот монстр, почти совпадающий по конфигурации с проекцией на экране, жукастый референт проворно выскакивает из ящика-ложи и вытягивается, как при подъёме своего знамени. В ящике остаются два чиновника. Главный растерянно оглядывается по сторонам. Референт, бросив на шефа оценивающий взгляд – сгодится? Не сгодится? – почти за шиворот вытаскивает его наружу. И тотчас ящик, словно шахтная вагонетка, срывается с места и с грохотом захлопывается в предназначенной ему прежде задрапированной нише, унося чиновника, похожего на главного партидеолога, в нети. Шеф в оцепенении глядит на огромную ручку захлопнувшегося ящика, куда, словно в ячейку колумбария, сыграл его заединщик, и подобострастно хватается за рукав будто бы раздавшегося в плечах референта.
А семирогий монстр царит. Царит над сценой-столом, сценой-пространством, сценой-миром.
– Такой вот цветик-семиТветик, – глухо итожит в тишине автор-постановщик и медленно поднимает топор.
Ладежин не сразу осознал, что едет в поезде. Все, что он делал перед этим, совершалось будто помимо его воли, почти автоматически: путь на вокзал, билетная касса, ступеньки на перрон… И только одно застряло в памяти, точно медленный стоп-кадр. На краю перрона, загораживая Ладежину дорогу, стоял пухлый мальчуган. Это был то ли заплывший юный сердечник, то ли даун. На мгновение Ладежину показалось, что тело мальца как бы сплюснуто, словно на него давила какая-то иная или не привычная для него земная тяжесть. Глаза на круглом, как скафандр, лице едва угадывались, это были узкие щёлки, и понять, куда он смотрит и смотрит ли вообще, казалось, невозможно. Но тут открылся рот – тонкая полоска розового цвета – и донесся голос.
– Ты куда? – спросил мальчуган. Голос был тихий и какой-то бесцветный. Ладежин покосился, не понимая, к кому это. Но поблизости никого не оказалось, мальчуган обращался к нему.
– Туда, – чуть суетливо бросил Ладежин, махнул рукой и, чтобы обойти мальца, сделал широкий шаг в сторону.
Эта минутная встреча время от времени всплывала в его сознании, точно и впрямь была роликом ленты с одним-единственным кадром. Но вот поезд миновал городскую черту, в вагонном окне замелькали чахлые тундровые березки, согбенно-кривые сосенки, потом поплыли зеленые массивы лесов, и та самая лента памяти, точно вырвавшись из однообразного круга, потекла вспять…
…Они возвращались с прогулки, Ладежин и его сын. Со стороны это выглядело, наверное, смешно или, наоборот, умилительно (это смотря, кто как видит), но он держал своего восемнадцатилетнего – на голову выше себя – сына под руку. Сын слепнул. Слепнул на глазах. У него было редкое заболевание. Причин этого не могли объяснить ни местные, ни столичные светила. Но сын всё больше погружался во тьму. Вот уже год ему предлагали лечь на операцию. А он упорно отказывался.
– Ну почему? – в который уже раз возник этот вопрос. Прежде сын отмалчивался или отвечал что-то невразумительное, а тут вдруг откликнулся – да как:
– Пусть будет так, как будет. Значит, судьба.
– Судьба? – на миг оторопел Ладежин и тут же вспыхнул. – Начитался своей хиромантии! – Он чуть твёрже произнёс первую «и». До чего же он ненавидел те мистические и оккультные книги, которые заполняли полки сына, съедая остатки его зрения и – как всё больше казалось Ладежину – разума.
Под ноги ветром нанесло пустую пивную банку. Ладежин пнул её, она, дребезжа, полетела в мокрые кусты.
– Откуда этот фатализм, Митя? Ты что, не хочешь нормальной жизни? А если ослепнешь? Как ты представляешь дальнейшее?
– Как будет, так и будет, – тихо, но упрямо повторил сын.
– Сядешь на инвалидность? – бросил Ладежин. Сочетание было дурацкое, точно инвалидность – стул или кушетка, но поправляться он не стал.
– Видимо, да, – ответил сын.
– Но зачем? – плаксиво вскрикнул Ладежин, морщась и от ответа и от собственного голоса. – Ты же ничего… Ты же ничегошеньки ещё не видел. И собираешься во тьму. Причем добровольно. Как крот.
Сын собрался что-то ответить, но Ладежин упредил.
– Ты же даже женщины не познал, – сказал он почти проникновенно и тут же резко бросил: – Так и будешь рукоделием под одеялом заниматься?
Сын обиженно отвернулся. Они пошли молча. Но Ладежин долго молчать не мог.
– Ты боишься, – не столько спросил, сколько подтвердил он. – Но чего? Боли или неудачи? – Ответа он ждать не стал. – Один глаз у тебя почти на нуле. Что ты теряешь? А операция – это надежда.
– Всего… – Сын утянул голову в плечи.
Они дошли до перекрестка. Ладежин, не глядя на светофор, пошёл через дорогу.
– Ты трус, – бросил он на ходу. Взвизгнули тормоза. Ладежин вскинул левую руку, отстранил назад сына и попятился сам. Из машины донёсся мат. Ладежин пропустил его мимо ушей, весь сосредоточенный на разговоре. Заметив зелёный, снова увлёк сына через дорогу.
– Ты трус, – повторил он на другой стороне улицы.
– Да, – тихо согласился сын.
Эта покорность, эта обречённость сбили Ладежина с толку. Он не знал, что сказать. Возле подъезда они остановились.
– Ты же крещеный, Митя, – чуть не шёпотом произнёс Ладежин. – Это же грех – отказываться от света. Бог накажет…
– Уже, – так же тихо обронил сын. – За что только…
Это последнее доконало Ладежина. Он подтолкнул сына к подъезду, с вымученным стоном развернулся и зашагал, не выбирая дороги. Ноги несли его прочь, но куда – он не соображал. До тех пор, пока не очутился в этом поезде…
…Поезд неспешно катил среди болот и тайги. Ладежин сидел спиной к ходу состава и невидяще смотрел, как вдаль убегает буро-зелёное пятно, время от времени перемежаемое голубыми вкраплениями. Не то чтобы Ладежин вконец потерял голову, и его понесло куда глаза глядят. Нет. Уже давно его приглашал к себе старый дружок, который купил где-то километрах в ста домишко. Звал весной, звал в начале лета, дескать, милости прошу в любое время. Ладежин вежливо обещал: как только – так сразу… Но едва ли выбрался бы по трезвому и разумному расчету.
На станцию назначения поезд прибыл часа через три. До места надо было добираться по узкоколейке. Тут, к счастью, подвернулась мотодрезина. На ней устроились, не считая Ладежина, машинист, две старухи с палагушками и молодая женщина. Все сели лицом вперёд. Ладежин отвернулся.
Колея тянулась по давним вырубкам. Уже высоко поднялся подрост. Правда, ни сосны, ни ельника не встречалось – все забило осиной да берёзой. Плотные заросли подступали к самой колее, иные ветки даже касались дрезины.
Узкоколейка от станции шла сначала прямо, но вскоре отвернула. Ладежин прикинул: такая же линия и тоже вкось тянется от следующей станции, она идет навстречу. Ладежин это знал точно. Выходит, на пересечении этих веток и стоит поселок. Раньше там располагался лесопункт, а ещё раньше – исправительный лагерь.
Минут через сорок дрезинка вкатилась в лесной поселок. Июльское солнце было ещё высоко, но дело шло к вечеру. Ладежин назвал фамилию друга и спросил, как его найти. Старухи, занятые своим скарбом, не откликнулись. Отозвалась молодая женщина – светленькая, с коротко стриженными волосами особа. Она показала направление и добавила, что нужный дом за вторым поворотом. Ладежин учтиво кивнул, скинул свою коричневую кожанку, оставшись в светлой сорочке, и зашагал в указанную сторону.
Пыльная, усеянная щепой и комьями сухой глины улица, видимо, считалась центральной – у неё была довольно ровная планировка. Зато ответвления шли вкривь и вкось – строили как кому заблагорассудится. Почерневшие от времени бараки чередовались с редкими новоделами. Большинство новых построек пестрели мешаниной – свежие брусья клались внахлёст старым, добытым из раскатанных срубов. Но старого было или казалось больше. Как ни обтёсывали хозяева эти извлечённые из лагерного жилья брёвна, они не поддавались омоложению.
Дом Степана выделялся фасонистостью. По форме он недалеко ушел от стиля «барокко», распространённого в таких лесных поселках. Зато был обшит вагонкой и выкрашен золотистой охрой. Зелень, обрамлявшая забор – кусты смородины, малинник, пара черемух, рябина, – была низковатая, как и всё в этих приполярных краях, однако довольно густая и ядрёная. Грядки на огороде лучились яркими всходами. Во всём чувствовались порядок и догляд.
– О-о! – вытаращил глаза Степан, завидев Ладежина, – как заправский дачник, он сидел на веранде и, отмахиваясь от комарья, попивал чаёк. – Какие гости! Наташа! – Это он крикнул в отворённую, завешанную марлей дверь. – Ты посмотри! – Вскочил, обронил с плеч вафельное полотенце, схватил Ладежина за руку, потом заключил в объятия. Седая борода колола Ладежину плечо, видать, только что была пострижена. Ладежин слегка отстранился. Траченная временем голова Степана лоснилась от пота, волос на ней почти не осталось. Глаза глубоко запали, словно ушли в себя. А улыбка осталась прежней.
Когда-то в юности Ладежин со Степаном вместе работали на заводе. Производство было вредное, Ладежин, проработав пару лет, ушёл. А Степан так и протрубил там до конца, выйдя на пенсию раньше принятого срока.
На верандочку, запахивая на ходу халат, выплыла румяная распаренная женщина.
– Витечка! – всплеснула она полными руками. – А мы только что из бани, – она коснулась обмотанной полотенцем головы: – Здравствуй, дорогой! Вот радость-то! Ну, молодец! А то мы всё одни да одни…
– Так… с легким паром! – немного невпопад сказал Ладежин и впервые за этот день слабо улыбнулся.
– Спасибо! – дружно откликнулись хозяева. Степан хлопнул Ладежина по плечу:
– Сегодня же суббота – банный день. Сейчас тоже пойдёшь… Пойдешь? С дороги-то хорошо. – И уже деловито добавил: – Собери ему, Наташа, чего… А я веничком похвощу. Идёт?
Ладежин протянул пакет – на станции он купил бутылку водки, огурцов, помидоров, тушёнки и рыбных консервов.
– Со своим самоваром, – оценивающе всхохотнул Степан. – Обижаешь, – но судя по глазам, остался доволен. – Водочку потом… Надеюсь, не «балованная». А то травят сейчас… Я её в погребок поставлю. Сегодня у Наташиной приятельницы именины. Мы приглашены, – он повел рукой, дескать, и ты тоже. – Так что прихватим. А сейчас – баня.
Баня стояла на задворках, недалеко от колодца. Она была маленькая, пар держала хорошо. И веничек оказался знатный, свеженький, шелковистый – даже запаривать не понадобилось. А уж Степан расстарался – напарил друга всласть.
Разомлевший Ладежин, сидя на приступке баньки, пил смородиновый квас. Сердечная смута, донимавшая с утра, отпустила, но не до конца. Он выложил Степану то, что его мучило. Тот оценил по-своему.
– С детьми тяжело, Витек. А без детей… – Он махнул рукой. – Что тут посоветуешь… Жди да терпи. Может, оно и образуется. Жизнь, она штука круглая. То так накатит, то этак. – Малость помолчал и чуть тише добавил: – Помнишь, мы с тобой в трюме сидели, и ты… Я почему запомнил, что в трюме – слова твои были необычные. Доживу, мол, до сорока – и баста. У нас же тогда была уйма времени, вся жизнь. По восемнадцать было… Может, и сын твой так…
Потом они перешли в дом. Степан достал початую бутылку. Выпили.
– После баньки грех не принять, – это, похоже, больше предназначалось не гостю, а жене. – По чуток перед дорожкой. – Но когда Наталья ушла, чтобы помочь имениннице накрывать на стол, Степан плеснул еще: – Чтоб не хромать на вторую ногу.
Дорожка к дому именинницы вилась вокруг озера – дача стояла на противоположной его стороне.
– Можно бы на судне, – Степан показал на резиновую лодку, что грузно висела под навесом, – да возиться долго. А так прогуляемся, местность оценишь. Да и лапсердак жалко, – он одернул чёрный парадный пиджак. – Другого-то теперь не купишь…
Они шли по тропинке гуськом: впереди Степан, за ним Ладежин. Дорожка вилась среди кустарника. Местами на пути темнела гарь, где повыше – зеленели картофельные гряды, местами темнели развалины бараков. За очередной грядой ивняка показались покосившиеся столбы, с которых свисали охвостья колючей проволоки. Тропинка тут сузилась. Дальше темнела полная воды бочага. Степан подался влево, где тянулась шеренга прямоугольных бугорков. Ладежин покосился на эти бугорки, помешкал и отклонился вправо. Почва под ногами была твёрдая. Но неожиданно он вскрикнул. Из земли торчал кусок колючей проволоки, на него Ладежин и напоролся. Степан кинулся на помощь, кивнул на трухлявое бревно, велел сесть и разуться. Ладежин подчинился. Ранка на стопе оказалась небольшой, но проволока была ржавая. Степан зажал двумя пальцами пораненное место и стал выдавливать кровь. Крови было немного. Тогда он нагнулся и принялся высасывать ее. Ладежину сделалось неловко.
– Не дергайся, – Степан сплюнул бурый сгусток и снова приник к ранке.
– Ахиллесова пята, – смущенный его поступком, буркнул Ладежин.
– Ничего, – сплюнул Степан, – до свадьбы заживет. – Он усмехнулся. – Я имею в виду сына.
Ладежин поморщился. Степан понял по-своему:
– Дергает? Ничего, брат… Сейчас подорожник прилепим. Мигом затянет.
Дом, куда они пришли, светился свежим тёсом, пеной стружки, клубившейся повсюду. Сооружение выглядело странно: рубленый куб, над ним поменьше – другой. Не хватало только куполка с крестом. А так – ни дать ни взять – часовня. И ещё одно отметил Ладежин. Светлым сруб был только поверху. А нижние венцы и фундамент были сложены из старых бревен, видимо, перетянутых из лагерного жилья.
Из дома глухо доносились голоса. Степан скинул на крыльце башмаки и вошёл в сени. Ладежин присел на ступеньку, поправил подорожник, который сбился во время ходьбы, и – тоже в носках – последовал за другом.
За столом напротив входа сидели несколько человек. Ладежин поздоровался, раздел куртку, повесил её на гвоздик возле двери. Степан держался по-свойски. Он разом заговорил со всеми, клонясь то в одну, то в другую сторону, одновременно устраивая на лавку друга и мостясь сам.
– Вот это именинница, – он показал на женщину, сидевшую напротив. – Звать Евгения Фёдоровна. Наш Айболит.
– Скорей обезьянка Айболита, – поправляя очки, чуть флегматично отозвалась именинница. Что она имела в виду, Ладежин не понял. Возраста она была немалого – ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти. Но выглядела ещё вполне привлекательно: короткая стрижка, чуть сухощавое лицо, аккуратный нос, правильно очерченные губы, за толстыми стеклами очков умные тёмные глаза.
– А это… – Степан кивнул на мужчину, сидевшего слева от именинницы, тот тряхнул всклокоченной шевелюрой, деранул раздвоенную по-макаровски клочковатую бороду – этакий стрелец с картины «Утро стрелецкой казни» – и отрекомендовался сам:
– Володя меня зовут.
Справа сидела Наталья, Степанова жена, что он дурашливо засвидетельствовал. Возле неё – молодая особа, не то Лина, не то Липа, Ладежин не разобрал. Белокожая брюнетка, она походила на фарфоровую статуэтку. Большие навыкате глаза придавали ее кукольно-правильному лицу удивленное, вопрошающее выражение. А ещё тут вились дети: светленькая девочка лет десяти и совсем маленькая кроха.
Подняли за виновницу торжества. Ладежин пожелал крепости и дому, и хозяйке. Дружно выпили, застучали вилками. Ладежин почувствовал, что проголодался, нацелился на кусок жареного мяса – оно оказалось жестким, но он не отступил. Слушал разговор – речь шла о доме, о стройматериалах, об огороде – и упорно жевал мясо.
Потом тост повторили. Закусывали немного. После этого почти все потянулись на улицу. Расселись кто куда: кто облюбовал чурбачок, кто – поставленную на чураки доску, а кто устроился на завалинке.
Ладежин присел возле хозяйки – нет подарка, так хоть хорошей сигаретой угостить, подставить готовно ухо, чтобы выслушать. Кому же не хочется пофилософствовать в такой порубежный день, тем более женщине.
Сверху раздался скрип. Бородач полез на лестницу. Он походил на растрёпанного петуха, который устраивается на насест.
– Здесь комарья меньше, – донеслось с верхотуры.
– Володька – главный строитель, – пыхнула дымом Евгения Фёдоровна. – Брат у меня на все руки…
– А я подумал – муж, – отозвался Ладежин.
– Я без мужа. Давно уж. Варька ещё под стол ходила… Что-то нету её давно…
Она снова затянулась.
– Дело давнее – начало шестидесятых. «Они студентами были, они друг друга любили…» Романтика. Костры. Гитары. Потом далёкое распределение, аж на Алтай. Стойбища. Кошары. Поиск трудностей, – она усмехнулась, – зачастую искусственных… Это в числителе. А в знаменателе традиционное: усталость, разочарование, разрыв. И ещё – дочь без отца.
Подбежала, сверкая голеньким животиком, малышка:
– Бабаска…
– Что, Катышок? – устало улыбнулась Евгения Фёдоровна. – Что-то мамка наша задерживается… А-а? Что ты хочешь? – Малышка шепотнула что-то на ухо. – Ну, пошли, что с тобой делать. Ишь, какая стеснительная, – это явно предназначалось Ладежину.
Подошел Степан, до этого он сидел меж Натальей и той беломраморной особой.
– Бабье царство, – всхохотнул он вслед бабушке и внучке. – Дочь тоже врачиха, в амбулатории поселковой. Одна за троих теперь пашет, штаты-то сокращают…
– По стопам, стало быть… – отозвался Ладежин.
– По стопам… – свистящим шёпотом подтвердил Степан. – И в этом смысле, и в другом. Тоже одноночка. – И словно продолжая какой-то давнишний разговор, вскинул руки. – Ну, один раз ты нажглась, от прохвоста родила. Но вдругорядь-то зачем! Всё уже вроде отгорело. Семь лет прошло… Нет – опять прильнула к нему. Вот результат, – он мотнул головой в ту сторону, куда потилипала малышка. – И снова одна.
Из-за сруба выглянул край солнца. Ладежин сощурился, отвёл глаза. Девчурочка, закончив важное дело, возвращалась. Сытенькое пузцо сверкало непорочной белизной. Лет через двадцать это пузцо наполнится сокровенным смыслом, который ещё через двадцать лет может обернуться почти бессмысленностью. Но что до этого девчурочке? Она трусит себе по солнечной тропиночке, и ничегошеньки её сейчас не тревожит.
С верхотуры донесся кашель.
– Варюха идет, – тыкал пальцем Володя. Ему далеко оттуда было видно. – Вон она…
Через несколько минут на дорожке, ведущей к дому, появилась невысокая женщина. На ней было светлое платье, через плечо перекинута большая чёрная сумка.
– Мамаска, – восторженно взвизгнула малышка и засеменила, сверкая голой попкой, навстречу. Заслышав этот крик, из дома выскочила старшая девочка. Она пошла сначала медленно и независимо, но потом тоже припустила, мотая из стороны в сторону тугой светлой косой. Где-то перед столбами ещё не навешенной калитки они слились. В обнимку все трое приблизились к дому. Ладежин встал. Это была его попутчица, с которой они ехали на мотодрезине.
– Варя, что ты?.. – укоризненно кивнула Евгения Фёдоровна, тыча в запястье. Варя поздоровалась, особо улыбнулась Ладежину, скинула сумку с плеча, села на ступеньки крылечка.
– Замоталась, мама. Свезла Корепанову на станцию, посадила на поезд… Ей же всё растолковать надо – куда да к кому, – сама-тo не найдет… Потом вернулась в амбулаторию, думала закрываться. Да тут Фруза Мелехова бежит – мужик, кричит, убился. Я чемоданчик в руку – и за ней. Прибегаем – он синий лежит. Вешаться взялся. Фруза говорит, под сокращение попал. Куда, мол, теперь… Ну вот я и застряла. Не бросишь же…
– Отводилась? – деловито спросила Евгения Фёдоровна.
– Отводилась, – Варя устало махнула рукой. Прядь коротких волос закрыла глаза, она смахнула их движением головы, красиво так повела. – А он мне, знаешь, что говорит, висельник-то? Хрипит еще. «Всё равно, – говорит, – повешусь. Какое без работы житьё». – Варя помолчала. – Молодой ведь. Пятидесяти ещё нет…
– Дурак он, – заключил сверху Володя. – Я бы сам таких вешал.
– Сиди, вешало, – не поднимая глаз, бросила Евгения Фёдоровна. – Забыл про свой инфаркт? – Она повернулась к Ладежину. – Там ведь, – ткнула пальцем вверх, – уже был. По всем признакам. Я же диагностик… Хорошо, на станции это случилось, да поезд подоспел…
– Ой-ой, – Володя был недоволен. – Да я – во! – Он бил в свою грудь. Спустился с лестницы вниз, подошёл к Ладежину. – Я же подвиг Ивана Заикина повторил. Две гири по два пуда вот так, – он раскинул руки. – Не веришь?
Ладежин спорить не стал.
– Ты, Володя, ещё молодой. Кожа у тебя, что у младенца, – он торкнул бородача в грудь. – Чего только ты под старика-то косишь?
Володя ничего не ответил, подумал-подумал и хлопнул Ладежина по плечу:
– А пойдем давай втетерим, Витюха, чего мы насухую, – и добавил к последнему слову соответствующую рифму.
Народ снова потёк в избу. За стол сели в том же порядке. Варя пристроилась возле Лины, так всё-таки звали ту беломраморную особу. Судя по их шепоткам и улыбкам, они были подруги. Тут в разноголосицу застолья ворвался шум эфира и кусок песни – по голосу Нани Брегвадзе:
– То ли молодость ушла, как подружка изменила…
– Таня, ты, что ли? – Варя окликнула старшую дочку. Та мигом пригасила звук, но до конца не выключила.
– А что мне делать, мама? – сверкнула она ранними очёчками.
– Почитай.
– Нечего, все перечитала…
Варя привстала, но потом снова села:
– Возьми у меня в сумке. Там Пушкин. Только аккуратнее. – И тут же переключилась на именинницу: – Давай, мама, за тебя. – Варя подняла стопку и оправила непослушную прядку. – За твою неизменную, – тут последовала пауза, – молодость.
Голос у неё был тихий, какой-то обволакивающе-баюкающий. Ладежин подумал, что, наверное, с ней хорошо больным. И ещё вспомнил сына. Таким бы вот голосом уговаривать его. Эта бы сумела. И мытьем, и катаньем. Мысль о сыне вновь царапнула, точно проволока, и он резче, чем следовало, выплеснул стопку.
Радио, шелестевшее в углу, пропикало и известило, что в Москве двадцать часов. Возникла мысль пойти купаться. Она быстро овладела массами, все живо потекли наружу. У Ладежина плавок не было, и он остался на месте. Остался и Володя.
– Давай, Витек, затетерим, – он снова потянулся к бутылке.
– Будет, Володя. Ты бы лучше плавки мне добыл.
– Заметано, – пьяновато повёл головой Володя. – Айн момент. – Он довольно живо протопал по крутой лесенке и вскоре вернулся.
Плавки оказались Ладежину тесноваты, однако выбирать не приходилось. Он переоделся и махнул следом за компанией.
Берег озера в этом месте был песчаный. Он отлого уходил в воду. Метрах в двадцати зеленел островок, на котором росла кривая берёза.
Первой разделась и вошла в воду Лина.
– Ты посмотри, Витя, какая фигура! – громко, так, чтобы все слышали, в том числе и Наталья, возвестил Степан.
– А кому она, Петрович, нужна! – не оборачиваясь, откликнулась Лина. – Так и завянет бесхозная…
Открытый чёрный купальник выгодно оттенял белизну тела и заманчиво подчеркивал выпуклости. Лина чуяла устремленные на неё взгляды, но не пасовала перед ними, а спокойно шествовала на глубину. Потом оттолкнулась и неспешно поплыла в сторону островка.
Ладежин бросился в воду с разбега. Он взял слишком резко, дно ушло из-под ног, наглотался воды и едва справился с кашлем. Островок, на котором картинно красовалась живая скульптура, приближался. Ладежин уже касался дна, готовый выйти на берег. Но тут Лина стремительно бросилась в воду и поплыла обратно. Всем своим видом она как бы отстранялась от Ладежина. В изломе шеи, надменно выставленной точёной головке увиделось что-то знакомое. «Жена», – обожгла догадка. Ладежин снова чуть не захлебнулся и, чтобы избавиться от воды, зло фыркнул: «Тоже мне дурёха. Нашла охотника. Я добычу не высматриваю. Во всяком случае водоплавающую». Он выбрался на островок и сел в воду у самого уреза.
Степан купаться не стал. Сидя на бревнышке, он курил. Поплыла, как утица, Наталья. Маленькая Катюшка потилипала к плоту, что был причален в стороне. За ней запоздало устремилась Варя. Путаясь в полах синего затрапезного халата, она на ходу остерегала дочку. А та уже приближалась к плоту. Видя такое дело, Ладежин махнул наперерез – мало ли что… Всё, к счастью, обошлось. Катюшка забежала на плот, но у самой кромки остановилась. Тут подоспела мать. Следом подплыл Ладежин.
Возле плота было глубоко, но дно Ладежин достал. Стоя в воде, он оперся на брёвна. Катюшка, засунув босую ножку в щель, брызгала на него водой, смеялась и брызгала.
– Хочешь попу помочить? – поманил Ладежин девчушку.
– Кочу, кочу, – захлопала та.
– Ну, – кивнул он Варе, а потом малышке, – где наши ладошки?
– Воть, воть, – заиграла девчушка пальчиками. Ладежин бережно стиснул кисти пухлых ручек, приподнял малышку и осторожно поднес её к воде. Девчурочка распахнула розовый ротик. Глазенки её были полны восторга и ужаса. Сдобные пяточки коснулись воды, потом вода достигла коленок.
– И попу, – ожидая обещанного, напомнила Катюшка.
– И попу, – ласково отозвался Ладежин. Он давно не общался с такими маленькими. Давно забыл, как купал когда-то крохотного сына и купал ли вообще… Забыл, как пахли его кожица, его волосёнки. Все истаяло из памяти, будто не было, всё выветрилось. И сейчас не то чтобы позавидовал этой молодой женщине, которой не надо ворошить свою память, а словно о чём-то пожалел.
– И раз, – качал он девчушку с плота в воду, – и два… – А в сонме брызг мелькали перед ним то пузцо девочки, то чуть согнутая в колене белая нога её матери. Плоть от плоти, плоть от плоти.
Запыхавшись как от бега, Ладежин поставил девчушку на плот.
– Ты чья больше, мамина или бабина?
– И маминая, и бабиная, – Катюшка кокетливо повела глазками.
– Бабина, – усмехнулась Варя, она опустилась на колено и, вытирая личико дочурки полотенцем, тихо добавила: – Бабушки в такие глазки как в зеркальце смотрятся.
Тон её или эти слова, но что-то показалось Ладежину нарочитым, излишне глубокомысленным, не соответствующим её возрасту и облику.
– А что в них увидишь? – скептически обронил он.
– Детство своё, – уже проще сказала она.
– Детство? – протянул Ладежин. – То есть внук повторяет судьбу деда? Не знаю…
Он напружинился, выбрался из воды, сел на край плота. Стопа побаливала. Ладежин потрогал её. Подорожник давно отлепился, ранка набрякла.
– Где-то здесь в тридцатом году очутился один мальчуган. – Ладежин кивнул на озеро. – Чуть старше Катюшки. Ему было четыре года. – Ладежин помешкал, словно размышляя, надо ли продолжать. – Его пригнали сюда с Дона, всё семейство – отца, мать, братьев, сестёр и его, самого меньшего… Под конвоем пригнали… В тридцать третьем началась голодуха. Взрослые один за одним бежали – охрана в лагере была небольшая, вохрой тайга была… А он остался. Малый ещё был, куда ему… И братья, и мать, и отец – все сбежали, никого у него не осталось.
Ладежин покосился назад. Варя сидела, склонив голову, и обдувала пушок дочкиной головёнки.
– Его лупцевали, мальца. Пытались вытянуть, когда и куда бежали сродники. Потом отступились, бросили околевать, ему немного уже оставалось… Очнулся он от дождя, подставил под струи рот, не напился… Приткнулся к луже. В ней плавали дождевые черви. Напился. Заодно заморил червячка. – Ладежин беззвучно хмыкнул. – Голод не тётка. Добрался до помойки. Там было всё вылизано. За помойкой раздувшиеся трупы. Все в мухах. Пополз малец прочь, потом поднялся на ноги, побрёл. Недалеко от караулки был огород. Там росли картошка и морковка. Часть огорода принадлежала нарядчику – одному из тех, кого тоже пригнали с Дона. Он сумел выбиться в старшие. Мальчонка пал на землю, пополз меж грядок. Добрался до морковки, запустил руку. Морковь была крохотная, не больше его мизинца. Не вытирая, сунул в рот. Потянул другую. И тут – шум… Приподнял голову – нарядчик, бородатый, угрюмый мужик. В руках берданка. Мальчонка вскочил, метнулся к кустам. Душа в пятки ушла. В спину шарах… Заряд вздыбил волосы, одна дробина зацепила мочку. По шее потекла струйка крови. Малец пал наземь, пополз, забился под какую-то корягу или выворотень. Сквозь траву и корни увидел сапоги. Они были совсем рядом. Он обмер, почти умер. Сапоги потоптались и сдвинулись в сторону. Тут малец зажал рот и заскулил…
Ладежин умолк, лица не поворачивал.
– О ком это? – осторожно спросила Варя.
Ладежин ответил не сразу.
– О бате моем, – он повел головой. – Вот здесь где-то…
Помолчали. Ладежин снова подогнул ступню. Рана, разбухшая в воде, закровоточила.
– Бобо? – вытаращила глазёнки Катюшка. Варя погладила дочку по головке, порылась в карманах халата и извлекла какой-то желтовато-серый катышек.
– Это смола еловая. Бабки местные только ею и лечатся. И дурь вытягивает и рану заживляет.
Она помяла катышек, сделала лепёшечку и прилепила смолу к ранке. Ладежин смущенно кивнул:
– Одной проволокой накололись с батей.
Их окликнули. Наталья и Лина одевались. Степан, Евгения Федоровна, Володя – он тоже оказался тут – уже пошли назад. Катюшка, завидев это, оторвалась от мамы и посеменила к бабушке.
– Пойдемте, – сказала Варя, поднимаясь с плота. Ладежин помедлил. Плавки ему были тесны, он чувствовал себя неловко и шёл следом за Варей боком.
– Вы давеча на Лину взглянули, – Варя чуть обернулась. – Зря думаете… Она хорошая и добрая. Просто обстоятельства. Влюбился тут в неё один. Сидит он сейчас. Десять лет дали. Сказал, узнаю про кого – несдобровать; порежу и его, а если не одумаешься, и тебя. Лина посмеялась. Встретился ей мужчина. Погуляли. Ничего даже не было. А ему сухожилия на ногах порезали. Это здесь было, в посёлке. Потом, уже в городе, она познакомилась с одним приезжим. Думала, не найдут. Но дружки бандита и там выследили. На её глазах того мужчину пырнули, калекой сделали. Больше Лина не рискует. Мужиков обходит стороной.
– Экая дичь, – вырвалось у Ладежина.
– Да, – вздохнула Варя.
В дом они вернулись последними. Все уже сидели за столом, вразнобой постукивая вилками. Володя, вороша бороду, витийствовал о своих строительных замыслах. Евгения Фёдоровна слегка его охолаживала. Но он ещё больше распалялся от этого.
– Так и сделаю. Вот увидишь. И купол затетерю. И крест поставлю. – Он махом опрокинул стопку. – И колокол будет, – задавленно добавил на выдохе.
– Людей дивить? – грустно усмехнулась Евгения Фёдоровна. – Закуси лучше.
Володя не слушал сестру, видать, привык. Зато услышал вопрос Лины. Та спросила, а что потом.
– Потом? – Володя словно ждал этого. – Потом в колокол бить буду. Людей созывать.
– А дальше? – кукольное личико Лины ожило.
– Топоры возьмем.
– Зачем? – искренне удивилась Лина.
– Ты, что, сама не знаешь? Не видишь, что творится, куда идёт?
– Да ну тебя, Володька! – обиженно махнула рукой сестра-именинница. – Завёл тоже…
Над столом повисло молчание. Кто сосредоточенно упёрся в тарелку, кто – в собственную ладонь.
– Мама, – нарушила оцепенение Варя, – давай-ка чай ставить. Где у нас чайник?
Выяснилось, что чайник забыли на берегу. Почистить его Евгения Фёдоровна почистила, а обратно не принесла. Огорченная, она собралась обратно, но её дружно остановили: место именинницы за столом. Варя покликала старшую дочку, та где-то запропастилась – не то наверху, не то во дворе. И тут вызвался Степан. Сидел молча, ковырял лениво в тарелке, потом встал, дескать, я схожу, накинул пиджак и вышел.
Постепенно за столом стало оживленнее. Евгения Фёдоровна с Натальей говорили о поселковых новостях. Варя с Линой – о какой-то книге. К тем и другим иногда пытался присоединиться Володя, но его все отвергали, в конце концов он привалился к стене и закемарил. Ладежин сидел в одиночестве. Ему сделалось неуютно. Накинул куртку, вышел на крыльцо. Посидел, ожидая Степана, не дождался и пошёл по торной дорожке навстречу.
Степан сидел на берегу. Возле бревна валялось несколько окурков.
– Долгий перекурит, Степа? – Ладежин снял с бревна чайник и сел возле друга.
– Что-то не по себе стало, – отозвался Степан. – Да Володька ещё тут…
Он бросил окурок, неожиданно извлёк из-за пазухи металлическую фляжку, сделал большой глоток, с сипом втянул ноздрями воздух.
– Я Варьке пенял, мол, нищету плодит… Эх, Витя… Мне бы это…
Сказал и вдруг протяжно, с каким-то птичьим клёкотом всхлипнул, плечи затряслись, из глаз брызнули слёзы.
– Все, Витя, сгорело во мне. Угробил меня завод. Подчистую угробил. – Нижняя челюсть Степана заходила. – Я говорил Наталье, ещё молодая была, уходи от меня, может, родишь… А сейчас и вообще кранты… Коряга вон живее меня… Ничего не могу… А она ещё вон, сорок пять – баба ягодка опять… – Степан мазнул ладонью по глазам. – Знаю, ходит… Ей надо… Природа – куда денешься… А я жду. Прислушиваюсь. Ревную. – Он хлопнул кулаком по колену. – Почему ревность-то при этом не пропадает? А, Витя? А придёт – ни слова. Как сплю. А потом лежу, пялюсь в потолок, а слезы теку-ут… Повеситься, что ли…
Ладежин схватил друга за плечи, повернул к себе.
– Что ты, Стёпа! Что ты!
– Стра-ашно, – выдохнул Степан одними губами. Ладежин погладил его по голове, гладкой от лба до темени. Степан передернул плечами, махнул рукой.
– А ты-то слинял тогда с завода. Учуял, должно, – не то упрекнул, не то напомнил он. Ладежин промолчал, поднял чайник, взял друга под руку:
– Пошли, Стёп. Заждались нас.
На задворках дома горел костерок. Они заметили его издали. При виде огня как-то разом все отемнело. Подошли ближе. Возле столбов стояла, покуривая, Евгения Фёдоровна.
– Комары допекли, вот и запалили, – она повела сигаретой. – А вместо чаю морс или компот. Хотите?
Степан, покачиваясь, побрёл в избу – оттуда доносились петушиные покрики Володи. А Ладежин повернул к костерку. Там, устроившись на чурбачках, сидели Варя, Наталья и Лина, сбоку пристроилась на ящике Танюшка. Лина читала на память какие-то стихи. Читала нарочито жеманно, не то подтрунивая над собой, не то иронизируя над стихами. Наталья скорее всего не слушала – она неотрывно смотрела в огонь и не отзывалась ни на одно слово. А Варя то качала головой, то заглядывала на подругу сбоку, дескать, ишь ты как, то прыскала, прикрывая рот ладонью.
Ладежин к костру не подошёл. Он сел неподалеку, приткнувшись к штабелю досок. Отсюда тоже было слышно.
Лина умолкла. Читать принялась Варя. И тоже по памяти.
Ладежин слушал вполуха. Не столько вникал в смысл, сколько дивился памяти, из которой извлекались строфа за строфой, а ещё – перемене в голосе. Голос Вари обрёл твердость. Он был не вкрадчиво-тихим, как в разговоре, он стал вольным, открытым, уверенным.
А ещё Ладежин прислушивался к сердцу. Оно не на шутку расходилось, всё ныло и ныло. Странное дело: наколешь стопу, а болит сердце. Где он это читал? Впрочем, какая разница. Но нога и впрямь успокоилась, а грудь томило и жгло.
На краю усадьбы горбилась времянка. Ладежин, обходя стороной костерок, устремился туда. Дверь хибарки была отворена. В отдаленных бликах увиделся топчан. Ладежин лёг. Осторожно вытянулся в полный рост, стал поглаживать грудь. Боль понемногу отступила, хотя и не прошла. До слуха волнами доносился голос. Его приносили порывы лёгкого ветерка, а глушили неровные – накаты крови.
Незаметно Ладежин забылся. Привиделся ему сон. Идут они с сыном по улице. Улица похожа на какой-то длинный коридор. Идут они, идут – конца-краю нет. В конце тупик. Сын шарит по стене – не может отыскать дверь. А он, отец, дверь видит, но никак не может отворить. Всё тужится и не может…
Очнулся Ладежин разом. Подле кто-то был. Он протянул руку, нащупал ткань, догадался, что это халат – тот самый, затрапезный, – рука скользнула меж пуговиц, под халатом ничего не оказалось. Ладежин замер, потом нарочито заговорщицким шёпотом произнёс:
Она иронии не приняла.
– Это я, – донёсся шёпот.
Сердце Ладежина кольнуло, но он не стерёгся. Пальцы скользнули выше. До чего же маленькая у неё была грудь, прямо как у растущей девочки. Как же она выкормила, да ещё двоих. Вопрос этот едва не сорвался с языка. Но следом явился ответ: а как Митька кормился с первой недели…
Мысль о сыне осадила Ладежина. Рука, блуждавшая в потёмках, замерла на её левой груди.
– Бобо здесь, – виновато шепнул он.
– Сердце? – отозвалась она.
– А-а…
Она протянула руки, стала гладить его грудь:
– Ты хороший, ты замечательный. У тебя всё будет хорошо. Вот увидишь.
Тон был ласковый, но какой-то назидательный, словно она разговаривала с ребёнком. Ладежин не выдержал:
– И печаль пройдёт, и сердце успокоится, и казённого дома миную…
Она не уловила иронии:
– И печаль пройдёт, и дома всё будет хорошо, и у сына всё наладится…
О сыне он не упоминал. Откуда? Степан, что ли?
– Да-да, верь мне, маленький. Всё будет хорошо. Всё будет замечательно.
Одной рукой она гладила его по голове, другой касалась его груди, словно настраивала музыкальный инструмент. Он не противился. Но сегодня его чувства были не в ладу с телом. Она прильнула к его губам, губы её были горячие и сухие. А отклика не нашли. Он сам удивился этому. Почему? Но понял только одно – дело было не в выпитом.
Ушла она незаметно – так же, как и явилась. Ушла скорее всего удручённой, но лица её он, по счастью, не разглядел и поэтому долго этим не маялся.
В щели времянки потекла свежесть. Ладежин осторожно поднялся, застегнул молнию на куртке, толкнул дверь. Июльская мгла рассеивалась, светало. Он пересёк усадьбу, стал искать тропу в заозерье. Ноги выстудило. Сандалеты были обуты на босу ногу. Но надевать носки, которые торчали из карманов куртки, не имело смысла – на землю пала роса.
Тропинки Ладежин не нашёл. Его вынесло на какое-то поле. Он брёл, разрывая коленями охвостья спутанной мокрой травы. Брёл, не выбирая дороги и не глядя под ноги. И тут случилось то, чего следовало ожидать. Поле было местами перерыто, здесь ударно потрудились мелиораторы. Нога на миг потеряла опору, он оступился, упал, больно ударился, ободрал бок, а главное, опять – уже в третий раз – досадил пораненную ногу.
Минут пять Ладежин безвольно лежал на краю заросшей канавы. Надо было подниматься. Но сил не было – тело перестало подчиняться разуму. Он лежал, уткнувшись в мокрую густую зелень, в которой, несмотря на сумрак, что-то ползало, шуршало, перешёптывалось. И вдруг остро понял, что он здесь чужой. Что это о нём сейчас судачат все эти букашки и жуки, которые давно отошли ко сну и вот нежданно оказались разбужены громоздким чудовищем. И от того, что он чужой – чужой даже им, этим малым существам, – Ладежин вдруг ощутил такую тоску, такое одиночество, что заплакал. Тихо так, по-щенячьи. Как плакал здесь когда-то ребенком его отец. Как плачет сейчас утайкой его сын. Плакал, ни на что не надеясь и ни на что не уповая…
До станции Ладежин добрёл по узкоколейке. Нога, на удивление, не болела, зато всё больше донимало сердце. Ладежин купил билет и, усевшись на вокзальной скамейке, стал ждать поезда.
В город он вернулся днём. Вагон остановился в самом конце перрона. Ладежин вышел последним. Шёл дождь, но было светло. Пару раз, пересекая перрон, Ладежин останавливался. Валидол, который ему предложили в пути, не помогал. Наконец он достиг кромки и собрался уже сделать первый шаг по спуску. Но тут на первой ступеньке, почти там, где и накануне, он увидел того самого странного отрока, что загородил ему дорогу. Был он тот же, этот пухлый сердечник или даун, и словно не тот. Точно за сутки он сбросил вес, груз гравитации, отчего тело его будто вытянулось. Дождь соединил небо и землю. Расплывшееся, как бельмо, солнце затопило всё матовым светом, отражаясь в глазах отрока, а тот смотрел не мигая.
– Пойдём, – сказал отрок. Голос его был бесстрастным.
– Куда? – растерянно спросил Ладежин.
– Туда, – кротко ответил отрок, подавая руку.
– Туда, – покорно повторил Ладежин и протянул свою.
Стояла гулкая, тягучая тишина. Чтобы убедиться, что не оглох, он простонал. Глотка, нос, уши были забиты песком. Он прокашлялся, с трудом помотал головой, чуя, как из ушных раковин вытекает. Расслышал собственное хриплое дыхание – слух, стало быть, не пропал. Теперь глаза. Открывать их нельзя – он лежал навзничь, и, чтобы очистить глазницы от песка, повернул голову сначала вправо, затем влево, а потом высвободил правую руку и для верности ещё подул на них, подставив к губам ладонь. Глаза были ещё запорошены, ещё являли невнятицу очертаний, но он различил над собой брёвна, вставшие домиком, и догадался, что именно они и спасли его в роковую минуту.
Чтобы выбраться из-под завала, он стал, помогая свободной рукой, поворачиваться на правый бок. Шуршала по плащ-палатке осыпь песка, тяжело отваливались комья глины. Освободилась левая рука. Опираясь на обе, он почти перевернулся на живот, и, чтобы перевести дух, ничком ткнулся в землю. Пахло волглой глиной, сухим песком, но сильнее всего перекисшим тротилом. Помешкав, он опёрся о локоть левой руки, а правой, обдув её, вытер глаза. Теперь можно было наконец осмотреться. И что же он увидел, подняв голову? Танки. Так показалось вначале. Крашенные охрой да углем панцеры он видел прошлой осенью в Подмосковье. Но, сдув последние песчинки и для верности послюнявив уголки глаз, понял, что это экскаваторы и бульдозеры. Не иначе, именно они, выкрашенные причудливо жёлтой краской, откопали его, вскрыв песок и глину на большой площади до самого уреза воды, которая сейчас, ночью, подсвечивалась дальним прожектором.
Подол плащ-палатки застрял в глине. Он с усилием потянул его и вызволил. Правая рука нащупала металл, это, судя по отверстиям, был кожух ППШ. Автомат был забит песком и глиной, он стал на ощупь очищать его, одновременно осматриваясь. А где же катушка с телефонным проводом? Пошарил рукой слева – нет, глазами справа – тоже нет. Возможно, её подхватил кто-то другой, увидев, что он недвижим – ранен, а то и убит?
Где-то здесь, под берегом, был блиндаж командира соседней роты, к нему он и полз, таща связь, – таков был приказ командира их седьмой роты старшего лейтенанта Наумова. «„Соляная пристань“, – ткнул старлей в карту, – вот здесь». И ведь он дополз до этой пристани, добрался до этого блиндажа, он вдруг ясно вспомнил, словно увидел всё воочию: вот вход в блиндаж, прикрытый куском брезента, он норовит уже метнуться туда, чтобы доложить о прибытии, известить о намечаемой атаке, но тут – столб огня, взрыв, взметнувшиеся брёвна…
Поднявшись на колени, он ощупал себя. Чудовищный снаряд, не иначе, гаубичный, разметал всё в клочья, а его не тронул, всё, похоже, цело. Только какое-то пустотелое, словно ты – сноп, который долго били цепами, такое вдруг из деревенского далека пришло сравнение. И голова кружится, будто спал, да не выспался. Ощупал голову – цела, мимолётно отметил, сколь долгим стал волос, надо стричься. А ушанка? Где ушанка? Ещё раз осмотрелся: вот она. Обрадовался не меньше, чем автомату, надо же – цела, даже звёздочка не отпала. Ну, лады – так-то живём, так-то жить можно!
Теперь надо было решать, что делать дальше. Блиндажа, к которому полз, нет, разбит прямым попаданием – видел собственными глазами, собственной шкурой испытал. Кому докладывать о прибытии, если кругом ни души, даже часовых? Стало быть, что? – надо поворачивать обратно, добираться до своих.
Сказано – сделано. Опираясь на автомат, тяжело разламывая хребет, он поднялся на ноги. С плеч и спины посыпались песок и глина. И сапоги, и ватник, и подштанники – всё было волглое, однако стылости он не чувствовал, словно сам слился с этой волглостью.
Покосившись на воду – это был ориентир, он шагнул влево. Первый шаг дался с трудом, так полонила его непомерная тяжесть. Но солдат бывалый, он знал, что надо сделать второй шаг, третий… А там, как это бывало, втянешься в пеший ход и попрёшь, и попрёшь, куда прикажут отцы-командиры. Пока не падёшь от засмертной усталости либо пули.
Жестяной забор, окружавший песчаное поле, он одолел через рваный пролом, краем сознания отметив, что плащ-палатка зацепилась за острую кромку, но порвалась почему-то без треска. Его больше заинтересовала гофрированная жесть. Он пощупал рваный край её – такой не видал ни на крышах, ни на ограждениях. Вот бы в хозяйство такую…
За забором было темнее. Фонари – откуда здесь фонари? – горели, но свет их скрадывали деревья. Только через полторы-две сотни метров стало светлее. В лучах, исходящих снизу, он увидел кирпичную мельницу – без крыши, без стропил, она напоминала гребень о четырёх зубцах. Там находился НП старшего лейтенанта Наумова.
На минуту он замер, хоронясь в тени. Снизу красная мельница и обломок трубы были окутаны чем-то белым, словно бинтом. Нет, не бинтом, – ночной туман, видать, накатил с реки, только странный какой-то, тяжёлый. А позади будто облако, но только не округлое, – сверху приплюснутое, будто обрезанное, а по бокам вогнутое, словно экран простыни в их сельском клубе, натянутой гвоздями.
Ускорив шаг, но пригибаясь и держась в тени, он пустился в ту сторону. До мельницы было уже недалеко, по прямой – сквозь туман – один бросок, когда впереди он различил танки. На миг присел, но по округлым силуэтам догадался, что свои, и пустился дальше. Танки стояли тесно в ряд. Опасно стояли. Ближний снарядом накроют, а там и другим хана, если боекомплекты сдетонируют. Они что, не соображают, эти танкёры? И часового не видать.
Держа автомат на изготовку, он приблизился к танкам вплотную. Новенькие, с иголочки, крашенные яркой зеленью. По форме свои, но встречать таких ещё не доводилось. Три танка и самоходка. Во, силища! А дальше сбоку он увидел паровоз. А паровоз-то тут откуда? Разве здесь ветка проложена? Приблизился. Паровоз тоже оказался новенький, а за ним несколько платформ: теплушка, цистерна, на открытых платформах пушки. Всё было диковинно и странно, и он никак не мог взять в толк.
Но самое странное ждало его впереди. В слабых отсветах он увидел угол ближнего дома. Дом был цел. Он хорошо помнил, что тут лежали одни развалины, откуда же взялся этот? Нерешительно приблизившись к дому – уж не блазнится ли? – он даже пощупал его. Целый. Каменный. И стоит. А это что мерцает? В тусклых фонарных отсветах различил мраморную дощечку. Стал читать надпись. И обомлел.
«Улица названа именем
командира 7 роты
42 гвардейского стрелкового полка
13 гвардейской дивизии
старшего лейтенанта
Наумова Ивана Ивановича,
геройски сражавшегося
в Сталинграде.
Погиб 25 ноября 1942 года»
25 ноября… 24-го вечером старлей послал его на задание, приказав наладить связь с соседней ротой. А 25-го… погиб.
Его обнесло – ротный погиб. Ища опоры, он прислонился к стене дома, как к стенке блиндажа. Ротный погиб, а он и не знал. Как же так! Вчера был жив, давал задание: «Передашь: сигнал к атаке – красная ракета. Оставайся там – будешь на связи». И хорошо так посмотрел на прощание: «Я надеюсь на тебя…» А сегодня погиб… Не может быть!
Он оторвался от стены, скосил взгляд на мраморную доску. Может. Вот она, похоронка.
Он представил себе ротного, каким запомнил, уходя на задание. Прокопчённый порохом, тощёй – одни жилы да кости, лицом худой – все щёки выела война, но духа эта сука не сломила. О том ясно твердили глаза! Такие строгие и одновременно ласковые глаза были у отца. Вот за глаза ротного и называли батей. Что с того, что ему было всего тридцать три. Отец родной. От рядового-окопника вырос до командира роты. На своей шкуре всё испытал, потому бойцов жалел и берёг… А сам, выходит, не уберёгся… «С кем воевать-то теперь? – закашлялся он. – Поставят какого-нибудь подлётыша необстрелянного, наплачешься с ним». И вдруг осёкся.
Настылого и застамелого, его обдало жаром. Доска. Мемориальная доска. И тишина. Стало быть, что? Оборона кончилась? Передний край откатился дальше? Ценой жизни старшего лейтенанта Наумова?
Не в силах одолеть смятение, зыбкую дрожь в коленях, он опустился на землю и прислонился к стене. Неужели выстояли? Неужто одолели? Тут бы радоваться, ликовать. Да не тут-то было. Этим домом начиналась улица имени командира. А он никак не мог этого понять, тем более – принять.
Усталое сердце едва слышно гнало застоялую кровь. И тут наконец тихо-тихо стало приходить осознание самого себя и следом – своего положения.
Это было наследственное. В их роду кто-нибудь непременно впадал в это состояние. Кто накоротке – на неделю-месяц, кто на полгода. Были случаи – и это передавалось из уст в уста – бабка по материнской линии после гибели мужа целый год находилась в летаргическом сне. Их, уроженцев Полтавщины, ещё называли за это «потомками Гоголя». Дескать, Гоголь не умер, когда его хоронили, а впал в летаргический сон, потому и тела в гробу не оказалось, когда вскрыли. Маму Господь миловал. От родства с классиком она открещивалась: «Чи знаю…», словно боялась даже мыслями накликать то загадочное состояние, а о родных ланах, с которых бежала от Петлюры, почти не вспоминала. Отец подтрунивал над ней: начитались твои бабки «Вия», вот и мерещится. А сына, добавлял, это не коснётся, он в нашу породу – в Реутовых. И пояснял, что реут – самый большой вечевой колокол, такой всех бесов отвадит, они на сто вёрст к нему не приблизятся…
Мысль об отце встрепенула его. Отец погиб осенью 41-го года под Смоленском, недалече от родных мест. До Смоленска от Волги было далеко. Мешкать было некогда. «Встать!» – приказал он сам себе.
И вот солдат – не столько плоть, сколько дух, – он двинулся вперёд вдоль улицы своего командира. Шагал тяжело – телесность гнула к земле, но дух не оставлял, крылатя дорогу.
Поперечная улица оказалась перекопана. Окопы? Нет. Канава была аккуратно выбрана ковшом экскаватора, а в ней лежали огромные трубы, видать, водопроводные. Стало быть, восстанавливают. Далеко, выходит, откатился фронт, пока он лежал в забытьи под толщей глины, песка и брёвен.
Он пересёк канаву по мосткам, касаясь плащ-палаткой перилец, двинулся дальше, но вдруг замер. Осветительная ракета. Она то вспыхивала, то гасла, потом опять вспыхивала. Нет, это была не ракета. Он догадался, что это мельтешит световая реклама. Только почему она не по-русски… И песня откуда-то чужая, на чужом языке. Может, это не Сталинград? Или эта часть города ещё не отбита?
Держа на изготовку автомат, он двигался от реки всё дальше и дальше. Так далеко, даже атакуя, они ещё не доходили. Прижатые немцами к Волге, они, гвардейцы генерала Родимцева, держали тут совсем узкую полоску берега.
Неожиданно его вынесло на широкую, ярко освещённую улицу, он даже отпрянул, встав за кусты. Дома были безмолвны, в редких окнах мерцал огонь. Зато вовсю бесновалась реклама. Причём в большинстве на чужом языке. Он не читал, отмечал глазами, не понимая и не вдумываясь в смысл. BROAD WAY, KERASTARE, PLAZA, SELFUBAR, HILTON, FITNESS LAND…
За ближней стеклянной витриной сверкали хромом и лаком автомобили. Он пригляделся к их маркам, что сверкали на капотах. Ни одной своей – ни АМО, ни ЗИЛа, ни ЗИСа – одни иностранцы. В госпитале показывали немецкую хронику. Там овчарок натаскивали на детях-узниках. Пасти псов были оскалены, как эти капоты. И ещё одно его зацепило. В витрине магазина отражалось дерево, подле которого он стоял. Дереву было всё равно где и в чём отражаться. А его, солдата, отражения там не было. Даже отражение его противилось этому чуждому надменному блеску.
На углу дома лепилась табличка: «Улица Советская». Как же так? Улица Советская, а вся в чужаках! Разве это порядок!
А ещё повсюду назойливо мелькало SALE. Они что, помешались на сале?! Кругом SALE, SALE, SALE… А ещё это – Мундиаль… Мат – не мат, а на русский слух что-то пакостное.
Дальше открылось название банка, тут было по-русски. Он попытался прочитать. Но вышло что-то странное: «Банк хомут кредит». «Эко!» – хмыкнул он, сдвигая на затылок ушанку.
Нет, тут что-то не то. Немцы выбиты из города, они вроде ушли, но от своего, видать, не отступили и теперь, не иначе, правят издалека, навязывая свои порядки. И словно в подтверждение догадки из-за угла вырвались на бешеной скорости три мотоциклиста. На головах каски с рожками, на глазах очки, все в чёрной коже. Не иначе эсэсовцы? Не успел он вскинуть автомат, как они унеслись, обдав бензиновым перегаром. В помине остался только пёстрый флаг, развевавшийся на заднике переднего циклера, – немецкая буква F да посерёдке череп…
Очередное крикливое название прочитать не смог. Догадался только, что это ночной клуб. Оттуда доносилась визготень, напоминающая звук немецкой противопехотной мины. Он даже по привычке утянул голову, да одумался. Нет, это не мина – это, видать, такая музыка. На клубном крыльце кучковались качающиеся юнцы. На них была чужая незнакомая форма. И язык был чужой, судя по отдельным отрывистым словам:
Издалека снова раздался треск мотоциклов. Вскоре они очутились в проулке возле клуба.
В свете фар змеино замерцала чёрная кожа. Те же или другие? Да какая разница! Фашисты – есть фашисты!
Сердце солдата, как всегда перед атакой, пыхнуло. Сигнал – красная ракета. Только кто его подаст? Командир убит. На кого надежда? Ясно дело – на себя. «Реутовы – фамилия вечевая». К бою, солдат!
Из проулка донеслась чужая крикливая речь, изображавшая круговую маршевую песню. Её подхватили те, что были на крыльце, они двинулись в проулок. Слепящие фары выхватили кусок надписи: ZONE – «Зона…» – а следом начало: FASHI… И уже не мешкая, он вскинул автомат.
Как с этим бывало до недавних пор? То годами молчат, не тревожат, совсем не дают о себе знать; минует пять, восемь, десять лет, и в круговерти будней, в суете повседневности ты и сам уже забываешь, что есть у тебя одна, самая главная мужская обязанность… И вдруг звонок, повестка из военкомата, распишитесь в получении. Что? Куда? Воинские сборы. Переподготовка. На всё про всё 24 часа. И в 9.00 ты, браток, как штык, обязан быть на сборном пункте, имея при себе военный билет, ложку-кружку и минимум необходимого на дорогу…
Примерно так произошло и тут. Походная труба взвилась по весне. Место назначения – Ярославщина. И – в путь…
По дороге выяснилось, что собрали их гуртом со всех родов войск, даже моряков, хотя ближайшее море, Рыбинское, и морем-то назвать нельзя. Волжский пузырь, вздувшийся по державно-индустриальной воле, – какое это море!
Дорога к месту назначения вызывала печаль и уныние. Заброшенные деревни, разорённые фермы и силосные башни, заметённые прошлогодним травяным мезозоем поля… И как причина исхода и одновременно укор – воздетый к небу перст колокольни посреди затопленного земного простора.
На службе, где не своя воля, сходятся когда как. Когда по ранжиру: «В колонну по четыре стройся!» Или по номерам: «На первый-второй рассчитайсь!» – и номер второй иногда становится первым у пулемёта. Или, как на фронте, – «на котелок». Один, мелкий по калибру, меньше ест, зато тот, что кубатуристей, в случае надобы подсобит силой.
Так и тут. Их четверых сначала сбило-сплотило сборной теснотой, а потом они оказались в одном строевом гнездовье – тогда и познакомились. Архип Малыгин с Белого моря. Ростислав Шелег из Ростова-на-Дону, Степан Бурцев с Нижегородчины, Игорь Смолин из Смоленска. Вроде и случайно сошлись, будто кибасы-поплавки в неводе. А ежели прикинуть – и закономерно. Один рассуждает, другой подначивает, третий дополняет, а четвёртый будто итог подводит. Или наоборот. В зависимости от обстоятельств или настроения. В русском мужике ведь всего понамешано: и швец, и жнец, и на дуде игрец; то до изнеможения мантулит, то баклуши бьёт; то лихачит, то горюет, то горе верёвочкой завьёт и тоску-кручину смехом разгонит…
После удручающих картин дороги, которая, казалось, не сулила ничего хорошего, им предстал не иначе оазис – до того аккуратным и чистеньким оказался военный городок. Светлый забор, обкошенная по периметру трава, листва на кустах подстрижена – при чём как? – шарами, пирамидами да кубами, точно в английском парке. Чуднó и чýдно! Небось декоративные, ведь май же на дворе. Или настоящие, но покрашенные. Так заключили армейские бывальцы, поминая, как к приезду какой-нибудь папахи – инспектора из окружного штаба – красили весёленькой зеленью побуревшую траву. Шустрый Шелег сорвал листок – нет: живой и пахнет.
Армейская служба, в том числе и переподготовка, в обиходе – «партизанка», начинается со стрижки и бани. Что может быть отраднее после долгой пыльной дороги, чем тазик воды да кусок духовитого мыла! А тут к тому же без ограничений – плещись сколько душе угодно! Да не торопясь – старшины нет. Два дедкá бородатые, видимо, вольноопределяющиеся, – вот и всё обозримое начальство. Дедки – в бане, они же – в столовой, да и в казарму до койки дедки препроводили. Спите, сынки, отдыхайте. Сил набирайтесь. Силы понадобятся…
Донская степь. Устье Медведицы. Хата деда Фрола с краю хутора. За нею – колхозная бахча. Вот она и снится донскому казаку.
Они с дедом ночуют в соломенном шалашике. Спелое утро. Ростик-малоростик просыпается. В треугольном проёме видны алые лампасы и ломти арбузов, крупно напластованные рукой старого рубаки. Выбираясь из тенёчка, Ростик жмурится и, справив по-скорому малую нужду, мостится к столику. Тут на блюде скибки арбуза, на полотенце ломти ржаного хлеба, в глиняном глечике парное молоко. Взгляд отхватывает всё разом. Но руки тянутся к арбузу. Фу! Фу! Округ пчёлы, ворчат-гудят, тоже норовят к сладости. Деда они облетают, ни одна не коснётся телесного массива, а на него, мальца, сердятся угрожающе, тычутся, не признавая хозяина. Эвон и сюда, и сюда, пучит возмущённые глаза Ростик, торкая себя в грудь растопыренными пятернями, словно прошивают его пулемётной очередью. А дед смеётся: да ведь не кусают же! А и то правда. Дед ведает кудесные заговоры, и ни одна пчела не посмеет ужалить ни его, ни тем более «унучика». Потому и улыбается. Зубов у старого вояки осталось не много, а будто как во весь рот сверкают. Может, оттого, что больше глазами смеётся. Дед гладит его по голове, ерошит выгоревшие волосы, а потом берёт на руки и вздымает подвысь, дескать, расти, Ростик! А чтобы быстрее внучек подрастал, креп да закалялся, подтягивает небольшую, но обильную тучку и устраивает дождевой душ. То-то смеху да визгу, когда дед да внук пляшут в пузырящейся луже, обдавая друг друга брызгами.
Не эти ли брызги, создающие радужку, перекидывают мостик в другой сон? Это кузня. Здесь дед мастерит подковы и ухнали – гвозди для ковки. Мехи, раздуваемые ещё могучей казачьей рукой, вспучивают горнило. Почти выправленная подкова раскаляется добела. Дед выхватывает её щипцами, кладёт на наковальню, короткими ударами молотка довершает форму и тут же суёт подкову в воду. Для закалу, поясняет он. Вода шипит, будто ошпаренная, клокочет, сердится. Немного страшно и одновременно весело.
Сон надевается на сон, ровно колечки на игрушечной пирамидке. Вот ещё один. Теперь снится, как дед среди зимы приезжает к ним в город. Он, Ростик, на ту пору первоклассник, гриппует. На ногах деда Фрола ичиги – длинные шерстяные носки, он мягко проходит к его, внука, кровати и подносит к уху спичечный коробок. Оттуда доносится ласковый стрекот. Что это? Дед загадочно подмигивает, тайничок открывается и… Сверчок! Куда девается хворь и хандра?! Прыг с кровати, словно болезни и не было. Вот это подарок! А дед для закрепления процесса выздоровления, оказывается, ещё один сюрприз приготовил. Откуда-то из потая, из присердечного кармашка он извлекает другую коробочку. Сим-сим, открой дверь. Это дед так приговаривает. Открывается створочка. На зелёном листике клевера – это в канун Нового года – покоится божья коровка. Живая? Божья коровка, обиженная недоверием, поводит крылышками: а ты как думал?! «Божья коровка, полети на небо…» Дед с внуком начинают распевать известные детские заклички, а потом, когда запас подходит к концу, придумывают сами: небо рифмуют с хлебом, а приветы – с летом. Ещё бы! Ведь так хочется опять под бок Медведицы, на бахчу, где пахнет арбузами, мёдом, где поют гимн лету укрощённые дедом пчёлы и шмели.
Для моряка дневной сон – адмиральский час. О чём сны? Когда как. Сейчас о насущном, свежем. Вот облачили во всё белое, чистое. Остальным-то невдомёк… А моряку-подводнику приметно: так экипируют в радиоактивную зону, к реактору. Белая рубаха, белые исподники, белые бахилы с подвязками, счётчик в нагрудный кармашек – этакая авторучечка, которая трещит, как запечный сверчок. Разница лишь в том, что сверчок мажорит, а тут – опаска, сплошной минор… Впрочем, стоп, чего раньше времени… Счётчиков не выдали. Ни кирзачей, ни ботинок, ни бахил – сандалии только лёгкие. Во сне, однако, недоверие: мягко стелют, да жёстко спать. Может, в зону всё-таки… Опыты на людях. Бывало же такое. На взрыв ядерный гнали людей…
И тут как облегчение – батя. Батя всегда является вовремя. На то он и батя. И слова верные, и тон. И даже просто молчание. Скупая улыбка, ласковые мудрые глаза. И этого довольно.
Батя – авторитет. Всем и во всём. А ведь тоже был мальцом. На судострой пришёл со школы. Щуплый был, невысокий. На «букашках»-дизелюшках начинал работать, подлодках чуть не военной поры. В первый же день трудовой биографии отправили на «заказ» – ту самую «букашку». В самой корме надо отдать запорный клапан. Взрослым работягам невпротык – лаз, что лисья норка. Кивают ему. Сунулся – пролез. Ключ 20 на Восемь шпилек. Гайки отдал, то есть открутил, клапан снял. А назад как? Лиса, когда выбирается наружу, ведь разворачивается в норе. Да он-то не лиса, даром что ещё невелик. Да и места для разворота нет. Вытаскивали мальца за ноги, об острую кромку робу порвали, колено ободрали. Вытащили, а он на ногах не стоит: надышался там в щели угаром масленым да малёхо струхнул, вот и обнесло. Ничего-ничего, скалятся мужики, давая понять, что вроде крещение принял. А вечером к себе в общагу зазвали и ему, шестнадцатилетнему, они, мужики по тридцать и больше, спирта наравных плеснули…
Видится это Архипу и представляется, что всё это было и с ним. С батей, конечно, но и с ним будто. Ведь судострой, флот да судоремонт – составные части единого целого.
Североморск. У причала – стальная акула. Это теперь ваш дом и наша общая государственная крепость, внушает командир новичкам. Батя этот дом и эту крепость ремонтировал, а он, сын, попал служить сюда. Причём гидроакустиком – на ту самую систему, которую батя отлаживал. Батя – Ползунов, Кулибин и Попов в одном лице, первый спец по акустике, а ещё потомственный слухач. Дед его, старовер, певший в старообрядческой общине по крюкам, слышал на сажень крота, по шелесту крыл определял заречную птицу, безошибочно выводил лодку туда, где стоит-дремлет, пуская пузырьки, щука. Абсолютный слух у них с батей от пращура. А у него, Архипа, – ещё и имя. Комиссия призывная удивилась имени. А отоларинголог – слуху: небось, в музыкальном учился? Учился-то учился, да пришлось оставить – нечем стало платить. Середина 90-х – сплошная нищета! Батя, классный специалист, получал копейки. Доходило порой до того, что одной капустой питались. В заводской столовой по карточкам хлеб давали, как в войну. Хорошо, брат выручал. После учёбы в совхозе-техникуме его оставили там мастером. Вот он и подбрасывал кое-чего в город: то картошки, то муки, то лытку мясную…
При мысли о брате сон Архипа меняет курс.
Старший брат Антон потянулся к земле. Батя поначалу ворчал: шёл бы во втуз, на производство. А потом и смирился, заключив, что это гены, ведь он и сам в деревне родился, а стало быть, крестьянский корень дал свежий побег.
Антон осел близ родных батиных мест, на Онеге. Там женился, дети пошли. Но горбачёвско-ельцинская лихоманка порушила весь уклад, все его намерения и планы. Сначала ушлые людишки, неведомо откуда взявшиеся, разорили совхоз, умыкнув ценное оборудование, часть техники и комбикорма. Попробовал Антон с соседями отстоять хотя бы отделение совхоза, да где там! Те же хваткие пришельцы, по сути бандиты, сговорившись с районными временщиками, налогами, проверками да подзаконными актами задушили их артель. Тогда Антон – делать нечего – основал фермерское хозяйство. На пай ему передали трактор, клин пахотной земли и часть пастбища. Завёл коров, отсеялся, всё как полагается, трудился не покладая рук, аж почернел. Да не задалось его фермерство. Что ни год – одни убытки. Молока не сбыть – рынок поделен теми же «братками». Топливо, что ни месяц – дорожает. Ну, не дико ли – литр солярки по цене равен литру молока! Где тут выстоять?! То с хлеба на воду, то с воды на хлеб. А в семье уже трое огольцов. Кормить-поить надо, в школу справлять…
Такой вот сон снился Архипу Малыгину, подводному слухачу. Не сон – сплошные акустические помехи. И это означало только одно – не отлажена или вовсе не годна установленная система.
После сна состоялось построение. Двадцать с чем-то душ – почти взвод. А перед ними – те два деда с бородами, что обихаживали их в бане и в столовой. Ёшкарне! Как же они опростоволосились! Как же сразу-то не смекнули, что это не вольнопёры. Ведь видна же стать и выправка офицерская, даром что без привычной формы! Ну и ну! А они-то, ухари: вели себя за столом по-панибратски, без субординации! А ну как это – испытанье, проверочка на вшивость – и бородачи-командиры теперь отыграются?!
Деды тоже были во всём светлом. Ни погон, ни нашивок – поди догадайся, как обращаться. Но меж собой они отличались.
Один высокий, неторопливый, скупой в жестах. Облачения на нём какое-то старинное, не иначе древнегреческое, так заключил Игорь Смолин, отучившийся два курса в пединституте. Но туника это или тога, определить не смог. Наверное, он старший, возможно даже, генерал – у него и обутка красовитее. Так заключил Архип Малыгин, обратив внимание на сандалии. А на груди что? Может, орден, предположил Шелег. Фибула, пояснил Смолин, не исключено, эмблема подразделения, но добавил без уверенности. Сейчас ведь форма меняется, что тебе женская мода. То фуражка замахом до небес, облака цепляет, то карманы накладные («Для сбора дани»), то кепи, как у «пиндосов» или эсэсовцев из зондеркоманды. Это вместо пилотки-то. Поди разбери, чьей армии вояка!
Другой бородач был в длинном рубище, подпоясанном то ли тонким кушаком, то ли ремешком от нагайки, и в светлых портах. При этом босой, даром что земля ещё не совсем прогрелась. Рукава до локтей закатаны, руки мускулистые, работные. Полковник – не полковник, но видать, боевой, не чета нынешним паркетным генералам.
Говорил больше именно он. Стёпка Бурцев, нижегородец, прозванный с ходу Разиным, по говору его – окающему да обстоятельному – почуял волжанина: «земеля»!
Ничего особенного на построении сказано не было. Обвыкайте, знакомьтесь друг с другом, думайте. Это пока главное. Режим свободный, всё основано на самосознании и товариществе. В учебной части есть всё необходимое: уставы, история войн, тактика и стратегия современной войны, экономика мировая и отечественная, аналитика, статистика, публикации ведущих экономистов и политологов… О дальнейшем узнаете. Но задача предстоит ответственнейшая.
Доверительное отношение настраивало на деловой лад. Занимались добросовестно и основательно, благо в учебной части всё для этого было: персональные мониторы, аудиокабинки, книжные полки. Всё усвоенное, представленное в доступной, убедительной форме, возбуждало мысли и чувства. Хотелось поделиться, обсудить. Но в учебной части стояла тишина. Так было условлено. Лишь иногда, словно порыв ветра, проносилась чья-нибудь безмолвная реплика. Ты посмотри! Я перед дедом-казаком благоговел. Перед его годками-фронтовиками по струночке ходил, хотя и вырос, а погонами уже и перерос… Они же герои, богатыри… А этот аника-воин, метр с кепкой, который и в армии-то не служил, перед фронтовиками сидит. Хлопок по экрану, как пощечина. И опять – тишина.
Дневная самоподготовка плано перетекала в вечерние посиделки, вот тут-то и начинались разговоры-обсуждения, воспоминания да сравнения.
Обихаживали их, как и прежде, деды-бородачи. В разговоры они не встревали, держались просто и ненавязчиво. По вечерам подносили вина. Угощайтесь, сынки. Вино было лёгкое, ласковое. Оно не растравливало душу, а наоборот – успокаивало.
Шелег опять вспомнил своего деда. Однажды на фронтовом биваке казак Фрол раскинул самобранку для двух генералов: Доватора и Белова. Обедом те, хоть фрицы и «поперчили» минами, остались довольны. Доватор помянул сказку, как один мужик двух генералов прокормил. Фрол Шелег насупился: казак, Лев Михайлович, казак, товарищ генерал! Да, добавил Смолин, у классика мужик – двух генералов… А у нас два генерала – целый взвод потчуют…
Смолин с вином не спешил – душа меру знает, – хоть и по вкусу пришлось оно. Это не сырец вперемешку с тушёнкой возле колёс БМП да к тому же вприкуску с дымом… Посвист пуль, чад и копоть. Что там дотлевает в воронке? Резина какая-то – отмёток шины или привода… А ты приглядись. То не резина, то чья-то рука чадит, обдатая фосфором…
Вино уносит от войны далеко – никакой «стингер» недостанет. И из Герата уносит, где ранило, и из Ашхабада, где полгода валялся в госпитале. Куда же уносит ласковая хмельная волна бывалого солдата? Да домой, в Смоленск, на родину.
Казалось бы, какой дом у сироты? Приют, потом студенческая общага, потом казарма, откуда увезли на войну. А вот нет. Дом и семья – это тётя Капа, крёстная мать. Ещё в отрочестве она тайком крестила его. Хотела усыновить, да не позволили: зарплата детдомовской кастелянши крохотная, а жильё – одна комната в коммуналке, мало. Точно приютская спальня с двухъярусными койками – царские палаты. Формально семьёй они с тётей Капой не стали, но духом с мамой Капой соединились навечно и для подтверждения этого обменялись крестиками. Вот этот крестик, что мама Капа повесила ему на шею, провожая в армию, и спас его в Афгане. Он ведает – был знак.
Сон сержанта Смолина пульсирует, что пламегаситель пулемёта, а виденья отскакивают, точно отстрелянные гильзы.
Вот глаза Ленки, его первой и единственной любови. Когда-то ликующие, хохочущие, мерцающие в темноте и удивлённые на рассвете, они потускнели. Она прячет их за веками, не в силах поднять взгляд, и глядит на его грудь: слева медаль «За отвагу», справа орден Красной Звезды. Губы её кривятся: ге-еро-ой. Но почему такой тон?! Точно это не она его предала, а он её. Да ведь неправда. Это она польстилась на богатого жениха, выскочила замуж, а потом оказалось, что деньги у того ворованные… Очнись, Лена! Ты сломала жизнь себе и мою – тоже… Я бросил институт, ушёл в армию, попал на войну, был ранен. Вот здесь, под орденом, след от пули… Разве всё это справедливо?!
Жажда справедливости – его корневое чувство. Именно оно побуждает к действию. Вот он, Игорь Смолин, депутат областного совета. Не всё понятно с новыми законами. По сути, кажется, правильно, но за ними, будто тень, возникают подзаконные акты, которые творятся в теневых кабинетах. Голосуешь за одно – правильное и справедливое, – а на деле оказывается совсем другое – лживое и двусмысленное. Да ведь и немудрено. Среди депутатов немало подозрительных лиц. Один из них – бывший муж Ленки: не успела просохнуть печать на судебном протоколе, а он уже на воле, да к тому в народных избранниках и пользуется депутатской неприкосновенностью.
В Афгане было куда как проще. Вот – свои, вот – чужие. Цель на мушке и – пали. А тут вроде все свои, а как чужие.
А вот Москва. Поехал туда, узнав про комбата. Его комбат, которого он вытаскивал, раненного, из-под огня и закрывал собой, чтобы не добили «духи», стал политической фигурой. Майор, Герой Советского Союза, депутат Верховного Совета или в обратном порядке, но прежде всего крепкий русский мужик, настоящий человек.
Ни в свой кабинет, ни в номер гостиницы, где он проживал, комбат своего спасителя не пригласил – всё прослушивается, увлёк в загородный ресторанчик, подале от чужих ушей. Многое открыл ему комбат в том застолье. Чужих во власти больше, чем своих. А внешне свои – многие куплены, начиная сверху. И этот с пятном, и этот трёхпалый, и те, что в комиссиях по Вильнюсу и Тбилиси… Куплены с потрохами и исполняют чужую волю. А в заключение разговора комбат тихо обронил: остерегайся, Игорёк, а лучше уходи, пока не опутали. Душа у тебя хрупкая, предательства не вынесешь, и не дай Бог чего-нибудь натворишь, сломав себе жизнь.
Больше с комбатом они не виделись. Он погиб с оружием в руках в октябре 93-го года, защищая Белый дом и законную власть. Но где похоронен, где его прах – никто уже не ответит: говорят, закатали танками.
Увидев по «ящику» расстрел Верховного Совета, Игорь ушёл из областной власти и снова подался в армию. Там было проще и, казалось, он, имеющий боевой опыт, там нужнее. Было это в 94-м году. А накануне Нового года их полк бросили на Грозный…
Унесло, было, вино в мирную жизнь, но война опять настигла солдата. Да и куда денешься от горькой памяти?! А кинула она на сей раз сержанта Смолина на площадь Минутки – в самое пекло. Прислонившись к остову разбитой БМП, он тупо глядит, как догорает рука то ли стрелка, то ли механика-водителя. А вокруг вороньё, которое не пугает ни чад, ни канонада. Грачи – на харчи! – хрипит раненый старлей, командир их разбитой роты. Материть министра обороны и трёхпалого верховода бессмысленно – ни совести, ни чести там нет, они, кинувшие в бойню необстрелянных мальчишек, не застрелятся. Стреляется старший лейтенант, принимая на себя вину. Так заведено кодексом офицерской чести.
Деды-бородачи – оба генералы. Они сошлись на том по настойчивому убеждению Стёпки Бурцева. Не желал Разин, чтобы «земеля» был ниже званием. Однако же уступку сделал: высокий – по боевой подготовке, а его, Стёпки, «зёма» – по хозяйственной части. Это же видно. Высокий – статный, осанистый и борода княжеская, так и видится впереди богатырской рати. А «земеля» попроще: коротконогий, чуть косолапый, приземистый, зато рукастый и туловом взял.
Стёпке во сне видится огромная кошара, где работает его дядька. Это в приволжских степях, куда мать отправила его на каникулы. Дядька отбирает в загонах ярок и баранов. Коренастый и рукастый, он стоит поперёк овечьего потока и делит его на две части, хватая животину за рога или холку: этого сюда, эту сюда, этого в отару, этого на забой. И руки его, что поперечины шлагбаума, ни на миг не замирают – туда, сюда, туда, сюда…
Это тогда Стёпку впервые коснулась мысль о судьбе, жизни и смерти. Кто же решает это – быть тебе или не быть? С овцами понятно – дядька Митяй, а с людьми? И почему выходит так, а не иначе? И случайная смерть это тоже судьба или её вывих? Вопросов было больше, чем ответов. Он так и не решил ничего, пока не попал в армию. Служить выпало в миротворческой части в Южной Осетии. Тут смерть приблизилась к нему на расстояние винтовочного выстрела. Вопросов не стало, а ответов было два: или – или…
До чего же спится после этого вина! И сны всё ласковые. Вот предстаёт в полном составе семейство: жена Тая и сынки-близнята Тёма и Тима, то есть Артём и Тимофей. Где это? А-а, на кладбище, возле могилы деда Фрола. Весь крест увит плющом, к кресту ластится тимофеевка, люцерна, вьюнок, колосья пшеницы и ржи… Всё, что дед любил и лелеял. И пчёлы округ вьются, и шмели – тоже на помин собрались – жужжат умиротворённо, благодарственно.
Большую жизнь прожил дед, говорит Тая, – почти девяносто… Да, кивает он, а ведь и ранен был и контужен не раз. Три ордена, в том числе Славы… Боевой был. А в мирной жизни мухи не обидит. Так по сию пору вспоминают на хуторе. Всех приветит, обласкает – всякую былинку, букашку… С миром ладил, потому и прожил почти век… А мы? – встревает Тёма. – А мы, – подхватывает Тима, – долго проживём? – И мы долго, – уверяет он, отец. – Если будем миром жить. Землю свою беречь, реки, леса, воду, воздух… Родину.
Иногда отцы-командиры покидали пределы части, отлучаясь по неизвестным, только им ведомым делам. И тогда руководство подразделением поручалось Игорю Смолину. Старший по званию, он был замкомвзвода в Афгане, под Грозным, а когда погиб взводный, взял командование остатками взвода на себя – дело привычное. Так и тут: выводил бойцов на построение, объявлял распорядок дня, давал хозяйственные поручения, вёл занятия, когда завершалась самоподготовка. О чём говорил? О том, что положено знать солдату: обстановка в мире, в стране, кто с кем и за кого – тут всё важно. А ещё, конечно, собственным опытом делился и побуждал к этому сослуживцев. Он у всех разный, житейский багаж, – у кого больше, у кого – совсем крохотный. Но ведь из таких малостей и складывается вековой народный опыт.
…Самый младший, Стёпка Бурцев, вспоминал свой миротворческий блокпост. Южная Осетия. Август. Звёзды, как гроздья винограда. Стрекот цикад. Покой и тишина. Пользуясь случаем, принялся он при свете фонарика читать письма родителей. Подвернул ближе к огоньку и тут – пуля, как раз посередь матушкиного письма. Письмо вспыхнуло – пуля, видать, была зажигательная. Так и не узнал, как там дома, как здоровье матери, как ведут себя младшие братья – Санька да Гешка. А отцовское письмо сбереглось. Отец уехал на заработки в Германию. Работал на какой-то стройке вместе с греками и турками. Эхма! Как же всё перемешалось в этом сумасшедшем мире! Отец – внук боевого танкиста, который дошёл с боями до тех самых немецких земель, где теперь вкалывал на подёнщине его наследник. Но самое печальное даже не это. В экипаже деда, по его рассказам, был грузин, механик-водитель, верный друг и боевой товарищ, звали его Автандил. Кацо погиб под Берлином, на пороге Победы, общей Победы русских и грузин. А теперь грузинская пуля упорно выискивает правнука русского танкиста Бурцева, в экипаже которого воевал грузин Автандил.
…Архип Малыгин горевал о старшем брате. В очередной раз Антон взял кредит. Банк – кабала. Но что делать? Жить надо. Надеялся на осень – думал рассчитаться. А лето выдалось мокрое, кислое. С урожаем пролетел – ни зерновых, ни картошки, ни овоща… Даже сена путнего не накосил. Пришлось коров пустить под нож. Не расплатился, мало оказалось. Банк отобрал и трактор, и навесные орудия, что купил по весне. И всё равно долг остался. Потом и дом под опись пошёл. Жить в нём живут, но, по сути, дом-то уже не свой. Как приживалы ютятся…
Эх! – Шелег рубанул невидимой шашкой. – А страна-то своя? Ведь вся уже продана да заложена… – и снова рубанул, до того пылала душа.
Миновал июнь, закончился июль. В середине августа деды-командиры назначили выход. Накануне похода зачитали приказ. И там были такие слова: «После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн населения, более 80 млн пудов хлеба в год и более 10 млн тонн металла в год… Отступать дальше – значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог. Из этого следует, что пора кончить отступление.
Ни шагу назад!
Таким теперь должен быть наш главный призыв…»
Путь предстоял неблизкий, однако по раскладкам дедóв-командиров, которые вышли проводить питомцев, на исходный рубеж подразделение должно было выйти в срок. Ждать да догонять – хуже нет. Последняя команда, первые метры пути, и вот уже скрылись, растаяв в дымке, силуэты гостеприимного военного городка, и невеликую, что журавлиная вереница, колонну поглотило безбрежное российское пространство. Где просёлками, где большаком, то мимо сельских погостов, то близ монастырей, которым отдавались поклоны, подразделение двигалось к цели.
Яблочный Спас благоухал плодами и крестными ходами. Тоже – на Успенье Богородицы. Крестные ходы, как ручейки, сливались в родные реки и текли к монастырям, заветным православным местам. Туда же устремлялись и наши ратники.
Один попутный крестный ход оказался особенно велик. Шли дети и взрослые, женщины и старики. Глаза их лучились верой и убеждённостью. В поток крестного хода вливались новые живые ручейки, полня его русло. Тут шли старики-фронтовики, ветераны самой лютой войны. Хоть версту, хоть до того вон поворота, докуда хватит ещё сил. Стучали костылями мужики-«афганцы», и парни, которые горели на таджикской границе, в Чечне, в Дагестане. Шли, глухо скрипя протезами и стуча палками-подпорками, ветераны Даманского, чехословацкого противостояния, вьетнамские и ангольские добровольцы… Много их было на последнем русском веку воинов, кто по приказу или голосу совести брал в руки оружие. Вот это и был воистину народный фронт – не чета лукавому спектаклю, который затеяли идеологи власти.
На каком-то рубеже этот ход был остановлен. Шествие, благословлённое епархией, показалось подозрительным стражам порядка. Дорогу перегородили полицейскими уазиками и КамАЗами. А КамАЗы-то оказались не простые, а «воронки». В такой стоймя можно затолкать человек шестьдесят, а то и поболе. Знать, забеспокоилась олигархическая верхушка, коли создала новый общественный транспорт. Так иронизировали остановленные богомольцы.
Подразделение Игоря Смолина, не имея возможности ждать, свернуло на просёлочную дорогу. Так было оговорено приказом. Каково же было удивление бойцов, когда, сделав изрядный крюк, они вновь вышли на магистральный путь и оказались в арьергарде того же крестного хода. Препятствие, которое поставила наёмная сила, не остановило его. Крестный ход, как живая вода, обтёк валун. Да и то! Где подневольным служакам сдержать корневую народную веру и волю! Тем более такую, наполненную силой и энергетикой многих поколений православных русичей.
По-разному встречали крестный ход в городах и весях. Опасливо и отчуждённо отражали хоругви и лики Спаса тонированные окна банков и разных ростовщическо-меняльных контор. В окнах новорусских особняков трепетали жалюзи, в тень бетонных заборов прятались их угрюмые охранники, и даже цепные псы задавливали свою икотную злобу при явлении полноводного хода. Зато народ, простой деревенский и городской люд встречал крестный ход поклонами и крестными знамениями.
Бойцы подразделения, которое вёл сержант Смолин, обратили внимание на новую архитектуру. Большие и даже средние города и городки полосовали долгие тени. То застили Божье солнце небоскрёбы. Новые нувориши стали там и сям возводить на территории России свои сторожевые башни – капища золотого тельца. А для возведения этих сторожевых вышек привлекались гастарбайтеры, в основном приезжие из Средней Азии – числом поболее, оплатой поменее. Это были дальние потомки выходцев из Месопотамии, которые во времена оны возводили Вавилонскую башню. Башня та, как известно, рухнула, обратившись в строительный мусор и прах. Однако урок давний, как видно, не пошёл впрок ни наследникам безумных строителей, ни последышам царя Нимврода, который, возомнив себя равным Господу Богу, вознамерился достичь небесных чертогов и заместить Всевышнего.
Один из таких небоскрёбышей крестный ход, а за ним подразделение, ведомое сержантом Смолиным, обходили на заре. Гастарбайтеры, ночевавшие прямо на этажах высотки, сыпанули вниз – до того их поразила открывающаяся картина. Впереди шествуют женщины, старики, молодые люди, неся хоругви и иконы, а сзади в белесой облачной дымке плывёт само по себе боевое знамя. Сыпанули дети Востока вниз и разбежались кто куда, и только крановщик остался наверху, потому как за долги и штрафы был прикован к кабине крана.
Долго ли коротко, но до цели осталось рукой подать. В сизой осенней дымке проступили силуэты Москвы. Здесь, на подступах к столице, подразделение, что вёл сержант Смолин, встретилось с другими ратниками. И тогда открылось, что таких подразделений, сведённых волей двух бородатых генералов, собирается великое множество. Это передалось по цепочке. Одни с Севера, как они, – следом за журавлями. Другие – с Юга, встреч перелётным стаям. Третьи – с восхода, от солнца. Четвёртые – с заката, встреч ему. Крестным путём и в великом множестве.
Где незримо, а где и явственно ратники обтекали столичные предместья, пересекали МКАД, Садовое кольцо. Одни встали на семи холмах, иные устремились к центру. Среди таких было и подразделение сержанта Смолина.
И вот они – на краю Красной площади. За спиной собор Василия Блаженного. Слева Кремлёвская стена и Спасская башня. Справа Лобное место, давно не используемое. Против – Исторический музей, куда российская власть не захаживает…
Почему российские правители не учатся на уроках истории? Почему заставляют народ то и дело наступать на те же самые грабли, сберегая при этом свои медные лбы? Почему едва ли не главная их черта – верхоглядство?
Тем, кто стоит на краю Красной площади, есть о чём спросить у новых верховодов и есть за что предъявить счёт их предшественникам.
Игорю Смолину требуется отчёт за бездарный марш на Грозный и кровавую бойню, в которую верхогляды-верховоды бросили русских парней. Память заходится в крике, кружа над тем местом. Вот чадит, догорая, чья-то рука, подле – отсечённая голова. А вокруг враги. Скалятся, глумятся. Бородатый абрек пучит жёлтые глаза. Сними крест, не то хуже будет! Кинжал жалит ярёмную жилу. Струйка щекочет горло. Нет? Тогда разведи руки. И вот он – живой крест, распятие в стылом воздухе. Взмах тяжёлого тесака – и летит в огонь отрубленная рука. Его, Игоря, левая рука – это она без конца пылает в пламени памяти. А следом… Господи, помилуй! Спаси и сохрани! Дай сил снести муки! Троеперстие касается лба и живота… Не успеть… Душа взмывает безмолвной птицей. А крестик? Вот… Крестик, надетый крёстной мамой, как завершение знамения. Рука из разъятой артерии срывает его, но он не пропадает, а падает в ладонь правой руки, и десница Игорева в последний миг сжимается в кулак, оберегая святыню…
Свой спрос и у Степана Бурцева, рядового миротворческого батальона в Южной Осетии. Почему не сработала дальняя разведка? Была ли таковая вообще? И если была, почему не известила, что танки тифлисского шизофреника выдвигаются на исходные позиции? И если известила, почему в верхах не приняли упреждающие меры? Почему тянули с решением? Почему так поздно пришла подмога? И за что грузинская снайперская пуля оборвала его, Стёпки Бурцева, девятнадцатилетнюю жизнь?..
Свой счёт к Москве и у Ростислава Шелега. Донской рыбинспектор, гроза браконьеров, он направлен в дельту Волги, чтобы укротить осетровую мафию. С жуликами никаких компромиссов: вор должен сидеть в тюрьме. Штрафы, посадки, а в ответ угрозы. Противостояние с бандитами, повязанными с Москвой, доходит до предела, пока не доносится команда «Пли!». Отсюда, из столицы, летит подлая команда, и шесть латунных пчёл разрывают навылет казачью грудь. Заплакал на небесах старый казак Фрол. Его кудесные заговоры тут – увы! – бессильны. Не выдерживает удара сердце Таи. И вот уже кладбище, и два гроба. И возле них ополовиненное семейство: близнята Тёма и Тима. И вся жизнь…
Особый спрос к власти у подводника Малыгина. Архип Малыгин – гидроакустик АПЛ «Курск». Лодка на дне, она недвижима и безмолвна. В живых, похоже, только он. По шее что-то ползёт. Божья коровка? На морском-то дне? Нет, это не коровка, это кровь. Она точится из ушей. Это неправильно. Уши должны не источать, а впитывать. Кто это сказал? Да батя! Кто же ещё?! Ещё в детстве, когда лечил от кори. Батя – поэт, хотя и инженер. Уши должны впитывать звуки Мироздания – детский вздох, побудку сверчка, шелест крылец стрекозы… Стрекоза саморезом ввинчивается в пространство, а на том саморезе висит пейзаж Божьего мира. То, что батя изрекал, помнится, значит, мозг не угас. Жив и слух, даром что из ушей точится кровь. О чём шипит в отдалении радио? Аккумуляторы сели, а оно шипит. Это не радио. Это он своим уникальным слухом напрямую улавливает радиоволны. Доносятся слова – вопросы и ответы. Пресс-конференция. Где-то там наверху, не иначе в преисподней, обсуждают причины гибели подлодки. Новый вопрос и следом ответ: «Она утонула». Какой бесстрастный голос! «Она утонула»… Да знаешь ли ты, как она утонула?! Душа не выдерживает. Он-то, гидроакустик, спец первого класса, знает… И разгневанная душа, замурованная в умирающем железе, вырывается наружу, дабы в урочный час – вот он и настал! – спросить о цене предательства…
И вот – Красная площадь. Рекогносцировка завершена. Слева Спасская башня. Справа Лобное место. Против – Исторический музей, куда власть не захаживает. А памятник кому? Обогнули постамент. Обернулись. Надо же! Минин и Пожарский. Козьма Минич и Дмитрий Михайлович. Их… бородачи – командиры! Деды!
Десница Минина вскинута в порыве. Туда – показывает он на Кремль. Пора брать дело Отечества в свои руки, стучит сердце Патриота и Гражданина. Здесь, в центре, образовалась чёрная дыра. Её надо заполнить сердечной энергией. Этот сердечник – магнит невиданной мощи – взвихрит земное пространство, распахнувшееся от океана до океана, и центростремительная сила втянет в русское житие всех скитальцев родной земли, и вольных, и невольных. Встряхнёт умных байбаков и иванов, не помнящих родства, напомнив притчу о блудном сыне и заветы отчины и дедины, дабы сердца их обратились к высшему предназначению русского человека – служению Отечеству, угодному Всевышнему. И тогда Россия – светлая, дарованная Господом Родина, вновь воспрянет, укрыв сенью своих простёртых на полмира крыл всех своих возлюбленных чад. Вперёд, сыны!
Звучит валторна. Над площадью взлетает встречный марш. А из тонкого мира в мир видимый доносится клич:
– А ты чего стоишь? Особого приглашения ждёшь?! Али не видишь, что Родина-мать на краю гибели?!
С небесной высоты они выглядели двумя каплями туши, случайно оброненными художником на белую пустыню листа.
При ближайшем рассмотрении они напоминали выворотни чернозёма, вздыбленные неведомым плугом посреди заметённой степи.
И только уже вблизи становилось ясно, что это живые существа – человек в чёрной хламиде с посохом в руке и чёрный пёс, бредущий за ним по бескрайней заснеженной целине.
Вдруг поднялся ветер. Вьюга закружилась, мигом окутав их непроницаемой пеленой, как пчёлы заворачивают в кокон прополиса чужеродную живность – улитку или мышь-полёвку, дабы своим неизбежным тлением они не заразили улей и не заморили рой.
Что же не глянулось художнику в изначальной картине и почему он столь внезапно очистил белый лист от чёрных пятен? Кто знает… Но чтобы не вдаваться в объяснения, он прекратил ветер, укротив внезапный буран, и вновь открыл снежную степь – извольте, глядите: вот вам скиталец в хламиде, вот чёрный пёс, вот окружающее их пространство.
Вдалеке виднелась череда телеграфных столбов, прочерченная прямым грифелем. Прямая – самый краткий путь. Это аксиома. Но странник не повернул к этой линии, чтобы следовать столбовой дорогой. Прямая практична, когда есть цель. Но если эта цель эфемерна, как линия горизонта?! Демонстративно поведя левым плечом, скиталец отвернулся, однако боковым зрением продолжал видеть ту остолбеневшую череду. Что она ему напоминала? Аппиеву дорогу, вдоль которой стояло шесть тысяч распятий.
И опять взметнулась позёмка, взвихрив ближнее пространство. На сей раз, однако, она не закатала странника и собаку в белый кокон, а подогнала к скирде соломы. Скирда была завалена сугробом, но с одного боку оказалась открыта, чернея свежей норой. По всему видать, здесь недавно хоронился волк. Не оттого ли пёс ощерил зубы и зарычал.
Неожиданный звук удивил бродягу. Что это? Он осмотрелся вокруг себя. Пёс. Чёрный. С обвисшими ушами и облезлым хвостом. Странно. Доселе он не замечал собаки, бредущей по пятам, потому что никогда не оглядывался.
Зачем она здесь, эта приблудная тварь? Она хочет загрызть его и напиться его крови? Именно такие собаки всю жизнь и преследовали его. Они грызлись меж собой, но если среди них оказывался чужак, который норовил отобрать кость или требуху, они набрасывались на него всею сворой. На его руках, на плечах, на шее – следы их когтей и клыков. Иных собак он не знал, потому замахнулся на пса палкой. Пёс остался недвижим.
Бродяге припомнилась последняя деревня, которую он миновал. Оттуда, что ли, эта псина?
Он окинул равнодушным взглядом дали, простёршиеся до горизонта. Ни куста, ни дерева, ни крыши. Что занесло его в эту необоримую глухомань – он не ведал, да и не пытался понять. Только чуял, что к югу, к теплу путь ему заказан, словно ту сторону закрывала невидимая стена, а луч небесного циркуля очертил будний круг, за пределы которого ему нет хода.
В той, оставшейся позади деревне, он обретался дня три. Ни хлеба, ни тепла там в помине не было – окна выбиты, сусеки выметены. Как и во многих деревнях этой скудной студёной земли. Дух жизни давно выветрился отсюда. Ценностью для него тут могло быть только тряпьё. Вот он и обходил дома в поисках какого-никакого остатка.
Соорудить хламиду – дело плёвое. Растянул тряпицу, если длинная, прорезал дыру для головы посерёдке – и на себя. И покрывала постельные, и накидки, и даже задрипанные половики – всё в дело идёт. Если шмотина коротка, ту же дыру с краю и на себя – спину прикрыть, а другой тряпицей – грудь и плечи. Вот и катишься, как капустный кочан, сам – кочерыжка, а округ тебя листья. А на голову – засаленный треух, коли в каком-нибудь чулане найдётся. А нет – можно приспособить кусок меховой рвани или простёганной ваты. Свернул из рогожки в кулёк, стачал проволокой – и на голову. Делов-то! Нищему одеться – только подпоясаться, так говаривали в этих, теперь безлюдных краях.
Вот и в той деревне он обзавёлся кое-каким «приданым»: справил сносные валяные опорки, которые прихватил ремнями, а голову окутал шерстяным платком, даром что платок побит молью. А выходит, и ещё нечто приволок на невидимом поводке – эту забытую или брошенную в деревне собаку.
Чего этот пёс увязался за ним? Чего ждёт? Ждёт, когда я паду, и обглодает мои кости? Так ведь не дождётся. К нему немало приставало приблудных собак, которые заискивали, ловили его взгляд, клянчили подачку, но вскоре отворачивали, не получая ни корки, ни обглоданной кости. А этот плетётся и плетётся, неведомо чего ожидая, неведомо чем питаясь.
Смеркалось. Тяжёлое, как гранитная плита, небо ускоряло сумерки. Дальше брести было некуда. Бродяга раздвинул волчье логовище и забился в скирду. Пахло пылью, мышами, прелым зерном. Подобрав ноги, он скрючился, как младенец в утробе матери, и потихоньку стал впадать в забытьё. Когда забралась в логово собака, он не слышал, но краем сознания отметил, что со спины стало теплее.
…Переночевав в скирде соломы, бродяга и псина обменялись блохами и в утрах поплелись дальше: он, человек, впереди, не удостоив пса взглядом, чёрная собака с некогда настороженными, теперь обвисшими ушами – за ним.
Более художник не затушёвывал картину, дозволив человеку и псу следовать предназначенным путём. Больше того, он обозначил на этом пути жилище, которое они не могли миновать. Именно так они и поступили.
Это был домик путевого обходчика – кубик под двускатной крышей, – приткнувшийся посреди степи на буранном полустанке. Железная колея, утонувшая в снегах, не проглядывалась, но понять, что это строение при железной дороге, было нетрудно – в специальных ячейках близ дверей стояли инструменты железнодорожного назначения: полосатые шесты, знаки предупреждения и опасности.
Окинув домишко и окрестности взглядом, странник догадался об истории этого места. Дорога была закрыта давно. Но старый обходчик долго не покидал свой пост, приезжая сюда коротать время. Ветхой изгородью обозначен огородик, там дальше – погреб, стало быть, выращивал картошку. Тропок нигде не видно. Значит, с осени здесь не бывал. Картошку убрал, а более не приезжал, может, помер.
Двери оказались не закрыты. Две проушины, а в них вставлен гвоздь на верёвочке – вот и весь запор. Войдя внутрь, странник поставил в угол посох и огляделся. Два оконца на оба конца дороги. Возле глухой стены против дверей – топчан, застеленный немарким солдатским одеялом. Слева от него – небольшая плита об одной конфорке, дымоходная металлическая труба обложена кирпичом, но почему-то только с трёх сторон, да и то до половины. Зато печка уже набита дровами, знай только чиркни спичкой, которая торчит из коробка, что лежит на припечке.
Что ещё новожилу бросилось в глаза? Столик возле правого оконца, на нём затёртая железная посуда – миска, кружка и ложка, а под столом – сундучок. Отворил. В нём какой-то узелок, похоже, наволочка, завязанная красной тесёмочкой, ощупал – не иначе сухари. Боковым зрением приметил под топчаном ещё какой-то ящик, но более нагибаться не стал – это потом, тем более что сначала следовало заглянуть в погреб.
Навыки его не подвели – он правильно определил историю домика. Старик-обходчик, чья чёрная шинель висела на гвозде подле дверей, жил здесь каждое лето, ухаживая за огородом. В погребе оказалось два просторных сусека картошки, один небольшой – семенной. Кроме того, на засыпанных песком поддонах хранились морковь, свёкла и репа, а на полках десяток вилков капусты. Всё в первозданном виде, словно только что с грядки.
Набрав полведра картошки, странник старательно закрыл погреб: все шмотины – ветхое стёганое одеяло, домотканые половики, мешки, набитые стружкой и опилками, сложил той же чередой, а сверху придавил эту перину досками и кирпичами. Что ещё? По пути к домику зачерпнул ведром свежего снега, при этом приметил, что вода тут есть: сруб колодца был заметён, но сверху крышки темнела гнутая цинковая бадейка.
Зайдя в домик, новожил поставил ведро на плиту, сняв предварительно кольца конфорки, и затопил печь. Всё здесь располагало к остановке, но кто знает, будет ли это ему дано.
Огонь заплясал в печке весело и азартно, словно застоявшийся рыжий жеребёнок. Руки потянулись к теплу, и собака легла неподалёку, смиренно и сморённо положив голову на лапы. Чёрная морда была неподвижна. Только белое пятно во лбу чем-то озадачивало.
Домик скоро наполнился парким духом – двойные рамы на оконцах да двойные двери хорошо удерживали тепло. Новожил стал потихоньку разоблакаться, скидывая с себя одну за другой части ветхого рубища, и, когда остался налегке, накинул на плечи форменную шинель.
Печка прогорела, надо было снова подбросить дров. Чтобы не гнуть поясницу, он подвинул к огню маленькую скамейку, на которой, видать, сиживал и хозяин. Ворочая кочерёжкой, он снова увидел под топчаном ящик и, когда закончил подкидывать дрова, той же кочергой подвинул ящик к себе. Это был квадратный короб из фанеры с ручкой и двумя крючками для запора. Открыв крышку, он обнаружил сверху фонарь «летучая мышь» с квадратными выдвижными оконцами. Сквозь закопчённое стекло виднелся огарок свечи. Он вытянул одно стекло, чтобы извлечь тот огарок, и вдруг замер. В отблесках огня возникло чьё-то лицо: острый кадык, угловатый подбородок, обмётанный клочьями бороды, впадина чёрного рта, вислый с горбиной нос и ямы глубоко запавших, неразличимых глаз. Кто это? Он не сразу признал себя – столь давно не видел отражения, что даже забыл, какой есть, и теперь глядел в маркое стекло, как на чужой портрет, равнодушно и холодно. Но едва отогнул холстину, поверх которой лежал фонарь, встрепенулся и отпрянул: в четырёх равновеликих отсеках короба лежали инструменты – железная лапа, деревянные колодки разной величины, короткий – углом – нож, шилья – прямые, гнутые и с крючками, дратва, вар, пучок свиной щетины, металлические и деревянные гвоздики… Вид сапожного скарба внезапно обдал его жаром. С грохотом захлопнув крышку, он пихнул короб обратно под топчан, а потом ещё раз толкнул ногой, чтобы он исчез из виду.
Тут его охватил нестерпимый жор. Выловив из кипящего ведра картофелину, он, обжигая руки, переломил её и, не обдувая и не чистя, стал хватать куски, опаляя губы, язык, дёсны и нёбо. Картошка была ещё не готова и хрустела на зубах, но ждать, пока она сварится, он не мог. И умяв одну, морщась, как она обожгла горло, пищевод, он потянулся за другой. И проглотил её, нечищеную и немытую, столь же быстро, сколь и первую.
Голодные спазмы накатывали на него редко, он давно привык к пустому брюху, но иногда рассудок помрачался, и он хватал всё подряд и жрал, как жрут, давясь и икая, голодные отощавшие собаки.
От обильной, хоть и однообразной еды он скоро осоловел. Сознания хватило, чтобы дождаться, когда прогорят уголья. И закрыв трубу, заснул мертвецким сном.
Очнулся он под утро, когда начало светать. В домишке было свежо. Шинель, которой он укрылся, упала, завалившись на топчан. Он поднял её, снова укрылся и опять заснул.
Поднялся новожил поздно. На сытое брюхо да в тепле спится без задних ног. Так бы и не просыпался вовсе, да тут воля не своя.
Печка почти остыла. Надо было снова топить. Но прежде он заглянул в ведро. Эко! С голодухи он умял едва не всю картошку, то-то брюхо занедужило. Учён ведь, кажется, укорил себя, да вспомнив причину внезапно навалившегося жора, тотчас оборвал докучную мысль.
Беспокойный взгляд его заметался по избёнке туда-сюда, пока не зацепился за собаку. Пёс лежал неподвижно на том же самом месте. Околел что ли? Нет, дышит. А что жрал? Похоже, ничего. Он что – воздухом питается? Новожил уже по-хозяйски извлёк из сундука горстку сухарей, размочил их, плеснув воды в металлическую миску, накрошил туда пару картошин и подвинул к собаке. Пёс открыл глаза, валко поднялся на передние лапы, обнюхал подношение и стал вяло есть. Знать, всё же не воздухом питается – заключил человек.
Начинался второй день пребывания под крышей. Топка печи, варево заняли руки, а мыслей не было. Он всегда жил минутой. Вчера – это вчера, завтра – это завтра. Только изредка бросал взгляд на пса, упираясь глазами в белое пятно во лбу.
Зимний день короток. Дело быстро шло к вечеру. Странник равнодушно оглядывал заоконное пространство, которое всё более сужалось под покровом сумерек. Ничто не понуждало его в дорогу, и он стал догадываться, что здесь ему предстоит коротать какой-то срок.
В пути нет места для разговора даже самому с собой. Куда ставить ногу, как миновать овраг, как одолеть ручей – вот главные твои заботы, иных докук нет. А здесь, на невольном досуге, появились какие-то мысли, обрывки житейских картин. Вспоминая что-то, оценивая, он стал ронять слова, дивясь самим звукам, которые усиливало замкнутое пространство. От первых звуков он даже вздрогнул: не пёс ли их выдавил? Нет, пёс лежал, не шевелясь, морда его неподвижно покоилась на лапах. И тогда человек, чтобы поставить голос, перевёл речь на собаку. В словах появились интонации, тембр, краски, и он сам удивился этому, так давно у него не было собеседника.
Теперь он не просто произносил слова, он стал придавать им смысл, наполнять речь содержанием: вначале простым, бытовым, ограниченным этими стенами, то есть говорил о печи, о дровах, о тепле, о крыше над головой, о запасах овощей в погребе. Потом кинул взгляд за окно, отметив вслух следы зверей – лиса и заяц явно пытались проникнуть в погреб, чуя там лакомства. Потом перевёл взгляд на столбы, их череду в поле, но едва начав их описывать, на полуслове оборвал. Зато привлекла его луна, изредка мелькавшая в облачной пелене – белая и полная. Он сравнил её с пятном на лбу пса. Пёс повел ушами, точно оценил это сравнение. И тогда человек сказал псу, что будет звать его Луном.
Человек не умолкал. Луна исчезла из оконца, потом появилась в противоположном, а он всё говорил, словно его вновь охватил голод – теперь речевой, точно он боялся, что если умолкнет, то лишится способности говорить или неволя опять погонит прочь.
Дрова прогорели, погасли все синие дьявольские огоньки. Только слегка мерцали неподвижные глаза Луна. Да по коврику лунного света ходил туда-сюда человек, ни на миг не прекращая речи.
Наутро, едва проснувшись и, кажется, ещё не отворив глаза, человек опробовал голос. Речь не пропала, она была, пусть и гортанная и обожжённая буранами, обтяпанная оперханными губами. И уже не тратя слов попусту, он обратил их на пса, снова намяв тому картошки, сдобренной размоченными сухарями. Сам он не ел, потому что, кажется, был сыт собственной речью. И ещё особенно, как-то удивлённо глядел на собаку.
Впервые за долгие сроки у него появился собеседник, причём такой, который слушал его, не перебивая, не пытаясь вставить что-то своё, не дразня и подначивая, а только слушал. И он до того разговорился, что стал открывать для этого собеседника, а ещё больше для себя, даже то, что, казалось, давным-давно выветрилось из памяти.
…Большой портовый город. Небедный дом, куда его, бродягу, привёл молодой человек. Они зашли с заднего крыльца. Провожатый оставил его в прихожей, указав на скамейку, а сам исчез в глубине дома. Бродяга послушно сел на указанное место. Пахло краской, уксусом, ещё чем-то. Стараясь расслабить горящие язвами да мозолями стопы, он вытянул ноги и закрыл глаза. Хотелось уснуть, забыться. Но мозг, этот алчный пёс, продолжал щёлкать зубами, хватая кровоточащие куски памяти.
Минувшей осенью его загнали на корабль. Туда свозили бродяг со всего города. Одним нищебродам сулили непыльную работу и сносный заработок. Других сманивали южным теплом, крышей над головой и сытной похлёбкой. Третьим ставили условие: либо каторга за содеянную провинность, либо посильная работа на дальних заимках. Он пытался ускользнуть, обойти посты и заставы, улизнуть с корабля, да не тут-то было. Стража держала их под неусыпным присмотром. Приметив молодого солдата, он, больше меры хромая, подкатился к нему и открыл рот. Икотно мыча, он тыкал в свою чёрную пасть, дескать, я немой, при этом искусно прижал язык к нёбу, а на вид выставил обрубок свиного уха. Солдатик отшатнулся.
– Господин капрал, – окликнул он старшего, – этот без языка, у него обрубок…
– Что? – надутый капрал с толстыми нафабренными усами подошёл ближе. – Обрубок, говоришь? – Он брезгливо оглядел бродягу. – Ну и что?! Ему же не языком молотить, Шульце? – Капрал осанисто поправил треуголку. – Лишь бы тянул лямку да киркой-лопатой махал. А то, что немой, – капрал при этом слегка усмехнулся, – так меньше времени останется на болтовню. И запомни, мой мальчик, – назидательно заключил старший, – скрип ложки, скребущей дно, на всех языках одинаков.
– А может, это чужой бродяга?! – попытался возразить молодой.
– А бродяги все чужие, сынок, – уже отходя, добродушно отозвался капрал, – иначе были бы при доме и свои.
Пути назад явно не было. Выпрыгнуть за борт не удалось. Их, отловленную голытьбу, загнали в трюмы, корабли один за другим отчалили и пустились в неизвестность.
Несколько недель океан швырял их с ладони на ладонь, как горячую картофелину. От качки, дурной пищи и затхлой воды скончались не один десяток бедолаг – их вышвыривали за борт, даже не отпевая. Оставшихся – а на круг это было около тысячи человек, – высадили в Суринаме – так называлась земля, где шла война.
Их, босяков, пригнали сюда не воевать, а обеспечивать войну: прорубать дороги, строить бастионы, подвозить порох, таскать и хоронить убитых, свежевать покалеченных лошадей.
Туда, на военную бойню, их пригнали девять сотен. Обратно в тот же порт вернулся он один. Его под конвоем свели в карантин – крепостной блок, разделённый брандмауэром. Лекарь, оглядев бродягу и не увидев больше никого, велел гнать его в шею, только предварительно обрить наголо. И словно в оправдание своего решения бросил: «Были бы на нём чумные блохи – сам бы давно околел!»
Несчастный бродил по пристаням, припортовым подворотням в поисках еды. Из мясной лавки выкинули отбросы. Он кинулся к ним, но стая собак, неведомо откуда вдруг возникшая, опередила его. Ему досталась горсть какой-то требухи, но и ту у него готовы были отобрать озверевшие собаки. Псы, суки, щенки-подлётыши, они всей сворой кинулись на него, сбили с ног, стали кусать, грызть, рвать его тело. На беду, он обронил свою палку. Потому сжался в комок, закрывая лицо, но краем глаза успел оценить ситуацию. Заправляла сворой плюгавая сучонка, у которой была течка. Ей бы силёнок, она перегрызла бы бедолаге горло, а злости ей доставало. Его спасло то, что самый матёрый из них, пёс-волкодав, в свару не вступал. Он был удоволен, хотя сучонка явно давала знаки, виляя хвостом, и щерила зубы, дескать, что ж ты медлишь?!
Отбил несчастного проходивший мимо молодой человек. Он хватил по собачьим хребтам посохом, обронённым несчастным, а ту самую, особо ярую сучонку, ткнул шпагой.
Свора разлетелась, как её и не было. Спаситель поднял оборванца на ноги, передал ему посох и велел следовать за собой. По дороге он представился. Звали его Титус. Ему было лет двадцать пять. Не очень красивый, но улыбчивый и открытый, он то и дело раскланивался со встречными и делился новостью. У него скоро свадьба. Иных приглашал в церковь на венчание, других – на церемонию в ратушу. Все благодарили, обещали быть. Кто-то поздравлял, кто-то остерегал, дескать, лучше бы повременить, опять ветры носят чуму: и там похороны, и там отпевание. Титус же только отмахивался, мол, любовь все напасти снесёт. А с отбитым у своры бродягой поделился, что пишет стихи. Поэзия – это особая божья милость и гарантия бессмертия, о котором все мечтают… Так прямо и сказал. И увлечённый своими чувствами, совсем не заметил, как посмотрел на него странник.
Очнулся бродяга от чьих-то скрипучих шагов и поспешно подобрал ноги. В дверях показался немолодой, но весьма нарядно одетый человек. На нём был серый плащ и чёрная остроугольная шляпа. В одной руке он сжимал трость с серебряным набалдашником, а в другой – ларец с ручкой.
Титус, возвращения которого бродяга не услышал, кинулся посетителю навстречу.
– Добро пожаловать, минхерр Менахем!
Вошедший благосклонно кивнул, вопрошающе повёл чёрными навыкате, влажными глазами, важно прошёл к столу и поставил ларец на середину.
– Мэтр обещал наведаться, чтобы посмотреть оттиски с его клише, – голос посетителя был столь же важен, как и его походка.
– У него сеанс, минхерр, – в студии заказчик. Тоже ждём, – пояснил Титус и кивнул на бродягу, словно винясь за его неряшливость и неопрятность.
– Гешефт – есть гешефт, – по слогам произнёс посетитель, многозначительно выпятив толстые губы, отчего мясистый нос достиг верхней губы. – Тогда я оставлю это, – он показал холёной рукой, унизанной перстнями, на ларец. – Поглядит – наведается. У меня и обсудим.
Он медленно повернулся, колыхнув плащом, но на полпути к дверям замер и поднял палец:
– Мэтру поклон, мой мальчик, и скажите, что его старый друг Менахем получил партию рейнского вина – привет с его родины – и жаждет выпить с ним за его здоровье.
Уверения Титуса посетитель выслушивал уже на ходу. А на бродягу даже не взглянул. Надменный, как все богатые евреи, выбившиеся в люди, он лишь брезгливо поморщил вислый нос и вышел, оставив после себя стойкий запах варёной курицы.
Чтобы заглушить приступ голода, бродяга снова вытянул ноги и закрыл глаза. Однако на сей раз забыться ему не удалось. Титус тотчас открыл ларец и стал извлекать из него те самые клише – медные пластины, которые стучали о дубовую столешницу…
Наконец появился мэтр – хозяин дома и по сходству с малым – главным образом толстому носу – его отец. Немолодой, лет шестидесяти или больше, он был облачён в просторную серую блузу, серый колпак, похожий на вязаный чулок.
– Ну-ка, – возгласил он, – кого ты притащил на сей раз?! – из-под седых лохматых бровей хмуро взглянул на бродягу и жестом велел встать.
Бродяга поднялся, выжидательно и угрюмо глядя на хозяина. Тот поджал губы, склонил туда-сюда голову, прищурил глаз, сделал пальцами рамочку, обвёл этой рамкой лицо бродяги. Потом пожевал губами, словно пробуя что-то на вкус, затем поманил бродягу к себе, велел стать за спинкой небольшого обитого бархатом кресла и опустить на спинку руки. Руки были в цыпках, шрамах, грязны, с обломанными и обкусанными ногтями. Мэтр поморщился при виде их, велел перевернуть левую и протянуть её, как за подаянием. Ладонь была изрезана глубокими, словно надрезы, линиями жизни и смерти, испятнана давно затвердевшими и свежими мозолями. В такую кинут мелкую монету, но скорее не из жалости и сострадания, а от брезгливости.
Мэтр отошёл, велел подняться, снова так и сяк оглядел фигуру бродяги, скрытую тряпьём. Велел опять опуститься на колени, ощупал его голый шишковатый череп. Снова поднял, велел пройтись, подойти к креслу. Бродяга, держась за спинку, уже без команды стал опускаться на колени, но мэтр его остановил и приказал скинуть опорки. Потом добавил, чтобы бродяга встал на колени спиной к окну. Какое выражение лица было у мэтра, бродяга не видел, но по физиономии Титуса, стоящего напротив, догадался, что мэтр чему-то обрадовался: лицо сына, до того виновато-озабоченное, ответно озарилось.
– То, что надо, сынок! – воскликнул возбуждённо мэтр. – Эти стопы с трещинами и мозолями лучше всякого паспорта. Тут вся судьба. – И без перехода, уже уходя, бросил: – Покорми его. Только здесь. Закончу с магистром – займусь этим…
…После обеда бродягу разморило, но передохнуть ему не дали, сразу начался первый сеанс – так Титус и его отец называли те позы, в которых бродяга должен был стоять. Сначала мэтр велел сыну встать перед бродягой на колени и уткнуться тому в драньё, а бродяге опустить на плечи Титуса руки. Посмотрел так и сяк, убавил света, задвинув штору. Походил взад-вперёд. Поправил позади мольберта какую-то бордовую драпировку. Потом велел сыну и бродяге поменяться местами. Титус встал с колен на ноги, а бродяга перед ним опустился на колени, ткнувшись в живот молодого человека. От сюртука Титуса пахло какими-то благовониями, не иначе от платка, подаренного невестой.
– Так. Хорошо, – поводил мэтр руками, будто заключил видимое ему в раму. – Голый череп, согбенная в обносках спина, босые стопы в струпьях…
Он подошёл к мольберту, на котором его ждал свежий загрунтованный холст и взялся за грифель. Это бродяга увидел в отражении бронзовой вазы, стоящей в простенке, правда, в искажённом виде. Колени на паркетном полу затекли, и он незаметно подоткнул под них свои свисавшие лохмотья.
Сеанс продолжался долго, пока за окном не начало смеркаться. Мэтр затеплил свечи, потом распахнул шторы, но более работу продолжать не стал.
– На сегодня хватит. В утрах продолжим, – заключил он и велел сыну положить бродягу в дальнем чулане.
Редкая ночь прошла в тепле и сытости. Может, от этого бродяга спал беспокойно. Всё ворочался, чесался, словно его донимали блохи. Разбудили его спозаранок.
– Завтрак на столе, – объявил Титус. – Мэтр сегодня на подъёме, он ждёт на сеанс. Поторопись…
С утра художник, как он сам сообщил, делал наброски. Рисовал на альбомных листах затылок бродяги, шею. Грифель скрипел и, казалось, летал над белым полем. Потом он детально обследовал ушные раковины, запечатлев их на бумаге. Но дольше и подробнее всего он осваивал ноги странника.
Велев скинуть опорки, мэтр рассматривал попеременке то левую, то правую стопы, пальцы на обеих ногах, щиколотки. Он подносил к телесности лупу и внимательно разглядывал шрамы, струпья и мозоли. Опытный глаз старого живописца разбирал всё: вот следы от зубов пса, сухожилия повреждены, потому и хромает; между костей стопы выемки от гвоздей, а на щиколотках натёртости от оков. Он не зря сравнил ноги бродяги с паспортом – тут читалась вся его история, по крайней мере, история его телесности.
Руки бродяги мэтр обследовал в последнюю очередь. И ладони, и тыльная сторона обеих рук были испещрены белыми шрамами, давними ожогами, недавними порезами – явными следами пыток – и напоминали загадочную клинопись. Он пытался разгадать эти знаки. Но тут оказалось сложнее. Натурщик же на его вопросы о происхождении этих язв и порезов отвечал неохотно, отмалчиваясь и замыкаясь. Тогда мэтр велел на обед подать бродяге вина. Более того, когда сеанс возобновился, он сам подливал ему, если чаша пустела.
Вино сделало своё испытанное дело. На лице бродяги, до того мертвенном, возникло подобие улыбки. Этот порочный оскал озадачил мэтра, зато порадовало то, что вино развязало язык.
– Огонь, лёд, железо – разве это пытки?! – бродяга хмыкнул, почти презрительно глянув на художника. – Пытки – другое…
Он сделал большой глоток, зачем-то высунул язык и прикусил его:
– Далеко это были и давно, – хрипло обронил он после паузы. – Меня посадили на молодой бамбук. Знаете, что это такое? Бамбук растёт не по дням, а по часам. Побег пронизывает насквозь внутренности – кишки, брюшину, всё… Человек корчится, умирая в жутких муках. – Он осушил чашу до дна. – Палачи ждали, глядя во все глаза, когда я начну корчиться и орать. Я был непроницаем. Но когда побег вылез из моего рта, как жало змеи, они кинулись передо мной на колени…
На другой день, поставив бродягу на колени, – а меж собой отец и сын называли его то натурщиком, то моделью, – мэтр спросил между прочим, был ли у него отец, точнее, помнит ли он отца. Бродяга досадливо повёл плечами, давая понять, что отвечать не желает: он и так вчера разболтался и наговорил лишнего. Мэтр докучать ему не стал, но под вечер снова повторил свой вопрос. Бродяга на это пожал плечами и буркнул, что не помнит. Однако уйдя к себе в чулан, долго не мог заснуть. Его раздражало, что мэтр по несколько раз задаёт один и тот же вопрос, меняя только интонацию и строй слов. Так простец-рыбак, не имеющий другой наживки, кроме уже изжёванного рыбами червя, сдёргивает его с крючка и наживляет задом наперёд совсем безвольную, дряблую шкурку.
Чего он привязался к той же лодыжке? Да, она была прокушена ярым псом и после неправильно срослась. Но ведь если открыть, где и когда это произошло, мэтр сочтёт это обманом, а уличив во лжи, в гневе может и прогнать из этого тёплого и сытного дома, чего ему, нищеброду, совсем не хочется. Ведь про бамбук, который прошёл насквозь через его плоть, мэтр, судя по его хмурому взгляду и поджатым губам, не поверил, счёл, что это разболталось вино, и больше не велел подавать кувшин. А разве он лгал? С той же лодыжкой?
Солдаты охраны уже ушли, и только один легионер стоял возле распятия, дожидаясь конца. Да ещё алчный пёс, который всё вертелся вокруг, щёлкая зубами. Собаки, даже голодные, не тянутся к мертвечине, норовя поживиться свежатиной. Но этот был особенно настырным. В том прыжке, достойном рекорда грека-олимпийца, пёс достиг цели и, выхватив кусок вожделенной плоти, окрасил кровью всю морду. Прокушенная лодыжка зажила не по складу анатомии, потому как узник, распятый на кресте, поневоле вынужден опираться на неё.
Но как это всё объяснить мэтру? Не то даже, что выжил… С его воображением художника он, разумеется, представил бы всё: и алчного ярого пса, и столб, забрызганный кровью, мочой и калом, и сыромятные хваткие ремни, которыми пристёгнуты конечности… Одно могло лишить его рассудка – название места. Разве он мог соотнести эту покалеченную лодыжку и Аппиеву дорогу?
Этот вопрос бродяга произнёс вслух, обращаясь к псу, который лежал на полу маленького домика посреди заметённой степи. Словно пёс знал эту историю, словно он был свидетелем той истории, а может, даже участником, и мог не просто подтвердить сказанное, но и убедить слушающего и внимающего, что то и другое несовместимы с представлениями о человеческой жизни и памяти.
Память застоялым сгустком крови метнулась вспять. «А сам-то?». Это он произнёс вслух, но на сей раз обращаясь не к псу и даже не взглянув на него, – этот вопрос был назначен мэтру.
– Зачем ты пытал меня об отце? Чуял угрызения своей совести? Тоже рано ушёл из дому, ослушавшись отца? Тогда почему столь недальновидно отваживаешь от себя своего сына, заставляя его шляться по клоакам и притонам в поисках натуры? Неужели тебе столь важна эта новая картина? Одной больше, одной меньше – какая разница?! Ты уже прославлен, знаменит. Одна «Даная» чего стоит! А ты о новом полотне… К своим летам ты испытал немало утрат, хотя былой блеск ещё не покинул твой дом. Но ведь главное твоё достояние – сын, – как ты не понимаешь! – единственный сын, который находится в самом цветении молодости. А ты, отец, его совсем не бережёшь и во имя своего замысла отправляешь на поиски натуры на самое дно, в смердящую преисподнюю, где он может угодить под нож, где его могут ограбить, прежде оглушив, а потом разденут, сбросят в канал, где, наконец, витают миазмы смертельно опасных болезней, где кишат блохи чумы, от которой тело покрывается глубокими язвами и человек в корчах и муках сгорает за три дня.
Ты безрассуден, мэтр, даром что уже при жизни признан гением! Неужели это полотно тебе дороже сына? У тебя десятки картин, которые признаны шедеврами. Что тебе ещё одна? Или у тебя тоже воля не своя? И молох дара обуревает тебя, сжигая изнутри?
…Как много всколыхнулось в памяти с появлением этого чёрного пса, что лежал у порога, ткнувшись носом в лапы!
Странник давно понял, что пёс слепой и глухой, что осталось у него немного чутья – только и всего. Но это не мешало ему, человеку, вспоминать и рассказывать вслух о том, что вспоминалось, и даже задавать вопросы и будто советоваться. Пса и его, скитальца, не просто прибило друг к другу. Что-то их роднило, пса и человека, его, бродягу, и этого шелудивого с клочьями седины в чёрной шерсти пса. И однажды он подумал, что это его заблудшая душа – чёрная с одним-единственным белым пятном, слепая, глухая, едва чуявшая, совсем пропащая, неведомо когда, где и кем отторгнутая от него и вот теперь объявившаяся, приткнувшаяся к нему среди бескрайней снежной пустыни.
Откуда она взялась – было не главное. Зачем? – вот в чём был вопрос.
Сердце скитальца, старое, почти нечеловеческое сердце всколыхнулось и учащённо забилось в предчувствии долгожданного ответа.
Зримо, словно ответ на давний вопрос, возник образ отца. Он безмолвно глядел на сына издалека, но казался совсем рядом, только протяни руку.
Отец был в годах. Однажды он, пятнадцатилетний юноша, застал отца на коленях. Тот не заметил его, так был поглощён слёзной молитвой. А просил он Всевышнего о нём, своём младшем сыне, умоляя, чтобы Господь дал наследнику живого духа, избавив от холоднокровия.
Потом, это было спустя год, как он покинул отчий дом, отец пал на колени перед ним, уже двадцатилетним, умоляя его вернуться в родной кров.
А ещё ему вспомнился старший брат. Это было на Песах, в храмовый праздник. Брат приехал в город из родных мест. Он принял в наследство от отца красильню и привёз на продажу разноцветные ткани. Обычно он останавливался у него, хозяина сапожной лавки, а на сей раз предпочёл постоялый двор. Правда, лавки младшего брата всё же не миновал. Но пришёл не в гости, а нашёл повод: у него перетёрся на сандалиях поперечный ремешок. Он что-то говорил, брат, когда пришёл к нему в лавку, но что – вспомнить никак не удавалось. Только помнилось, что он был чем-то озабочен и даже испуган, когда глядел в его, младшего брата, лицо.
…Пёс не ел вторые сутки. Размятая картошка и морковка, размоченные сухари лежали в миске той же, только усохшей, горкой. И пить он не искал, неподвижно лёжа на одном месте. Глаза его полуоткрытые почти померкли. Только слабые и редкие хрипы извещали, что он ещё не издох.
И тут опять вспомнился Титус. Сын художника сгорел в три дня. Он умирал у него на руках – сын знатного горожанина, художника, которого почитали при дворе, на руках у босяка, бродяги, голи перекатной. Смерти всё равно, кто ты, она не смотрит на чины и ранги. Это люди кичатся своим достоинством. А придёт смерть – мигом всё порастеряют. Ладно, челядь, дворовые людишки в страхе от чумы поразбежались. Но где друзья мэтра? – тот же печатник Менахем бен Исраэль, заказчики – тот же магистр… Ни единой души, кто помог бы мэтру и его сыну в трудный час. Нет даже тех, кто по своему служебному долгу обязаны находиться у изголовья обречённого. Лекарь махнул рукой – в крематорий. И даже пастор осенил крестом издалека, не удостоив причастия…
Горькие часы и дни. Мэтр почти в беспамятстве – он убит горем. Единственный сын – его последняя надежда и опора. Больше ни единой родной души. Был богат, славен, были родители, была жена… Никого… А теперь и сын…
Титус звал в беспамятстве невесту. Но она не приходила. Да и кто позволил бы ей прийти к умирающему, заражённому чумой жениху, даже если бы она его безумно любила, даже если бы готова была разделить с ним исход?!
Кто явился без зова, так это погребальная команда – привидения в белых балахонах, в остроконечных колпаках с дырами для глаз. Их колесница, запряжённая парой кляч, покрытых драными попонами, остановилась против соседнего дома. Тот, видать, совсем опустел. Мертвецов одного за другим вытаскивали крючьями, подцепив за рёбра, и они стучали по мостовой уже окостеневшими черепами.
Титус ещё не остыл, а эти безликие призраки требовали вести его на отдалённый пустырь, где выкопана обширная погребальная яма. Да ещё грозили: не доставишь к вечеру – пеняй на себя, ночевать будешь в тюрьме. Нашли чем грозить! Он сам себе тюрьма, к тому же бессрочная.
Не угрозы побудили его, бродягу, приготовить несчастного Титуса к последнему путешествию. Голос его вспомнился…
Оглядев просторную кладовку, он остановил взгляд на большой, величиной со скатерть или одеяло холстине. Это была начатая, но не законченная картина: много мужчин в блестящих латах, вооружённых шпагами и мушкетами. А внимание обратил лишь на юношеское лицо – оно напоминало Титуса. Дальше было буднично. Он завернул покойника в незавершённый холст, который коробился от красок и пучился, словно не желал переходить в новое качество. Потом сходил в угольный сарай, где – знал уже – есть одноосная тележка, выкатил её и поставил под крыльцо. Что удивило, так это то, как быстро окоченело тело Титуса, только ещё было мягким, казалось спящим, и вот уже жёсткое, негнущееся, как и его саван. Он даже дрогнул при этом, едва не уронив ношу, – впервые его равнодушия и хлада коснулось чувство жалости. Однако извещать мэтра, тормошить его, приводить в чувство, чтобы отец простился с сыном, он даже не подумал, просто в голову такое не пришло.
Место захоронения он нашёл по череде факелов при дороге. На дальнем пустыре среди кустарников и деревьев была вырыта обширная, как под фундамент просторного дома, яма. По периметру её освещали костры. Зловещие тени удальцов из похоронной команды метались по листве деревьев и пеплом возносились в небо.
Трупы околевших сбрасывали, не чинясь, не разбирая, кто есть кто – простолюдин или знатный, последний забулдыга или мессир. Они падали один на одного с ломким треском и чвяканьем. И опять бродягу охватило сомнение. Он не пожелал отдавать Титуса в руки похоронных приспешников. Он сам обвязал его тело заранее припасённой верёвкой и стоя на кромке общей могилы, так что из-под ног сыпался песок и глина, аккуратно опустил прах сына художника с краю, в углу, как мэтр ставил подпись на завершённом полотне.
Во сне или в бреду тихо проскулил пёс. Вот тут и нахлынуло на скитальца… Забытое, кажется, совсем уже исторгнутое чувство охватило его: околевший сын художника и издыхающий пёс будто слились в одно. Он вышел на крыльцо. В просветах туч мелькал месяц. Он напоминал дольку чеснока, которую ему, нищеброду, протягивал Титус, уверяя, что это лучшее средство от чумы. А ещё он напоминал коготок, цеплявшийся за кромку чёрной полыньи. И глядя на эту сиротскую картину, бродяга отчаянно завыл…
…Вернувшись в домишко, он пал на колени перед распростёртым на полу псом и стал что-то бессвязно шептать. Точнее так: какими словами, не помнил, но что – ведал. Он молил Лу́на не уходить. Корил, как можно оставлять его вдругорядь, когда они после одиноких блужданий опять встретились. Заклинал… Пока сам не впал в забытьё. И вот тут-то между явью и сном ему предстала картина – живой Титус…
…Титус, исполняя приказания отца, сходил на кухню, чтобы распорядиться насчёт обеда. А вернувшись, велел бродяге садиться к столу.
– Вот сюда, – уточнил он, показав на стул, заляпанный жёлтой краской. Бродяга послушно сел к столу, оставив руки на коленях. Голод донимал, в ожидании обеда он глотал слюну да оглядывал разложенные на столе металлические пластины. Если бы это был хлеб!
Ближе к нему оказался самый маленький, отличавшийся от всех остальных, овальный рисунок. Как и другие, он лежал поверх медного клише. Бродяга потянулся к нему, но Титус опередил, дескать, осторожно, не запачкай, и сам взял в руки тот рисунок. На вопрошающий взгляд бродяги он поднёс гравюру поближе, держа листок за уголок:
– Это знак печатника. Господин Менахем бен Исраэль, – он мотнул головой, – хозяин печатного двора. Эта эмблема ставится на титле и в конце книги.
Бродяга вытянул шею. Его заинтересовали не объяснения юноши, его привлёк сюжет. В вертикальном овале был изображён бредущий чуть вкось человек, по виду древний старец, оборванный, босой, с разлохмаченными ветром бородой и волосами, с долгим посохом в руке.
Титус догадался, чего ждёт от него бродяга.
– Это библейский образ, точнее, образ апокрифов, – он посмотрел на бродягу, понимает ли тот, и добавил уже прямо: – Это Агасфер. Вечный жид. Так его прозвали.
Титус сделал короткую паузу:
– Во время следования на Голгофу Христос, – тут юноша перекрестился, – Христос остановился возле сапожной лавки – она принадлежала Агасферу – и прислонил к ней крест, чтобы маленько передохнуть. Ни воды не просил, ни хлеба. Только передохнуть… Но Агасфер отказал Ему даже в малости. Он заругался на Иисуса и даже оттолкнул Его, велев ступать своей дорогой. Иисус скорбно посмотрел на него и сказал, что и ему, сапожнику, придётся с этих пор идти. «Куда и докуда?» – усмехнулся тот. «До Моего второго пришествия», – обронил Христос. Вот с тех пор Агасфер и бродит по свету, не ведая приюта и покоя.
Голос Титуса при этом дрогнул. В нём слышалась жалость, больше того – сострадание. Последующая фраза подтверждала это:
– Я думаю – не сам Христос, Бог Отец оскорбился за Сына…
Служанка принесла обед, расставив на столе хлеб, плошки и чашки. Однако скиталец, до того глотавший слюну, будто и не заметил этого.
– Уж не заснул ли ты? – окликнул его Титус…
…Бродяга очнулся. Не сразу поняв, где он, – огляделся. Это был домик путевого обходчика посреди бескрайней заснеженной степи. Печка почти прогорела, в ней лениво и обречённо шевелились последние сполохи. Он подкинул дров, приведя огонь в чувство, склонился к псу. Тот почти не дышал.
Странник, испытавший едва ли не всё в этой жизни, знал, как кончается живая плоть. Как издыхают собаки. Как отходят люди – раненые, больные, старые… Только ему такое было не дано. Он искал смерти, а она от него бежала. Он тянулся к ней, как тянутся к источнику вожделения, а она отмахивалась от него, взметая пыль-завесу подолом своей тлетворной юбки.
Давно это началось. Неведомый ветер гнал и гнал его, как перекати-поле. Он пытался возвратиться домой, но всякий раз какие-то препятствия сбивали его с пути. Минуло много. И когда спустя годы он очутился в своих местах, то не нашёл ни дома, ни семьи, ни жены, ни детей. Храм был разрушен. Он сбродил в город, где родился. Но там не нашёл даже кладбища – всё заполонила трава забвения. Им овладела смертельная тоска. Именно тогда он захотел умереть, чтобы прервать эту постылую череду одиноких дней. Однако что он ни делал, что ни творил с собой – оставался цел и невредим.
Он кидался в драку, подставляясь под нож, но лезвие скользило мимо. Он прыгал со скал, но падал не на камни, а в воду. Он пытался утонуть, но вода выталкивала его на поверхность. Он бросался в пламя пожара, но огонь шарахался от него, словно от прокажённого. Он пытался уморить себя голодом, но добился лишь того, что с тех пор перестал чувствовать вкус еды.
В мерцании сполохов мелькала ручка сапожного рундука. Он подполз на четвереньках к топчану и подтащил ящик к печке. Крышка открылась. На ней блеснуло лезвие остроугольного сапожного ножа, пристёгнутого к поверхности ленточкой сыромятной кожи. Он извлёк нож из обоймы. Это была его последняя надежда.
Огарок свечи уже давно истаял. Он приоткрыл дверку печи, чтобы прибавилось свету, и, не поднимаясь с колен, подполз к собаке. Теперь надо было делать всё быстро, но аккуратно. Хватит ли у него сноровки и терпения? Хватит. И уже не мешкая, он саданул лезвием по ладони левой руки, где сходятся-разбегаются линии жизни и смерти.
Раньше, когда, ища исхода, он вспарывал себе даже вены, порез, каким бы глубоким он ни был, на глазах затягивался – ни одной капли крови не выступало на коже, всё оставалось в телесной прорве. Вот и сейчас он боялся того же, но уже по другой, прямо противоположной причине. Не придёт кровь – уйдёт жизнь. Вернее, не отворится кровь – пресечётся жизнь. Он затаил дыхание. Миг-другой. И вот…
На сей раз это случилось. Пойма ладони заполнилась живительной тяжестью, мерцавшей в полумгле. Он поднёс ладонь к пасти пса, приподнял его голову, разжал стиснутые челюсти и стал медленно сливать содержимое на язык. Сперва живительная влага стекала по желобку языка, тяжело, словно нехотя. Но тут случился спазм, пёс сделал слабый глоток, язык стал вяло шевелиться, принимая спасительный ручеёк, и в уголках псиных глаз, как показалось человеку, замерцал тихий огонёк.
Руки затекли. Не прерывая начатого, он медленно переменил своё положение, растянувшись на полу, а руку и морду пса положил на свой тощий живот. Разрез был в меру – ладонь не успевала переполняться, так что ни одна капля не пропала даром.
На него сошло неведомое дотоле умиротворение. Он тихо закрыл глаза. Что-то горячее поползло по щеке, как в далёком детстве – божия коровка.
Очнулся человек от какого-то звука, точнее, череды звуков. Гудок, выхлоп пара, далёкий перестук колёс – вот что ему послышалось. Он решил, что это мерещится. Сознание снова стало заволакивать облачной пеленой. Но ещё прежде, чем оно опять угасло, он почувствовал, как оконца домика, в котором он обитал с приблудным псом, коснулся свет. Свет пронзил одно окно и вышел через другое. Но часть его застряла в домике, осветив его изнутри, так что свет чувствовался и через сомкнутые, окованные свинцовой тяжестью веки. Более того, свет тот коснулся лица. Стало удивительно тепло – так тепло, как от отцовской ладони, когда отец в раннем детстве склонялся к нему, тогда совсем несмышлёнышу, и тихо шептал невнятные, но жаркие слова, которые называл молитвой.
Пыль с копыт в свой след не оседает.
Времени нет. Есть только пространство. А время – это изменения в пространстве. И если ты это сознаёшь, то можешь пребывать в любой точке изменяющегося пространства, которое по привычке зовут временем.
Наш посёлок стоял посреди киргиз-кайсацких степей, где пространство измерялось гектарами, а время – трудоднями. Над восточным окоёмом еще висела пыль, поднятая конницей Чингисхана, над западными окрайками ещё зыбились миражи всадников Батыя, Чингизова внука, по южным отрогам ещё топотали некованые лошади Пржевальского, по северным рубежам ещё погибельно ржали конные армады Дутова и Фрунзе, схлестнувшиеся в сече, а землю эту, утрамбованную мириадами копыт до железного гула, уже начали вспарывать шестилемешными плугами. Земля была чёрная, словно съестная конина, отбитая под кайсацкими сёдлами. Подмётки её, вывороченные стальными лемехами, живо прошивала навощённая дратва побегов. Из-под выворотня мигом покрывался зелёной щетиной, щетина на глазах вздымалась, ость начинала колоситься, желтеть, прогибаясь под тяжестью зёрен, а потом в одночасье всё пшеничное поле никло под ножами косилок и земля снова становилась чёрной, пока её не обволакивало снежным саваном.
Так минувшие перемены в пространстве я воспринимаю нынешними глазами. А тогда, в детстве, всё выглядело совсем иначе.
Наш посёлок стоял посреди целинных и залежных земель. Здесь всё казалось незыблемым и неизменным – и земля, и одноэтажные саманные бараки, построенные на скорую руку, и даже люди. Если что и менялось здесь, так только облака.
Посёлком и землёй вокруг него, раскинувшейся от горизонта до горизонта, управлял председатель колхоза, здоровенный, широколицый дядька по имени Батыр, который настолько слился с конём, что, поглядеть нынешними глазами, напоминал кентавра. А небесным полем над нами заведовал Уча, самый старший из поселковой ребятни, почти подросток, но внешне маленький и тщедушный.
С утра Уча забирался на сараюшку, в которой хранился кизяк, брикеты торфа, сплющенные стопки перекати-поля, брал в руки кривой шест и начинал им размахивать. Со стороны поглядеть, он походил на голубятника, который гоняет стаю. Но на самом деле Уча разводил облака, погоняя одних в одну сторону, других – в другую. Так он объяснял.
– Уча на посту, – замечали соседи, – значит, пора на работу.
– К дожжу, видать, – рассуждали старухи, которыми уже обзавелся наш молодежный посёлок.
– Дурачок, – необидно сплёвывал мужик-тракторист, забираясь в кабину своего ДТ-54.
– Убогий, – вздыхала Учина бабка, сокрушённо поджимая губы.
В апреле-мае Уча обыкновенно исчезал из посёлка и возвращался назад к середине лета, когда, по выражению его бабки, завершалась «либеритация». На небесном поле в отсутствие Учи творилось неладное – облака не ведали ни своего места, ни назначенного пути. Требовалось устранять непорядок. Уча, сознавая свою ответственность, тотчас заступал на свой пост и приступал к наведению порядка. Трудился он дни напролет и не покладая рук, находя место и направление самому захудалому облачку.
Сократ, помнится, обронил, глядя с башни на толпу, что в поведении облаков и общества есть много общего. Учу общество не интересовало – душа его была устремлена к облакам. Облака были выше толпы.
К осени облака превращались в тучи, тучи, словно обросшие грубошерстные овцы, начинали сбиваться в отары, потом отары сливались в одну чёрно-серую овчину, из которой беспрестанно текла вода. В эту пору Уча сидел дома. Мы, соседские шкеты, тоже никуда не высовывались, и так выходило, что один за одним шмыгали в Учину комнатку. Бабка Учина на наши слётки ворчала, но всё же не препятствовала им. Той порой, пока Уча был под нашим призором, она могла сбродить до сельпо или на почту, куда ей раз в месяц приходили переводы.
Сидя дома, Уча не бездельничал. Он и здесь продолжал свою учётно-облачную работу. Только заместо небесного поля ему для этого служили листы бумаги. Каждую неделю бабка покупала ему тонкий дешёвый альбом, в котором Уча рисовал цветными карандашами «Спартак» или акварельными красками. Говорил Уча мало и плохо – ко всему прочему, у него была «заячья губа». Но зато рисовал удивительно. И чаще всего облака. Облака были на всех пейзажах. Обыкновенно они занимали большую часть листа, потому что Уча по-настоящему жил только в небе. Но даже и дома, сооружения, которые Уча изображал, казались облачно-воздушными.
Один такой рисунок Уча мне подарил. Это была неведомая крепость, сложенная из валунов. Я никогда такой не видел. Книжек в наш поселок, где ещё не открылась школа, не привозили. Поселковая библиотека умещалась на двух полках правления и там стояли книжки двух типов – про шпионов и по агротехнике.
Потом, когда я уже стал учиться, то не раз обращался к этому рисунку, воображая, что это крепость Измаил, а позднее – что это бастионы замка Иф. А Уча, когда дарил этот рисунок, пояснил, что эту крепость строили из его облаков. Он подбирал облака и посылал в ту сторону, чтобы не переводился строительный материал. Слышать такое даже в детстве было странно. Но Уча до того убедительно объяснял, что сомнения как-то таяли, словно облака, утекавшие за горизонт.
Однажды обострение случилось почти сразу, едва Уча вернулся из больницы. В то лето дули беспрестанные суховеи, а в августе занялись похожие на пожары закаты. Вот такой закат и пал Уче на глаза. Закат полыхал сквозь длинные облака, напоминая горящий сруб, охваченный огненным маревом. Уча тыкал в небо пальцем, губы его кривились, грудь сотрясала икота, а изо рта вырывалась розовая пена. «Господи! – крестилась его бабка. – Бедное дитятко! Не забыл… Доколе же, Господи?!» И велела нам бежать к председателю, чтобы тот дал машину.
И ещё один рисунок, что вышел из-под руки Учи, я запомнил. Он рисовал его сначала карандашом, а потом акварельными красками. На листе был изображён дворец. Построенный из продолговатых светлых блоков, он походил на лёгкое облако, пронизанное лучами. Впечатление создавали его прозрачные, будто хрустальные, стены, а ещё – птицы, что обитали внутри. Мы были в недоумении – ведь это не скворечник, не клетка, пока Уча не пояснил, что внутри не птицы, а люди. Мы пригляделись. За хрустальными стенами проявились лица. По дворцу летали не птицы, а крылатые люди. А чтобы нас окончательно в этом убедить, Уча изобразил парящих людей и за пределами прекрасного дворца – одни стояли возле колонн, другие опускались на дворцовую площадь, а третьи парили над крышей. И что самое замечательное – у всех были счастливые открытые лица.
Облик счастливых людей окрылил нас. После этого мы принялись сооружать крылья. Мы мастерили их из вощёной, пропитанной солидолом бумаги, из обрывков толя, из мешковины и вовсю прыгали с дровяников, мечтая тоже воспарить, пока один из нас не разбился настолько, что его увезли без сознания в больницу.
Я не помню всего, что там было, в нашем посёлке. Помню только, что однажды Уча куда-то исчез и больше уже не вернулся. А следом исчезла и его бабка. Осталась от Учи только светлая, как облачко, память да ещё рисунок.
Служить я попал на Северный флот. Наш сторожевик гоняли по акваториям Баренцева и Белого морей. А однажды направили на Соловки. Вот тут-то всё и замкнулось.
При виде Соловецкого кремля в памяти моей возник Учин рисунок. Я немедленно написал домой, и мне этот рисунок выслали. Всё, что рисовал Уча, устремляя глаза в облачную даль, предстало передо мной воочию, а то, что предстало, полностью соответствовало рисунку. Я специально сравнил валуны в кладке Северной башни с теми, что изобразил Уча, и не нашел никаких различий.
Смятенный и очарованный, я долго сидел на берегу гавани Благополучия и смотрел на закат. У ног плескалась зелёная вода. Круги от весёлка преподобного Зосимы Соловецкого сшибались с зыбью очередного ядерного взрыва, докатившегося с Новой Земли или Хиросимы. И вот тогда я вспомнил другой рисунок Учи – хрустальный дворец и парящих счастливых людей.
С тех пор, точнее с того места в изменяющемся пространстве, я брожу по свету в надежде отыскать то, что видел Уча. Сердце моё, как картушка намагниченного компаса – повсюду, но стопы мои застыли посреди вновь заброшенных и вновь ставших залежными земель. Пыль, поднятая конницей Чингисхана, почти улеглась, только пахнет ещё пряным духом шафрана, что принес на лошадиных гривах и хвостах Удэгей, потомок Батухана, вернувшийся из похода к Ионическому морю. Я гляжу на все четыре стороны света, пытаясь связать концы и начала. Кругом ни варана, ни орла. Только суховей гонит из конца в конец огромный ком перекати-поля. Что это, гадаю я. Каркас облака, которое из далёкой дали отправил мне Уча? Или молекулярная решётка чьей-то не воплощённой мечты? Или остов глобуса как зримое напоминание того, что ковёр пространства уже сворачивается в изначальный свиток?
Мышка бежала,
Хвостиком махнула…
Небесный петух клюёт звёзды и горланит на всю Вселенную. Нет, не так. Это не Небесный петух, а вполне земной – чёрный с алым гребнем – хлопает крыльями, сидя на насесте, и кукарекает. Или нет. Это беспокойная бабушка, хлопоча над внучкой, касается щеки её рукавом кимоно и всё пытается добудиться: «Ма-ри-ко! Ма-рико! Ма-рико!»
Тягуче – до слёз – зевнув, Мария разлепила веки. Было темно. Остерегаясь расплескать чашу сна, она вновь прикрыла глаза, надеясь додремать, и ме-е-едленно повернулась на правый бок. Увы. Сон потёк мимо век. К изголовью на мягких лапах подкралась тревожная истома. Мария раздосадованно откинулась на спину. Что это? Она стиснула ладонями груди, так что отозвалось в крестце, огладила живот, коснулась низа. Началось или рано? Рано. Она облегчённо, но больше разочарованно вздохнула. Может, ожидание и было причиной тревоги?
Всё ещё пытаясь приманить сон, Мария сильно зажмурилась, наглухо затворяя глазные раковины, и затаила дыхание. Тщетно. Сон окончательно оставил её. Она разочарованно застонала, шибанула с досады пяткой – постель отозвалась виноватым вздохом. Этого звука было достаточно, чтобы началось утро. За окном – стекло-полимерной стеной, украшенной как сёдзи[2], – зазеленело, потом на глазах окрасилось желтизной, а затем розовым. Как по мановению сигнала встрепенулась первая пичуга, подав робкий писк, отозвалась другая. Подъём пошёл по ускоренной программе.
Мария выпростала из-под одеяла руки. Утренняя прохлада коснулась кончиков пальцев, мигом достигла шеи, пробежала по позвоночнику, отозвалась в лопатках, обтекла ягодицы. Марию пронизал лёгкий озноб. Она глубоко потянула ноздрями. Речная свежесть, волглая прель лотосов – от этих запахов, от избытка кислорода закружилась голова. На миг прикрыв глаза, Мария замерла. Странно. Всё как будто было в порядке – и внутри, и снаружи. Что же подняло её спозаранок?
– Кай, – распахнув глаза, выдохнула Мария. Имя сына окончательно привело её в себя. Вот что разбудило её. Вот отчего возникла тревога. Вчера она перехватила его взгляд. Она никогда прежде не замечала такого взгляда. Кай смотрел на неё всегда вскользь, почти мимо. Мария пыталась оправдать его: мол, задумался, ушёл в себя, у подростков, у юношей это бывает. Но после, уже оставшись наедине, поняла – нет. Взгляд этот был не от задумчивости, не от рассеянности. Отнюдь. Глядя – не глядя на неё, Кай о чём-то говорил. Что и о чём – Мария никак не могла вспомнить, настолько этот отчуждённый взгляд – она наконец нашла ему определение – парализовал её.
Мария села на кровати. За обширной сёдзи сверкало солнечное утро – звуко– и фотореле, как всегда, срабатывали чётко. Глядя на пейзаж, который открылся взору, – река, ивы, корова с телёнком, Мария охватывала всё пространство, самые дальние уголки луговины, обрамлённой дальними горами. Но глаза упорно возвращались к корове и телёнку. Корова добросовестно щипала клевер, а телёнок-сеголеток тыкался в разбухшее вымя и тянул молоко. Молока было так много, что он не успевал его сглатывать, оно текло мимо, скатываясь с его волглых губ под копытца. Корова брела, будто не обращая на него внимания, поглощённая важным делом насыщения. А телёнок сердился, смешно взбрыкивал, бычился, но куда ему было деться – так и плёлся за нею, точно привязанный к вымени белым тягучим поводком.
Мария очнулась от боли. Она поймала себя на том, что сжимает соски. Что за наважденье! Что за напасть такая! Схватив «стек» – переносной пульт, – она не глядя торкнула кнопку. Экран стены померк, затянулся жалюзи, по потолку зажглись потайные бра.
Несколько минут Мария сидела без движения. Досада не проходила. Она с силой надавила на глаза, словно освобождаясь от видения, потом потёрла виски. Таймер показывал семь. Рано. Однако валяться в постели и томиться в догадках не имело смысла. Мария решительно откинула одеяло, опустила ноги. Мягкие туфли были на месте. Поверх голубой ночной сорочки она накинула сиреневый халат.
День начался с утреннего моциона. «Гигиена – залог здоровья, – твердит Бальтасар. – А в наших условиях – основа». В этом он педант – не чета ей. Впрочем, сегодня Мария даже охотно отдалась этим тренажёрам, массажёрам, гидро– и кислородным душам. Задавая рабочий ритм, это всё отвлекало от невесёлых мыслей.
Завтракала Мария, как нередко случалось в последнее время, в одиночестве. Кай, видимо, ещё не проснулся. Биотостеры, витакофе – таков был её традиционный завтрак. Ела Мария без аппетита, однако дисциплинированно. «Как та корова», – грустно усмехнулась она.
Стол, как обычно, был накрыт в просторном зимнем садике. По шпалерам стеклопластиковой загородки ползли декоративные лианы, в глубине густо зеленели папоротники, на их фоне побеги китайского бамбука напоминали выцветшую акварель. Мария перевела глаза на деревце японской вишни, коснулась взглядом листьев хиноки – изящного кипарисовика – и слегка наклонила голову. Такую зелень она привечала с детства. Зелень всегда отвечала ей взаимностью – едва видимым трепетом листьев. Почему же это зелёное великолепие оставляет равнодушным Кая?
Мысль о сыне опять кольнула сердце. Тут из дальнего угла садика, откуда-то из гущи папоротников прянула серая тень. Она стремительно пересекла пространство и концом крыла чиркнула Марию по щеке. Это был Алконост – любимец сына. Мария в испуге схватилась за щеку. Крови не было. Досада мешалась с удивлением – надо же, уловил! Тут же встрепенулась – о чём это он? – выскочила из-за стола и стремглав бросилась на половину сына. На дверях Кая краснела магнитная стрелка – острие её целило вверх. Неужели ни свет ни заря усвистал в капсулу? Мария – в чём была – кинулась к лифту. Лифт бесшумно потянул её вверх. Через несколько мгновений дверцы открылись. Пройдя через каскад шлюзов, Мария очутилась на НП. Круговая панель мигала рабочими огоньками, экран компьютера мерцал в нейтральном режиме, стереотруба с инфракрасным излучением была зачехлена. Улетел, поняла Мария, бросив взгляд на датчики ангара. Горло сдавила обида – даже не сказался. Ноги подкосились, она боком села в рабочее кресло и почти машинально коснулась кнопки поворота. Турель плавно поплыла по кругу. Бальтасар шутит, что отсюда, с вершины Уральского хребта, открываются все земные закоулки: справа видна Фудзияма, слева – Эйфелева башня. Или наоборот. Теперь эта шутка вообще не имела смысла. Плексигласовый колпак был окутан серой пеленой. В стекло, точно саранча, бились пепел и сажа. Было не видно ни зги, как сказал полузабытый русский поэт, – всё было мрак и вихорь. Однако Мария упорно вглядывалась в эту пелену, словно в силах была пронизать её. Куда-то туда, сквозь прорву дыма, пепла и сажи опять умчался Кай. Сердце Марии защемило. Что его несёт в эту непроглядную мглу? И зачем?
Вот он летит на своём сверхзвуковом дельтаплане, похожем на распущенный за плечами плащ. Он подобен демону, печальному изгою, которого знал или видел другой полузабытый русский поэт. Но куда он летит?
Слёзы обиды сменились слезами жалости.
– Бедный мальчик, – застонала Мария, – зачем ты явился на этот свет, на этот серый свет? И зачем мы все явились сюда?
Что влекло Кая наружу, в эту серую прорву, он и сам не ведал. То ли любопытство, которое во все времена будоражило юные натуры, то ли удивление перед этим грозным, бушующим миром, то ли сладкий ужас неизвестности. Только с тех пор, как он сделал первый самостоятельный вылет, его вытягивало из бункера, словно сквозняком. Редкую неделю он не отправлялся на разведку, а в последнее время стал вылетать почти через день. Правда, от базы всё же далеко не отрывался, кружась в секторе юг-запад.
Следов жизни на земном пепелище сохранилось мало. Инфракрасная стереотруба выхватывала отдельные очаги. То змея мелькнёт меж валунов, то крыса замрёт, как в стоп-кадре, то оживит пустоту стайка рыб, жирующих или издыхающих на мелководье.
Крупная живность встретилась Каю на самом дальнем маршруте – в прикаспийских песках. Это было в начале апреля. В обзоре стереотрубы мелькнул табунок лошадей. Он сразу понял, что это лошади, хотя живьём их никогда не видел. Сбросив скорость, Кай вывел изображение на монитор. Тощие лошадёнки брели в поисках какой-никакой былинки. Но в складках местности, как и всё вокруг продуваемой, заваленной следами пожарищ, только кое-где гнулись охвостья каких-то прошлогодних стеблей. «Третья луна, – поясняла мать. – Для этих мест время бескормицы. Тем более сейчас, когда солнцу не пробиться». Кай пригляделся. Что-то в силуэтах лошадей показалось ему странным: длинная шерсть, короткие ноги… Включил идентификатор – на дисплее появилась характеристика. Но она ещё больше озадачила Кая. Это были тарпаны – дикие лошади, которые исчезли как вид ещё в девятнадцатом веке, то есть двести лет назад.
Среди взрослых особей вились полдюжины жеребят. Один из них был о двух головах. Левая тянулась в одну сторону, правая – в другую. Сиамские бедолаги никак не могли приноровиться, чтобы ухватить пучок пепельного ковыля.
Каю вспомнился двуглавый орёлик. Отец подарил его на день рождения. Может, и это отцова работа? Параллель возникла сама собой. Но он тут же отверг её. Орёлика отец сочинил с умом – одна голова у того была крупнее и как бы главнее. А тут? Нет, две головы – это всё-таки много. Много и для птицы, и для животного, и для человека. Тут и с одной-то не знаешь, что делать.
Человека Кай впервые встретил на Каме – у обсохшего, заболотившегося водохранилища. Компьютер упорно подсовывал лоцию, словно под крылом плескалась прорва воды, хотя на мониторе лишь изредка мерцали пятачки мелких засыпанных пеплом бочажек. Раздосадованный Кай решил было, что в электронике произошел сбой, – никогда прежде не возникало такого противоречия, – но тут, наконец, совпали и карта, и инфракрасная картинка: под крылом дельтаплана лежали развалины древнерусского монастыря. Сбросив до предела скорость, Кай спланировал, и вот тут-то тепловой радар засёк то, что так долго и безотчётно, не понимая того сам, он искал.
Приземляться или нет, Кай не раздумывал, хотя ни разу не делал этого. Конечно, приземляться. Приборы высветили человека – значит, надо хотя бы взглянуть на него. И он, не мешкая, дал команду на пульт. Автопилот прилежно заложил мягкий вираж – планер снизился до предела. Эхолот деловито ощупал почву – скрытых выемок на поверхности не было. Что ещё? Не упуская из виду изображения, Кай постучал по панели. Ах да, радиационный фон! Глянул на датчик. До нормы было далековато, но где сейчас эта норма…
Дельтаплан мягко коснулся земли. Сердце Кая колотилось – что-то его ждёт? Однако глаза привычно пробегали по схемам, а руки последовательно выполняли позиции послеполётной инструкции. Этому учил его отец.
Прежде чем откинуть колпак, Кай переключил дыхательный шланг – переносной баллон лежал в подсумке. Потом он врубил силовое поле – вокруг дельтаплана возник невидимый защитный каркас – ни один ошмёток сажи не должен был попасть внутрь аппарата. Следом требовалось обезопасить себя – для этого служил защитный электропояс. Но включать его Кай не стал – только ещё раз проверил напряжение.
Всё как будто было в порядке. «Пора!» – скомандовал он сам себе, перекинул через плечо подсумок и после этого открыл кабину. Сквозь мембраны гермошлема донёсся гул. Кай на миг оторопел: что это? Такого он ещё не слышал. Неужто ветер?! Прежде из кабины дельтаплана, с вышки базы он только видел эту свистопляску, теперь услышал.
Одолевая трепет, Кай опустил ногу. Это было его первое прикосновение к земле. Он на Земле родился, но по земной поверхности ещё не ступал. Нога по щиколотку погрузилась в пепел. Сквозь рокот ветра донёсся скрип. Звук был противный, словно мазнули ножом по стеклу. Однако почва из-под ног не ушла. Кай ощутил её твердость и уже увереннее опустил другую ногу. Скрип повторился. Но этот звук был ничто по сравнению с тем, что он ощутил. В кабине дельтаплана Кай переживал упоение полётом, невесомость, телесную лёгкость. А здесь наоборот – он почувствовал тяжесть, свой вес, который, слегка подрагивая, держали ноги. Это было удивительно. В бункере он такого не испытывал. Тяжесть – да. Но это была тяжесть давящая, гнетущая, он её больше ощущал плечами, чем стопами. А здесь всё словно перевернулось.
И ещё. Всей кожей, всем своим существом Кай почувствовал огромное пространство, хотя в десяти шагах, за пределом силового поля, всё тонуло в сером мареве. Впереди, позади, сверху не чуялось ни стен, ни сводов. Ничего. И повсюду гудел ветер. Это было страшно и в то же время величественно.
Не в силах справиться с лавиной чувств, Кай замер. Он был сейчас словно птичка, перед которой впервые открыли клетку. Что там испытывал первый астронавт, ступивший на Луну? Кай никак не мог вспомнить его имя. А главное, как он осмелился ступить на неё?
Сердце бухало. Кая охватил жар, хотя терморегулятор защитного комбинезона работал исправно. Он снял гермошлем, не оглядываясь, сунул в кабину. Лицо обдало холодом. Это тоже было внове. Скинув перчатку, Кай пошевелил пальцами, пробуя воздух на ощупь, опахнул ладонью лицо. Воздух оказался упругим, не чета подземному. Теряя осмотрительность, Кай стянул дыхательное забрало. В ноздри шибануло гарью, сыростью, застарелым печным дымом. Разобраться в мешанине непривычных наземных запахов ему было трудно, а понять – чего больше – и подавно. Но среди смрада и гари он вдруг уловил нечто такое, отчего у него сладко закружилась голова. Это был не просто запах, это был горьковато-тонкий дух. В его волглой струистости таилось что-то манящее, дразнящее, зовущее и в то же время словно напоминающее. У Кая дрогнули губы. Меньше всего сейчас он думал об опасности. Почти машинально скользнул взглядом по запястью, где поблескивал контрольный сигнализатор. Красная пульсирующая точка не зудела, и этого было вполне достаточно.
Первый шаг Каю дался с трудом. Аж спина взмокла, до того страшно оказалось отрываться от дельтаплана. Но он сделал его. Потом решился на второй. Потом сделал третий. Поступь его была ломкой – сказывалась привычка к ровному полу, а тут то и дело попадались рытвины, бугры, какие-то обломки.
Охранная зона – невидимый каркас безопасности – неожиданно кончилась. В лицо кинуло стылым пеплом. Кай невольно отпрянул, брезгливо поморщился. Что делать – назад или вперёд? Неведомое звало вперёд. Страх удерживал. Кай с силой тряхнул головой – аж подшлемник сбился. Для чего тогда рыскал, для чего рисковал?
В памяти мелькнула забавная картинка: средневековый звездочёт, прорубив оконце в атмосферной оболочке, выглядывает во Вселенную. Не так ли и он сейчас? Неожиданное сравнение ободрило Кая. Он надел защитные очки и протянул руку. Оболочка безопасности – эта невидимая плацента – разомкнулась. Шаг – другой – и Кай вышел в земной космос. Увы! Здесь было не до улыбок. В лицо шибануло льдистой дробью, пеплом и дымом. Дыханье тут же сбилось. Он поспешно натянул забрало. Захотелось назад – забиться в кабину, надеть гермошлем, улететь…
Под ногами без конца скрипело, во все стороны брызгало кирпичное крошево. Чем дальше он продвигался, тем больше становилось кирпичей. Они кололись, выскальзывали из-под подошв, и чтобы не потерять опоры, приходилось балансировать и ощупывать каждое новое место.
А ветер гудел. Он без устали гнал тучи пепла, перемешанного со снежной крупой. Они роились, клубились и слепо неслись неведомо куда. Но стоило на пути явиться препятствию – они как будто оживали. Кай почувствовал это на себе. Словно мириады насекомых – липких мух, моли и саранчи – тыкались в его лицо. Их чешуйки, перепонки и лапки облепляли все складки и выемки. Казалось, они ярились, что не удаётся с наскока проникнуть за отворот или клапан, а того лучше – с налёта забить глотку. Неудача приводила их в неистовство. Они откатывались, клубясь и роясь. Снова с остервенением бросались в атаку. И всё хлестали его по щекам. Так вот! – по одной. Так вот! – по другой. Поначалу Кай отворачивался, заслонялся – то локоть подвернёт, то ладонь подставит. Но мало-помалу свыкся с этими наскоками и уже редкий порыв одерживал руками.
В мутной пелене возникли очертания развалин. Заляпанные сажей некогда белокаменные стены местами пестрели кирпичными выбоинами. Повсюду грудились кучи битого кирпича, щебня, усыпанные золой и пеплом большие куски вывороченной кладки.
Кай двинулся вдоль стены. Шёл по-прежнему медленно и осторожно. Взгляд под ноги – шаг. Взгляд вокруг, затем под ноги – снова шаг. На миг дольше он полюбовался лепниной оконца. Носок за что-то зацепился, и он едва не упал. Под ногами горбилась арматура. Он проследил направление её и увидел крест. Это был могучий металлический крест, который, видимо, венчал когда-то купол. А где же купол? Кай повертел головой, поискал глазами. Купол высился за большим обломком стены. Он лежал остриём вверх, как когда-то на верхотуре, только в оболочке его теперь зияли дыры. Кай подошёл ближе, стал обходить вокруг. Купол напоминал шлем русского великана. Такого погружённого в землю витязя Кай видал на одной картинке. Он даже вспомнил где – в картотеке Артинтернета. А ещё Кай обнаружил, что купол крыт сусальным золотом. Он догадался об этом потому, что один из рваных листов был заляпан не полностью. Впрочем, это не особенно заинтересовало Кая. Его больше занимало другое. Крест – это рукоять двуручного меча, а купол – шлем. А где же тогда голова? Или великан совсем ушёл в землю?
Размышляя так, Кай сделал ещё несколько шагов. И тут… Он совсем забыл про свои проницательные датчики. В одной из дыр, под которой дребезжал на последнем гвоздике золотой лист, он вдруг различил глаза. Грязное в струпьях и ссадинах лицо, бородёнка, спутанные патлы и вытаращенные безумные глаза. Испуга Кай не почувствовал. Недоумение, удивление, оторопь – но не страх. Неужто это и есть тот самый русский богатырь? А что? Исполином был – ушёл в землю, не вынесла земля-матушка. Там, под землёй, высох – поднялся на поверхность. Вот и весь сказ. Эта дёрганая, какая-то ехидная мысль показалась Каю чужой, словно кто-то из-за спины шепотнул её. Он даже чуть обернулся, не отводя глаз от проёма. Почудилось, что ли?
Глаза неожиданно исчезли. Кай прислушался. Шум ветра, дребезжание обшивки, осыпь пепла – ничего больше. Вытянув шею, Кай глянул влево. Никого. Глянул вправо. Никого. Справа по низу купола виднелся большой пролом. Осторожно, почти на цыпочках Кай сместился туда. Сумрак купольного шатра был высветлен многочисленными щелями и отверстиями. В одном из световых пятен стоял на коленях оборванный грязный человек. Он мелко-мелко крестился. А при появлении Кая поднял большой медный крест и замахал:
– Дьявол! Дьявол! Изыди, дьявол! Изыди, сотоно!
По-русски Кай говорил неуверенно, однако понимать – понимал. Чему-чему, а языкам мать его учила. Другое дело, что разговорной практики не хватало. Дома они общались главным образом на английском – так было проще и короче.
Кай поднял очки, осторожно присел на корточки, потом, не торопясь, снял забрало. Дышать этим воздухом было непривычно. Но хорошо казалось уже то, что под этой стеной ветер не свирепствовал, как в отдалении, и пепельная саранча не так донимала, как на открытом месте.
Несчастный изгой, видя, что пришелец не собирается причинять ему зла, немного успокоился. Он уже не шикал на Кая, не бубнил молитвенную скороговорку. Однако крест свой не опускал и держал его двумя руками перед собой, отчего измождённое лицо его было разделено на четыре части.
Обращаясь с домашней живностью, Кай усвоил одно – никогда не делать резких движений. Сейчас он держал себя точно так же. Не поднимаясь с корточек, Кай немного подвинулся, хотя на обломках это было не просто. Потом сделал ещё одну незаметную подвижку, ещё, пока наконец не оказался с изгоем глаза в глаза.
Сколько глаз Кай видел за свою короткую жизнь? Немного. Пар пятнадцать-двадцать, включая глаза матери, отца и нескольких его сотрудников. Но таких – нет, таких никогда не видел. Эти подсвеченные из золотой дыры глаза поразили его. Он даже отшатнулся, едва не опрокинувшись. Воспалённые, с жёлтыми белками, они были страшны и безумны. Но поразило Кая не это – не то, что он разглядел снаружи. Поразило его то, что на миг кинулось изнутри, с самого донышка. Ухватить, понять – что это, Кай не успел или просто не мог – слишком слаб ещё был его юношеский разум. Но одно он постиг точно: там, на дне, в бездне этих безумных глаз таится нечто такое, что неведомо ни ему, ни матери, ни даже, пожалуй, отцу.
Это длилось мгновение. Глаза человека тотчас пригасли, словно угольки, подёрнувшиеся пепельной дымкой, и как ни силился Кай, разглядеть что-либо больше не мог.
Сквозь отрепья изгоя торчали колени. На них запеклись кровавые коросты. Расспрашивать, как он их разбил, смысла не имело: в молитвах на этом кирпичном крошеве да в поисках пищи. А о том, что мелькнуло да померещилось, Кай просто не ведал, как спросить.
Они сидели друг против друга. В молчании прошло некоторое время. Глаза изгоя неожиданно ожили. Не выпуская из руки креста, он другую засунул в лохмотья. Кай насторожился. Рука медленно вернулась назад. Что это? Кай не верил своим глазам. На ладони у оборванца лежал клочок бумаги. Как среди пепелища, где обожжён был даже металл, уцелел этот мятый с коричневыми подпалинами бумажный обрывок. Это казалось невероятно! Но ещё более невероятное Кая ожидало дальше.
С величайшей осторожностью и одновременно с торжественностью изгой положил бумагу поверх креста и поднёс к глазам. Пепельные потрескавшиеся губы его зашевелились. Он облизал их, словно трубач, готовящийся к своей партии. Лицо его неожиданно обрело значительность, несмотря на мелкие черты и крайнее измождение, а поза – какую-то трогательную величавость. Первой фразы Кай не разобрал, до того она была невнятна, но дальнейшего не упустил.
– «…и солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась как кровь. И звёзды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор, и говорят горам и камням…»
Тут изгой умолк.
– Что говорят? – потянулся к нему Кай. – Что?
Тот поднял голову. В уголках глаз силилась и не могла вскипеть слеза, настолько там всё высохло. Но лицо! Только что оно было наполнено торжественной важностью. Так, наверно, может быть исполнено торжества лицо королевского глашатая. И вдруг оно разом померкло. Это было не лицо. Это была сморщенная мордашка обиженного ребёнка, у которого отняли зеркальце. Вот только что он любовался им, гляделся в него. Но тут явилась сердитая фея, коснулась зеркальца палочкой, и оно превратилось в осколок бутылочного стекла. И личико исчезло. В один миг оно скукожилось, стало жалким, одряхлевшим, словно на глазах у Кая этот несчастный изжил всю свою человеческую жизнь.
Откинувшись в кресле, Мария плавно скользила по кругу. Это напоминало карусель. Она так любила в детстве кататься на карусельке. Синее небо, кусты чайной розы, побеги бамбука и дорогие сердцу лица – мама, папа и бабушка. Они ласково улыбаются, машут ей рукой, кивают, а её уносит вдаль – в тень, под кипарисовик, где немного страшно. Но вот проходит миг – и всё возвращается – и солнце, и розы, и родные глаза…
Где сейчас всё это? Куда исчезло и почему? Кто посмел лишить её этого – неба, земли и близких? И почему этого не видел и никогда уже не увидит её бедный сын?
Когда-то, сразу после катастрофы, Мария часами напролёт сидела на пульте и вслушивалась в эфир. Ей было одиноко на этой Уральской базе. Каю – год, он совсем ещё несмышлёныш. Перекинуться словом не с кем. С Бальтасаром, с его Альпийским центром контакт по графику. И наплакавшись в одиночестве, она и пускалась по радиоволнам. Увы! Эфир безмолвствовал. Не доносилось ни одного человеческого голоса. Только, как дятлы, долбили погодные передатчики да откуда-то с Ледовитого океана доносился зуммер радиомаяка.
Уже не чая кого-либо услышать, Мария безотчётно касалась ручки настройки. И вдруг однажды в её темницу ворвался живой человеческий голос. От неожиданности она оторопела. Что это? Может, померещилось? Может, слуховые галлюцинации? Ущипнула себя за руку. Может, хуже того – зов потустороннего мира? От страха она потеряла волну. Некоторое время приходила в себя. В конце концов заключила, что это ни то, ни другое. Просто это голос сумасшедшего из блуждающей в эфире старой радиопьесы… Найти волну не составило труда. Голос вновь проник в подземелье. Мария оцепенела. Возможно, он и впрямь принадлежал сумасшедшему или человеку, который теряет рассудок. Но только это была не радиопьеса. Потому что другие голоса не звучали. А монолог человека прерывался долгими, неестественными даже для театра паузами.
Говорил он по-английски. Однако смысл Мария разобрала не сразу. Она так скучала по человеческой речи, порой не в силах дождаться очередного сеанса с центром, что сейчас, одолев первый испуг, просто купалась в ней. Смысл стал доходить тогда, когда голос принялся расхваливать чудеса научной мысли и до небес превозносить яйцеголовых, как издавна окрестили учёных. Мария ничего не имела против – она и сама в своё время пропагандировала научный прогресс и, в частности, разработки Бальтасара. Но сейчас, после катастрофы, это казалось по меньшей мере неуместным. А голос не умолкал. У его обладателя, похоже, не было никаких сомнений. Или он и впрямь был без руля и без ветрил.
– Кто всегда давал миру компетентные заключения и развернутые прогнозы? Да уж не те с плакатами «Гринпис», у которых одни сплошные эмоции. То «китайский синдром» выдумают – мол, опара из ядерного котла прожжёт Землю насквозь. То напророчат ядерную зиму, от которой земля превратится в сплошной полюс холода… Это всё несерьёзно. В основе подлинной научной мысли лежит аналитический расчёт, многочисленные модели и варианты. И только такая мысль способна дать ответ на каждый вопрос. Вас интересует, что будет в эпицентре после взрыва водородной бомбы? Извольте. Десять в седьмой степени кюри. Это через год. Новый потоп? Глобальная засуха? Это выдумки дилетантов…
Марии показалось, что заплакал Кай. Она пошла проведать его. А когда вернулась, радиоголос не узнала. Куда исчез тот бравурно-победительный тон, который ещё несколько минут назад она слышала. Голос стал глуше и напряжённее.
– Вы всё просчитали, всё смоделировали. Все катаклизмы, все глобальные перетряски, все тектонические сдвиги… Вы уже вовсю копались в брюхе Вселенной… Давали прогнозы, сеяли пророчества… Одного вы не учли, – голос понизился до шёпота, – Бога!
После этого наступила пауза. Она длилась долго. Мария уже не чаяла что-либо услышать ещё. Но голос всё же вернулся.
– Ну что! – из эфира донёсся клёкот – смех или слёзы, Мария не поняла. – Вы, просвещённые недоумки, и вы, тупорылые генштабисты! Вы-то, конечно, уцелели… Сидите сейчас по вашим бронированным склепам, как упыри. Выгляньте с вашего того света на этот… На этот, который по вашей милости превратился в тот… Убедились? Чего стоят все ваши модели, оценки, прогнозы – весь ваш мыслительный понос по сравнению?.. – голос упал до свистящего шёпота. – Это не прогноз! Это гнев Божий! Таков вот он, гнев Господень!
Кто он был, этот рыдающий и одновременно хохочущий в эфир незнакомец – журналист, пастор, актёр, дипломат, – Мария так и не узнала. Она знала главное. Это был один из немногих уцелевших людей, которым посчастливилось пережить катастрофу. Но что ему было до этого счастья!
– Кэти! – шептал он, глотая слёзы. – Кэти! – неслось над опустевшей Землёй. – Кэти! – падало в преисподнюю космоса.
Из оцепенения Марию вывели сигналы. Это включилась метеоавтоматика. Мария бросила на панель скептический взгляд. Что проку в этих замерах, когда она и так знает всё наперёд: видимость на нуле, сила ветра пять-шесть баллов.
Ветер годами гудел над планетой, разнося из конца в конец Земли тучи дыма и пепла. Казалось бы, пора этому пеплу потонуть, раствориться в морях и океанах, уйти в почву. Ан нет. Его никак не убывало. Словно какая-то подземная топка всё пылала и пылала, выбрасывая наружу аспидно-чёрные тучи. Прав был тот неизвестный, что ворвался в эфир пятнадцать лет назад, – гнев Господень не вмещается в научные параметры.
Мария остановила турель и поднялась с кресла. Праздное круговращение не могло продолжаться бесконечно – пора было приступать к буднему кругу. Но прежде чем покинуть капсулу, она ещё один взгляд бросила за стекло. Увы, там, куда спозаранок улетел Кай, не было ни одного просвета.
Из капсулы Мария прошла в транспортный ангар. Именно отсюда часа два назад улетел сын. Гидравлика, отметила Мария, сработала чётко. Шлюзы она на всякий случай проверила под давлением – герметика не подвела.
Более наверху было делать нечего. Мария спустилась на средний уровень. Здесь располагались системы жизнеобеспечения. Датчики системы сбора и очистки воды показывали норму. Возле лифта параллельным каналом шла система очистки и регенерации воздуха. Здесь тоже всё было по-штатному. Энергосистема работала в экономичном режиме. Очередная передача энергии по полупроводникам намечалась через неделю, и автоматика сама перешла на ограничение.
Все системы жизнеобеспечения контролировались компьютерами. Большой нужды в их проверке не было. Но Мария намеренно обходила их, прилежно снимая показатели и сличая их со штатными цифрами. Вся эта рутинная работа требовалась не столько станции, сколько ей самой. Как ещё было отвлечься от беспокойных мыслей!
Когда технический осмотр подошёл к концу, Мария спустилась вниз. На очереди был бестиарий. Но прежде чем отправиться туда, Мария пошла переодеться – не могла же она заявиться в бестиарий в домашнем халате.
За годы, проведённые в подземелье, Мария свыклась со своей участью, как, возможно, узник свыкается со своей камерой. Но как человек восточного воспитания, она умудрялась находить в этом положении свою поэзию. Для Бальтасара подземелье было станцией, Уральским филиалом, изредка – чертогами, так он отдавал дань уважения китайской мифологии. Кай называл своё обиталище коротко – база. А Мария всё выдумывала. То представляла, что анфилада помещений станции – это этажерка большого воздушного змея. То – колотушка счастья[3] в руках доброго подземного духа. А особенно ей нравилось сравнивать эти гроты со стрекозой томбо. Два помещения спереди – одно её, другое Кая – это глаза. Квадратная гостиная – голова. Слева от неё кухня, справа центр управления – это как бы укороченные крылья. Овальный зимний садик, примыкающий к гостиной, – туловище. А длинный коридор, оканчивающийся бестиарием, – её хвост. Стрекоза томбо, по старинным поверьям, приносит удачу и счастье; это мужественное насекомое. Изображения стрекозы Мария вышивала на детских кофточках Кая. Но главное, почему ей нравилось это название, – оно напоминало о родине. Бальтасар своё Альпийское подземелье в минуты благодушия величал «мой маленький Париж». А Мария этот Уральский филиал про себя называла Томбо – такое имя в старину носил Японский архипелаг, контурами напоминающий стрекозу.
Воздушный змей, колотушка счастья, стрекоза томбо… Без поэзии Марии было бы не вынести своего многолетнего затворничества.
Облачившись в синий полукомбинезон, Мария поспешила в бестиарий. Ещё издалека, из коридора она заслышала посвисты, рычание, визг, клёкот. Каждый обитатель подземного подворья выражал своё нетерпение по-своему. Громче всех возмущался Небесный петух – его кукареканье не иначе достигало самой Поднебесной, по представлениям которой он был создан.
Небесного петуха Бальтасар подарил ей семь лет назад, на тридцатилетие. Создав этого пернатого горлодёра, Бальтасар тем самым положил начало своему жёлтому периоду, так он окрестил все воплощения китайской и японской мифологии. Треглавые драконы, женоподобный демон Якша с конской головой, демоны Ахо и Расэцу – один с бычьей, другой с конской головами, пернатые обезьяны, а ещё две однокрылые птицы, которые представляли собой супружескую пару. Для них Бальтасар соорудил нечто вроде храмовых ворот Тории… [4]
До жёлтого у Бальтасара был голубой период: он фантазировал на темы своего соотечественника Кортасара, воплощая фамов, хронопов, надеек… Эти опыты в целом закончились неудачей. Ни фамы, ни хронопы не прижились. Но Бальтасар не огорчился. Он заключил, что всё закономерно: эти существа – плод воображения, чистого интеллекта, а не традиции.
Зато красный период оказался успешным и плодотворным. Бальтасар отдал дань уважения Борхесу, другому своему соотечественнику и даже какому-то пращуру по материнской линии. Больше того, из творчества Борхеса произошло название этого подворья – бестиарий и воплотилась самая его многочисленная колония. Гарпии, мандрагора, химера, саламандра, валькирии, амфисбена, голем, ганиэль, наги, симург, уроборос, брауни, норны, ламии… Кого тут только не было. Мария даже путалась первое время, не зная, кого как называть, до того их было много. И что самое удивительное – почти все они прижились. «Что значит традиция!» – поднимал палец Бальтасар.
И был ещё один период. Бальтасар назвал его русским. Из-под его руки возникали персонажи язычества, средневекового фольклора и поэтического творчества. Сначала три птицы с человеческими лицами – Гамаюн, Сирин и Алконост. Бальтасар подарил их сыну. Потом пошли ехидна, ведьма, упырь, оборотень, вурдалак… Появился ещё Черномор, но он был слишком летучий, его вынесло в вентиляцию.
Бионикой Бальтасар занимался с юности. Ещё в Сорбонне, будучи бакалавром, он постоянно носился с биопластикой. Эту массу он, казалось, носил в кармане и там всё мял и мял, а потом, как фокусник, вытаскивал из складок плаща самодельных живых червяков, жужелиц, лягушек…
Он не знал удержу, Бальтасар. Из-под его руки выходили всё новые существа и твари. Для него не существовало запретов. А Марию это постоянно тревожило. Где же предел? Ведь не может же не быть предела!
Мария отворила кодовый замок. Его пришлось поставить после того, как несколько раз бестии расползались и разлетались. Иных уже находили в отстойнике регенерации.
– Ну что, крикуны, – чуть виновато сказала Мария, – проголодались?
Пусть и немного, но с утренней кормёжкой она запоздала. В ответ раздался клёкот, шум крыльев, скрежет зубов, перестук копыт. Радость в этих звуках мешалась с осуждением. А из клеток, стойл, насестов и коробов на неё уставились десятки пар разновеликих и разноцветных глаз.
Мария живо окинула взглядом все уголки бестиария. Всё как будто в порядке. Персональной помощи, похоже, никому из обитателей не требовалось. И более не мешкая, она принялась задавать корм.
Бальтасар – выдумщик. Однако с пищеварением он, по счастью, много не мудрствовал. Все существа были ориентированы на биомассу. Правда, одни предпочитали в холодном виде, другие – в горячем. Но со временем Мария приноровилась и теперь уже без запинки подавала кому из холодильника, кому из термочана.
Первым в ряду справа обитал сфинкс. Был он величиной с собаку, но повадками напоминал не живое существо, а своё каменное изображение. Он не то что не пошевелился, а даже глазом не повёл, когда в чашку опустился черпак биомассы. Мария ни разу не видела, как он ел. Видимо, это происходило, когда все спали. Но отходов у него было не меньше, чем у других равновеликих ему.
Напротив сфинкса слева гнездился гриф. Полулев-полуорёл, он был жёлто-бело-алый, как флаг давно не существующей мифической державы. Этот, в отличие от соседа, был прожорлив и нетерпелив. Не дожидаясь, когда Мария бросит черпак биомассы в корыто, он выхватил всё на лету. При этом пожирал жадно, остервенело и не пережёвывал, а глотал. Мария заполнила доверху всё корыто, но благодарности в рыке не услышала. Сколько ни давай, всё равно будет мало – такая уж ненасытная утроба.
По соседству, в клетке в виде домика, ютилась семейка гномиков. Бальтасар их создал, когда Каю было лет пять. Эти всемером не одолели и черпачка пищи, но водица была выпита, и Мария налила в их кувшинчик свежей.
Справа возле сфинкса обитала химера. Это было самое неуклюжее создание. Оно попало в мифы не иначе как из уст какого-то пьяного пастуха. Ну, какой трезвый мог выдумать животное с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона. Соответствующими были и повадки. Эта особа то голодала до истощения, то обжиралась. От этого проистекали и все её выверты.
Следом в том же ряду жила пара перитий. Полуолени-полуптицы, они были странно-изящны. Оленьи головы с ветвистыми рогами, оленьи ноги с тонкими копытцами, а вместо крупа – птичье туловище с изумрудным оперением. Сведения о них Борхес почерпнул из средневековой книги. Та в свою очередь ссылалась на инкунабулу сожжённой в VII веке Александрийской библиотеки. И вот какое поразительное свойство перитий оттуда дошло. Когда такое существо освещено солнцем, то отбрасывает тень, имеющую очертания не птицы и оленя, а человеческой фигуры. Тень эта как бы дух умершего, но не обычного покойника, а изгоя, человека, почившего на чужбине и без покровительства свыше.
Глядя на эту пару, Мария непременно вспоминала родных. Узнать бы о них – об отце, матушке… Живы ли, а если нет, то где и когда… Но солнца не было, и теней перитии не отбрасывали.
От этого грустного обиталища Мария, как правило, направлялась к алькову с балдахином. Тут гнездилась юварки – полуженщина-полуптица. Её тело было покрыто шелковистым опереньем, а руки вздымались вместе с крыльями. Глядя на юварки, Мария вспоминала сказки своего детства и самую любимую – про девушку-журавушку. А ещё юварки напоминала Марии её юность. Она была так же неприхотлива и скромна в еде, как и эта женщина-птица. Но в отличие от юварки, у Марии сохранились воспоминания, и, садясь за стол, она иногда вздыхала о былых гастрономических возможностях.
К стойлу фавна Мария подходить не любила. От него пахло козлом, поскольку низ его фигуры был козлиным. Но самым неприятным был даже не запах. И не рожки на низком лбу, не уши остроконечные. Самым неприятным в его обличье были глаза. Воткнутые по сторонам клювастого носа, эти буравчики смотрели похотливо и пакостно. Что могло изменить их выражение, так это еда – сатир был отъявленный обжора. И чтобы сразу отвязаться от его мерзкого взгляда, Мария заполнила его кормушку с верхом.
Дальше шли стойла и клетки чеширского кота, гиппогрифа, азриэля, минотавра, бурака, лунного зайца…
Последним в этой череде был кентавр. Как и мифического прототипа, его звали Хирон. А вот по обличью… В каком настроении творил его Бальтасар – в гневе ли, в приступе ли сарказма, – Мария не ведала. Но из мифического титана он превратил кентавра в лилипута. Мужской торс, конский круп, но всё это маленьких, величиной с барашка, размеров.
Всякий раз, глядя на это самое умное и самое, пожалуй, несчастное из всех здешних обитателей существо, Мария вздыхала. Как его утешить, как развеселить? Однажды она попыталась сблизить его с юварки, той полуженщиной-полуптицей. Увы. Ничего хорошего из этого не вышло. Они были разного поля ягоды, кентавр и юварки, – разными по фантазийной природе, разными по воплощению, разными, наконец, по размерам. От такого полнейшего несовпадения кентавр ещё больше затосковал, и Марии едва удалось выходить его.
Копаясь в мифологии, Мария обнаружила, что Иксион, прародитель кентавров, за грехи был наказан Зевсом. Хотела было намекнуть об этом Бальтасару, да передумала. Хирону от этого легче не станет, а Бальтасар едва ли станет осмотрительней в своих причудах.
В стойле у кентавра было чисто – он был аккуратный и чистоплотный, не чета соседям, и сам всё незаметно сбрасывал на транспортёр. Мария разложила в его миске завтрак и чуть заметно улыбнулась. Хирон поймал её взгляд и кивнул. У него единственного из всех здешних обитателей да ещё у юварки имелась ложка.
Задав корм, Мария убралась в бестиарии и, затворив его, отправилась в жилую зону. Она собиралась немного передохнуть, но ноги сами понесли её на половину сына.
Маленькая прихожая. На жёстких подвесках три распахнутые клетки. Кай никогда их не запирал. Одна клетка была пуста. Это сумрачный Алконост опять забился куда-то в ожидании хозяина. Его печальное человеческое лицо могло появиться в самом неожиданном месте и в самое неподходящее время. Вещий Гамаюн сидел поверх клетки. Обликом он походил на древнего кудесника, отчего речь его казалась старческим бормотанием. И только Сирин – сладкозвучная птица с женским лицом и обнажённой грудью – выглядела из всей троицы счастливой. Закатывая в истоме глаза, она без конца заливалась на все голоса и извлекала из своего серебряного горла самые немыслимые рулады.
В спальню сына Мария только заглянула. Тут, как всегда, всё было аккуратно прибрано. Её больше интересовал кабинетик, и она сразу последовала туда. Все компьютеры находились в рабочем режиме. Это Марию удивило. Забыл отключить? На него не похоже. Подошла к высокому креслу, заглянула за спинку. Так и есть! В кресле сидел двойник Кая – его голографическая копия. Причём не просто «пугало огородное», истукан – действующая модель.
Мария усмехнулась и вздохнула. Сторонний глаз едва ли отличил бы эту подмену, настолько всё, казалось, учтено и продумано – и эти точные касания пальцев, и этот поворот головы, которым Кай отбрасывает пряди, и эти посвисты, которыми он сопровождает размышления… Сторонний глаз – он и есть сторонний. Но её, мать, на этом не проведёшь. Любая мать разглядит подмену.
Уловку с двойником Кай придумал недавно. Это началось с тех пор, как он без ведома центра стал покидать базу. Так он усыплял бдительность АЙКа[5], этого их электронного стража и опекуна.
Мария присела в соседнее кресло. Не удаётся пристально разглядеть сына – он всё хмурится, отворачивается от прямого взгляда, – так хотя бы за двойником понаблюдать. Светлый чуб, чуть скуластое широкое лицо, прямой нос, большой рот, крепкий подбородок. Ничего, ни одной капли от её восточной породы. И на Бальтасара не похож. Вылитый русак – весь в бабушку пошёл. Истехонная бабушка Таня, сказали бы о внуке на её северной родине.
Двойник сына изображал увлечённо играющего в компьютерную игру. Причём какую? Допотопную! Откуда только Кай и выкопал такую! Неужели в запасниках Интернета не осталось ничего более толкового? Или Кай намеренно такую ввёл. Чтобы если не одурачить АЙКа, то хотя бы поязвить над ним.
Мария переключила начало программы на соседний дисплей. Голос за «кадром» начал бубнить по-английски правила игры, а на экране замельтешили мириады звёзд, какие-то звездолёты и космические пришельцы.
– «„Космические изгои“, „Космические изгои“, – гнусаво долдонил массовик-затейник. – В этой новинке объединилось множество захватывающих мотивов уже популярных игр… „Космические изгои“… „Космические изгои“. Итак, внимание… На дворе двадцать второй век. Только что создана установка, позволяющая сжимать структуру пространства. Давняя мечта человечества о сверхдальних полётах оказывается реальной. На старте два суперпространственных корабля – „Исследователь-1“ и „Исследователь-2“. Их задача – найти подходящие для колонизации планеты и вернуться на Землю с новой информацией… „Исследователь-1“ пропал где-то в космосе. Но второй корабль вернулся, сообщив о множестве подобных Земле планет».
Мария хмыкнула и прищурилась.
– «Тем временем обстановка на Земле резко изменилась – власть захватили мятежники. В результате решающей битвы и орбитальная космическая станция оказывается в их руках… „Исследователь-2“ получает приказ основать на одной из открытых им планет колонию – последний оплот разума… Экипаж высаживается на планету Зет. Судьба планеты переходит в ваши руки. Именно вы избраны руководителем колонии. Вам придётся взять себе помощников – учёного, архитектора, пилота и воина. Но, конечно, практически всё придется делать самому, от постройки колонии до управления грузовым космическим кораблём».
– Как нам с тобой, Кай, – бросила Мария и едва сдержала усмешку – до того убедительной вышла реплика.
– «А пока займитесь насущными проблемами. Вашей колонии нужно развиваться – стройте электростанции, заводы, фермы и так далее».
Это «и так далее» громоздилось два с лишним века и к чему привело? Мария собралась было подняться, но следующая фраза компьютерного зазывалы её остановила.
– «Но главная задача – новые разработки. Толчком для возникновения идеи может стать любое событие – от открытия новой планеты до стихийного бедствия».
– Ну-ну?! – обронила Мария.
– «Когда идея созрела – компьютер сообщит вам об этом, – смело кидайте все научные силы на разработку нового проекта. Успех зависит от квалификации вашего учёного, оплаты его труда, полноты его знаний. Если не справляется, можно направить его на учёбу в университет».
Мария хмыкнула. До чего же глупое созданье. И кто такое выдумал? Покосилась на двойника. Потом снова глянула на дисплей. На экране возникла кабина то ли звездолёта, то ли навигатора. Мерцали панели приборов и датчиков. Опять кольнула тревога: где-то Кай? Что с ним? Куда его опять унесло?
– «Если место перспективное, посылайте туда грузовой корабль с автоматической шахтой и переносным командным пунктом. Теперь придётся следить за тем, чтобы жители плодились и не голодали, чтобы они добросовестно работали, чтобы народ не болел и мог где-нибудь развлечься, например, поиграть в спейсбол…»
– О, спейсбол! – глубокомысленно повторила Мария. – Спейсбол – это да! Спейсбол – это что-то!
– «Резонный вопрос: где на всё это взять деньги», – без тени вопросительности талдычил затейник.
– А действительно, – подхватила Мария.
– «Налоги, – бесцветный голос шоумена слегка ворохнулся. – Их надо постоянно собирать. Величина зависит от многих обстоятельств: вашей популярности среди населения, вашей находчивости и дипломатических талантов. Немаловажно и число налогоплательщиков, поэтому бойтесь эпидемий и народных волнений – они скажутся на вашем кошельке».
Ну, а дальше шло о врагах и друзьях – традиционной составляющей таких игр. Друзья назывались джанотиане, враги – моргулисы.
Мария поднялась. Бросила последний взгляд на дисплей, где что-то вспыхивало, крушилось, прыгало. Чуть дольше поглядела на голографического двойника и направилась к выходу.
– Обедаем, как всегда, – обронила она уже на ходу, не очень уверенная, что это будет воспринято.
– «Помните, – бубнил в спину затейник, – нет ничего обиднее, чем умирать на пороге своей догорающей базы, в которую было вложено столько усилий».
– Ещё бы! – отозвалась Мария, затворяя за собою дверь.
Кай летел долгими галсами, отклоняясь то к западу, то к востоку, но всё время придерживался юго-западного направления. Минуло часа три с начала вылета. Он уже изрядно устал и начал закладывать вираж, чтобы лечь на обратный курс, и вот тут-то, где-то в среднем течении Хопра, приборы вновь засекли человека.
Сомнений, что это человек, а не животное, у Кая не было. Монитор, который автоматически укрупнил картинку, всё фиксировал чётко, хотя с высоты фигура казалась и нелепой. Ясно различались мелькающие ноги – человек шагал широко, явно куда-то торопился.
Приземляться или нет, Кай, как и в первый раз, не раздумывал. Не так уж много теперь на земле людей, чтобы отказываться от встречи. Он с ходу направил дельтаплан на снижение. Правда, с экрана неизвестный неожиданно пропал. Только что был, и вдруг не стало. Как ни менял режимы Кай – обнаружить человека не удалось, словно сквозь землю провалился. Но отказываться от посадки он и не подумал. Напротив. Внезапное исчезновение человека ещё больше раззадорило его.
От того места, где приборы обнаружили неизвестного, дельтаплан приземлился в полумиле. Такую автопилот выбрал площадку. Кай, не мешкая, провёл необходимые приготовления. Всё делалось, как и в прошлый раз. Единственное отличие было в снаряжении. Вместо баллона с чистым воздухом он взял респиратор.
Местность, куда Кая занесло, оказалась ровной. Ветер дул в спину. До отмеченной точки он добрался довольно быстро. На подходе к месту осмотрелся – где-то здесь. Но где? Кого и что различишь в этой пелене?
Очередной порыв ветра донёс запах дыма. Кай потянул носом. На застарелую гарь, которая пятнала пепелища, это не походило – дым явно был свежий. Кай двинулся дальше. Шёл медленно, едва не ощупью, то и дело прислушиваясь, пока глаза не упёрлись в стену. Это была серая кирпичная стена с рядом узких оконец. Кай пошёл вдоль неё. Обогнул угол, другой. Стало ясно, что перед ним большое приземистое здание, спрятанное по самую крышу в землю. Бункер? Не похоже. Идентификатор выдал альтернативу – либо склад, либо скотный двор. Кай пригляделся. По череде узких окон заключил, что это, скорее, скотный двор, вероятнее всего – коровник. В разрывах пепельной пурги на миг открылась крыша, увенчанная печной трубой. Вот откуда тянуло дымом.
Дверь в коровник Кай обнаружил с торца. Прежде чем толкнуть её, проверил защитный пояс – напряжение было в норме, потом включил фонарик, висевший на груди. Тяжёлая дверь заскрипела. Кай замер. Тихо. Только свистит позади ветер. Снял респиратор. Огляделся. Кроме россыпи хвороста, в тамбуре ничего не было. Внутренняя дверь, обитая мешковиной, находилась прямо. Кай взялся за ручку. Страх мешался с любопытством. Кай немного помешкал. В конце концов, любопытство пересилило. Он потянул ручку, дверь поддалась. И…
В нос шибануло вонью – пахло мочой, чем-то кислым. Перед Каем открылось просторное с низкими потолками помещение. Края и углы его терялись в потёмках. Два факела, чадившие на противоположных стенах, не в состоянии были высветить всё пространство.
Посередине помещения стояла низкая печка, её венчала тонкая труба. В открытой топке металось пламя. Тяга из двери усилила его. Языки огня выхлестнулись наружу, облизав стоящий сверху котёл.
А вокруг печи сидели люди, их было около десятка. Скрип двери, заметавшееся от тяги пламя насторожили их – некоторые обернулись. Кай поднял руки, мол, я с миром. Потом прижал руку к груди и поклонился. Так в старинных «вестернах» делали белые, приближаясь к вигвамам индейцев.
Один из сидевших поднялся. На нём был чёрный до полу балахон. На ходу скидывая с головы подобие капюшона, он шагнул навстречу. Опасности в его походке и жестах Кай не заметил. Луч фонарика высветил тучную фигуру, рыхлое безбородое лицо, маленькие глубоко посаженные глазки. Всем своим обликом этот человек походил на китайского мандаринчика – одну из костяных фигурок, которые хранились в коллекции матери. Но больше всего ту нецке[6] напоминала его благостная улыбка. Приблизившись к Каю, «мандарин», не меняя выражения лица, показал подбородком на фонарик. Кай поспешно кивнул, фонарик выключил, однако левой руки с пояса не снял, готовый в любой момент нажать спасительную кнопку.
«Мандарин» взял Кая под локоть, подвёл к кругу, жестом велел подвинуться. Ближние сидельцы молча потеснились, давая место на этой грубо сколоченной лавке, из чего Кай заключил, что «мандарин» здесь старший. Устроившись возле старшего, Кай, не поворачивая головы, огляделся. Лица одних сидящих были затенены космами, других – нахлобученными на глаза шапками, а у некоторых полностью скрыты капюшонами. Разглядеть их, заглянуть в глаза Каю не удалось. Что оставалось делать? Ждать да наблюдать – только и всего. По жестам, по качанию согбенных спин, по монотонному бормотанию он догадался, что творится молитва. Но кому и чему молятся эти люди – не понял. Ни креста, ни капища перед ними не было. Печь, на которой булькало какое-то варево, служила просто очагом.
Откуда-то из потёмок донёсся всхлип. Ветер – решил Кай. Всхлип повторился. Кай покосился на старшего – тот и глазом не повёл. Всхлип прорвался стоном. Кай потянулся. Старший кивнул ему, опустил на колено Кая пухлую ладонь.
– После, юноша, после, – донесся свистящий шёпот. Это, видимо, означало, что обо всём – после церемонии.
На круг накатывал запах варева. Чем пахнет, Кай не знал, однако догадался – мясом. И ещё один запах он уловил. Несмотря на то, что всё здесь, казалось, было пропитано смрадом и вонью. Приторно-сладкий летучий запах. Он наплывал откуда-то из потёмок. Однако определить его природу, оценить его Кай не мог.
По знаку старшего в круге началось шевеление. Видимо, молитва подошла к концу. Кое-кто из сидящих скинул капюшон или шапку.
– Братия, – раздался чей-то фальцет, – нашего кораблю прибыло. – Голос не столько утверждал, сколько вопрошал.
– Добро, добро! – откликнулся другой, он тоже был тонкий. – Уже недалеко… Слава святителю Кондратию!
– Слава святителю! Слава! – раздалась разноголосица. Сквозь её сладкую благость донёсся стон. Кай заглянул старшему в глаза. – То брат Кирилл, – щербато улыбаясь, с посвистом прошептал тот. – Он совершает очищение. А меня зовут брат Трофим.
Кай уже не таясь оглядывал окружение. Что это за люди? Этот бритый, что сидит слева? Или одноглазый старик, что виден за печью? Или молодой мужчина с уродливой чёрно-бурой щекой? Не тот ли это человек, которого он увидел сверху? Чем они связаны? Обиталищем, крышей над головой? Этим очагом? К кому обращены их радения?
– Нас избрал господь, – словно угадывая мысли Кая, вымолвил Трофим. Он возвёл глаза к потолку. – Нам уготовано царствие небесное. Мы прошли геенну огненную, очистились полымем, и скоро наш корабль отправится в райскую юдоль. Господь вот-вот нас призовёт. И нас, – он обвёл окружавших рукой, – и нового нашего брата, – он показал в потёмки.
– Слава святителю Кондратию! – раздался фальцет. Он, не иначе, был тут запевалой.
– Слава, слава! – подхватил круг.
– Как зовут тебя? – Трофим склонился к Каю. Кай отозвался. Сам того не ожидая, он перешёл на шёпот. Или потому, что давно вообще не говорил.
– Добро, – кивнул благостно Трофим, плавно отклонился и возвёл глаза к потолку. – Прииди же и ты к нам, усталый путник. Прииди же и ты в наше круговое братство. – Он слегка повернулся и возложил руку на плечо Кая. – Ты молод, брат Кай, а следовательно, чист. На тебе нет греха, как… – Он повёл носом. – Я чую… – кивнул мужчине с чёрной щекой, – поспело… – Проследил, как тот тенью скользнул к очагу и продолжил: – Нет греха на тебе, брат Кай. И это замечательно. Стало быть, мы тебя примем в наш корабль без испытания, без духовного очищения.
– Так, Трофим, – закивала братия. – Так. Он чист. Это видно.
– А потому, – заключил Трофим, – с твоего согласия и начнём.
Что начнём? С какого согласия? Кай не мог взять в толк. Однако тон был спокойный, опасности не чувствовалось. К тому же здесь было тепло, смрад почти исчез, как-то сладко стала кружиться голова, и не хотелось ни о чём думать. Ну, какое зло могут причинить ему эти несчастные и обездоленные? Этот полуслепой старик? Этот меченый с обезображенным лицом? Этот дебелый Трофим? А будут какие-то неудобства – так можно и потерпеть. Не зря же на ум пришла русская поговорка насчёт чужого монастыря. Он только никак не мог вспомнить, как она звучит.
Меченый, что устремился к очагу, перестал мешать в котле и, шаркая по стенкам большим половником, зачерпнул. Дымящееся варево перетекло в ковш. Ковш был необычной формы – он состоял из двух блестящих шарообразных ёмкостей. Наполнив оба шара, меченый передал ковш Трофиму. Старший что-то пошептал над шарами и пустил питие по кругу – слева от себя.
– Посолонь, посолонь, – раздался одобрительный возглас. Сидящий поблизости от Трофима бритоголовый похлопал себя по коленям.
– Добро!
Ковш двигался по кругу. Пригубляя из того и из другого шара, члены братии передавали его дальше и благоговейно складывали руки. Кай насчитал их двенадцать человек.
Дошла очередь до Кая. Он принял ковш в руки. Из шаров пахнуло чем-то кислым. Кай поморщился, одолевая отвращение, потянулся, но донести ковш не успел. Его затошнило. Не в силах одолеть накат рвоты, он едва успел отвернуться за круг.
– А-а! – заверещал бритый, – грех вышел! Грех! Сатана выхлестнулся! Вот оно! Вот оно!
– То так! То так! – затрещали все разом. – Грех вышел. Малый грех. Слава святителю Кондратию! Малый грех! Слава святителю!
– Теперь ты точно ослобонился. Теперь ты чист, – возвестил старший. – Значит, будем радеть. Ныне же. Так, братия? – и не дожидаясь, когда все подтвердят, заключил: – Так! Посадим юношу на «бела коня», и поскачет он в райские кущи.
Не успел Кай ничего понять, как его посадили на табурет возле очага. Братия поднялась, убрала скамейки. Потом все они, в том числе Трофим, снова сошлись в середине, обхватили друг друга за талию и медленно пошли по кругу.
– Посолонь, посолонь, – вскрикивал фальцет.
– Слава, слава! – откликалась братия.
Шаг стал шире. Голоса смолкли. Раздавалось только учащённое дыхание да отдельные горловые сполохи, из коих трудно было что-либо разобрать.
– Ха! Гу! Ху! Га! Ха! Гу!
Кай сидел не шевелясь. То ли мельтешение перед глазами, то ли этот одуряющий запах, но голова у Кая шла кругом. Он едва держался. Зачем он здесь? Что он искал? Это?
Пляска превратилась в неистовое коловращение. Пятна лиц, чёрные дыры ртов, выпученные глаза. Сквозь рвань и дыры в лохмотьях просвечивали руки, колени, выпирали струпья, язвы, синяки… К чему они ведут? Чего хотят? Зачем всё это? Обессилевший Кай с трудом удерживал равновесие. Только бы не упасть, твердил он себе, только бы не упасть.
Кольцо пляшущих – само по себе или по команде – внезапно разомкнулось. Они кубарем повалились на пол. Раздались стоны, всхлипы. С минуту все отдувались, тяжело дыша и закатывая глаза. Потом на круг выскочили двое – бритый и меченый. Они были помоложе и, видать, покрепче. Скаля гнилые зубы, бритый подпрыгнул, а потом задрал свои лохмотья.
– Это я, господи! – раздался его визгливый фальцет. В мечущемся свете факелов и отблесках очага открылись его чресла. Низ живота был пуст. От паха до паха тянулся бурый рубец. А с тряпичного пояса свисал какой-то гвоздик, которым было заткнуто отверстие.
– Ха! – снова взвился его голос.
Следом задрал свои лохмотья меченый. У него было то же самое. Он истошно завизжал, подскочил к приступку печки, где стоял ковш с двумя блестящими шарами, и приставил его ручкой вперёд к низу живота.
– Ха! – заверещала лежащая вповалку братия, взирая, как меченый корчится от ожога.
На круг выкатился Трофим. Тучный, дебелый, он тяжело отдувался, ещё не придя в себя от круговой пляски. Но ритуал требовал, видимо, его очереди, и он не замедлил:
– Что весь свет поедает и к богу идти не пущает, спрашивал святитель Кондратий?
Из темени донёсся стон, перешедший в вой.
– Верно, брат Кирилл, – Трофим поднял палец, – женская лепость.
– Аллилуйя, Трофим! Аллилуйя! – закричала братия. Трофим подошёл к котлу, повозил в нём половником, достал что-то со дна, перелил улов в кружку, а потом уже из кружки выудил двумя пальцами.
– Что завещал нам святитель Кондратий? – Трофим сделал паузу. – Женская лепость весь свет поедает и к богу идти не пущает. Что мы можем супротив неё? – Трофим вскинул над головой что-то бесформенное. – Аллилуйя!
– Аллилуйя! – заблажила братия. Кай от ужаса и брезгливости зажмурился – он понял, что это.
– Брат Кирилл от удов срамных ослобонился, – Трофим швырнул ошмётки утраченной плоти в открытую топку. – Теперь твой черёд, брат Кай.
Кай обомлел. Он увидел, как из-за пояса, из складок Трофимова балахона, словно сами по себе, появились кривой нож и какой-то чёрный брусок. И, словно сами по себе, они поплыли к нему по воздуху. Что вывело Кая из оцепенения? Проблеск ли лезвия, или истошный вопль из темени, но он вдруг встрепенулся и вскочил с табурета. К нему с крысиным визгом кинулись бритый и меченый. Тут Кай наконец вспомнил про кнопку. Электрический разряд бросил нападавших навзничь. Они не успели ничего понять, так быстро всё произошло, и заверещали, когда уже валялись на полу. Откинуло в сторону и Трофима, но он находился дальше и на ногах устоял. Кай бросил взгляд влево-вправо, пятясь и озираясь, устремился к дверям. Братия застыла – так замирают крысы, готовые к прыжку. Электрический веер остерегал их, они скалились, но не решались. Кай достиг дверей, шибанул в створку подошвой, в последний раз вскинув глаза, увидел кровавый отблеск пламени в чьём-то глазу и с отчаянным криком вывалился наружу.
Вернувшись на свою половину, Мария села за лабораторный стол и занялась обработкой медицинских наблюдений. Состав крови, состояние костных тканей, анализы выделений… Показатели её и Кая шли вперемешку. Она их группировала, оценивая и сверяя с нормативами. Но сегодня, пожалуй, пристальнее вглядывалась в данные сына. Почему он замкнулся в последнее время? Что случилось? Повзрослел? Вот так вдруг? Или на него так подействовали эти полёты? Что он там увидел? Что узнал? И что там можно встретить, что неведомо ей? Маленькие детки – маленькие бедки, а большие детки – соответствующие и бедки. Права была матушка.
Следом за анализами по программе дня шла проверка уроков. Мария перешла на пульт и переключилась на компьютер сына. На экране замерцала бегущая строка:
«…атомная электростанция. Чем их больше, тем лучше. Признак нехватки энергии: строение задействовано не на 100 процентов».
– Что за чушь, – пробормотала Мария.
«Альтернативный источник энергии – ветряк. Дешевле атомной электростанции, но может быть установлен только на планетах пустынного типа».
Мария пожала плечами. На экране крупными буквами возникло слово «управление», а следом раздался уже знакомый бубнящий голос зазывалы:
– «Управлять игрой можно с помощью „мыши“»…
Как он сюда попал? Неужели АЙК подсунул? Почти не глядя, вслепую, Мария ткнула в клавиатуру.
На дисплее замерцали иероглифы. Они были похожи на шпалеры тростника. Потекла, как вода, курсивная кириллица. Чёткой медальной чеканкой проступила латиница. Это была заставка программы Филинтернета. Мария пристально вглядывалась в экран, но никак не могла сосредоточиться. В ушах стоял тот дурацкий голос, а перед глазами мерцала та бегущая строка. «Ветряк». «Атомная станция». «Планета пустынного типа»… Ни с того ни с сего вдруг вспомнилось, что давно-давно, ещё до катастрофы, с Земли были отправлены две межгалактические экспедиции. Именно две. Куда и зачем – из памяти выпало. А две – точно. Одна пропала где-то на первом этапе, ещё до катастрофы. А вторая? Мария представила, что пришёл срок возвращения. Космический корабль подлетает к Земле. Навигационные системы выводят корабль на привычную орбиту. Астронавты вглядываются в иллюминаторы. А Земли нет. Она чёрная, как головешка. Она в пепле и саже. Там, где она должна быть, – мазутное пятно, пустота, чёрная дыра. Приборы зашкаливают – инфракрасные лучи, лазеры показывают, что впереди огромный объект, большая планета. Сигналят – внимание: это Земля. А люди, возвращающиеся домой, глядят до рези в глазах и ничего не видят. Один кромешный космос. Что они предпримут, если к тому времени не сойдут с ума. Вариантов немного: не веря приборам, летят напрямую и с налёта врезаются в отемневшую Землю, либо отворачивают от этой чёрной дыры, проносятся мимо и несутся дальше в поисках Земли обетованной.
Мария зябко стиснула руками плечи, встряхнула головой, аж заколки посыпались, усилием воли заставила себя сосредоточиться. На экране чередой шли языковые упражнения. Японский, китайский, английский, русский. Мария специально усложняла задания, перемешивая все программы. Но Кай – молодец! Беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что с грамматикой, со словарём он справляется отлично. Особенно ему даётся английский – и грамматика, и синтаксис, и правописание. Никаких проблем с временами, как бывало у неё. Единственная строка задержала внимание Марии в английском тексте: «people – пепел».
– Пипл – пепел, – прошептала Мария. Машинально отметила, что это почти омонимы – слова, похожие по звучанию. И враз осеклась: а по сути? Народ – пепел. Человечество – пепел.
– Кай, Кай, – вздохнула Мария. Хотела было стереть эту строку, но передумала – память компьютера в этом случае ничего не значила.
Дальше по программе шли точные науки: кибернетика, бионика, физика, химия… Здесь успехи оценивал электронный педагог. Мария только отметила, что все задания, выполненные Каем, зачтены. По блоку географии Мария едва пробежала. В экономической смысла большого не было. В пространственной – тоже, география сжалась, как шагреневая кожа, скукожившись до пределов подземных очагов.
Следом по программе шла история. Однако на экране творилось что-то несусветное – хаос цифр, диаграмм, каких-то стрелок, графиков. Мария решила было, что в программу опять вклинились «Космические изгои» – бумеранг, запущенный в АЙКа, миновал его и попал в того, кто его запустил. Но приглядевшись, догадалась, что все эти цифры, графики и диаграммы – это куски недавней земной истории, причудливо перемешанные в электронном миксере. На первый взгляд, тот, кто рассыпал эту мозаику, не задумывался о концах и началах, спутав исход с истоком. Но всмотревшись, Мария увидела в этом хаосе какую-то мысль. Что он ищет, Кай? Чего допытывается? И куда заведут его эти поиски?
Мария собралась уже подняться, поскольку больше проверять было нечего. Однако что-то остановило её. Хаос ли на экране? Тревога ли в собственной душе? Она и сама не знала. Потому машинально включила хронологию. Дисплей зарябил, как окно в ненастье. Осыпь цифр, мельтешение символов, разных составляющих, перепады графиков, схем и диаграмм – это длилось не больше минуты. Наконец всё успокоилось, пришло в порядок. На экране установился календарь, по низу – бегущая строка, в окошечках акценты. Всё как положено. Теперь можно было встать и уйти. Если не с чувством удовлетворения, то хотя бы с чувством исполненного долга. Но Мария опять задержалась. На дисплее возникла развёртка Земли. Она-то и приковала её внимание.
Мария нажала «стоп-кадр» и откинулась на спинку кресла. По истории она знала, что этот портрет составляли три-четыре года. Фрагменты съёмок земной поверхности с беспилотных кораблей, ручные съёмки астронавтов – всё это по квадратикам, отсеивая тысячи кадров, на которых хотя бы брезжили пёрышки облаков или их тени, собирали в единый блок. Подбирали квадратик к квадратику, словно смальту в мозаике, приводя к одному масштабу и цветовой насыщенности. Когда это впервые было опубликовано? Где-то в конце минувшего тысячелетия. Мария увеличила мелкую строчечку под снимком. Так и есть – 1990-й. Автор Том Вэн Сэнт на базе Джеосфиер проджект.
Земля лежала перед Марией, словно распеленатый младенец, вольно разметавший ручки-ножки. Когда-то, в юности человечества, примерно так и представляли её. Вот так, развернутая, как свиток, она покоилась на спинах слонов. Какое наивное и счастливое было время.
Мария окинула развёртку. Белая, слегка голубоватая полоса Арктики. Отчего не белая, как Антарктида? Грязь. Уже тогда, много лет назад, Арктика превратилась в земную помойку, куда сваливались отходы цивилизации. А планета в целом выглядела ещё сносно. Вот каким ковром она смотрится. Ковёр богатый. Он ещё не истёрся, не обветшал, ещё не очень трачен молью техноцивилизации. Большие зелёные пятна. Гуще по цвету вокруг Амазонки. Напоминает свежий осиновый лист с прожилками. Много зелени в Северной Америке, особенно вокруг Великих озер. Европа от Франции до азиатского Сахалина соединена одним дымчато-зелёным цветом. Зелен Индокитай, где живёт светлый Будда. Россыпью изумрудов светятся Японские острова… А теперь? Страшно подумать, что стало с этими изумрудами. Того страшнее – что стало с местами детства…
Развёртка Земли мерцала безмолвным укором. Убегая от горьких мыслей, Мария резко качнулась к экрану и почти вслепую коснулась кнопки. Развёртка исчезла. На фоне технологического видеоряда возник аншлаг: «Достижение года» и замелькала бегущая строка:
«2002 – карманный телефон, компьютер, факс, видео – в одном корпусе.
2003 – очистка загрязнённых территорий при помощи микроорганизмов.
2004 – компьютер идентифицирует любые предметы.
2005 – широкое применение генной терапии в лечении рака.
2007 – автоматический компьютерный перевод на все языки.
2008 – компьютерный расчёт молекулярной структуры новых веществ по заданным свойствам.
2009 – искусственные мышцы и суставы управляются сигналами нервной системы.
2010 – электромобиль на солнечных батареях».
Дальше Марии стало неинтересно. Привыкли хвастаться прогрессивными технологиями. Словно ничего другого и нет за душой. Ей всегда чужда была эта технократическая спесь, а теперь и подавно.
Мария вновь коснулась кнопки. Календарь переместился в световое окошечко. А всё поле опять заняла развёртка Земли. Но теперь это было не фото, а компьютерная графика. Зелёных пятен поубавилось. Здесь и там мерцали красные вспышки. Особенно много их было в Африке и Азии. Они означали землетрясения, пандемии, голод. В световом табло понизу возникла цифра: 6.000.000. Такова, несмотря на катаклизмы и массовую гибель, была общая численность земного населения. В верхнем левом углу вспыхнуло слово «Фэмили». Историческая программа извлечена явно из Интернета. Неужели Кай соединил её с семейной хроникой? Так и есть. Вот имя деда: Кай Цинши, это прадед Кая, в честь которого она и назвала сына. Он родился ещё за Китайской стеной. Вот почему возле его имени информация о «парниковом эффекте»: в 1997 году температура в Китае поднялась от нормы на полтора градуса. Ниже имени деда – имя бабушки: Митико, год рождения – тот же, место – Япония, префектура Ниигата, остров Садо, городок Рецу. Компьютер услужливо выдал их свадебное фото, пометив место – Внутренняя Монголия. И как бы винясь, что нарушил хронологию, тут же показал, что происходило в этом промежутке в мире. Схемы, карты, графики. Кадры Великого Переселения. Стрелки миграции ведут на север, до Байкала и дальше, в Сибирь. Мерцают вспышки. Но это не землетрясения. Это вооружённые столкновения с русскими. Тут и там «ромашка» радиоактивности: это тактическое ядерное оружие. Пакты, ультиматумы, фото военных и официальных лиц. Графический образ событий: карта России, до того цельная, на глазах разрывается на отдельные части.
На календаре череда дат. Япония аннексирует российский Дальний Восток. Китайцы растекаются по Сибири и на запад, вплоть до Урала. Население планеты – девять с половиной миллиардов. Несмотря на катастрофическую смертность, войны и пандемии, оно растёт. ООН в панике. Компьютер выдаёт её отчаянные декларации и воззвания. Границы трещат. Экология в кризисе. Снова блок «Фэмили». Имя отца – Ван Сабуро. Имя матери – Татьяна. Она родом из России, с Русского Севера.
Снова череда дат. Время катаклизмов, войн, глобального голода, экологических катастроф. Время СПИДа и тотальной наркомании. Но главная беда – это предел биосферы. Земля не в состоянии прокормить эти миллиарды ртов. Здесь и там вводится военное положение. Создаются резервации, спецзоны. Вводится обязательная стерилизация. На дисплее мелькают фото, схемы, кадры. Голод в Поволжье, голод в Африке, в Южной Америке. Мутация хлебных злаков. Снова блок «Фэмили». Фото отца и матери. Здесь им по двадцать. Они в резервации. Оба мечтают об учёбе. Проходят тест, попадают в элитный центр глобального прогнозирования.
Год рождения Марии. О себе Мария знает – память она, слава Сущему, не потеряла. Потому нажимает кнопку ускорения. Мелькают кадры и цифры – это хроника глобальных бед. Символ в углу экрана – зелёное, обрастающее новыми ветвями дерево. До чего же это нелепо – всё гибнет, а оно разрастается.
Мария опять откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. В этих графиках, схемах и развёртках не было никаких эмоций, подробностей человеческих судеб, ни тех мелких, незаметных будто бы фактов, которые предшествовали беде. Глядя на всё это, невозможно было понять, чья спесь, чья глупость и чья жадность усугубили ситуацию и, наконец, чья политическая узколобость и чрезмерный расчёт привели к катастрофе. Ясно было одно: человечество загнало себя в тупик. И если представить себе полушария Земли двумя японскими корзинками с коромыслом, то одно полушарие превратилось в ненасытимую потребительскую корзину, другое – в гигантскую корзину мусора.
Мария открыла глаза, коснулась тумблера. На экране возникли картины года катастрофы. На земной поверхности редкие зелёные очажки. Озоновый слой в клочьях – больше дыр, чем заплат. Снова блок «Фэмили». Каю всего год. Сведения о родителях явно извлечены из анкеты: «Отец – Бальтасар Ортега. Образование – высшее. Специальность – биолог-генетик. Место службы – Межгосударственный центр глобальных исследований (МЦГИ). Должность – генеральный директор. Мать – Мария Сабуро. Образование – высшее. Специальность – программист-биотехнолог. Вторая специальность (после перепрофилирования) – адаптолог, специалист по русской культуре и этнографии. Место службы: северный региональный центр МЦГИ».
Завершает блок серия фотографий. Здесь везде Кай. Тут ему два года. Тут пять. Вот десять. И всё в стенах, на фоне приборов, конструкций, в лучшем случае – в зимнем садике. И ни единой улыбки. Вот ещё одно изображение. На плече Кая Алконост. У них совершенно одинаковые лица, словно они – близнецы-братья. Грустный сын и странная печальная птица.
Кай бежал сломя голову, не выбирая дороги. Только бы подальше от того места, только бы подальше. Пепел забивал глотку, слепил глаза, но Кай, казалось, не замечал этого, иначе давно бы вспомнил про респиратор или хотя бы надел защитные очки. Да что очки! Спроси в этот миг, кто он есть и куда его несёт – Кай не ответил бы, в таком был состоянии.
Сердце бешено колотилось, ноги подкашивались. Но Кай бежал и бежал, выбиваясь из сил. И тут случилось то, чего следовало ожидать. Очередной шаг пришёлся в пустоту. Кай почуял это, ещё занося ногу, но что-либо поделать уже не мог.
Падение было недолгим. Расщелина – канава или овраг, – по счастью, оказалась неглубокой. Но Кай ударился плечом, локтем, ободрал правый бок, прежде чем скатился на самое дно. Страх, досада, обида, боль – всё сейчас смешалось в его существе. Он застонал, горло перехватили спазмы, из груди вырвались рыдания… Это было так, словно прорвало жгучий нарыв. Плечи ходили ходуном, слёзы не утихали. Они текли, оставляя широкие полосы на его чумазом лице, но Кай не видел этого, он только ощущал их солёный вкус, перемешанный с горечью пепла. Тело пронизал озноб. Пытаясь согреться, утишить рыдания, он обхватил себя за плечи и поджал колени. Так, скорчившись, утянув голову в плечи, он и лежал на дне земной расщелины, а сверху на него сыпался пепел.
Мало-помалу рыдания затихли. Жгучий пузырь, который томил грудь, рассосался, дышать стало легче. Лишь редкие всхлипы слегка сотрясали его, срываясь с распухших губ, да угасающие слезы скатывались со щеки.
В расщелине было сыро. Кай потянул носом. Запах показался знакомым. Когда и где он впервые почуял этот запах? Вспомнил! Этим духом повеяло, когда он первый раз совершил посадку. Он ещё всё гадал, что же это за запах. Значит, земля. Значит, вот так пахнет земля. Значит, вот этот волглый дух и есть дух земли. Кай оживился. Снова вдохнул, на этот раз глубоко и сильно. Голова закружилась. Она кружилась и там, в том скотном дворе. Но там было опустошение – почти беспамятство, почти бессилие. Душа так сжалась, скорчилась, что, наверное, превратилась в маковое зёрнышко, до того тесно было в груди. А тут наоборот. Всё его существо оживилось, потянулось. Оно стало раскрываться, словно свежий бутон. И что-то давнее-давнее, словно забытое, но такое родное мягко коснулось его сознания.
Пальцы левой руки Кая, обхватившей плечо, касались земли. На тыльной стороне он почуял лёгкое щекотание. Слеза? Покосился. Нет. Это оказалась махонькая букашка. Он никогда не видел таких, но догадался сразу – божья коровка. Отлепив пальцы от плеча, Кай осторожно, примеряясь к тихой поступи путешественницы, подвернул руку, и божья коровка перетекла на ладонь. Тут в выемке горсти, на перекрестье линий жизни и судьбы она и замерла, словно нашла, наконец, самое укромное и безопасное местечко. Глядя на это малое существо, Кай почувствовал себя большим и неуклюжим. Он даже затаил дыхание, чтобы не спугнуть божью коровку. Тихая нежность защекотала в горле. Распухшие от недавних слёз губы его затрепетали, словно повторяя такты крохотных крылышек. И тут он улыбнулся.
Удивительное дело. Последний раз такое состояние Кай испытывал давным-давно, в детстве, когда ещё мало что смыслил. Но с тех пор как вырос, повзрослел, он и думать не думал, что способен улыбаться. Это было уже неестественно для него. Ни старые интернетовские комедии, ни обитатели зимнего садика и бестиария, ни даже сладкозвучный Гамаюн – ничто не веселило его душу. Чем же покорило Кая это крохотное создание, вызвав в нём столько тепла и нежности!
Не меняя позы, Кай ощупал правой рукой нагрудный карман и извлёк из него прозрачную круглую коробочку – в ней хранился запасной блок дыхательного фильтра. Фильтр – этот плотный слоистый блок – он запихал в карман, а футлярчик зажал в ладони. На ближнем покатом склоне мерцали былинки травы. Кай двумя пальцами отщипнул пару трилистничков, обтёр с них налёт сажи, помогая большим пальцем, и опустил их в коробочку. Дальше произошло великое переселение. Кай свёл обе ладони и как можно бережнее скатил божью коровку на дно футляра. Она приземлилась на спинку. Кай накрыл футлярчик крышкой и слегка накренил его. Божья коровка потилипала в воздухе лапками, ища опоры. Кай подвернул коробочку, и крылатая гостья перевернулась на брюшко. Минуту-другую поселянка обследовала окрестности, обойдя все шесть зелёных лужков, пока не остановилась на одном.
– Ага, – прошептал довольный Кай. Он осторожно накренил футлярчик. Листики съехали к бортику, но божья коровка осталась на месте. Гравитация её не донимала. Уже увереннее Кай повернул футлярчик на ребро и аккуратно запихал в нагрудный карман.
Таймер показывал далеко за полдень. Пора было возвращаться. Но прежде предстояло выбраться наверх, запеленговать дельтаплан, добраться до него… Дел было много. Но Кай всё медлил. Его удерживало ощущение тепла и нежности, которое он испытал в этой земной расщелине, и он его длил и оберегал.
Сверху сыпало пепельной трухой. Пахло гарью, усиленной земной глубинной сыростью, слабым птичьим или звериным тленом. Место было, конечно, не ахти какое, что и говорить. Но если даже такое невзрачное с виду место способно оделить радостью и теплом, что же тогда таится в других, а самое главное – никогда не откроется. От этой мысли Кай аж задохнулся. Едва ли не впервые он столь остро почуял, насколько же его обделили, лишив того, что было всегда, что дано было его пращурам, что видели, знали, ощущали его бабки и деды, что ведала его мать. Но за что же его лишили всего этого? За что и почему? В чём он-то провинился?
Кай вскинул голову. Над расщелиной неслись клубы пепла. Вид этой узкой полоски над головой, вид этого задымлённого неба показался таким зловещим, что Кай содрогнулся. Он вдруг почуял себя маленьким, как та букашка, что покоилась сейчас у него на груди. От этой мысли он сжался. И до того ему стало одиноко и горько, что он опять едва не заплакал. А чтобы сбить эту подступавшую к сердцу тоску, вскочил на ноги и пополз наверх.
Сначала Кай полз, упираясь в оба склона, потом – по одному, более пологому. Ноги оскальзывались, попадая на пепел, не держала даже толстая рифлёная подошва. Руки, чёрные от сажи, цеплялись за выемки, полусгнившие корневища, пронизывавшие осыпь, куски дёрна, охвостья чахлых растений. Тяжело дыша, стеная и кашляя, Кай наконец ухватился за кромку и, подтянувшись, выбрался наверх. В лицо ударило чёрным вихрем, вмиг забило рот. Стоя на коленях у кромки расщелины, Кай повернулся к вихрю спиной. Но укрыться не удалось. Ветер, сделав кульбит, вновь охватил его пеплом. Отплёвываясь, Кай с усилием натянул респиратор и очки. Ещё одно усилие понадобилось, чтобы подняться на ноги.
Теперь предстояло определить направление. Навигатор «Магеллан» находился на запястье в одном корпусе с часами и компьютером. Кай поднёс руку к глазам. Светящаяся точка показала азимут, компьютер – расстояние. До дельтаплана было почти три мили. Вот как далеко его угнал страх.
Отключив компьютер, Кай собрался уже повернуть в ту сторону, куда показал навигатор. Но в этот момент на стекло прибора упал странный кусок пепла – на краешке его различались какие-то цифры и буквы. Кай успел только понять, что это латинские буквы. Не более. Порывом ветра ошмёток сгоревшей бумаги мгновенно унесло прочь.
Кай замер. Что это было? Остаток письма? Огарок денежной купюры? Афишка? А может, это несёт сгоревшие военные сводки? Может, это приказы разбитых штабов, воинские карты? Ах, если бы… Если бы только это… Здесь всё… Всё пошло на распыл. Все фолианты, все манускрипты. Все вокабулы, папирусы, грамоты, свитки. Все берестяные грамоты. Всё превратилось в прах. Стало пеплом и сажей. Копили-копили и всё пустили по ветру. Сколько там, мистер Брэдбери, надо для бумаги? 451 градус по Фаренгейту? Здесь трижды было по столько.
Как-то после первых вылетов Кай извлёк из сервера Интернета старую ленту. Он не особенно запомнил её суть, но один монолог, который произносит главный герой, врезался. Широкоплечий детина, провинциальный шериф, стоял с кольтом в руке в воротах книжного склада. Внутри склада выли мощные ветродуи, и из распахнутых настежь ворот, словно стаи заполошных голубей, рвались наружу страницы книг.
– Бумага, – рычал шериф. – Горы бумаги. Наворотили горы бумажного хлама. А чего ради? Истина вот она! – Он потряс кулаком. – Земля, на которой стоишь и которая кормит тебя хлебом! Вода, которой утоляешь жажду и которая ласкает твой взор! Воздух, которым ты дышишь и пьянеешь без вина! И синее небо, откуда ласково и печально взирает на тебя уставший от человеческой глупости и неблагодарности Господь!
Шериф выпалил это и, завершив тираду, вогнал в землю точку пули.
Нечто подобное сейчас творилось с Каем. Он подобрал с земли какой-то погнутый железный прут и, рыча, стал рубить этот серый, нашпигованный пепельным тленом воздух. Ярость переполняла его душу, затмевая рассудок, как пепел затмевал небо. Кай обезумел. Вздымая высоко свою саблю, он неистово рубил этот обезображенный мир, пытаясь прорубиться к небу и к солнцу, которых никогда не видел. Исступление длилось до тех пор, пока Кай не наткнулся на преграду. Это была серая кирпичная стена. Опустив железяку, он недоуменно уставился на неё, тряхнул головой, освобождаясь от наваждения, посмотрел на свою дубинку, бросил её под ноги и пошёл вдоль стены. Ноги привели к крыльцу. Ступени были выломаны. Держась за каменные перила, Кай перепрыгнул наверх. Двери, некогда крашенные синим, оказались закрытыми. Он расчистил ногами притвор, сбросил вниз кирпичи, какие-то трубы и доски и потянул за кованую ручку. Дверь со скрипом поддалась. Ворох пепла, подгоняемый сквозняком, точно вереница мышей, потёк внутрь. На всякий случай Кай обезопасил себя, а потом включил фонарик. Едва вспыхнул свет, раздался заполошный писк – в глубь помещения метнулась крылатая тень. Кай отпрянул, но назад не отступил. Это была летучая мышь.
Подсвечивая себе фонариком, Кай двинулся дальше. Миновал тамбур, за порогом открылся большой пустой зал. Окна были заколочены. В простенке тускло мерцал подсвечник. Церковь – догадался Кай. Ещё одна русская православная церковь. Как ни вздымала свои кресты, тоже, выходит, не убереглась. Стены были ободраны, опалены огнём. Пол выломан. На земле, возле камней основания, чернело кострище. Здесь, видать, мыкали долю те, кто уцелел. Кто они были? Где сейчас? Живы ли? Сгинули? А может, попали к Трофиму?
Кай прошёл дальше, поднялся на приступок. Того, что здесь алтарь, он не знал. Однако догадался, что перед ним главное место храма. Может, потому и сохранилось лучше. На стене висела потрёпанная занавеска. Кай приподнял её, потянул в сторону. И тут неожиданно открылась икона. Кай изумился. И тому, как она сохранилась в этом бедламе. Но ещё больше тому, что на ней изображено. В интернетовском своде ему попадался этот сюжет. Богоматерь с младенцем повторялась несколько раз, хотя он и не запомнил названия. Но такого образа он там не видел.
Чтобы лучше разглядеть икону, Кай поднял фонарик. Слегка одутловатое светло-охристое лицо. Приплюснутый нос. Маленькие губы. Глубоко спрятанные узковатые глаза. Кай глядел на образ – и глазам своим не верил. Это был – ни дать ни взять – облик его матери. Но неужели у матери такие печальные глаза?
Ближе к вечеру Марию охватило смятение. Где Кай? Не случилось ли какой беды? Как там Бальтасар? Почему в последнее время он хмурится? Здоров ли? Мысли одна другой тревожнее одолевали Марию. А в довершение накатила ещё одна. Ей вдруг представилось, что на всём белом свете она осталась одна-одинёшенька.
– О-о! – тягуче простонала Мария. Слышал бы кто, сколько в этом вскрике было тоски. Увы! Даже, похоже, вездесущий АЙК, этот электронный домовой, не слышал. Или слышал, да помалкивал. Слышал, фиксировал, но помалкивал. А может, тоже усмехался, как ещё недавно усмехалась над ним она. Вот уж поистине – смеётся тот, кто смеётся последним. Нет, она не ждала от АЙКа каких-либо утешений. Разве ждут помощи от того, к кому нет приязни. Однако вопреки своему настрою она вправе была ожидать хотя бы отклика: психологическая разрядка была одной из обязанностей АЙКа. Увы. В ответ не донеслось ни звука, словно всё вымерло, в том числе и АЙК. Стояла тишина, одна звенящая тишина. Мария зажала уши, чтобы не слышать эту тишину, выскочила из-за пульта и бросилась в спальню.
Хотя бы слово! Хотя бы одно слово! До чего её измучило это безмолвие! А до связи ещё…
На связь с центром Мария выходила три дня назад. Однако время теперь текло по-другому, если совсем не загусло, и ей казалось, что прошла целая вечность. Альпийский центр установил режим экономии: все станции – а их было больше дюжины – выходили на связь раз в неделю. Стало быть, до очередного сеанса оставалась ещё одна вечность.
– Не-ет! – тряхнула головой Мария и снова бросилась на пульт. Будь что будет! Она выйдет на связь вне графика. Что с того? Это допускается только в экстренных случаях? А у неё какой!
Система видеосвязи прежде действовала безотказно. Стоило набрать код, как абонент, если он был на месте, тотчас возникал на экране. Но, как нередко стало случаться в последнее время, на этот раз произошёл сбой. Сидя перед дисплеем, Мария упорно набирала код, но экран высвечивал только видеосимвол – большой глаз, где радужкой была Земля, ещё та – ясная. Мария нервничала, сбрасывала код и набирала снова, сбивалась в порядке букв и цифр и опять набирала. Увы. Изображение не менялось.
Раздосадованная Мария откинулась на спинку кресла и запрокинула голову. Где-то там, в вышине, над бетонным и каменным сводами, пепельным мороком, в чёрном космосе по-прежнему, как осы, сновали спутники. Они ловили шёпоты Вселенной, бурчание её утробы, но того пуще они прислушивались к сигналам с Земли.
Откуда-то из подводных бездн, из Мариинской впадины доносились сигналы бедствия. Их транслировали спутники спасательной системы КОСПАС-САРСАТ. Субмарина, рухнувшая в подводную преисподнюю на глубину одиннадцати километров, взывала о помощи, точно там всё ещё металась чья-то обугленная и раздавленная душа. Маяки на полярных островах исправно передавали сводки о ветре и осадках. Но кому они были теперь нужны, эти сведения, коли на всей планете стояла одна погода, а прогноз был предопределён на сто лет вперёд. И коммутаторы сотовой связи продолжали упорно вызывать абонентов, хотя почти все они давно сменили адреса, перебравшись кто в рай, а большинство – в ад.
Всё это трещало, зуммировало, пищало, обращаясь в пустоту. А живому человеческому голосу, смятению человеческому и одиночеству, как всегда, не хватало места. Мария вновь набрала код. Экран не оживился. По-прежнему таращилось на неё чистое око Земли, которое на деле давно затянулось бельмом.
Отчаявшись добиться своего, Мария заключила, что сбой произошёл в трансляции. О том, что видеоканал мог быть заблокирован, она не думала. Она не могла даже представить, что Центр по каким-то своим соображениям отгородился. Нет, сбой явно в трансляции. Спутниковая система с годами поредела. Выработав ресурс, многие сателлиты уже сошли с орбиты, устав от головокружительной гонки вокруг земных потёмок. А те, что находятся в редкой цепи, в этот момент зашли в тень и летят где-то там, над другой стороной планеты, может быть, над Бразилией или Аргентиной.
Эти предположения малость остудили Марию, но отнюдь не умалили желания выйти на связь. Напротив. Новая мысль о спутнике, который, вполне вероятно, летит над родными местами Бальтасара, подстегнула Марию. Ей непременно захотелось добиться своего. И она вспомнила о радиоканале.
Удивительное дело – Бальтасар откликнулся сразу. Связь была отличная. Казалось, голос доносится из соседнего блока, настолько чистым оказался эфир.
– Мэри! Мэри! – летело с Альп на Урал. Говорил Бальтасар по-английски, но его речь была стремительной и напористой, как речь всякого истинного латиноса. Мария не знала его двадцатилетним, то есть в ту пору, когда он был молодым буэнос-айресским денди. Однако совершенно не сомневалась, что именно таким голосом он пел в студенческой аудитории «Гаудеамус», а на улице выражался на местном жаргоне «лунфардо». Почему? Да потому, что за последние без малого двадцать лет голос Бальтасара не изменился. Внешние перемены в его облике произошли – Бальтасар немного обрюзг, полысел, побледнела от долгого подземного заточения его смуглая кожа, поседела щёточка усов, опали крылья носа, прежде раздувавшиеся от нетерпения. Но глаза, а особенно голос – нет. Голос остался прежним – напористый, звонкий, струистый, точно горный ручей под Сан-Рафаэлем.
О, этот ручей! Для Марии он стал не просто символом, знаком счастливого времени. Ручей был олицетворением голоса Бальтасара, больше того – самой Бальтасаровой сути. И потому, приникая к его губам, она словно склонялась к тому ручью, ловя ртом его обжигающий ток и рокот.
Прежде радиосвязью Мария не пользовалась, предпочитая, естественно, видео. А тут, услышав голос Бальтасара, даже обрадовалась, что видео не сработало. Это напоминало фусума[7]. Сидишь, слышишь шорохи за перегородкой, даже дыхание, а никого не видишь, только рисунок на бумаге или ткани. Мария особо не вдумывалась, что говорил Бальтасар, благо радио позволяет не обижать собеседника рассеянностью или невниманием. Ей достаточно было его голоса, чудесно звучавшего голоса. Однако небольшим усилием воли она всё-таки сосредоточилась. Бальтасар, как и подобает мужчине, говорил о делах и планах. Потом, видимо, что-то уловив, справился о здоровье, о настроении. Она поблагодарила, стараясь держаться бодро и уверенно. Удалось ли это – она не задумывалась. Скорее да: мужчины ведь не особенно прислушиваются к интонации. Это её огорчило. И в какой-то момент, неожиданно даже для себя, она перешла на японский. Нет, она не произносила старинных танка[8] о своей печали и одиночестве, о рукаве, орошённом слезами. Но этим переходом на родной язык Мария выразила то, что томило сердце – как она тоскует и скучает по нему. Почувствовал ли Бальтасар её смятение, Мария могла только догадываться. Однако отрадно было уже то, что он тоже перешёл на японский. Речь его непроизвольно замедлилась – слова он подбирал с паузами. Но в этой языковой неуклюжести было такое обаяние. Что-то давнее, дорогое, неуловимо сладкое и влекущее коснулось её сознания. Мария даже зажмурилась. И наконец вспомнила – запах молодого бамбука, самый чистый весенний запах. Вот что напомнили эти слова. Больше того, она явственно ощутила бамбуковый вкус, словно сок молодого побега брызнул на губы. Настолько первородно звучали древние слова, которые голос Бальтасара словно очищал от кожуры. Но явственнее всего Мария воспринимала его речь, конечно, слухом. Уши её горели. Они стали как маков цвет. Словно Бальтасар не голосом, а кончиком языка касался её трепетной мочки.
О чём они говорили? О многом, в том числе и о пустяках. Но в каждой паузе и интонации Мария находила что-то особенное, тем более что была возможность прибегнуть к иносказаниям.
Они подтрунивали над АЙКом, настроенным на английский. Меж собой они окрестили его То-но-бэном, так при императорском дворе тысячу лет назад звали дворцового цензора и главного придворного.
Потом Бальтасар в какой-то куртуазной фразе назвал Марию Китаноката – Госпожа северных покоев. Мария тихо улыбнулась. На том, что это метафорическое наименование старшей, но далеко не единственной императорской жены, она постаралась не сосредоточиваться. Тем более что Бальтасар, не сознавая всех тонкостей древнего японского этикета, всё-таки добавил «кого», то есть императрица.
Потом он спросил, как поживает Вакагими-сама. Мария не сразу поняла, кого он подразумевает – даже про бестиарий подумала, пока не дошло – Кая. Надо же, как бывает! Ещё совсем недавно он просто называл его Кай-тян[9], потом просто Кай, а теперь выходит – молодой господин.
– Вакагими-сама, – повторила Мария, растягивая звуки. Самое время было открыться и поведать Бальтасару, что мучило её с утра, а беспокоило с тех пор, как Кай стал делать самостоятельные вылеты. Надо же было когда-то объясниться. Она уже совсем было собралась это сделать, а заодно повиниться, что не сумела удержать. Но в последний момент передумала и перевела всё в шутку, дескать, не рано ли называть Кая молодым господином, ведь он ещё не совершил гэмпуку[10].
Бальтасар улыбнулся. Марии показалось, что она воочию увидела эту улыбку, словно бог ветра Сусанно примчал её из далёких Альп. Улыбка та была грустной. Отчего? Что его печалит? Не заболел ли? Эти мысли отвлекли Марию. Она едва не пропустила ответ.
– Причёску вправе сделать мать, насколько мне известно. А шляпой, приличной молодому мужчине, станет ваша Эбоси.
Названием старинной японской шляпы с некоторых пор окрестили их Уральскую базу. Поначалу это воспринималось шуткой, но со временем прижилось. Вот эту шляпу, словно символ короны, и имел в виду Бальтасар.
– Тяжела ты, шапка Мономаха, – отозвалась Мария по-русски. Потом снова вернулась к японскому и перевела разговор на учёбу, на прилежание Кая. Особо она подчеркнула его успехи в точных науках. Мария не сомневалась, что этим порадует Бальтасара – какой отец не желает видеть в сыне своего преемника. И не ошиблась. Бальтасар остался доволен и не скрывал этого.
Они говорили довольно долго, пока сигнал не начал истаивать – видимо, и радиоспутник уходил в тень. Как всегда, времени для разговора не хватило. Бальтасар пожалел, что не довелось поболтать с Каем. Мария посочувствовала ему, но про себя порадовалась. Хорошо, что эта идея не пришла Бальтасару раньше, иначе пришлось бы что-то городить, выдумывать, а она никогда не умела этого делать, даже если бы приготовилась.
Попрощались они второпях. Напоследок Бальтасар уже по-английски добавил, что перегон электроэнергии состоится по графику.
– Муито обригадо! – поблагодарила по-португальски Мария, знавшая простейшие выражения, но услышал ли её Бальтасар, так и не узнала – эфир опустел.
Мария вздохнула, откинулась на спинку кресла и долго сидела с закрытыми глазами. Она явственно слышала ещё не истаявший голос Бальтасара.
По горячим следам у Марии возникла танка. Она придвинула сводку погоды и на обороте начертала несколько иероглифов:
Нечаянное, незапланированное радиосвидание немного ободрило Марию. Тот нарыв, что с утра томил грудь, мало-помалу рассосался, хотя и не до конца. Она физически почувствовала, что дышать стало легче. Как хорошо, что она догадалась воспользоваться радио. Вот уж действительно, нет худа без добра. По видео такого результата могло и не быть, даже наверняка не было бы.
Эта мысль, возникшая сразу после сеанса, снова коснулась сознания. Мария отмахнулась от неё, как уже сделала в первый раз. Но эта мысль опять вернулась к ней.
Отчего Мария гнала её и почему эта простейшая мысль так докучала ей? Да потому, что она была началом клубка, который, потяни за кончик, неизбежно начнёт разматываться. А Мария не хотела этого. Время ещё не подошло. Обстоятельства не позволяли. Потому и таилась.
Мария во многом отдавала отчёт и многое способна была объяснить, но это утаивала, казалось, даже от самой себя. Это нечто заключалось в глазах Бальтасара.
В последнее время ей стало тревожно встречаться с Бальтасаром взглядом. Он был не просто опечален, он был чем-то угнетён, и его глаза Марию пугали, как может пугать открывшаяся под ногами бездна. Спросить напрямую о его тревогах она не решалась. Не позволяли паузы в их отношениях, долгие разлуки, короче, те условности, которые возникают у каждой пары после долгих лет общения. Но главное заключалось даже не в этом. Чужие уши. Мария остерегалась посторонних ушей. И явных, и того более – тайных. Она пыталась гнать свои подозрения, объясняя их затворничеством, своим увяданием и вообще новыми жизненными обстоятельствами, которые потихоньку сводят с ума. Но поделать с собой ничего не могла. Она кожей стала чувствовать какую-то новую опасность. И потому все разговоры с Бальтасаром оставляла на потом, когда они встретятся в Альпах, когда останутся с глазу на глаз. Мария поднялась из-за пульта, прошла в спальню, прилегла.
Это хорошо, что она смолчала о Кае. Инстинкт её не подвёл. А поняла она это только сейчас. Ей надо было не столько посоветоваться насчёт Кая и его самовольных отлучек, сколько проверить, знают ли о том на «Олимпе». Бальтасар ни словом не обмолвился. Почему? Пропустил донос АЙКа мимо ушей? Ведь наверняка электронный фискал всё доложил, не мог не доложить. Или и впрямь уловка Кая с голографическим двойником удалась. А сигнализация ангара?
Как бы то ни было, Мария осталась довольна состоявшимся разговором. Единственно, что её огорчило, так это отсутствие замены. Увидеться с Бальтасаром в ближайшее время не удастся – станцию без контроля не оставишь, а людей наперечёт. Может, даже придётся ждать до осени.
Мария вздохнула. Что поделаешь?! Ожидание стало её уделом. Ожидание просвета в небесной коловерти, ожидание встреч с Бальтасаром, ожидание вестей с Альп, а теперь ожидание блудного сына. Такова женская судьба. Доля – говорила мать. Карма – объясняет она. И никуда от этого не денешься. Так было всегда. А у восточной женщины и подавно, будь у неё самое высокое образование и положение. Так заведено предками, и ей, Марико, до конца жизни нести три послушания, повинуясь поочерёдно отцу, теперь мужу, а после сыну.
Кай вернулся на базу под вечер. Дельтаплан завис над ангаром и в автоматическом режиме плавно опустился на крышу. Кай глянул на панель. Габаритные сигнализаторы показывали, что помех нет. Он дал команду на спуск. Крыша-подъёмник медленно пошла вниз. Минуло сорок секунд. Информатор доложил – жалюзи наверху затворились. Значит, база, как улитка, снова отделилась от внешнего мира.
Кай вздохнул. До чего же трудный выпал день. Устал, намаялся, проголодался. Но больше всего ему сейчас хотелось под душ – кожа просто зудела. Увы! До душа было ещё далеко. Дельтаплану вместе с пилотом предстояло пройти анфиладу шлюзов, череду моек и дезактиваторов.
На лобовом стекле Кай заметил крохотное пёрышко. Чьё это? Когда оно прилипло? Откуда взялось? Выдуло из какой-то земной расщелины, из какого-то старого потаённого гнезда и погнало прочь, покуда не пришлёпнуло к стеклу? А если не так? Неужели на древних путях сезонных перелётов ещё продолжается жизнь? Сейчас как раз время возвращения. Неужто он пересёк один из таких путей? Ещё ни разу он не видел ни одной птицы, не считая сотворённых фантазией отца. Выходит, встретил одну пичугу и ту?.. Стыд и горечь охватили Кая. Он зажмурился, тихо застонал. Что же ему так не везёт сегодня? Почему так ломает? За что? Или кто-то знаки какие подаёт? От неожиданной догадки Кай вскинулся. Пёрышка на стекле уже не было. Он огляделся – нет. Снаружи работали автощётки. Поток дезактивационного раствора смыл невесомое пёрышко, словно его и не было. Но каким потоком смоешь его теперь из памяти!
До конца санитарных процедур было ещё далеко. Чтобы как-то отвлечься, уйти от горьких мыслей, Кай порылся в боковых карманах кресла – туда отец нередко спихивал старые, неведомо как попавшие в Альпийский центр брошюры и журналы. «Пляжное чтиво» называл их Бальтасар, подразумевая долгие водные процедуры в шлюзах и мойках. Тут Каю опять не повезло – извлёк шведский экологический вестник. Собрался было уже отправить его обратно, да вздохнул и оставил. Может, и это какой-то знак.
«Взгляд на будущее» называлась статья, которую Кай открыл: «Следующие страницы предлагают четыре альтернативных взгляда на то, что будет представлять наша страна в 2050 году. Первый – „Золотой век“. Второй – „Ад на Земле“. Третий – „В нашей стране пока всё в порядке“. Четвёртый – „Скромно на всех землян“».
От этих формулировок Кай поморщился, но добросовестно пробежал глазами по всем главам, начиная с конца. Достаточно было двух-трёх фраз, чтобы понять суть.
«Промышленная политика медленно, но уверенно приобретает „зелёный оттенок“… Жизнь в обществе „Хватит на всех“ в 2050 году, несмотря на имеющиеся проблемы, вполне сносная… Хотя материальные стандарты жизни больше не растут с прежней скоростью, основные потребности людей удовлетворяются на хорошем уровне…»
Третий вариант сулил блага только стране: изоляция, крепкая армия, оберегающая покой граждан от вторжения голодных орд чужеземцев. «К 2050 году наша страна будет жить со 100-процентной плановой экономикой и в материальном отношении будет являться одной из самых богатых стран. Для контроля за потреблением ресурсов и ограничением ущерба окружающей среде будут созданы система компьютеризованного контроля и сеть наблюдения».
«Золотой век» авторы статьи основывали на технологии: «Учёные наконец обуздали энергию термоядерного синтеза, предоставив человечеству практически неограниченный доступ к чистой и дешёвой энергии… Не дымят трубы, не хлещет, отравляя реки и моря, нефть… Все сыты, обеспечены и занимаются творчеством…»
Кай сбросил журнал под ноги. Читать ещё одну главу – «Ад на Земле» – не имело смысла. Всё пошло именно по этому сценарию. При этом реальность оказалась куда как круче самых мрачных прогнозов.
«Выбор за вами» – было выведено на разных языках по полям статьи. Кай горько усмехнулся: «вы-ы-ыбор»! У кого он был? У него? У матери? У этой пичуги?
Горло перехватило. В груди опять запекло. К счастью, в этот момент раздался сигнал, что первичная внешняя обработка аппарата закончена. Кай тряхнул головой, выбрался из кабины и, оставив дельтаплан на попечение автоматов, отправился в санитарный блок.
Санблок состоял из ряда боксов. В первом боксе он скинул ботинки. Им предстояла сухая дезактивация. В другом отсеке он оставил гермошлем. А комбинезон, предварительно вытащив всё из карманов, он стащил в третьем блоке. Серый цвет был явно непрактичен. Светлые пятна остались только под мышками, а так весь снизу доверху комбинезон был заляпан сажей. Кай ещё раз ощупал карманы и бросил комбинезон в автоклав.
Взгляд Кая упал на прозрачную коробочку, что вместе с другими предметами он сложил на столике. Божья коровка покоилась на листочке. На том же или на другом, он не определил. Но по лёгкой зыби крылышек понял, что она жива.
В столик был вмонтирован переговорный блок. Обычно Кай не извещал о прибытии: мать всё видела и без того – компьютерная система контролировала каждый уголок базы. А тут вдруг рука сама потянулась к кнопке. Голос матери донёсся не сразу. В нём были и тревога, и радость, и, кажется, обида.
– Привет! – тихо обронил Кай. – Это я. – Секунду помешкал. – Всё нормально. Скоро спущусь, – и не зная, что ещё сказать, отключился.
Под душем Кай стоял долго, задав системе сразу два сеанса. Сначала он согревался, надеясь унять внутренний озноб. Потом схватил щётку, намылился и стал яростно растираться. Странно! Ощущение от мельтешни пепельной саранчи, их липких укусов быстро исчезло, точно утекло вместе с грязью и пеной. А та мерзость, в которую он вляпался на скотном дворе, почему-то не смывалась. Кай яростно тёр плечи, локти, все места, которых даже мимоходно коснулись Трофим и его братия, но липкое ощущение от этих прикосновений никак не проходило. Поняв тщетность своих усилий, Кай опустил голову.
Струи воды – то тёплой, то горячей, то холодной – били в темя, отгоняя мысли, стекали по впадинам лица, падали на грудь, на спину, били в ягодицы, срывались с живота, упруго долбили пол. А Кай стоял в этом потоке и не шевелился. Только смотрел, как стремительно ускользает вода в покрытую сеткой воронку.
Эту воду унесёт в глубину, она соберётся в приёмнике, затем пройдёт через систему отстойников и фильтров, а потом, очищенная, опять попадёт в водопроводную сеть. И уже никто никогда не узнает, что в этой круговерти были не только пот и грязь, но и слёзы.
Едва датчики донесли, что Кай возвратился, Мария принялась за уборку. В дело пошли пылесосы, автощётки. Где надо – прибрала, где надо – помыла. Звонок Кая застал её на кухне. После этого она засуетилась с удвоенной энергией.
На душе было покойно. Мария работала и тихонько радовалась. Надо же, как всё ладно вышло. Ещё утром металась в смятении, не знала, что предпринять. А вот наступил вечер, и всё – или почти всё – само собой уладилось. Вот и верь после этого, что утро вечера мудренее.
Закончив главные приготовления, Мария пошла переодеться. Сегодня она решила облачиться в кимоно. Кимоно у неё сохранились два. Одно ещё девическое, с незашитыми рукавами – подарок бабушки. Другое мужнее – то, что подарил Бальтасар. Открыв встроенный шкаф, Мария потянулась к плечикам и неожиданно замешкалась: которое – это или то? Надо же, как бывает! Выбора нет, а решить не можешь. Вот так и сердце. Стучит бедное, ответа ждёт: кто же она нынче – жена-девица или соломенная вдовица? А ответа нет.
Взгляд Марии упал на зеркало. К кимоно требуется классическая причёска. Это значит, придётся перебирать каждую прядь. А там, небось, новые седые волосы, столь явные среди чёрных. Постояла Мария, потопталась возле шкафа да и закрыла створку. Лучше она просто сменит халат, а причесаться можно и вслепую, как она часто стала делать в последнее время.
Накрыть стол Мария затеяла в гостиной. Обедать в зимнем садике стало делом привычным. Может, смена обстановки какое-то оживление внесёт.
Расставляя посуду, Мария то и дело прислушивалась, не идёт ли Кай. Сын не спешил. Но сейчас это Марию не огорчало. Главное, что он уже здесь, что он в безопасности. Много ли надо матери?! Сын рядом, цел и невредим. А ещё Марию тешил давешний его звонок. Ведь прежде, возвращаясь, Кай не давал о себе знать.
Отлучки Кая беспокоили Марию. Но она понимала, что это уже неизбежно. Птенец, вставая на крыло, не спрашивает, куда лететь – он сам выбирает дорогу. Так и Кай. Он уже не мальчик, не желторотый птенчик, он и впрямь молодой господин, который поступает так, как считает нужным.
Почему неотвязно возникала эта мысль? Да потому, что Мария то и дело возвращалась к разговору с Бальтасаром. Теперь, когда Кай снова был рядом, она испытывала особую неловкость, что утаила от Бальтасара его, Кая, отлучки. Плохо было то, что утаила – кому как не отцу всё знать о сыне. Ещё хуже, если Бальтасар получит эту информацию от АЙКа. Не будешь же ссылаться на спутник, который ушёл в тень и не дал договорить. Единственно, что могло оправдать её поведение, так это те подозрения, те вспышки тревоги, порождённые какой-то новой, пока не ведомой ей опасностью. Но как об этом скажешь во всеуслышание!
Взгляд Марии задержался на стеллаже. Эти стеллажи остались ещё от русского армейского штаба. Даже казённый инвентарный номер на боковине сохранился. На нём меленько было выбито «2004 год». Но не сам стеллаж остановил внимание Марии. На одной из полок стоял прислонённый к корешкам книг и кассет портрет Бальтасара. Он был одет в костюм гаучо – аргентинского пастуха, только без шляпы, сомбреро выглядывало из-за спины.
И тут Марию осенило. «Когда Магомет не идёт к горе, горе самой следует стремиться к Магомету». Так Бальтасар шутит по поводу взаимоотношений филиалов с Альпийским центром. Сейчас как раз тот случай.
Мария пробежала взглядом по корешкам кассет – они были расставлены по хронологии. Нужный год повторялся несколько раз. Мария машинально выбрала ту, на которой дата была выведена зелёным. Кассета оказалась старой. Может быть, одной из тех, которые она снимала ещё дедушкиной видеокамерой. Он запасливый был, дед, и аккуратный. Она не зря назвала сына его именем. Но есть ли на этой плёнке Бальтасар?
Кассета скользнула в гнездо. На экране мелькнул знак «Сони». Что хорошо было в том мире, так это качество и стандарт. Хотя в конечном итоге именно эти характеристики и вышли боком цивилизации.
На первых кадрах какая-то аудитория: затылки, затылки, уходящие амфитеатром вниз. Доносится отдалённый голос. Это, видимо, Сорбонна, их биомолекулярный факультет.
Камера в одном положении. Какие мягкие на плёнке цвета – и одежда, и волосы. Особенно у этой блондинки справа. Естественные? Или плёнка так изменилась? А может, зрение? Нет, всё-таки естественные. Очень светлые, чуть пепельные… Пепельные?.. Ну-ну! Это сейчас всё пепельное.
Так вот всегда: смотришь одно – в голову лезет другое. Хорошо ещё, что видео старой модификации – не реагирует на мысль, а то без конца бы, верно, паузы шли.
Так и есть – это Сорбонна. А вот и Бальтасар. Он в гуще окруживших его студентов. Это после лекции. Что-то говорит, жестикулируя, словно на гитаре играет. Звука нет. Но так и чудится, что из-под пальцев брызжет фламенко.
Дальше улица, какие-то здания, множество молодых лиц. Видимо, студенческий городок – Латинский квартал… А это уже другое место. Похоже, Монмартр. Так и есть – вот уличные художники, такие же живописные, как их картинки.
Всё это снималось в сентябре – первом месяце учебы. Она была до того очарована Парижем, что, кажется, не выключала камеру.
А вот снова Бальтасар. Идёт вдоль набережной Сены. Из-под ног вспархивают первые жёлтые листья.
В чьих, интересно, руках эта камера? Кому она давала её?
Бальтасар приближается. Вот он совсем близко. Камеру чуть уводит в сторону. Объектив выхватывает глаз Бальтасара – шалый и решительный, а потом чью-то изумлённую бровь.
Мария вспыхнула. Это её бровь. Вспыхнула так или почти так, как тогда. До того неожиданны были эти кадры. Ноги ослабли. Сердце всколыхнулось. Мария невольно потянулась к креслу. Он такой, Бальтасар: пришёл, увидел, победил. Он весь в этом порыве. И до чего же завораживающие у него глаза. Как давно она не видела их такими…
Сюжет меняется. Они – Мария и Бальтасар – возле собора. Это Сакре-Кёр. Жёлтая листва, кашне и зонтики. Кто-то их снимает. Скороговорка голосов. Звук плывёт. Видимо, что-то с плёнкой…
А здесь кабачок. Красное вино в бокалах. До чего красиво сияет. Как давно она не пробовала вина. Смех, музыка, здравицы. Звук нормальный. Вон какой чистый хрустальный звон раздаётся. Дело, стало быть, не в плёнке, – видимо, микрофон прежде был прикрыт.
А вот какой-то музей. Скорее всего, Лувр. На переднем плане она, Мария. Брюки, облегающий свитерок, пиджак. Неужели она такой была? Надо же! А что она это показывает и кому? В кадре нецке – японские костяные миниатюрки. Крупно – пузатый улыбающийся виночерпий, он держит чашу величиной с собственную голову. Рядом осанистый самурай, но не свирепый, а доброжелательный. А тут расплывшийся в улыбке буддийский монах. Это, видимо, зал японского искусства. Так и есть. Вот раздел, посвящённый художникам группы «Никакай». Ну ещё бы – кого же европейцы выставят на самое видное место, как не тех, кто писал в западном стиле. Вот «Камелия» Рюдзабуро Умэхары. А это, кажется, «Молитва о родах» Юкихико Ясуды. А чей это свиток? Что там написано? Сако Имамури – «Жаркие страны».
Дальше камера скользит по акварелям. Джонки, бамбук, фанзы, Фудзияма, синтоистский храм, мостик, хризантемы, сакура. Кому она это всё показывает? Ясно дело, Бальтасару. Это он снимает. Снимает и не слушает. А она укоризненно качает головой.
А вот горы. Где это? Камера плавно соскальзывает на побережье. Это где-то на Корсике. До чего же тут красиво! Неужели и этого уже нет? Камера скользит по кромке прибоя. В воде по пояс Бальтасар. Крепкий торс. В центре груди, как роза, пучок жёстких волос. Они как воронка, как водоворот – так и затягивают взгляд.
А здесь съёмка в помещении. Слева и справа телекамеры. Перед ними Бальтасар. На плече у него обезьянка. Это, должно быть, в лаборатории.
– Неужели она искусственная? – доносится голос, кто-то подсовывает микрофон, на нём выведено «Антенн-2».
– Она естественная, – улыбается Бальтасар. – Но зачата и выношена в лабораторных условиях, в искусственной утробе.
– И сколько ей?
– Полгода. Вы хотите знать о её жизнеспособности? Она превосходит своих сородичей, выношенных традиционным способом, по всем параметрам.
– А Кинг-Конга не собираетесь создать?
– Нет. Пусть этим киношники занимаются.
– Но утверждают, что какого-то монстра вы уже вырастили в своей лаборатории. – Это вопрос «НФ», «Насьональ Франс». – И будто бы по заказу военных? Это правда?
Улыбка сходит с лица Бальтасара. Он покусывает щёточку усов. А вслед летит ещё один вопрос:
– Говорят, потом этого монстра снарядами долбали?
Бальтасар морщится. Он не терпит слухов, сплетен. Но того больше – неудач.
– Кто говорит – у того и спрашивайте, – бросает он и стремительно поворачивается спиной, обезьянка, сидящая на его плече, едва не бьёт хвостом по объективам.
Кто это снимал? Не иначе она сама. Но что это за камера была? Судя по обзору, едва ли дедушкина. Но тогда как этот сюжет оказался на этой плёнке?
Додумывать Марии некогда – на экране смена сюжетов.
В кадре плоский экран. Запись прямо с эфира. Сумерки. Космический корабль. Первые такты стартовой какофонии. – Очередной корабль отправляется в космос, – звучит за кадром. Чей это голос?
На экране мелькает лицо женщины. Оно искажено. Снова корабль. Огромные конструкции сотрясает мелкая дрожь. Ревут турбины. На этом фоне снова лицо женщины. Рот её распахнут, её стон сливается с рёвом турбин.
– Думаете, эта женщина – космонавт? – Мария узнаёт свой голос. – Ошибаетесь!
Снова рёв турбин, крик женщины.
– Она, если хотите, ракета. Ракета-носитель. А космонавт в ней, внутри неё. Ещё усилие, ещё – и он скоро выйдет в открытый космос.
Рёв турбин невероятной мощи. На этом фоне прорывает отчаянный вопль женщины.
– Да. Вы догадались. Это роженица. Идёт седьмой час потуг.
Рушатся опоры ферм. Ракета судорожно вырывается из их железных объятий. Из сопла вырывается мощное пламя. Безумные глаза женщины. Женщина ли это? Камера кидается вниз. Из чрева, разрывая всё, показывается головка ребёнка. До чего она огромная! Конструкции стартовой площадки охвачены пламенем. Рвутся связки, шланги, падают датчики – охвостья космической пуповины. Брызжет раскалённый металл. И кровь, и кровь…
– Вот так до сих пор происходят роды рода человеческого. – Мария крупным планом. Сколько ей здесь? Девятнадцать. – Меж тем…
На экране возникает портрет мужчины.
– Это доктор Петруччи. Он не в силах был терпеть женские муки. Он попытался создать искусственную утробу. Ватикан воспротивился этому, и итальянский учёный – это было в конце двадцатого века – вынужден был прекратить свои эксперименты.
Мария в больничной палате. На кровати лежит бледная, с чёрными подглазниками женщина.
– Эта итальянка трое суток истекала кровью. В конце концов ей сделали кесарево сечение. Что думает она по поводу папской энциклики?
Микрофон возле спёкшихся губ. Невнятные резкие слова. Камера снова на Марии.
– Это трудно разобрать, тем более перевести. Боюсь, французский не выдержит. Но смысл такой: если хотя бы один папа, включая римского, стал бы мамой и попробовал…
Камера выхватывает столик, на котором лежит Библия.
– Это мнение простой итальянской женщины, которая ходит в церковь и исповедуется.
Кадр меняется. Ряд колб, реторт, кюветов, какие-то приборы.
– А вот тот, кто принял эстафету из рук миланского биолога и не убоялся церковной анафемы. Это профессор Ортега.
На экране Бальтасар:
– Мы выращиваем эмбрионы в лабораторных условиях. Здесь плод развивается от зачатия – от слияния клеток – до полного созревания. Ребёнок отделяется от искусственной матери не в девять месяцев, а в год или даже полтора. Всё зависит от его состояния и развития. Отделившись, он сразу встаёт на ноги и говорит.
Голос Марии, её влажные глаза:
– Что ждёт таких детей, доктор Ортега?
– О-ля-ля! – улыбается Бальтасар. – Их ждёт великое будущее. Мы выращиваем гениев.
Мария ошеломлённо и недоуменно смотрела на экран. Неужели это она? Неужели она такой была? Не верится. Эта раскованность, безоглядность. Невероятно!
Мысли путались. А тут возник ещё один сюжет. Как же это всё оказалось на одной пленке?
На экране какие-то генералы. В их кругу один штатский. Это Бальтасар.
Мария прищурилась. Вояки издавна обхаживали Бальтасара. Они мечтали, что он создаст идеального солдата. Но и Бальтасар от этого альянса стремился что-то получить. Не тогда ли, не в эту ли пору, что зафиксирована на плёнке, Пентагон передал в его распоряжение множество подземных объектов. Бункеры, шахты, блоки управления – всё то, что входило в обеспечение баллистических ракет. Причём не только к востоку от Урала – Аляска, Калифорния, Ближний Восток. Ещё до катастрофы Бальтасар сравнивал эту цепь подземных гнездовий с цепью ДНК. Как в воду глядел…
А что этот седовласый генерал тянется к камере? А, догадалась Мария, изволит приложиться к ручке, которая снимает его.
То было где-то в Европе. Скорей всего в Брюсселе. А следующий сюжет – это уже по другую сторону Атлантики.
Да. Это Аргентина. Больше того – тот самый ручей.
Как упоённо камера вглядывается в каждую струю, ловя их напор и страсть. Но почему она неподвижна? Да потому, что выпала из рук…
Мария зажмурила глаза. До того явственно увиделось то, что было без малого двадцать лет назад. Как это было! М-м!
Когда Мария вновь взглянула на экран, там уже отражалась другая сторона планеты.
Уютные японские домики, крохотные дворики, цветнички. Это места её детства, бабушкина родина. До чего странно здесь выглядит Бальтасар. Словно пришелец с другой планеты. И даже наряд самурая, в который он облачён, не меняет этого впечатления. А здесь он в кимоно. На голове старинная шляпа с ленточкой, а на ленточке иероглифы. Что там написано? «День удаления».
И ещё один сюжет. Он возник почти внахлёст предыдущему, без всякой паузы.
Угол загона, сетка. На экране мамонтёнок. Это не слонёнок, а именно мамонтёнок, и не муляж, не электронная модель – живой.
– Сколько ему? – доносится вопрос.
– Три месяца, – это голос Бальтасара.
– До скольки он доживёт?
– До ста, – смеётся Бальтасар и уже тише: – Не хотелось бы, чтобы вымер вторично.
– А это кто?
– Это тарпан – дикий конь. Я следовал и следую природе. У этих особей всё как у предков. У них тоже повышенное чувство воли. Одомашниванию не поддаются.
– А я видел таких, – донеслось сзади. Мария от неожиданности вздрогнула. Кай! Как он тихо появился. Или она так увлеклась?
– Ты помнишь эту плёнку? – кивнула Мария. Кай пожал плечами.
– Я тоже, – Мария развела руками. – Это, видимо, собрано из кусочков, из разных кассет. Отец привёз, кажется, в прошлом году, а я тогда так и не посмотрела. На полку поставила и забыла. Надо же, память стала! Совсем дырявая…
– Ну-ну, – так это укоризненно откликнулся Кай. Марии даже понравилось.
– Хочешь сначала? – она показала на экран. Кай кивнул. – Только сперва за стол. Хорошо?
Кай снова кивнул. Мария тихонько вздохнула. Лишнего слова из него не вытянешь. Но взгляд прямой, вовсе не отчуждённый. С чего она взяла?!
Кай сел за стол. Мария выставила из термоблока то, что запрограммировала. Тут были и завтрак, и обед, и ужин. Особым разнообразием эта пища не отличалась – в основе её была белковая масса, блюда разнились только по цвету и форме, – но Кай с детства привык к ней и ел даже в охотку.
Сама Мария к еде почти не притронулась. То ли переволновалась за день, то ли обстановка новая не способствовала. Но поковырялась вяло в тарелке и откинулась на спинку стула.
Гостиная была самым неустроенным местом Эбоси. Стены, выкрашенные зелёной, цвета хаки краской, видимо, сохранились ещё с армейских времён. По углам помещения, кажется, шаяла ещё казарменная пыль. Какой уж тут аппетит, в этом блиндаже. Зато сюда не проникали уши АЙКа. Когда оборудовали базу, этот блок, находившийся в центре, оставили напоследок. Сюда предполагали свести всю коммутацию. Но разразилась катастрофа, и планы эти так, к счастью, и не осуществились.
– Расскажи, где ты был? – попросила Мария, когда Кай расправился с частью блюд. – Что видел?
Алконост, который сидел на спинке стула возле хозяина, заёрзал, до того Кай долго не отвечал. Но Мария не торопила.
– В центре, – обронил наконец Кай и мотнул головой, там дескать. Мария извлекла из кармана пенальчик с дистанционным управлением, навела на большой экран. Там мигом засветилась карта, на ней зазеленела Русская возвышенность.
– Где? – повторила Мария. – Покажи, пожалуйста, – и передала пенальчик сыну. Кай быстро, почти не глядя, нажал пару кнопок. Карта пришла в движение, словно её вспучило изнутри порывом ветра. Она мгновенно укрупнилась.
– Здесь? – уточнила Мария. Кай, не глядя, кивнул.
– Ну и как? Что там? – голос Марии напрягся.
– Как везде, – пожал плечами Кай, не отрываясь от еды. – Развалины, пепел.
– И Москва?
Кай поднял глаза. В центре экрана ясно читалось название русской столицы. Он чуть замешкался, почему-то покосился на Алконоста и возвратил пульт матери:
– Да.
Мария перевела взгляд на экран, поджала губы.
– «Москва, как много в этом звуке…» – после долгой паузы обронила она по-русски и, склонив голову, умолкла.
Кай продолжал есть. Мария была неподвижна. На экране мерцало зелёное, как свежая листва, пятно. Его Мария отмечала боковым зрением. Надо было бы отключить монитор – чего зря тратить энергию, и так база на экономичном режиме. Но у Марии почему-то не поднималась рука, чтобы нажать кнопку. Словно от этого жеста что-то могло зависеть. Словно пропадёт надпись на экране – эта крупная точка, этот кружок, символизирующий русскую столицу, – и она, столица, непременно навсегда исчезнет из реальности.
Что значила для Марии Москва? Была ли она каким-то заветным местом? Как Маньчжурия, где прошло отрочество, бабушкин дом на острове Садо, который помнится с детства? Или хотя бы как Париж, Корсика, тот славный уголок в Аргентине? Нет. Конечно нет. Мария проходила в Москве стажировку, знакомилась с русской культурой, обычаями, нравами, житейскими навыками – это требовалось для адаптации китайских переселенцев. Но полюбить Москву за те пять месяцев она так и не смогла. Удивление было, досада была – Москва прогуливала и прожигала остатки своего былого величия. А любви к Москве у Марии не возникло. Так почему же она опечалилась?
Дело было, конечно, не в Москве. Просто Москва оставалась одним из пограничных рубежей, который отделял свет от мрака. И новое известие поневоле сузило этот зелёный оазис, что хранился в сердце.
Умом Мария понимала, что коли случилась беда, она охватила всё. Об этом достаточно ясно свидетельствовала информация из Центра, о том говорили метеосводки, это явственно бросалось в глаза, стоило подняться на верхотуру. Но Мария ничему не желала верить – даже собственным глазам, до того случившееся не умещалось в сознании. И, может, для того, чтобы не сойти с ума, она старательно оберегала всё, что хотя бы немного согревало сердце.
Бедное сердце, оно разрывалось от противоречий. Мария жаждала новых сведений, как усталый путник – долгожданного колодца. Но в то же время противилась этим вестям, оберегая созданный в воображении оазис. Она ревновала Кая, что он обследует районы, лежащие на запад от Урала, и совсем не интересуется восточной стороной. Но в то же время втайне радовалась, что не получает оттуда информации. Это оставляло малую надежду. Надежду на то, что, может быть, живы матушка с отцом, что цел их домик, что не разметало прах деда и бабушки, который покоится в ячейках синтоистского храма…
Печалясь за судьбу сына, Мария нередко завидовала ему. Хорошо Каю, отстранённо, этак не по-матерински, думала она – ни памяти у него, ни воспоминаний, точно у первого человека. Ничего не ведал, не знал, не испытывал, а стало быть, не о чем и вспоминать. Никакой ностальгии, тоски и печали. Ведь всё, что его окружало с младенчества, – здесь, под этими сводами. Здесь его детство, отрочество, юность. Здесь двор, его улица, его город. Здесь его страна и планета. Здесь всё для него. Здесь всё принадлежит ему.
А себя Мария в таких случаях утешала так. Они в космосе, на космическом корабле. Под опорами корабля неизвестная планета, им предстоит её исследовать. А Земля там, далеко – за пеленой этих пепельных туч, за облачным пологом. Они возвратятся туда, непременно возвратятся. Когда-нибудь. А пока здесь. Вдвоём. Плохо ли им вдвоём? Всё есть для жизни. Все системы работают безукоризненно. Еда есть. Здоровье тоже. Что ещё?
Из задумчивости Марию вывел Кай – он собирал пустые тарелки. Мария подняла голову. Тихо улыбнулась. Отключила экран. Собралась было убирать со стола. Но Кай остановил её – дескать, сам, а ещё напомнил о видеоплёнке. Мария пристально посмотрела на него – он просил не из вежливости, в глазах был явный интерес. И она кивнула. Ей вдруг и самой захотелось ещё раз посмотреть ту кассету. Ведь с Каем она будет смотреть уже по-другому.
И вот снова возник Париж, донёсся голос Бальтасара, звон бокалов… Мария не прерывала ничего. Пропустила только репортаж о роженице, пояснив, что это чужое, случайное. Зато неожиданно для себя наткнулась на новый сюжет. Видимо, он проскочил, когда Мария отлучалась на кухню.
На экране среди толстых книг – седобородый старец. Позади православная икона, под ней теплится лампада.
– О-о! – оживилась Мария и коснулась руки Кая. – Это Пинега. Родина твоей бабушки. А старик этот… Старик удивительный. Точно без возраста. Сколько тогда ему было? Лет сто, поди. А может, двести… – Старец как раз оторвался от книги и упёрся взглядом прямо в объектив. – Видишь, какие глаза! Какие пронзительные! Он далеко видит. И глубоко.
Старец затворил книгу. Неспешно огладил бороду. Глаза из-под седых лохматых бровей глядели строго и испытующе.
– Ты из каких будешь? – раздался голос, был он густой и сочный. – Мать, рекут, здешняя. А ты?
Вопрос был обращён к Марии, но она замешкалась. В тот момент Мария, видимо, была занята камерой – так ли настроила, так ли нацелила. А старец, поняв молчание по-своему, махнул рукой.
– Ладно. Чьих кровей – не суть есть.
Он хотел что-то добавить, но Мария, чтобы не молчать, опередила его.
– А в чём суть? – донеслось из-за кадра.
– В чём? – старец прищурился. – Мастей разных много. Чёрные, жёлтые, белые, полукровки… Дело не в масти. Две породы всего на Земле, два древа – добро да зло. Вот и ряди.
Рука старца опустилась на книгу – ту самую толстую книгу в потёртом кожаном переплёте, которую он закрыл.
– Это Библия? – определила Мария и опять неожиданно для себя поспешно добавила: – Я читала.
Старец насупил брови.
– Читала? – в голосе его послышалось раздражение. – Что ты читала? То, что в Америке печатано?
Мария не ответила. Что она могла тогда ответить? Библия – не её пища. Откуда ей такое знать. Да и какая разница, где напечатано. Библия – она и есть Библия.
– Кхе, – словно читая её тогдашние мысли, сердито мотнул головой старец. – А ты ведаешь, что толмачи те американские на свой манер всё пересобачили? Нет? А зря. – Старец поднял палец. – Инако перевели да вдобавок ереси всякой в Писание понапихали. И всё гладенько так, шельмы суконные, – не всякий глаз и отличит. – Тут голос старца пригас. Словно кого-то передразнивая, он подпустил ехидного блеяния: – Читайте, матушки! Читайте, детушки! Это вот и есть Библия, первейшая книга человеческая! – и тут же оборвал. – Ух, лиходеи! Отродье сатанинское!
Мария покосилась на сына. Кай смотрел на экран пристально, подавшись вперёд, и ловил каждое слово, хоть, видать, не всё и разбирал.
– А ведаешь ли, для чего они затеяли всё это? – старец снова обратился к Марии. – Нет? Ну конечно. Где вам! Вы же заединщики.
Укор был справедливым. Тем более сейчас, спустя годы после катастрофы. Мария вспомнила, что как раз в ту пору, когда она отправилась на Пинежье, Бальтасар в очередной раз полетел на встречу в Пентагон.
– А цель, девонька, одна, – старец потряс кулаком, – Россию ошельмовать. Чтобы с титькой, с молоком матери усвоено было: Россия – аспид, Россия – супостат. А стало быть, её…
Не договорив, старец обратился к иконе и троекратно перекрестился.
– Пресвятая Богородица, матушка-заступница, обереги Россию, жену многострадальную! Не дай вконец загинуть чадам русским от ереси да хищной злобы!
После молитвы старец снова обернулся. Глаза его, не мигая, упёрлись в объектив.
– Россию с лица земли стереть удумали, – тихо и медленно произнёс он. – Не выйдет! Икону можно смыть, вапу цветную соскрести. Но Россию – не-ет. Россия – икона нерукотворная. Попробуешь смыть – второй потоп получишь. Всех тогда захлестнёт и смоет. А Америку наперёд. Дождётся ужо светопреставления! Попомни мои слова!
Запись оборвалась. Но Кай с Марией ещё долго смотрели на опустевший экран, словно там по-прежнему мерцал образ седого пастыря.
Марии припомнилось, что со старцем она встречалась дважды. Только во второй раз без камеры. В памяти сохранилось, что тогда старец был обескуражен каким-то известием из Москвы. Мария, чтобы не отмалчиваться, подхватила эту тему. Искренне недоумевая, почему столь бездарно ведут себя московские правители, почему они жируют, когда народ бедствует, почему транжирят остатки национального достояния, она говорила по-местному горячо и строго, пока не наткнулась на свирепый взгляд старца. Как, видать, всякий русский патриот, он не любил, когда на больную мозоль наступала нога пришельца.
– Москва – не Россия! – резко возразил он. – Кутузов понимал, когда уступил её Наполеону, – и вскинул над головой палец. – Ужо!
Очнувшись от воспоминаний, Мария повернулась к Каю:
– Вот бы где побывать! Что, интересно, сейчас там…
– Хорошо, – незамедлительно отозвался Кай. – Завтра и полечу.
Мария от неожиданности прикрыла ладонью рот. Надо же, вырвалось. Значит, опять ждать, снова томиться. От этой мысли у неё заблестели глаза, мелко-мелко задрожал подбородок, сильно запекло внизу живота.
– Ну, что ты… что ты. – Кай взял мать за руку, погладил по ладони. Ему вспомнилась божья коровка. Он хотел было показать её, но Мария вырвала руку и, отвернувшись, стремительно вышла.
Затворившись на своей половине, Мария не находила себе места. Было зябко. Она куталась в старый плед, ходила из угла в угол, безотчётно касаясь всего, что попадалось на глаза, и ни на чём не задерживалась. Карточка в рамке, дискета, сухой лист кипарисовика, зеркальце – ничто не останавливало её внимания.
Отчего опять стало тоскливо и одиноко? Отчего запекло в груди? Ведь всё, казалось, шло хорошо, во всяком случае нынешним вечером. Наступило если не умиротворение, то хотя бы равновесие. И вот снова. Что же вывело её из себя? Реплика Кая? Или слова Бальтасара о такой нескорой встрече? Или эта старая кассета, где она такая юная?
Как всё теперь далеко – и то время, и то место. Зачем? И почему? Она жила себе в тихом японском домике, не ведала ни страха, ни печали, а потом очутилась далеко-далеко в центре Европы… Нет, не так. Она была улиткой. Жила себе в своей раковинке. Но однажды высунула головку, залюбовалась окружающим миром, он поманил её. Она выползла, оставила свой домик. Забыла, что она улитка. Решила стать бабочкой. И она почти стала бабочкой, у неё даже крылышки отросли. И она порхала, летала с цветка на цветок. Пока не стряслась беда. Крылышки её обгорели. Она больно шлёпнулась на землю и поползла в поисках убежища. Домика своего она не нашла и спряталась в первый попавшийся. Это, наверное, был панцирь черепахи.
Под руку Марии попалась большая перламутровая раковина.
– Вот, – вздохнула она. Повертела раковину в руках, потрогала острые края, заглянула в узкий розовый грот. – Ау, Марико! – шепнула туда и тотчас поднесла к уху. Ответа не было – ни голоса, ни порыва ветра, ни шума прибоя. Ничего! Гулкая мировая пустота. От этой мысли стало жутко. Раковина выпала из рук, большой кусок отвалился. Мария пала на кровать и зарыдала.
Вот тут наконец объявился АЙК. Тихонечко оповестил о себе, выразил сочувствие и готовность немедленно помочь.
– А-а! – Мария с силой шибанула в подушку. А раньше, когда её так ломало, не мог объявиться!
Прежде, в начале их уральского сидения, АЙК был надёжным товарищем – не иначе. Добродушным, покладистым, всё понимающим, аккуратным и исполнительным. В одном невидимом лице он представал и нянькой, и кулинаром, и домработницей, и учителем. В минуты расположения Мария называла его папаша Спок. Без АЙКа она была как без рук. И Кай привык к АЙКу, как ребёнок привыкает к деду – только что не мог сесть на колени и потрепать его за бороду. Благодаря АЙКу их маленькая семья не казалась неполной. АЙК создавал многоголосье, психологическое разнообразие, вносил покой и уют, обеспечивал стабильность и надёжность. Он был главной опорой их подземного дома. И вот…
Что же произошло. Отчего возникло размежевание? Почему его присутствие стало поначалу докучать, потом нервировать, а затем раздражать и возмущать?
Началось это год или полтора назад. АЙК стал проявлять себя не только там, где требовался, но и там, где его участие было явно лишним. Отказ от его действий или наставлений ни к чему практически не приводил – АЙК методично навязывал своё и не мытьём, так катаньем добивался намеченного результата. Мария пыталась анализировать. Может, дело не в нём, а в ней. Может, сказывается усталость, возраст, одиночество – отсюда и реакция. Однако чем дальше развивался конфликт, тем всё определённее виделось, что дело не в субъективизме. У Кая тоже начались трения со стариком Споком. Дело было всё-таки в АЙКе. Оставалось понять, что же стало причиной изменения его характеристик: заложенная ошибка, вызвавшая с течением времени патологию, либо импульсы и команды, поступающие извне. Но как это было выяснить?
Когда-то в детстве Мария видела старика, который подглядывал в замочную скважину. Вот таким с некоторых пор стал представляться АЙК. У Марии появилось стойкое ощущение, что за нею и Каем следят десятки пар глаз. Причём не оберегающих – если бы! – настороженных. Особенно это ощущение усилилось с недавних пор, когда Кай отважился на самостоятельные полёты. Мария физически стала чувствовать эти колючие уколы. Много раз у неё возникала мысль отключить АЙКа. Но всякий раз она останавливалась – отключить АЙКа было нельзя, он находился в общей компьютерной сети, больше того – был её основой. Оставалось терпеть, анализировать, сохранять дистанцию, не позволять вовлекать себя в его навязчивые предложения да иногда иронизировать, как Кай со своим двойником. Жаль, что мало кто мог оценить эту иронию.
Мария взяла себя в руки, поднялась с постели, вышла наружу. Коридор гулко отразил её шаги, словно тишина – мёртвая вечерняя тишина – выражала недовольство. Мария прошла в зимний садик. Обошла своих любимых питомцев, касаясь кого ствола, кого листьев. А остановилась возле бонсаи – миниатюрной приземистой сосенки.
Эта сосенка была ровесницей Кая. Мария коснулась тонких иголочек. Обычно упругие, они податливо согнулись под её ладонью. Ушла в сон? Заболела? Или о чём-то просит? Мария чуть взрыхлила землю и тут заметила, что корни хатиноки – деревца в горшке – сместились в сторону, словно сосенка уступает кому-то ещё не пришедшему часть местечка. Мария долгим взглядом окинула крохотные ветки, ещё раз коснулась иголок. Они опять стали упругими.
Мария снова прошла по аллейке. Огладила гладкий ствол сакуры, коснулась стрельчатых листьев хиноки. Заглянула в чайный домик, что стоял в глубине садика, но внутрь заходить не стала. Из садика Мария наведалась в бестиарий. Здесь оказалось тихо. Судя по кормушкам, тут уже побывал Кай. Уборку тоже проводить не понадобилось. Только подлила кое-кому воды.
Возле стойла кентавра Мария, как всегда, задержалась. Присев на корточки, она вздохнула. Рост пятилетнего ребёнка и торс мощного мужчины, завершающийся конским крупом, были настолько несопоставимы, что вызывали недоумение и жалость. И всякий раз Мария корила Бальтасара. Ну зачем он так обошёлся с этим существом. Если уж следовать мифологическим образам, то почему не буквально? Зачем же издеваться! Природа не создана для насмешки. Марии хотелось ободрить кентавра, погладить, как малого ребёнка, по голове, но всякий раз она сдерживалась, спохватываясь, что этого делать нельзя.
После бестиария Мария вернулась к себе. Взгляд её упал на раковину, что лежала на полу. Раковина разбилась, однако осколок оказался невелик – вида она не потеряла. Мария наклонилась, подняла её. Раковина была большая, но закрут её розовым перламутровым гротом походил на бутон совсем юной розы. Зато нижняя коническая часть с многочисленными ответвлениями – на крышу старинной пагоды. И розы и пагоды отражались в водах того залива, со дна которого она была поднята. Не иначе раковина создавалась по их образу и подобию. Или наоборот?
Мария коснулась пальцами твёрдого перламутрового лепестка. Низ живота пронзило болью. Мария тихо застонала, поставила раковину на полку и легла на кровать. Как долго это всегда тянется. И как болезненно, словно в тринадцать лет. Мысль о возрасте неизбежно обернулась печалью: скоро этого совсем не будет. Ну а следом потянулось то, что приходило всё чаще и чаще – мысли об увядании, о неизбежности его. И чем чаще они приходили, тем менее она сопротивлялась им.
Пять увяданий. Все проходят через них. Даже девы-небожительницы, утешалась Мария, вспоминая мифы и сутры. Её тоже ожидает эта череда. Сперва ветшает и пачкается платье, потом вянут цветы в венке, потом из-под мышек струится пот, тело начинает дурно пахнуть…
Мария вскочила с кровати, с отвращением скинула одежды и побежала в душ. Третий раз за день.
– Нет, нет, нет, – исступлённо твердила она.
Мылась Мария долго. Тёплый душ успокоил её и приятно взбодрил. Она глянула в зеркало. Всё ещё выглядело упруго и розово. До начала увяданий было ещё далеко.
Плоть Марии подчас существовала помимо её разума. Тело её, слепленное подобно телу праматери, приносило ей немало страданий. Особенно тогда, когда она находилась в одиночестве. То, что томило её в одиночестве, в своё время можно было стереть из генетического кода. Так делали многие её сверстницы. И даже уже после катастрофы, даже год назад Бальтасар предлагал ей это совершить, зная, как непросто ей переносить тяготы плоти. Но Мария не согласилась. Ей было лет восемь, когда мать её принудили сделать стерилизацию. Мария хорошо запомнила её померкший взгляд. Ну а плоть, свою ещё молодую плоть Мария укрощала виртуальной реальностью. Оттуда, из виртуальной прорвы, она обыкновенно возвращалась опустошённая и пришибленная. Пустота, казалось, гудела в ней, как в той раковине. Так проходило несколько дней. В её существе сохранялось зыбкое равновесие. Но потом она опять впадала в беспокойство и подчас металась, не находя себе места.
Набросив простыню, Мария вернулась в спальню. Кровать не скрипнула, когда она забралась под одеяло. Тут, как всегда по вечерам, объявился АЙК. Он услужливо предложил традиционный релаксационный комплекс, который увёл бы её в виртуальную реальность. Но на сей раз Мария воздержалась – сегодня она была не в форме.
Свет стал гаснуть. Мария повернулась на правый бок, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сейчас придёт сон. Она уснёт. Она будет спать без снов и сновидений. И так до самого утра. Утро будет спокойным и неторопливым. Пресловутая корова больше не появится на экране стены – вместе с телёнком она извлекла из компьютерной программы. Пусть пасётся теперь на альпийских лугах, если это интересно Бальтасару.
Сон, однако, потёк мимо век. Почему? Неужто это АЙК будоражит сознание? Или уже привычка появилась и сознание само настраивается на эту волну?
Вспомнились последние виртуальные блуждания. Восточное воспитание не позволяло ей доходить до разнузданной похоти, но в её миражи с подачи АЙКа проникал не только Бальтасар. Неожиданно по полям фантазии недавно проскакал кентавр, и был он могуч и крепок, как и положено классическому Хирону. А в последний раз АЙК подсунул ей юношу, очень схожего с Каем. После этого она долго отмывалась, чувствуя себя гнусной фурией.
Неужели АЙК улавливает какие-то потаённые помыслы и стимулирует их, или это целиком его идеи? Своеобразная реакция, месть за неприязнь. Месть, от которой жертве трудно отказаться.
А как же Кай? Не распространяет ли АЙК ту же программу и на сына? Эта мысль ожгла Марию. Она живо вскочила с кровати, включила дисплей и переключилась на компьютер сына. Так и есть! Догадка подтвердилась, хоть и не целиком! На дисплее Кая мерцала и зыбилась старая интернетовская секс-программа. Причём низшего, третьего уровня – самое гнусное порно. Мария была шокирована.
Выключить, заблокировать, стереть, чтобы и капли этой грязи не просочилось на глаза сына, – таким был первый порыв. Тут же возник вопрос: кто позволил? АЙК? Едва ли. По этим вопросам он получает специальную инструкцию. Значит!..
Раздосадованная Мария выключила свой дисплей, оставив сына наедине с проститутками начала двадцать первого века, и устало откинулась на спинку кресла. Почему Бальтасар разрешил это? Возраст подошёл? Может быть. Но почему сразу в такое? И зачем вообще в такое? Или он следует своему опыту?..
Кай возмужал. Не потому ли он так смотрит на неё – как бы вскользь, мимо. Мысль эта слегка задела самолюбие Марии и невольно оправдала фантазии АЙКа. Ведь сама давала повод – однажды, маясь от одиночества, нарумянилась и нарядилась гейшей. Но тут же возникло и сомнение: а может ли так смотреть на мать сын? А следом явилось и подавно нечто убийственное: а может, Кай и не сын её вовсе, не кровь её?
Неожиданно вспомнилась телезапись в родильном отделении. Но не то, что пошло в эфир, а то, что было вырезано. Режиссёр посчитал, что тот фрагмент снижает остроту и искажает тему. Съёмка шла в палате, где молодые мамаши кормили грудью своих чад. Мария подошла с микрофоном к юной корсиканке. Младенец чмокал, блаженно полузакрыв глаза. Молока было так много, что он не успевал сглатывать, и оно стекало мимо. Мать, бледная и тихая, слабо улыбалась и не отводила от него глаз. И тут камера перетекла на глаза Марии. Мария увидела себя словно в зеркале. Сколько там было удивления, умиления, отрады – всего того, что порождают такие сцены. Но больше всего там было одного – зависти. Мария настолько ясно это увидела, что даже сейчас не могла сдержать стона.
Когда это всё было? Когда Кай уже двенадцатый месяц зрел в искусственной утробе.
Дельтаплан летел вдоль Пинеги с верховий к устью. Сначала река текла на северо-запад, потом к северу, затем снова на северо-запад и вдруг резко повернула на юг. Кай удивился, решил удостовериться, не произошло ли в навигации сбоя, затребовал на дисплей карту. Нет, ошибки не было. Пинега конфигурацией русла напоминала сломанную ветку.
Держа самую малую скорость, Кай направлял планер с одного берега на другой. Этими галсами он стремился охватить как можно большую территорию. Следов жизни в этих северных местах оказалось мало – меньше, чем там, где уже бывал: в Предуралье, Поволжье, на Русской равнине… На дисплее мелькали редкие вспышки. При ближайшем рассмотрении это оказывались полевые мыши да крысы.
Кай сделал запрос о радиационной обстановке. На резервном экране возникла карта региона. Внизу, прямо под ним, было чисто. Дальше к северо-западу фон усиливался. Особенно грязным оказался южный берег Белого моря. Пора поворачивать назад. Ещё сто-двести километров – и начнётся особо опасная зона. Там искать уже нечего. Разве собственный конец. Кай подал команду. Планер заложил вираж. Скорость возросла. И тут боковым зрением Кай увидел вспышку. Сигнал на экране быстро истаивал. Кай сбросил скорость и, сделав крюк, повернул назад. Сигнал вновь усилился. Дисплей, снимавший показания инфракрасной стереотрубы, фиксировал человека. Кай не медля дал команду на снижение. Навигатор «Магеллан» в считанные секунды определил характер местности и нашёл место для посадки.
Посадка прошла без происшествий. Покидая кабину, Кай оставил дыхательный комплект, зато ещё раз проверил литиевую батарейку – теперь он доподлинно знал, что значит надёжное защитное поле.
«Магеллан» показывал, что объект находится в полумиле. Кай перевёл координаты на наручный дисплей и отправился в путь.
В этой местности, как везде, во всю несло чёрную позёмку. Кай шёл вдоль реки, она шумела справа. Берег был крутой и высокий – плеск доносился едва не из-под ног. Местами путь преграждали серые гипсовые камни. Приходилось обходить их, а если валуны оказывались невелики – перебирался поверху.
Время от времени Кай замирал и отгибал край капюшона. Кроме свиста ветра, шуршания пепла да отдалённых всплесков с реки ничего не доносилось.
Началась очередная известняковая гряда. Здесь, за гипсовыми столбами, дуло меньше. Пепел не крутило, не швыряло в лицо, он осыпался сверху. Но Кай всего этого не замечал. Он сосредоточился на главном. До цели оставались считанные метры. Вьюном стелясь по каменной стене, Кай ощупывал каждую выемку, каждую складку, прежде чем поставить ногу, сделать следующий шаг. И всё вглядывался и вслушивался, тая дыхание.
Человека Кай разглядел не сразу – до того его тёмная одежда сливалась с сумраком, который клубился над скалой. Если бы не движение, не новый звук, он, может быть, ничего не заметил и попросту миновал то место. Но вот обнаружил и, укрывшись за валуном, замер. Человек стоял на коленях. Со спины разглядеть его было невозможно. Кай осторожно спустился ниже и под берегом сместился вправо. Обзор, когда он снова выглянул, заметно улучшился. Он уже смог разглядеть незнакомца в подробностях. Серый, почти как у него, комбинезон. На голове капюшон, из-под которого выбивается русая прядь. Профиль курносый, чуть вытянутые губы… Да это же девчонка – дошло наконец. Как же он сразу не сообразил! Подняв на лоб защитные очки, Кай тихо окликнул:
– Эй!
Девчонка не расслышала, увлечённая чем-то своим. Видно было, как шевелятся, что-то нашёптывая, её губы.
– Эй! – повторил Кай громче.
Девчонка обернулась, вскинула глаза, приподняла опасливо локоть, вскочила на ноги, потом снова присела, явно оберегая что-то.
– Не бойся, – медленно и правильно произнёс Кай по-русски.
– А я и не боюсь, – чуть вызывающе, глядя исподлобья, ответила она.
– Меня зовут Кай. – Он по-прежнему стоял на коленях. – А тебя?
Она помолчала, потом обронила:
– Тася, – тут же поправилась: – Анастасия.
– А можно мне посмотреть?.. – Кай повёл глазами. Она помешкала, глянула себе под ноги, потом в сторону, потом – на Кая.
– Посмотри, – сказала тихо и опустила локоть.
Кай попытался улыбнуться, но, кажется, ничего из этого не получилось. Поднялся на ноги и медленно, стараясь не делать резких движений, приблизился. Потом так же медленно присел на корточки.
Что он увидел вблизи? Бледное худенькое личико. На щеке мазок сажи. Пухлые, но бескровные губы. Большие светлые глаза, все ещё настороженные. Перевёл взгляд на землю. Её руки, тоже замазанные сажей, метнулись следом. Что же она так оберегает?
Меж камней известняка что-то желтело. Он даже не сразу понял – что. Даже недоуменно покосился на Тасю. А потом догадался – цветок.
Цветы Кай, конечно, видел. В садике на базе цвела сакура, цвёл кипарисовик, ещё что-то. Но он смотрел на эти цветы так, словно видел их на экране. Они не казались ему реальными. Иногда, правда, возникало другое ощущение. Цветы казались ему тем же самым, что и биозвери и биоптицы – все те существа, что обитали в бестиарии. Их можно было выдумать и слепить. Вот так они ему представлялись. А вживе, на земле Кай увидел цветок впервые. Там, где он высаживался, цветов почему-то не было. Или они чахли под слоем пепла, или не наступила их пора, или он просто не замечал их, что, в сущности, было одно и то же. А тут увидел и растерялся. Он переводил глаза с цветка на Тасю, с Таси на цветок и не в силах был ничего сказать. Не мог и не смел ничего вымолвить. Только чуял, как что-то сладко щекочет в груди, касается горла и достигает губ. Губы Кая дрогнули и растянулись. Он улыбался цветку, улыбался Тасе. Ему было хорошо с ними, с Тасей и с цветком, удивительно покойно и радостно. И Тася улыбнулась ему в ответ. Ещё робко, тихо, но, видя его открытость, уже не настороженно.
– Как он называется, этот цветок? – кивнул Кай.
– Мать-и-мачеха, – отозвалась Тася. – Здесь тепло, там прохладно, – она коснулась цветка. Чумазое личико Таси светилось умилением, согласием и каким-то нежным лукавством. Кай не удержался, коснулся её руки. Она не отняла, но как бы чуть ускользнула.
– О-о! – Кай приподнял палец. Расстегнул нагрудный карман. Прижмурил глаза, мол, сделай так. Тася кивнула, доверчиво закрыла глаза ладошкой. Прошло несколько мгновений.
– Теперь открывай, – шепнул Кай. Тася отняла ладонь, взглянула на Кая. Он повёл глазами на цветок. В жёлтой пушистой чашечке покоилась махонькая божья коровка.
– Ой! – вскрикнула Тася, восторженно всплеснула руками, захлопала в ладоши. Колокольчиком зазвенел смех. И столько в её облике было нежности, умиления, доверчивости и ещё не избытой детскости, что Кай в другой раз уже почувствовал себя большим и сильным.
Сидя в прозрачной капсуле, Мария снова вглядывалась в небесный морок. Четверо суток Кай добросовестно сидел на базе, видя, что у неё недомогание. Но едва ей полегчало, полетел. Улетел сегодня, наверняка унесётся куда-то завтра, в крайнем случае – послезавтра, и после послезавтра…
Казалось бы, можно было уже свыкнуться с этими отлучками, примириться с новыми обстоятельствами и положиться на карму. Увы! Чем дольше это продолжалось, тем меньше ей удавалось совладать с собой. И она никак не могла понять – почему? Предкам её не составляло труда отрешиться от земных переживаний, стоило направить мысли, как ручейки, в сторону большой реки, куда уносит всё. Раньше, кажется, и ей это удавалось. А теперь, когда она стала старше и, надо полагать, мудрее, это не выходит. Почему? Или так далеко та река? Или занесло илом ручьевины, впадающие в неё? Или, объясняя по-европейски, по-русски, с годами передался характер матушки, беспокойной и хлопотливой. «Татьяна русская душою, сама не зная почему…» Так или иначе всё реже и реже Марии удавалось отрешиться и уйти от навязчивой тревоги.
Очнувшись от невесёлых мыслей, Мария спустилась вниз, как всегда по пути проверяя системы жизнеобеспечения. Едва она зашла на пульт, раздался сигнал вызова – точно тот, кто вызывал, поджидал её. Видеосвязь на сей раз действовала. На экране возник Бальтасар. Картинка была ясной и чёткой.
Сложив руки ладонь к ладони, Мария поклонилась и мягко улыбнулась, хотя ежемесячный женский недуг ещё томил её. Бальтасар коротко улыбнулся и поздоровался. Он был явно чем-то озабочен. Так Марии показалось. Глядя в его глаза, она старалась сосредоточиться на голосе. Голос Бальтасара не изменился – это ведь не лицо. И всё-таки той мелодики, тех обволакивающих, ласкающих интонаций, которые принёс недавний нечаянный радиосеанс, сейчас не доносилось. Мария попыталась вникнуть в смысл, но что-то мешало ей, точно она, как приёмник, была настроена на какую-то иную волну. Разговор не завязался, скомкался. Мария опечалилась, однако виду не подала, по-прежнему ласково улыбаясь. Только незаметным касанием колена включила потайной генератор. Эту невинную уловку она придумала недавно и сейчас опробовала. Встречный импульс внёс помехи – экран зарябил, голос стал вибрировать, в общении возникла неразбериха. Бальтасар поморщился, сердито подёргал щёточку усов, потом скрестил руки, дескать, до связи, и исчез.
Мария облегчённо вздохнула. Уловка удалась. Но радости – увы – это не прибавило. Она ещё больше опечалилась. Ей было стыдно и горько. И закрыв лицо руками, Мария тихо заплакала.
Бальтасар научил Кая летать, провёл несколько тренировочных полётов, но строго-настрого запретил вылетать самостоятельно. Только в самом экстренном случае. Умом Мария соглашалась и принимала этот запрет. Мало ли что может случиться в полёте, неизвестно, что подстерегает на земле. Там теперь полно всякой заразы. Один опрометчивый шаг, одна неосторожность, оплошность – и может стрястись непоправимое. Умом она всё понимала. Но сердце вопреки собственной тревоге противилось. Ну как можно птенцу запретить вылетать из гнезда, коли у него окрепли крылья и сами родители готовили его к этому. Это же противно природе, даже если от этой природы мало что осталось.
Полная горьких размышлений, вины, раскаяния и обиды, Мария отправилась в бестиарий. Нет возможности покормить сына, так хотя бы той живности задать корм.
Вход в пещеру Кай наверняка не обнаружил бы, если бы шёл один, – до того он был неприметен. Согнувшись вслед за Тасей, он скользнул внутрь. На ходу потянулся к фонарику, но фонарик не понадобился: внутри оказалось достаточно светло – горела лампочка. По углам каморки теснились какие-то ящики, на крюках висели брезентовые кули-накидки. Через проём, завешанный брезентовым пологом, они вошли в помещение побольше. Тут по углам стояли кожаные и резиновые сапоги, галоши и бахилы. На вешалках висели комбинезоны, фартуки, плащи.
Миновав череду камер, Кай вслед за Тасей оказался в просторной сводчатой пещере. Здесь было светлее, чем везде, пространство освещали несколько больших ламп. В глубине угадывались какие-то перегородки. Посередине, возле каменного столба, подпиравшего свод, стоял большой длинный стол. За ним сидели люди. При появлении Кая и Таси они все повернули головы. Пришельца уже ждали.
Прежде чем привести Кая сюда, Тася бегала за разрешением. Сказала: «Погоди здесь» – и исчезла. Кай даже растерялся, не обнаружив её. Вот только что стояла здесь – и вдруг как сквозь землю провалилась. Ждал, впрочем, он недолго. Тася возникла так же внезапно, как и исчезла. Сказала: «Пошли» – и увлекла за собой.
И вот сейчас Кай оказался внутри пещеры, представ перед глазами её обитателей. Всех, кто сидел за столом, он не разглядел. Но большинство, отметил, были мужчины.
Кая жестами пригласили за стол. Кто-то подал чашку. Кай принял её, но отведать не торопился. Из похожей посудины он недавно уже пил и хорошо запомнил, как от того зелья закружилась голова и отяжелели ноги. Поднеся чашку к губам, Кай потянул носом. Запаха как будто не было. Если что и доносилось, так это со стороны – пахло дымом, какой-то едой, а ещё, видимо, мокрой несвежей одеждой и обувью.
– Не боись! – донёсся сипловатый тенорок. Настороженное молчание прервал старикан в красном колпаке, у него были странно выпученные, казалось, свисающие, как увядшие ягоды, глаза. – От нашей байны в Москву дорога есть! Пей давай. Голью можно.
– Это вода, – шепнула одними губами Тася, она пристроилась возле и сидела на самом краешке продольной скамейки.
– Чистая, – подтвердил мужчина лет сорока, на нём был потёртый капитанский китель с потускневшими золотистыми пуговицами.
Вода оказалась действительно чистой, а главное – необыкновенно вкусной. Кай такой никогда не пробовал. Даже на дно заглянул, когда не осталось ни капли.
– С глубины водицка-то, – снова по-петушиному вскинулся старикан. – Проверена. Никакой в ней заразы.
Кай благодарно и понятливо кивнул.
– И тебя мы проверили, паря, – старикан повёл своими вислыми глазами. – От нашей байны в Москву дорога есть! А как же!.. Была бы грязь на тебе… – он покачал красным колпаком. – У нас с этим строго…
– Это он о контроле, – пояснил капитан и мазнул ладонью по рукаву, как бы стряхивая невидимую грязь.
– А ты бы, контроль, боталом-то не махал, – неожиданно донеслось с противоположного конца. Голос был хриплый и злой. Кай незаметно опустил левую руку, готовый в любой момент коснуться пояса. Капитан недоуменно оттопырил губы, отчего усы его встопорщились, повернул голову. Сухощавый, с хищным носом мужчина, примерно того же возраста, смотрел на него исподлобья. Как и все обитатели пещеры, он был измождён и бледен, но на лице его виделось какое-то особое страдание.
– Или забыл всё? – он сделал паузу. – Всю бдительность? Все присяги? – и точно приговорил: – Вот так всё и профукали, мать вашу!
– Степан! – покачала головой крупная круглолицая женщина. Она сидела посередине между мужчинами. Степан слегка ворохнул плечом, но взгляда не отвёл.
– Ты чего волну гонишь, браток? – миролюбиво отозвался капитан. – При чём тут это? – он искренне не мог взять в толк, в чём и почему его винят.
– А притом, – не сбавляя тона, резанул Степан. – Язык надо за зубами держать! – и не отводя от капитана глаз, кивнул на Кая: – Ты знаешь, кто он такой? А?
Кай вытянулся, напружинил ноги.
– Да вижу, – пожал плечами капитан. Тася при этих словах согласно закивала.
– Ни хрена ты не видишь, – Степан гнул своё. – Может, он из тех… Из «санитаров»… Не слыхал? То-то. А коль не в курсе – лучше помалкивай. – И уже явно для всех подытожил: – Не успел чужой зайти – всё уже выложили. Вот такие ухари и в штабах сидели. Всю Россию про…
– Степан, – поморщилась женщина, заглушая концовку, которую тот произнёс сквозь зубы. Но капитан, видать, понял.
– Ну, ты! – вскинулся он и вскочил с лавки. – Когда ты… когда ты… – я в отсеке горел.
– Горел бы, так головешка осталась, – врастяг и чуть лениво бросил Степан. – Что ты нам лапшу-то на уши вешаешь!
– Нэ харашо, – вклинился в перепалку густой баритон. Это подал голос крупный мужчина с южным обличьем. Он пучил большие чёрные глаза и гневно теребил короткую седую бороду. – Нэ харашо так госта встрэчат.
Старикан, из-за словоохотливости которого разгорелась перепалка, обрадованно закивал. Что-то шепотнула Тася. Поддержала общее настроение и та дородная женщина:
– Некрасиво, Степан. Правда.
На сухом лице Степана заходили желваки. Он прикусил губу, покосился на женщину, потом метнул острый взгляд в капитана.
– Да? – тут же вскочил, отшвырнул миску. – Спелись? Ну и хрен с вами! Делайте что хотите! Для вас же… – и стремительно кинулся прочь.
Минуту-другую над столом стояло неловкое молчание. Потом – слово за слово – скованность ослабла. Перед Каем поставили глиняную миску, стали расспрашивать. Отвечал он односложно, стесняясь своей неправильной, как ему казалось, речи. В иных обстоятельствах и другой среде такую манеру даже одобрили бы, сочтя за взвешенность и основательность. Но только не здесь. Тут это воспринималось прежде всего как недоверие. Кай понял это, перехватив несколько взглядов и реплик. Но ещё раньше общее настроение уловила Тася. Она нашла под столом руку Кая и тихонько пожала её. Этот знак ободрил Кая. Он покосился на Тасю, благодарно прищурился. Стеснение как-то само собой рассеялось, он увлёкся, осмелел и честно и подробно рассказал всё, что знал.
Упоминание о русской бабушке, которую он, правда, никогда не видел, обрадовало хозяев. Тем более что вышла она из этих самых мест. Удовлетворило их и то, что мать учит его русскому языку. Моряк даже отметил, что она, должно быть, блестящий педагог, а он, Кай, – отличный ученик. Кай зарделся, смущенный похвалой, – он не ожидал такой оценки…
А вот упоминание об АЙКе слушателей насторожило.
– Ровно пёс цепной, – заключил старик.
– Хуже, – отозвалась дородная женщина.
Кай мысленно потирал руки – слышал бы это сам АЙК.
И ещё одно озадачило обитателей пинежских пещер – деятельность Альпийского центра. Они пришли к выводу, что центр не ищет контактов вне своей структуры и не пытается наладить связь с такими, как пинежане, отшельниками.
– Но почему? – пытался понять дотошный капитан. Тут же начинал строить версии, сбивался, задавал новые вопросы.
– Вера Мусаевна, – шепнула через стол Тася и показала глазами на чашку. Женщина поняла её.
– Дебальцев, – она подняла руку, – дай человеку поесть. Потом…
– И вады ему, Вэра. Вады, – добавил седобородый. – Понравилась, дарагой? Да?
Кай смущённо кивнул. Столько внимания к себе он никогда не испытывал, как не видал столько устремлённых на себя глаз.
– Эта карневая вада, – пояснил седобородый. – Винаград такую любыт. Вах!
– Наши поганки тоже… – встрял старик.
– Не поганки, Пахомыч, – поправила Тася, – шампиньоны.
– А хрен один, – отмахнулся Пахомыч. – Были бы скусны, – и к Каю: – Скусны?
Кай показал глазами в миску – эти?
– Оне, оне, – кивнул Пахомыч, его глаза, казалось, запрыгали, как на резиночках. Кай одобрительно кивнул.
– У нас целая гряда, – улыбнулась Тася. – Я покажу, – и тут же осеклась: – Можно?
Все закивали – чего там, конечно можно. Настороженность явно прошла. А Пахомыч снова повернул на своё:
– Маслица бы к ним, – мечтательно всхохотнул он. – Постного. Да лучку. А, Самвел?
– Нэ, – не спеша отозвался седобородый. – Смэтана и чут-чут кинза или риган.
– Ну, завели, – покачала головой Вера Мусаевна. – Чего вы?!
– А и то, – Пахомыч снял свой красный колпак и открыл обширную лысину. – Была у старика коровка, да остались от неё рожки да ножки. Му-у, Бурёнушка!
Это было забавно, что изобразил Пахомыч, но никто почему-то не улыбнулся. Наоборот. Потемнели и без того тёмные чуть раскосые глаза Веры Мусаевны. Прикрылся волосатой пятернёй Самвел. Насупился ещё минуту назад энергично потрясавший руками Дебальцев.
При виде этой унылой картины Кай с Тасей озадаченно переглянулись: с чего бы это? Они никак не могли взять в толк, отчего так разом пригасло застолье. Неужели из-за какой-то пусть даже не совсем удачной шутки. Они и представить себе не могли, эти два юных человека, какие мысли и чувства может всколыхнуть всего одно упоминание, всего одно слово. Память о детстве, о доме, о тишине деревенского утра, о духе парного молока. Вот что напомнило этим немолодым уже людям, которые жили ещё до катастрофы, одно только слово «корова». Вот что так внезапно вывело их из себя, словно они с маху ударились о глухую стену.
После этого все как-то спохватились, засобирались по своим делам, причём молча так, без объяснений. Тася с Каем остались одни. Тася стала убирать со стола. Кай взялся помогать ей. А потом Тася повела его по пещерам.
Жилых каморок оказалось немного. В сухой – спальной – стояли топчаны, перегородки. Неподалеку, за переходом, располагался лазарет.
– Там двое, – объяснила Тася. – Мальчонка один, Лассе зовут, он саам. Прибился прошлой осенью. А ещё кореец. Пак. Он коммерсант. Приехал с образцами да так и застрял. Ухаживает за ними Вера Мусаевна. Она врач, родом из-под Казани. В наши места попала случайно. Ну, и застряла. Как и другие…
В хозяйственные камеры они не заходили.
– Там склад, там баня, Самвел зовёт термой – чудно! – там кладовка продуктовая, – поясняла Тася.
Камера, где выращивались шампиньоны, оказалась в конце пещерной цепи. Грибницы, белея шляпками, спускались каскадами, словно застывший водопад. Каю это напомнило икебану[11], которой мать занимается в зимнем садике. Мысль о матери слегка задела его, но тут же пропала, тем более что Тася потянула его дальше. Она что-то говорила о гидропонике, о каких-то дренажных системах. Каю было удивительно, сколь серьёзно и вдохновенно она об этом рассказывает. Слушал Кай в пол-уха, всё больше разглядывая её ясные глаза, завиток волос, выбивавшийся из-под синего беретика, её порхающие губы. То ли Тася заметила эту рассеянность, то ли иссякли её научные знания, но она повернула по-другому – принялась расхваливать мужчин, которые всё так толково устроили.
– А кто они? – уточнил Кай.
– Самвел был здесь в экспедиции. В этих пещерах. Спелеолог – так, кажется, называется. Из Армении он.
– А тот? – мотнул головой Кай. Тася поняла его.
– Шаркун-то? Шаркун такой, – она начала одно, но повернула по-другому. – У него все умерли – и мать, и жена, и дети. У него на руках. Все. Может, потому…
Тася насупилась. Кай не торопил, лишь кивнул.
– А мастер он – во! – Тася показала большой палец. Кай никогда не видал такого жеста. – Лампы, тепло – это всё он, Степан. Видел там, наверху, ветряк? Нет? Ещё увидишь. Это его работа, Степана. Хотели плотинку строить на реке… Он инженер, Степан, по электричеству. Да лёд ведь… Зимы-то стали – вон какие. Долгие, студёные. А ветров, говорит, на сто лет…
Тася снова умолкла и задумчиво прищурилась.
– А Дебальцев? – напомнил Кай.
– А с Дебальцевым они ладят. – Тася ответила чуть невпопад, но тут же поправилась. – Он военный, Дебальцев. Видно же… Офицер. – И снова отклонилась, видимо, вторя своим мыслям. – Когда работают – всё путем у них… Чего они сегодня? Никак не пойму.
– И давно он здесь?
– Дебальцев-то? С год уже. Он знаешь какой… Узнал о военном складе – тут километрах в сорока часть стояла. Так он оттуда чего только не перетаскал. Форму, бушлаты, сапоги. Вот этот комбинезон. Специально подбирал для меня. У него, говорит, даже ракета боевая есть. Я, говорит, ещё на боевом посту. Вот.
Тут Тася смешно всплеснула руками:
– Ой, и разболталась я. Сама удивляюсь. Честное слово.
Она потеребила воротник комбинезона, оправила беретик, потом ни с того ни с сего скинула. Волосы у неё были не очень густые, но светленькие и аккуратные. Кай пригладил свои – они были того же цвета, только гуще. Ладонь соскользнула на глаза. Один оказался закрыт, а другой смешно таращился меж растопыренных пальцев. Тася прыснула.
– А у меня и платье есть, – похвасталась она и совсем по-детски покачала головой. – Вера Мусаевна перекроила. Из своего.
Так, то останавливаясь, то снова шагая – где внаклонку, где в полный рост, – они обошли почти все закутки. И всё время при этом переговаривались, хотя больше говорила Тася.
– Раньше мы жили в старых пещерах, – рассказывала она. – Это километров десять отсюда. А потом эти обнаружили. Самвел с Шаркуном наткнулись. Давно уж… Лет семь, наверное. Здесь суше. Самвел говорит, здесь люди жили шесть тысяч лет назад. Представляешь!
В очередную камеру пришлось ползти на четвереньках. Зато там, по уверениям Таси, можно было встать в полный рост. Но Кай так и не сумел этого сделать, до того был поражён, когда поднял глаза. Фонарик высветил ледяные наросты. Сталагмиты и сталактиты, устремлённые друг на друга с пола и потолка, образовали причудливые скульптуры и сияли красным, жёлтым, зелёным, синим – всеми цветами радуги, которую эти двое юных людей никогда не видели. Так, стоя на коленях, Кай и любовался этой дивной картиной. Его поза была красноречивее всяких слов. Тася, довольная произведённым эффектом, широко улыбалась. А Каю неожиданно вспомнилась русская сказка. Сказку о хозяйке медной горы в их медных Уральских горах когда-то читала ему мать.
Мария сидела за пультом неподвижно, затаив дыхание. В ожидании она вся вытянулась и теперь звенела, как до предела натянутая струна, только никто этого звука не слышал. Уже миновали все оговорённые для возвращения сроки – Кая не было. Не менялось изображение камер наружного наблюдения. Молчали пеленгаторы дальнего действия. Безмолвствовал датчик неведомо где находившегося дельтаплана.
Утром, перед полётом, они, как всегда, договорились, что Кай не станет подавать никаких сигналов. Но если что-то случится, возникнет какая-то неожиданность, непременно даст о себе знать. С той минуты прошло больше полусуток. Сигналов не поступало. До поры до времени это поддерживало уверенность: значит, всё нормально. Но к вечеру молчание обернулось изнанкой: нет сигнала – значит, не успел подать…
Давно-давно в лаборатории Бальтасара Мария увидела обезьянку. Она была опутана по всем лапкам тугими ремнями, а в голову её, тоже плотно прихваченную, были вживлены электроды. Поначалу в глазах шимпанзюшки стояло недоумение – ей было неловко, неудобно, всё мешало, сдавливало её. Потом в какой-то миг глаза её остановились, словно она прислушивалась к тому, что происходит у неё внутри. Это когда рука в перчатке начала поворачивать рычажок реостата. А потом…
Мария зажмурилась. Всем своим существом, всей шкурой она почувствовала, как в мозгу, её воспаленном, казалось, пронизанном острыми спицами мозгу, растёт и растёт чудовищное напряжение, словно кто-то неведомый поворачивает колёсико реостата.
Ну зачем? Зачем она согласилась на эти тайные полёты? Почему не открылась Бальтасару? Отчего не посоветовалась? Она плохая мать! Слабовольная! Недалёкая! Неразумная! Непутёвая! Вот за то, верно, и наказана.
Часы показывали полночь. Наступил Час Мыши. Сидеть за пультом стало невыносимо. Мария тяжело поднялась и, покачиваясь и шаркая туфлями, поплелась к чёрному дивану.
Долго Мария сидела неподвижно, уставившись в стену. Мыслей не было. Просто взгляд зацепился за какую-то щербину на светло-серой панели и не в силах был двинуться дальше. Оцепенение нарушил какой-то звук. Мария вздрогнула, пошарила глазами. Это упал на пол кодовый ключ, который она машинально вертела на пальце.
Подняв ключ, Мария глянула на часы. Одна минута первого. Она снова отвернулась к стене. Поискала щербину, где так спасительно укрылся взгляд. Обшарила все ближние и дальние уголки. Однако щербины не оказалось, точно исчезла или её и вовсе не было. Она снова перевела глаза на часы. Они по-прежнему показывали минуту первого. Мария решила, что ей мерещится, что-то со зрением, зажмурилась, тряхнула досадливо головой. Стрелки стояли на том же месте. Мария в страхе вскочила – не хватало только сойти с ума – кинулась к пульту, схватила часы в руку.
Это был старинный, чуть ли не столетней давности кварцевый хронометр. Часы принадлежали Бальтасару, а прежде его дедушке, и он очень дорожил ими. Однако как-то раз, проиграв шутливое пари, он вынужден был расстаться с реликвией. Видя его обескураженный взгляд, Мария попыталась всё превратить в шутку, отказывалась от залога. Но Бальтасар остался непреклонен – уговор дороже денег, – хотя ясно было, что он расстроился. Со временем огорчение прошло. Но навещая Марию и сына в их отдалённом гнездовье, он первым делом справлялся о здоровье, а затем о хронометре. Элемент, на котором работал часовой механизм, Бальтасар подзаряжал самолично. Питания того кварцевого пятачка хватало от визита до визита. С последнего приезда Бальтасара прошло уже девять месяцев. Батарея села. Вот часы и остановились. Только и всего. Так сказала себе Мария.
Увы. Это простое убедительное объяснение её не утешило. Нет! Часы не потому остановились, что кончилось питание. Они показывают верно! На земле сейчас Час Мыши, долгий серый Час Мыши, который будет длиться и длиться, и, быть может, ему не будет конца, этому часу. Или будет, когда глаза её, Марии, уже покроются пеплом, серым мышиного цвета пеплом.
Вернувшись на диван, Мария закуталась в пончо и прилегла. Взгляд – тяжёлый, усталый взгляд – упал на портрет сына, висящий на стене, тогда Каю было лет пять. Неулыбчивое серьёзное лицо, грустные глаза.
– Где ты, мальчик? – прошептала Мария. – Что с тобой?
Опять припомнились те не вошедшие в телепередачу кадры, свои глаза, жадно и завистливо устремлённые на новорождённого, на ту сморщенную некрасивую мордашку, на этот заляпанный зелёнкой пупок. Может, вот то, что они с Каем, мать и сын, не были связаны пуповиной, и стало причиной Каевой отчуждённости. Может, не связанный с утробой, он так и не привязался к ней, Марии. Как тот астронавт, который вышел в космос, забыв пристегнуть фал.
Сиротская печаль охватила Марию. Ничего-то у неё в жизни не было. Ни обряда надевания пояса на пятом месяце. Ни раковины, зажатой в ладони во время родов. Ни дома настоящего, куда её привезли с младенцем. Ни мужа, с которым, точно створки одной раковины, они согревали бы этого несмышлёного моллюска… Ничего, ничего, ничего…
А сейчас? Кто она сейчас? Женщина, у которой взрослый сын, но которого она не рожала. Что ей прилично носить – одеяние матери или кимоно с незашитыми рукавами, присущее молодой незамужней женщине? Или, может, теперь и вовсе не надо думать об этом?
Мария судорожно поежилась и прикрыла глаза.
Когда Каю было столько, сколько на этом фото, она читала ему «Кодзики» – древние японские мифы. Он слушал вот так же серьёзно и внимательно, не отводя от неё глаз. Дошла она до того места, когда богиня солнца Аматэрасу, удручённая дурным поведением бога-воина Сусаноо, затворилась в чертогах.
– «Дверь жилища в Гроте Небесном за собой затворила и там осталась, – прочла она. Кай слушал, напряжённо прищурившись. – Тогда во всей Такамагахара – стране Высокого Неба – стало темно, вся страна погрузилась во мрак». Мария умолкла, не решаясь читать дальше. Не было, казалось, смысла читать дальше. И тут раздался голосок Кая.
– Мама, – не то спросил, не то заключил он, – Аматэрасу – это ты?
Тогда Мария промолчала, только прижала его к груди. А сейчас? Что бы сейчас она ответила? Губы Марии задрожали, из глаз брызнули слёзы.
Нет, мальчик мой, я не Аматэрасу. Я лишь пушинка на небесном платье богини Аматэрасу. Да что пушинка – много мне чести – мышь, что трясётся в тех чертогах, в глухом каменном гроте и скоро тоже превратится в камень, как несчастная Сае-химэ[12].
Проснувшись, Кай никак не мог взять в толк – где он. Каменные неровные своды. Зыбкий призрачный свет. Брезентовый полог. Топчан. Два диковинных одеяла. Наконец вспомнил – в пещерах. Глаза, обтерпевшись, различили напротив, на другом топчане, Тасю. Слабо мерцал лоб, дальние отсветы очерчивали остренький носик, полураскрытые губы. Приподнявшись на локте, Кай долго вглядывался в Тасино лицо. У неё было чуть обиженное, печальное выражение. От взгляда ли Кая, от каких-то своих видений Тася беспокойно зашевелилась, забавно зачмокала. Кай поднялся, опустил ноги. Стопы нащупали какую-то обувь. Тапочки – вспомнил он. Комбинезон он с вечера снял в прихожей. С поясом помешкал, но тоже там оставил вместе с блоком батарей. На нём остался спортивный костюм да носки. А тапочки – самодельные брезентовые тапочки на войлочной подошве – ему подала Тася.
Поправив на Тасе съехавшие одеяла, Кай двинулся на свет. Оттуда издалека доносились слабые голоса – значит, кто-то из обитателей уже поднялся.
О матери Кай подумал вскользь. Он предупреждал, что если припозднится, заночует прямо в дельтаплане. Ему казалось, что этого вполне достаточно, чтобы мать не беспокоилась. А выходить на связь, как договаривались, он обещал только в экстренном случае.
За столом в том же самом большом сводчатом зале сидели четверо – Самвел, Дебальцев, Шаркун и Пахомыч. Кай поздоровался – ему кивнули в ответ. Пахомыч мотнул своим красным колпаком, дескать, давай ко мне. Но Кай устроился возле Самвела. Тот что-то рисовал на обрывках бумаги. Кай покосился – это были фигурки человечков и животных.
– Что это? – не удержался Кай.
– Пэтроглифы, – обронил неспешно Самвел. – В пэщэре адной. – Он сделал паузу. – Была стаянка. – Опять помолчал. – Пэрвабытнага чэловэка. – Усы и борода надолго закрыли его рот. Наконец снова разомкнулись. – Шест тысач лэт назад. – Казалось, больше ничего не последует. Однако после долгой паузы Самвел снова оживился. В голосе его чувствовалась затаённая гордость: – Я пэрвий аткрыл. Ныкто нэ видэл. До мэня.
– Зачем вам? – спросил Кай. – Это?
– Каждый сходит с ума по-своему, – встрял Шаркун. – Слышал про Робинзона? Он царапал дни. Вот и этот… Мартышкин труд называется, – заключил он.
– Нэ, – Самвел пропустил слова Шаркуна мимо ушей. – Я историк, дарагой, архэолог. А эта исторыя, – он похлопал по бумаге. – Нэ калэндар. Эта чэловэчэский слэд. Его душа. – Паузы он делал как заблагорассудится. – Чэловэка.
– Первобытные царапали на стенах, а наши вон на собственных физиях. – Это хмыкнул Пахомыч, он повёл глазами на Дебальцева и Шаркуна, которые сидели по разные стороны стола. У Дебальцева была ссадина на щеке. У Шаркуна – синяк. Те не удостоили его ни взглядом, ни словом.
– Лубая находка важна, дарагой, – сказал Самвел, продолжая работу. – Чэловэчэство нэ кончылос. Ано абрэтает знаныя. Дажэ в такые пэриады.
– Человечество, – скривился Шаркун. – Где твоё человечество? Ты, что ли?
– И я, и ти, и он, – спокойно ответил Самвел. – У Ноя тожэ било нэмнога…
– Всякой твари по паре, – усмехнулся Шаркун.
– М-м! – поднял палец Самвел. – И вижилы.
– Ты видел? – Шаркун не унимался.
– Ноя – нэт. А Кавчэг – да. Я радылся на Араратэ. Там астанки Кавчэга. Я видэл. – Самвел сделал паузу. – У нас тожа кавчэг. Толька камэнный. И думаю, – он опять поднял палец, – нэ эдинствэнный. – И уже тихо, но твёрдо заключил: – Выплывэм.
– А зачем? – Шаркун встряхнул руками. – Зачем он нужен, этот дерьмовый мир, это дерьмовое человечество! Тысячи лет, а всё жить не научились. Как кроты в потёмках. И каждый раз с чистого листа. Зачем?!
– Всё собачишься? – раздался густой сердитый голос. К столу – никто не заметил – подошёл облачённый в чёрную хламиду старец. Кай вскинулся. Это был тот, кого он видел на плёнке – Флегонт. Кай не мог ошибиться.
– Не тобой создано – не тобой и кончится, – старец долбанул в пол посохом. – Вот такие неслухи и сгубили… Молиться надо. Молись, греховодник! Рожа-то пошто корябана? – бросил тише и опять возвысил: – Молись! И я с тобой! Вот и вымолим!
– Аха, – слегка принишкнув, встрял Шаркун. – Дырка на небе откроется.
– И откроется! – возвестил Флегонт. – Верую!
– От бублика, – шепотнул вбок Шаркун. Но Флегонт не расслышал или сделал вид, что не расслышал.
– Ты из каких будешь? – обратился он к Каю. – Из наших али из китаёзов? Лопочешь, рекут, маленько инако, а обличьем, кабыть, русак.
Кай пожал плечами – он и сам толком не представлял.
– Ну ладно, паря, потом… – Флегонт сел за стол. – Где бывал? Что видел?
Кай помешкал, не зная, что сказать.
– Разрушено всё, – как-то виновато сказал он. – Всё и везде.
– И Москва? – выдохнул Дебальцев. В голосе его было то же, что недавно и у матери. Словно он давно держал этот вопрос, но до последнего таил.
– Да, – кивнул Кай. Он специально слетал в те места, и то, что ненароком обронил, отвечая матери, подтвердилось. Особенно поразила Кая встреча с одной убогой. Она лежала среди пепелища на ворохе тряпья, тело её покрывали струпья и язвы, из лохмотьев выглядывала голая грудь. «Я – Москва, – скалилась она. – Я – Москва, – поводила она бельмами. – Вот Кремль. – Она сжимала грязными ручонками вялые груди. – Вот Спасская башня. Вот Боровицкая. Вишь, звёзды какие! – тщедушное телишко её сотрясало судорогой. – А вот салют». – Разбрызгивая слюну, она плевала в свинцовое небо.
– Всё в развалинах, болотина кругом, затягивает всё, – добавил Кай. Известие это восприняли по-разному. Шаркун выругался – выругался не то зло, не то удовлетворённо. Пахомыч покачал красным колпаком – смысла в его всегдашней присказке «От нашей бани в Москву дорога есть», похоже, не стало. Самвел оторвался от альбома, насупил седые брови. А Дебальцев принялся строить догадки.
– Угли тульские и торфяники выгорели, вот воды и потянулись в пустоты. Там же каналы кругом, водохранилища… Да и реки забило. А водопроводы… – Дебальцев кулаком ударил в ладонь. – «Сработаны ещё рабами Рима» – половина воды в почву уходит…
– «Уходит», – передразнил Флегонт. – Ересь это! – он извлёк из торбы, перекинутой через плечо, толстенную книгу. – Ересь, реку! Москва – бл…дь! Вот тут, – он опустил книгу на стол, – всё о ней, о Москве. – Раскрыл крышку, перекинул несколько слоёв страниц, ткнул пальцем. – Вот гляди, что в Писании сказано: «Великая блудница». – Поднял глаза. – Вот что это за город. Это не город человеческий, это Содом и Гоморра. Город, который сделался обиталищем бесов и пристанищем всему нечистому духу. Москва…
Флегонт сделал паузу, ожидая не то возражений, не то вопросов. Никто не обронил ни слова. Тогда он снова обратился к фолианту:
– «И пришёл один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великой блудницею, сидящею на водах многих…»
– «На водах многих», – как эхо, отозвался Дебальцев.
Флегонт приподнял бровь, но чтения не прервал:
– «…И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами». – Палец старца скользнул ниже. – «Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена…» – и ещё раз палец миновал несколько строк. – «Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».
– Неужто это о Москве, – качая головой, выдавил Дебальцев. – Не могу поверить.
– Ха, – вскинулся Шаркун. – Фома неверующий! – чуть появился повод снова уесть капитана, он не упустил: – Семь гор – семь московских холмов. Не ясно, что ли?
– Допустим, – не реагируя на тон, отозвался Дебальцев. – А зверь? Зверь этот багряный?
Шаркун хмыкнул.
– Старый, – он кивнул Флегонту, – как там у тебя про зверя? Скажи ему.
Флегонт помешкал, решая, стоит ли на такое отзываться, но, переведя глаза на Дебальцева, кивнул:
– «…сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами».
– Во! – вскинул руки Шаркун. – Про семь голов уже ясно – холмы. А зверь багряный, – он победительно обвёл всех взглядом. – Кремль! Кирпичные стены. Усёк, якорёк, нет? Рога, – Шаркун состроил пальцами рожки, – башни кремлюхины. А имена – да неужели не ясно? – там же могильник в стене. И все эти жмурики – ха-ха-ха! – богохульники!
От этих слов, каких-то неуместно вздорных, ёрнических и в то же время беспощадно-убедительных, все разом оцепенели, даже, кажется, Флегонт. Один только Дебальцев всё мотал головой.
– Да за что? Почему? По какому праву? – свистящим шёпотом, ни к кому конкретно не обращаясь, восклицал он.
– А по заслугам! – наконец отозвался Флегонт. – По заслугам, мореход! – и сердито ткнул пальцем в книгу: – «…ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши её».
Флегонт молча обвёл всех строгим, суровым взглядом и снова склонился к Писанию:
– «И услышал я иной голос с неба, говорящий: выйди от неё, народ Мой, чтобы не участвовать вам в грехах её и не подвергнуться язвам её, ибо грехи её дошли до неба, и Бог воспомянул неправды её».
И в другой раз Флегонт обвёл всех сумрачным взором:
– «Сколько славилась она и роскошествовала, столько воздайте ей мучений и горестей. Ибо она говорит в сердце своём: „Сижу царицею, я не вдова и не увижу горести!“ За то в один день придут на неё казни, смерть и плач и голод, и будет сожжена огнём, потому что силён Господь Бог, судящий её».
Оторвавшись от Писания, старец в третий раз оглядел застолье.
– Вот ваша Москва. Блудня – она и есть блудня. За то и уходит в тартарары. Туда ей и дорога.
– А детки-то? – никто не заметил, как возле стола очутилась Тася. – Детки-то? Младенцы? Матери их? Они-то в чём провинились?
– А все виноваты, – пыхнул глазом старец, – и отцы и дети… Ещё святитель Аввакум рек, что все на Москве в блуде погрязли. Место такое…
– Неправда, отче! – Тася тряхнула светлой головкой. – Неправда! А Аввакум твой злой. Только любовь и милость спасут человека. Так ведь в Писании…
– Спасли… – хмыкнул Шаркун, поводя головой, – полюбуйтесь, дескать.
Тут все сникли и примолкли. В тишине было явственно слышно, как за пологами, прикрывающими вход в пещеру, неустанно и грозно рокочет ветер. Этот ветер годами тянул гарь, гнал тучи сажи и пепла и, казалось, не оставлял смертным никаких надежд.
Погасив огни, Мария всю ночь прислушивалась к шорохам, отдалённым звукам и шумам. Стравит ли в гидросистеме воздух, щёлкнет ли термореле, взметнётся ли в зимнем садике Алконост – она мигом вскинет голову: не Кай ли? Застынет, вся обратившись в слух, судорожно всхлипнет – нет, не Кай – и, обессиленная, опять падёт на подушку.
Наступило утро. Это Мария поняла по сердитым вспорхам Алконоста и отдалённым шумам из бестиария. Пора было вставать, идти задавать корм. Но сил никаких не было, и Мария лежала, ни одним шорохом не давая повода для звукового реле.
Сколько прошло времени – Мария не ведала: может, час, может, два. Ощущение времени, с годами притупившееся, сейчас, казалось, вообще утратилось. Или, может, она забылась, обессилев от ожидания.
Сигнал, а точнее понимание того, что её вызывают, дошёл не сразу. Вызов повторился. Только после этого Мария встрепенулась и ощупью кинулась к пульту.
– Кай, – выдохнула она и, не дожидаясь, когда начнётся световая осыпь, нащупала на пульте выключатель подсветки. Нет, это был не Кай. Вызов шёл из Центра. На экране появились позывные Бальтасара.
Мария села за пульт и тяжело вздохнула. В другой раз она непременно глянула бы в зеркальце, оправила бы волосы. Но сегодня ей ничего не хотелось. Чего скрывать, зачем юлить. Пусть всё будет так, как есть. Она всё расскажет, ничего не утаит. Даже и то, что принадлежит не только ей. Но тут уж ничего не поделаешь. Придётся переступить. В конце концов отец вправе знать, что происходит, что произошло с его сыном.
Неожиданно для Марии ни поступаться чем-то, ни переступать через что-то ей не понадобилось. Возникнув на экране и поздоровавшись, Бальтасар высказал предположение, что Кай, очевидно, на маршруте. Ей ничего не оставалось, как кивнуть. Для подтверждения не нашлось даже слова. Чего тут было больше – усталости или растерянности – Мария и сама не знала. Это определил Бальтасар. Он стал успокаивать её, утешать – такой, догадалась она, был у неё вид. Говорил Бальтасар о пустяках, как заговаривают с ребёнком, когда пытаются его утешить. Вспомнил, какую смешную нецке они купили в Киото – пузатого лукавого мандаринчика с бутылочкой сакэ. Потом напомнил про парижский ресторанчик, где висели смешные рисунки Жана Эффеля и где им подали настоящую паэлью[13]. К чему он ведёт, Марии было невдомёк.
А когда Бальтасар помянул «их» ручей – и вовсе смешалась. Смущённо опустив ресницы, она отдалась этой упругой речи, которая текла, как струистая вода, ласково, вольно, обжигающе и полноводно. Её, словно лёгкую тростинку, вовлекло в поток, и она закружилась в этом бурно-нежном водовороте. И вот тут, когда у неё затрепетали губы, Бальтасар почти мимоходом, как бы ненароком, вскользь и между делом, как умел делать только он, сказал самое главное: через неделю будет смена. Мария даже задохнулась, боясь поверить, что не ослышалась.
– Через неделю будет смена, – повторил Бальтасар и добавил: – Пару недель ты и Кай погостите в Альпах.
«Ты и Кай». Это о ней и о сыне. Бальтасар знает, он ни в чём не сомневается. Он знает, что с Каем всё в порядке и что скоро они все встретятся. Тут Мария наконец улыбнулась. Улыбнулась чуть виновато и, наверно, жалко, как бы стесняясь и винясь, что вот совсем разучилась улыбаться.
– Обещал осенью, а теперь вот-вот…
Восточные глаза её совсем затемнели, переполнившись, – она боялась сморгнуть.
– А Кай где-то заночевал, – чуть невпопад сказал Бальтасар. – Он вот-вот вернётся. Я уверен.
– Да-да, – едва заметно кивнула Мария, боясь расплескать слёзы. – Он в дельтаплане заночевал. Мы договаривались.
О том, что договаривались не связываться, она умолчала: неловко было признаваться и как бы подтверждать недавнее недоверие. Тем более сейчас, когда Бальтасар был так великодушен и ласков.
Она поднесла к глазам платок. Бальтасар сделал вид, что ничего не заметил.
– Итак, госпожа Китаноката, вас ждут Девять врат[14], – так, шутя, Бальтасар называл Альпийский центр. – Я буду встречать вас в косодэ и в гэта на высоких подставках.
Мария прикрыла ладошкой рот. Он всё перепутал, Бальтасар. Гэта на высоких подставках – обувь бедняков, идущих в ненастье. Знатный человек, тем более император, перемещается в крытых носилках – ему не страшна никакая непогода. А с косодэ и вовсе смешно – это женское кимоно.
Догадавшись, что допустил промашку, Бальтасар тотчас, не теряя улыбки, всё переиначил:
– Тогда это курорт Куруидзава. Я буду встречать тебя в камисимо[15] и в шляпе с ленточкой. Помнишь?
Мария счастливо прикрыла глаза: фешенебельный горный курорт, где они провели почти три месяца, готовясь к «сбору семян» – как не помнить!
Это были месяцы тонкой любви, страсти, углублённого взаимопознания. Это были месяцы восторга и ликования, месяцы удивительного покоя и доверия. Сто дней они были неразлучны и ни в ком не нуждались. Что иногда разлучало их, так это её затяжные месячные. В знак того, что сегодня у неё «день удаления», Мария писала на ленточке иероглиф и вплетала её возле виска. Когда дни разлук проходили, ленточку снимал Бальтасар. С этого начинался обряд раздевания, который он называл «открытием плода любви».
Однажды, поглощённая страстью, Мария забылась и в исступлении сделала то, что у них с Бальтасаром было не принято. Такое, по его разумению, могла допустить дзеро, даже таю[16], даже гейша, но никак не она, его возлюбленная.
Он твёрдо сказал это. Более того, своё недовольство подчеркнул тем, что ленточку с надписью «день удаления» приколол на свою шляпу и не снимал её до позднего вечера. Мария была смущена и расстроена. Она корила себя, стыдила, хотя до конца так всего и не поняла. Бальтасар никогда не слыл пуританином – ни дома, в Аргентине, ни в Европе. «Лучше много хлеба, чем мало вина», – смеялся он. При этом всегда был волен и раскован и, как она слыхала мимоходом, в начале парижской юности не обходил стороной и Пляс Пигаль[17]. А тут – негодование и ревность. Отчего? Усомнился в верности? Но у неё и в мыслях не было иного. Удивился той неожиданной ласке? Но разве она так уж противоестественна? Новая ночь их примирила. Однако с тех пор Мария накрепко запомнила, что можно и чего нельзя, и головы своей больше не теряла.
Экран замерцал. Как не раз бывало, сеанс закруглил спутник. Прощаясь, Бальтасар ещё раз напомнил о встрече и о шляпе с ленточкой. Мария улыбнулась и, сложив руки перед собой, поклонилась.
Экран погас. Связь оборвалась. Однако Мария долго вглядывалась в этот матовый прямоугольник, словно там всё ещё угадывался силуэт Бальтасара.
Как замечательно, что он вышел на связь. И именно в такой момент. Он, верно, почувствовал, как ей одиноко, как тоскует её сердце. И до чего же замечательно, что через неделю состоится встреча. Слёзы облегчения и благодарности текли по Марииным щекам, обильно падая на её голубую кофту. И она не препятствовала этому.
Наконец глаза высохли. Мария почти успокоилась. Теперь всё будет хорошо. Кай застрял, но он вернётся, он непременно вернётся, и они станут готовиться к перелёту в Альпы. То-то будет праздник! Как давно у неё не было праздников. Она устала ждать. Она нарядится. Будет красивой. Кай тоже. И Бальтасар. Он шутил про косодэ, Бальтасар. Конечно, шутил. Он не забыл ничего. Просто хотел развеселить её. Он наденет свою белую тройку. И они устроят маленький пир. У Бальтасара есть запасец «Бургундского». А ещё какого-то сладкого немецкого «Милк либер Фрау». Они будут пить, а потом она и Бальтасар останутся наедине. Как две однокрылые птицы[18], долго томившиеся в разлуке, они опять соединятся и полетят…
И тут Мария осеклась. Бальтасар напомнил о шляпе, вернее о той ленточке с иероглифом «день удаления». Но почему? Почему он дважды, нет трижды повторил об этом? Зачем? Что он хотел этим сказать?
Марию бросило в жар. Сердце зачастило, она аж сжала на нём кулачки, чтобы оно не вырвалось. Тревога, на несколько минут отступившая, взяла за горло с новой силой. Что с Бальтасаром? О чём он? Что он таит и что хочет сказать? Хочет и не может?.. Мария пристально посмотрела на экран. Она вновь представила на нём Бальтасара и ощупала глазами все ближние и дальние уголки. Вспомнилась одна деталь – плечо Бальтасара. Пару раз его левое плечо дёрнулось, но не так, как поправляют новую, ещё не обношенную одежду, – это была неловкость другого рода, дёрнулось от несогласия, отвращения, раздражения. Там, за левым плечом Бальтасара, кто-то находился, и этот кто-то неотрывно контролировал его.
Кай забыл обо всём на свете. И о матери, которая ждёт не дождётся. И об отце, которому тоже не безразлично, что с ним происходит. И о дельтаплане, который давно следовало проведать… Забыл и почти не вспоминал, настолько его захватило то новое, что он повстречал на Пинежье. Здесь, в пещерах, было интересно всё: эти люди, их судьбы, их занятия, их взаимоотношения, а ещё их быт, обустройство, их планы… Но самое главное – Тася.
С Тасей в эти дни они не расставались. Только сон разлучал их. Но и то не совсем. Их топчаны стояли рядом. И пока сон не одолевал их, они подолгу разговаривали. Точнее так: говорила Тася, а Кай слушал.
Отца своего Тася никогда не видела. Он был военный. Когда маме пришла пора рожать, папа привез её на свою родину – в деревню, это в сорока километрах отсюда. Остаться он не мог – служба. Мама родила её за месяц до катастрофы. От папы вестей не было, что с ним стало – они так и не узнали. Сюда, в пещеры, мама с нею, новорождённой, перебралась сразу по тревоге. Думала укрыться, отсидеться, переждать, а оказалось – навсегда. Вот эти пещеры и стали её, Тасиным, домом. А матушке – год назад – последним приютом. Её похоронили на угорышке, неподалёку от берега.
Тихие слёзы мерцали на щеках Таси. Это напоминало отблески на тех сталактитах и сталагмитах, которые Тася показывала в дальнем зале пещер.
– Ну что ты, что ты! – прошептал Кай и совсем тихо добавил: – Ты ведь хозяйка медной горы. – И протянул руку. Слёзы были горячие. Точно такие же, как у него, Кая, когда он лежал в расщелине. Его охватила жалость. Кончиками пальцев он касался её влажных век, почувствовал родинку на щеке, тронул мочку – она была нежная, как капелька, коснулся шеи. Тася взяла Кая за руку, влажными от слёз губами прижалась к его ладони. Кай улыбнулся. Было щекотно, как тогда, от крылышек божьей коровки, а ещё то ли тревожно, то ли сладостно – он никак не мог разобраться в чувствах.
– Тася, – одними губами прошептал он. Она, верно, не услышала. Только потянула его руку и ладонью вверх положила себе под щёку. Большой палец Кая прижался к её шее, указательный и средний – к ушной раковинке, а мизинцем Кай касался века и ресниц. Глаза Таси были закрыты. Она уже спала. Только что, не умолкая, щебетала, потом тихо плакала и вот уже спит. Душная волна нежности обдала Кая. Руке было неловко, она оказалась нескладно вывернута, но убрать её, вытащить он не смел – до того его обезоружила эта доверчивость и покойная ласка. Немного поворочавшись, он нашёл более удобную позу и тоже прикрыл глаза.
Что им снилось, детям подземелий, – Каю и Тасе? Как ни удивительно – солнце. Они никогда не видели солнца – этой небесной радости, что осветляет лица и согревает душу даже в самую горькую годину. Но во сне они всё же попадали в земной рай, память о котором наследовали и ближние, и вовсе не ведомые им пращуры. Они дивились ему и не могли поверить, что такое могло быть и такое было. Даже во снах их радость мешалась с горечью. Как солдат, потерявший ногу, всё норовит опереться на неё, так и к ним не наяву, так хотя бы во сне приходила прошлая жизнь, которой их лишили.
Больше того, их сны подчас переплетались, и не раз они, Кай и Тася, встречались там, на солнечных плёсах, берёзовых опушках, среди летнего разнотравья и звенящей тишины. Вокруг порскали кузнечики, шелестели стрекозы, тут и там попискивали птенцы. Словно мёд из небесной фаянсовой чаши, тёк на землю июльский зной. Высоко и торжественно плыли облака, касаясь всех летучей и лёгкой, как паутинка, тенью. А они брели куда глаза глядят, и земле той не было конца.
Если бы они знали, Кай и Тася, что снятся друг другу и видят одни и те же сны! Увы, они этого не ведали, а открыться, рассказать друг другу о своём не смели.
Однажды Кай проснулся среди ночи. Сбоку из-за перегородки доносился прерывистый шёпот. Чей – Кай сразу не разобрал.
– А увидел их – не могу… Мои ведь такие уже могли быть. Старше. По двадцать с лишним. Господи! За что? За что, Господи!
Голос осёкся, донеслись всхлипы. Кто это? Пахомыч? Не похоже. Этот голос грубее, хотя по шёпоту трудно понять. Может, Дебальцев? Едва ли. Станет он жаловаться! А Шаркун? Тем более…
– Ну что ты, что ты! – послышался утешающий женский шёпот. Его Кай определил сразу – Вера Мусаевна. У неё голосок тонкий, как восточная дудочка, ну никак не вяжется с её просторной фигурой. Да и место там её, Веры Мусаевны.
– Не мучайся так, Стёпа. Что уж теперь…
«Вон оно кто, – понял Кай. – Шаркун. Никак бы не подумал».
– А знаешь, что больше всего меня мучает? – после паузы обронил Шаркун. – Что я им недодал, детям своим. В те пять их, семь лет. Ни игрушек, ни сластей… Это всё Рита покупала, жена. А я – только полезное. Книжки, карандаши, атласы, фломастеры. Чтобы учились, развивались. Ума набирались. Меня так батька учил… Знаешь, какой у меня был батька! У-у!
Тут Шаркун закашлялся, долго приходил в себя, однако с мысли не сбился.
– Помню, возле речушки – ручейка, считай, – сгрудилось полдесятка трейлеров. Песчаный, ровный бережок, и они – на своих каракатицах, паскудники. Мойку надумали устроить, кары свои после перегона сполоснуть. Ну, батя мой увидел, вскипел, ринулся на них и так стал крыть, что они, эти шоферюги, немедля снялись и укатили. А ведь мужики были – во! Да с монтировками. Что им было его… Раз плюнуть. А убоялись, остереглись. Значит, было отчего. Увидели что-то. Или дошло.
Шёпот умолк. Но после паузы возник снова:
– А потом батя до вечера чистил тот песчаник, собирал пролитое масло и бензин. И всю дорогу ругался: «Суки, недоумки! Ведь всё уже испакостили. Места живого нет. Всю землю, всю природу! На волоске всё висит!» Знаешь, как он за всё переживал. Точно не землю гробили, а с него кожу сдирали… Иной раз увидит, попусту лампочка горит – в ярость приходит. «Ты, – кричит, – понимаешь, сучье вымя, что даром дерево спалил. Целое дерево. Живое. С листиками зелёными. Кислород тебе, оболтусу, дававшее дерево. Задарма спалил».
Снова возникла пауза. Донёсся тяжёлый вздох.
– Батя, батя…
Голос опять оживился:
– Я отчего в энергетику пошёл? Из-за бати. Поначалу всему, что он внушал, противился. Малый был. Чего он, думаю, тычет, чего разоряется. Да хватит всего – вон всего сколько. Лампочки бил в подъездах, царапал чего-то, ну, как многие пацаны. А потом старше-то стал – задумался. При мне, на моих глазах пропали целые куски природы. Болотинка, где в детстве собирал морошку, высохла. Речушка, в которой пескарей ловил, канула. Лесок за околицей… Вот я и смекнул. Надо что-то менять. Сознание мне чужое не изменить. Я не поп, не психолог. Чего не дано – того не дано. Но можно технику сменить, источники энергии. А не сменить, так хотя бы усовершенствовать, чтобы не было такого разора.
Шаркун снова умолк. На этот раз надолго, даже, показалось, насовсем. Но тут шёпот взвился с новой силой. Смысл его оказался невнятен, до того порывистой была речь. Удалось разобрать лишь концовку, когда напор пошёл на убыль.
– А всё равно стыдно, – вздохнул Шаркун. – Наташка, моя дочурка, любила рисовать. Да и сынишка тоже, Стасик. А я всё бумагой попрекал. Рисуйте, говорю, с двух сторон, с обеих. Сквалыга…
Из темноты донёсся тягучий прерывистый всхлип, и всё смолкло.
За столом, когда Кай с Тасей поднялись, никого уже не было. Один Пахомыч притулился с краю и копался в крючках да лесках.
– Пойду посмекаю, – пояснил он. – Может, ульнёт чего…
– Так ведь выбрасывать, – пожала плечами Тася, берясь за кастрюлю. – Сам же говорил, грязная…
– А может, и ничего, – не отрываясь от дела, пробормотал старик. – Тойтам год чистая была. Помнишь, щука-то…
Он стал складывать снасти в пестерёк.
– Да и что делать-то? Делать-то нать чего… Те там обтяжку делают, моряк-то с нашим шалапутом. Ветряк-то расшатало. Нать крепёж менять.
– А ты чего не с ними? – подвигая Каю миску, кивнула Тася.
– Дак ить не взяли, – плаксиво ответил дед. – «Мешать только», – скривился он, видать, передразнивая кого-то. – Соплюны! А я ить – ого-го! – он поднял руку, будто демонстрируя мускулатуру. – У меня дед подковы гнул. И в кузне мантулил, и в море хаживал, и метро это строил. – Он раскраснелся. – От нашей бани в Москву дорога есть!
Тася прыснула. Кай незаметно усмехнулся.
– Вот и они тоже, – обиженно сник Пахомыч, подбородок его задрожал, на глазах заблестела слизь. – Я знаю, не нужен никому. Куском попрекают. Вижу.
Плечи его, обвисшие стариковские плечи мелко затряслись, над плешью сизым дымком заколыхались редкие волосёшки. Тася оставила ложку, подошла к старику, стала гладить его по макушке.
– Что ты, Пахомыч, – ласково, ровно с дитём, заговорила она. – Ты всем нужен. Вон хоть Вере Мусаевне. Кто ягоду-то заготовляет, листья да травы? Ты. – Пахомыч, всхлипывая, кивал. – И мох – ты. Щели-то все ты конопатил. Кто бы так сделал, кроме тебя? Некому. – Пахомыч перестал кукситься и уже поднял голову. – И Флегонту ты помощник. Не так разве?
– А как же, – уже оживясь, подтвердил Пахомыч. – Он без меня, как без рук. Точно.
– Так сходил бы к нему, – посоветовала Тася. – Может, вернулся.
– А и то, – закивал старик. – Пора уж ему…
Сунул остатки снастей в пестерь, живо взнялся и пошёл наружу.
– От нашей бани в Москву дорога есть! – донеслось уже из-за полога.
– А что он про Москву? – спросил Кай.
– А дед его так говорил, – ответила Тася. – Это он про него. Про красных колпаков не слышал? Нет? Дед, говорит, как выпьет, так на бричку – и по лесной дороге… Там какое-то тёмное место есть, на узи называется. Так вот на этой узи водится всякая нечисть в красных колпаках. Он вылетит туда – и плёткой их, плёткой. Никто, кроме него, тех колпаков не видел. Но лошадь – от страха что ли – в мыле приползала на двор.
На скамейке неподалёку от Кая лежала красная спортивная шапка.
– А это? – приподнял её Кай.
– Опять забыл, – покачала головой Тася. – Совсем памяти у старого не стало. Ни памяти, ни зубов. – Поднялась, помешкала и уже тише добавила: – Он до конца не верит, что живой, Пахомыч-то, что на этом свете. Я сам, говорит, теперь красный колпак.
Тася насупилась, отодвинула чашку, потом передёрнула плечиками, будто что-то стряхивая.
– Ладно об этом. Мы с тобой тут приберёмся и Лассе навестим. Хорошо?
Кай кивнул и подальше от себя отодвинул красную шапку…
…В закутке, где обитал Лассе, оказалась Вера Мусаевна. Она меняла повязку. Лассе, щуплый подросток, полулежал на топчане. Вера Мусаевна сидела напротив, держа его ногу у себя на коленях, и осторожно снимала заскорузлые тряпицы. При появлении Кая и Таси она обернулась, внимательно посмотрела на Тасю, потом на Кая. Кай от этого взгляда почему-то зарделся. А Тася – ничуть. Поздоровалась, села на топчан подле Лассе, потрепала его по голове.
Вид у мальца был жалкий. Волосёнки наполовину вылезли, торчали кустишками, оголённые места темнели струпьями. В язвах оказалось лицо, шея – всё, что было открыто. Это явно причиняло Лассе страдания. Видно было по глазам, до чего же ему больно. Но в этих глазах – таких больших на худом, измождённом лице – таилось ещё что-то.
– Понимать понимает, – Тася вздохнула, – а сказать не может. Он с год у нас, давно уж. Английский знает, а мы… – она развела руками.
– Привет, – чуть подвинувшись, сказал по-английски Кай.
– Привет, – глаза Лассе оживились. Кай спросил, как он сюда попал. Лассе объяснил, что он из Лаппи, из Лапландии, значит. Сначала ехал на собаках. Собаки околели. Шёл на лыжах, покуда не сломались. Потом пешком. Чуть помешкал, видно, что-то для себя решая, и добавил, что обо всём этом он написал стихи. Кай кивнул, дескать, прочти. Уговаривать Лассе не понадобилось. Он стал читать. Глаза разгорелись. И хотя Вера Мусаевна снимала последние кольца повязки, сдирая коросты, он не сбился – только со свистом тянул побелевшими ноздрями воздух.
– О чём он? – спросила Тася.
– Это стихи, – ответил Кай. – Его стихи, – и тут же перевёл: – «Я искал человека. Полз по чёрным снегам. Я зубами тянулся за жухлые травы, чтобы только дойти. Пусть урод, пусть в кавернах и язвах моя голова, мои руки и тело. Человек я, и жить я один не могу. – Кай помешкал, посмотрел на Тасю, на Лассе. – Погоди, я умру. Но ты не гони, не гони мою душу. Эхом стану твоим. Лишь окликнешь. Слышишь?!»
Тася кивнула, взяла Лассе за руку, погладила.
– Скажи ему, – попросила она Кая, потупившись. – Скажи. Пусть лицом не вышел – не беда. Главное, что он мужчина. – И подняла глаза.
– Ты мужчина, Лассе, – перевёл коротко Кай. Лассе слабо улыбнулся, рукой похлопал возле себя. Кай сел. Вера Мусаевна снимала последний виток повязки. Руки докторши делали всё уверенно и чётко, но голос слегка дрогнул, когда она тихо обронила:
– Не жилец.
Началось самое мучительное – обработка язв. Лассе не плакал, не стонал, только плотно закусил губы, а потом неожиданно приткнулся к боку Кая. Это было так доверчиво и просительно, словно младший братишка прижался к старшему, ища его защиты. Кай на миг замер, покосился на эту маленькую, всю в струпьях, головёнку и осторожно обнял мальца, прикрыв его рукой.
Потом, когда Лассе стало совсем невыносимо, он тоненько вскрикнул и попросил их уйти. И когда Тася с Каем удалились, он дал волю слезам. Крик его, надрывный и печальный, далеко был слышен. Тася в отчаянии закрыла уши и бросилась сломя голову, рискуя удариться о низкий каменный свод, о зубья, торчащие из стен. Кай с трудом её догнал, больно ударившись коленями и плечом. Тася остановилась. Кай обнял её, стал оглаживать растрепавшиеся волосы, подсвечивая фонариком. А потом направил луч вдоль хода. Тася помаленьку успокоилась. Они двинулись дальше.
За поворотом оказался ещё один закуток. Там лежал кореец Пак. Но Тася не пошла туда, покуда совсем не остыла.
– Он коммерсант, – пояснила Тася. – Привёз сюда образцы своей фирмы. Да так и застрял. Сам сдал, болеет. А аппарат работает. Белковую муку готовит…
Кореец оказался маленьким и щуплым, чуть больше подростка Лассе. Только лицо было чистое – видать, болячки его сидели внутри.
Кай заговорил с ним по-китайски. Но кореец многое уже забыл, ему сподручнее было на своём, либо на русском.
– Совсем старая корееса, – печально улыбнулся он. Зубов во рту почти не осталось. Для этих мест, для этого времени он был явно не приспособлен. Хотя кто из них был приспособлен к этому!
Из больничного закутка Тася повела Кая другим ходом.
– Не могу, – обронила она на ходу, – не могу слышать…
Это относилось не иначе, к Лассе. Кай, чтобы отвлечь её, похвалил за то, что она хорошо ориентируется в пещерах.
– Ты прямо как Ариадна, – сказал он.
– Кто это? – прибавляя шагу, переспросила Тася.
– Это в мифологии, – пояснил Кай и, чтобы ей было понятно, уточнил: – В легенде одной. Её записал Гомер, был такой поэт. Слепой. Не слышала? – и стал рассказывать.
На острове Крит правил жестокий царь Минос. Был он повелителем Минотавра, страшного чудовища, которое обитало в подземелье. По велению царя в жертву этому чудовищу афиняне, жители города Афины, отдавали самых прекрасных юношей и девушек. Герой Афин Тесей решил уничтожить Минотавра и отправился на корабле на Крит. На острове он встретил дочь Миноса – Ариадну. Она предупредила его, что в подземелье запутанный лабиринт, и, чтобы он не заблудился, дала ему клубок ниток, а для битвы вручила меч. Тесей спустился в обиталище Минотавра, в ужасной схватке одолел его и благодаря путеводной нити нашёл обратную дорогу.
– А дальше? – спросила Тася, видя, что Кай закончил рассказ. – Что с ними дальше стало, с Тесеем и Ариадной?
– Сели на корабль и поплыли домой.
– Как домой? – Тася спрашивала, точно объясняла. – У Ариадны же дом на Крите.
– Ну, в Афины, к Тесею, – пожал плечами Кай.
– Так они что – поженились?
– Наверно.
– Наверно, – передразнила Тася и с лёгким укором добавила: – Это же самое главное.
Что это – Кай так и не понял: то ли концовка в легенде, то ли женитьба вообще, однако уточнять не стал. Тем более что Тася потащила его дальше. Подсвечивая фонариком, они миновали ещё какую-то часть хода, когда Тася неожиданно остановилась.
– А у нас тоже есть Гомер, – с лёгким вызовом выпалила она. – Слепой. – И наклонившись, повлекла Кая в какое-то логовище. Едва они перелезли через узкую перемычку, донёсся голос. Он был звонкий, какой-то задорный, неестественный в этих мрачных чертогах. Но двойное, если не тройное, эхо лишало речь всякого смысла. Только когда они приблизились и Тася остановила его, мол, здесь и ни шагу больше, Кай различил слова.
– Не вовремя, говоришь? А на Руси всегда жить не вовремя.
– С кем это он? – прошептал Кай. Тася встала на цыпочки, чтобы ответить на ухо:
– Сам с собой. Или… не знаю. Духи, может…
– Эта земля досталась варварам, – продолжал голос. – Ну зачем, скажи на милость, мы столько земли нахапали? Наши предки, я имею в виду. Зачем новые земли присоединяли – Сибирь? Север? Дальний Восток? Зачем? Чтобы потомки всё профукали? Не могу понять! Зачем надо было тянуться, рвать жилы, пупок надрывать, коли земли той и так было навалом. Ведь аж до Урала всё было наше. Полторы-две Европы. Есть где развернуться, раззудиться плечу. Знай обихаживай да обустраивайся. Так нет же! «Айда за Камень!» «Сарынь на кичку!» И попёрли, и обезумели. Да всё с оглядкой на Европу. Пёрли на восток, а оглядывались всё на запад. Дескать, как там, так и у нас… А там прогресс – словцо такое выдумали – выше, дальше, быстрее… А нет, чтобы остановиться да отдышаться: для чего быстрее-то, коли не рассмотришь на лету?
– Слепой? – Кай наклонился к Тасе. Тася кивнула:
– К нему никто не ходит. Я даже ни разу не видела. Боятся… Только Флегонт… Он и кормит…
– Не хватило у народа ума. Не хватило, – продолжал вещать неведомо чей голос, неведомо к кому обращаясь. – И церковь православная от дури не оберегла.
Голос на мгновение пресёкся. Кай с Тасей затаились: может, почуял что. Нет. Голос возник снова:
– Что церковь принесла русскому народу? Прежде всего – покорность и раболепие. С одной стороны, она декларировала, что перед Богом все равны, а с другой – велела во всём слушать своего хозяина – князя или барина. Выходит, равенство-то возможно только на небе? А кто его там проверит?
На несколько мгновений голос умолк. Потом взвился с новым напором:
– А эти запреты! Своими табу церковь, как колодками, поковеркала стопы народа, в результате изменила не только его походку – от вольной на прыгающую, заячью, но и саму дорогу его. А что пресекла, накладывая эти табу? Распутство? Преступность? Жестокость? Ой ли! Да и больше ли всего этого было у нас, чем в Европе? Не пресекла. Отнюдь. Тем более создав институт покаяния. Греши да кайся. Греши да кайся.
Ехидный звонкий смешок прокатился под сводами.
– Он что, не знает, что… стряслось? – Кай пальцем ткнул вверх.
– Он от рождения слепой.
– Ну и что… – начал было Кай, но уточнять не стал, боясь прослушать. Голос снова возник. Но речь была уже иная, словно перед ним возник другой собеседник, или тот, кому принадлежал голос, смертельно устал.
– Счастье – понятие, видимо, нерусское. Или по-русски это слово должно означать что-то иное. Ведь производные его, похоже, «тщась», «тщета», «тщетно», то есть понятия, скорее противоположные счастью… Иногда я понимаю народ и, кажется, люблю. Но иногда понимаю только отдельных людей, а народ – нет… Он порой словно ребёнок. Несмышлёное и ничего не ведающее дитя. На лице его беспробудное вечное детство с тягучей слюной на нижней губе. А ведь ему тысяча лет. Больше. Это если от Крещения. Что же он ума-то не набрался? Или его удел – вечный инфантилизм, плавно переходящий в дебильность?!
Голос умолк и больше не возобновлялся. Тася с Каем ещё немного подождали, а потом на цыпочках повернули назад.
Вышли они на поверхность другим ходом. Тася оставила Кая возле лаза, велев ждать, а сама, скользнув меж камней, куда-то убежала.
Кай выглянул наружу. Здесь дуло не сильно, но пеплом сыпало. За дни пещерного затворничества он немного отвык от этого и сейчас с прежней неприязнью глядел на эти чёрные хлопья. Вспомнилась мать. Как она там? Наверное, уже волнуется. Надо непременно дать знать. Если не завтра, то послезавтра.
Вернулась Тася. В руке её была какая-то плетенюшка.
– Бабу Улю проведаем, – пояснила она. – Сегодня у нас день гостеваний. Это недалеко. Баба-затворенка есть у нас. Чудная. Знаешь, что она про этот пепел говорит? – Кай даже остановился. – Что это всё сгоревшие души.
Шли они, обходя гряды каменных столбов и валунов, довольно долго. Из-за очередного поворота донёсся голос. Кай кивнул, дескать, здесь? Тася помотала головой.
Среди камней висел полог, слегка зыбившийся под ветром. Голос доносился оттуда. Кай прислушался. Не иначе Пахомыч.
– «Азбука, тыща шессот пиисят первый – колмогорцу Петрушке Григорьеву двести девяноста четыре Азбуки по две деньги Азбука. Итого два рубли тритцать один алтын две деньги».
– Не части, – раздался угрюмый бас, голос Флегонта нельзя было спутать.
– Игы, – откликнулся Пахомыч, маленько помешкал, но через минуту опять затараторил: – «Грамматика, декабря пиисят первого в восьмой день, – анзерскому строителю старцу Козьме. Сентября пиисят второго в двадцать четвёртый день – колмогорцу Селивестру Игнатьеву».
– Что это? – шепнул Кай. Тася не ответила, только опять прижала палец.
– «Библия, – продолжал читать Пахомыч. – Тыща шессот шиисят четвёртый. Две книги Библии каргопольцу Саве Андрееву. Книга каргопольцу Андрею Зорину. Книга каргопольцу Ивану Мартинову. Книга каргопольцу ж Степану Романову. Две книги каргопольцу Ефиму Еуплову да Игнатью Моисееву. Книга каргопольцу Степану Исаеву. Книга колмогорцу Ивану Пиминову. Книга колмогорцу ж Феодору Феодорову. Десять книг Соловецкого монастыря строителю старцу Иосифу…»
Тася потянулась к уху Кая.
– Отец Флегонт учёт ведёт, – шепнула она. – Он ведь ключник там, в лавке-то…
– Где там? – переспросил Кай.
– Ну там, – мотнула Тася головой, – в прошлом. В книжной лавке при монастыре. – Тася сделала упор на последнем слове. Но Кая зацепило не это.
– В прошлом, говоришь?
– Ну да, – как о чём-то понятном и естественном сказала Тася. – Он знает потайную дверь. Вот и ходит туда-сюда. То сюда, то назад…
– А вперёд? – одними губами выдохнул Кай.
– Куда? – Тася обвела вокруг рукой, дескать, неужели сам не видишь.
Меж тем за пологом продолжал звучать перечень:
– «Книга Библия каргопольцу Онтону Павлову. Книга каргопольцу ж Василью Попову. Книга важенину Науму Дмитриеву. Две книги Соловецкого монастыря стряпчему Гаврилу. Три книги Архангельского города Василью Никифорову. Книга колмогорцу Микуле Ляпину. Две книги Михаилу Мезенцу. Книга Соловецкого монастыря дьякону Аверкию. Книга колмогорцу Якиму Иванову. Книга Соловецкого монастыря старцу Илинарху. Книга Соловецкой пустыни старцу Иродиону. Книга Архангельского собора попу Данилу. Книга колмогорцу Якову Богданову Котельнику…»
Тася ухватила Кая за рукав и потащила дальше:
– Это надолго. Пойдём.
– А зачем ему это? Перечислять?
– Не знаю, – Тася, не оборачиваясь, пожала плечами. – Но он говорит, тогда всё и началось. Все беды русские. Раскол в церкви и везде. – Уворачиваясь от очередного порыва и пепельной напасти, она обернулась. – Брат на брата пошёл. Перестали слушать друг друга. Раздор начался…
Пещерка бабы-затворенки оказалась неподалёку. Она затворялась не пологом, а какой-то квадратной дверкой-щитком. Тася постучалась, отворила.
Внутри пещерки было дымно и душно. Горела, чадя, лучина. Огарки с шипением падали в тазик.
Хозяйка, закутанная в тряпьё, лежала на полатях. При появлении гостей она зашевелилась.
– Кто-сь тут?
Голос был шамкающе-скрипучий.
– Я, баба Уля, – отозвалась Тася и поправилась. – Мы.
Старуха подняла голову. У неё было грязное или серое в потёмках и от старости лицо. На крупном носу бугрилась большая бородавка.
– А-а, – обрадованно сморщилась старуха, во рту её, видимо, не осталось ни одного зуба.
На ящик, который, по всему, заменял стол, Тася выложила армейскую фляжку – там, ясно дело, была вода – и ещё накрытую тряпицей миску. Что там, Кай не знал, но догадаться было нетрудно – скорее всего смесь шампиньонов с белковой мукой.
– Дай Бог тебе здоровья, дитятко, – прошамкала старуха, – да женишка гожего, – она глазом повела на Кая. Тася смутилась, живо перевела разговор на Лассе.
– Ласькя-то? – переспросила старуха. – Всё мается миляга? Охти мни, беда-то какая!
Она закивала, тяжело поднялась, шаркая и кряхтя направилась к светцу. Пламя лучины от её рук ворохнулось. Старуха поплевала вокруг огня. Зачерпнула из таза воды в глиняную плошку, склонилась над ней. Донёсся шёпот. Вода зарябила.
– Зайду я в чисто поле. В чистом поле стоит золота лестница. По золотой лестнице спускается храбрый Егорий на серебряном коне с вострым копьём. Храбрый Егорий золотым пресвященным ножом, серебряным копьём ткнул серый камень. У серого камня нет ни боли, ни крови, ни раны, ни щипоты, ни ломоты. Так же у раба божья Ласьки нет ни злой-лихой опухоли ни на утренней заре, ни на вечерней заре, ни на луну, ни на полдень солнца. Будьте, мои слова, лепки и крепки, вострей вострого ножа, вострей булатного копья.
Возле светца стояла бутылочка. Старуха слила воду в неё и протянула пузырёк Тасе.
– Попрыскай, девонька, на него. Да урезы-то смочи.
– Ладно, баушка, – кивнула Тася и потянула Кая наружу.
На обратном пути Тася с Каем наведались к цветочку, что их свёл. Божья коровка никуда не улетела. Она покоилась в жёлтой чашечке. Крылышки её мягко шевелились. А цветок за эти дни, кажется, немного вырос.
Тася вспомнила маму. Она рассказывала одну сказку.
– На маленькой планетке далеко-далеко жил маленький принц. Один на всей планетке. Вот как эта божья коровка. Я подумала тогда, до чего же ему грустно. Никогошеньки ведь вокруг нет. А теперь гляжу на божью коровку с цветком и думаю: ведь планета для принца тоже как цветок. Может, ему и не грустно вовсе…
Кай помнил эту сказку. Когда мать рассказывала о Париже, она часто читала её. А написал её один лётчик.
При мысли о матери Кай вновь почувствовал угрызение. И с дельтапланом он поступил не по-хозяйски – до сих пор не проверил его. Зябко поёжившись, Кай тряхнул головой и, чтобы отвлечься, стал упорно вспоминать имя того лётчика.
Возле пещеры Флегонта Кай с Тасей вновь затаились, встали на цыпочки. Но сейчас, оказалось, нужды в том не было. Полог пещеры был сдвинут. В проёме сидел хозяин, возле него с какими-то свитками на коленях мостился Пахомыч.
Флегонт при виде Таси и Кая поманил их пальцем. Они помешкали.
– Ступайте, ступайте, – поторопил их Пахомыч. Был он важный и осанистый, не то что утром.
Тася с Каем подошли, остановились в трёх-четырёх шагах. Флегонт тяжело поднялся, вышел из проёма, широко взмахнул чёрным рукавом. Пепел стаей мух разлетелся в стороны и больше уже не сыпал на эту площадку. Кай не верил своим глазам – это напоминало защитный купол дельтаплана, когда он включал силовое поле. Стоя в очерченном круге, Кай и Тася не шевелились. Флегонт велел обнажить им головы. Кай скинул капюшон, Тася – беретик. Флегонт заставил их развернуться, широкими тяжёлыми ладонями опустил их на колени. Прошла минута-другая. Кай и Тася послушно стояли рядышком. Колени затекли. Тут Флегонт возложил на головы ему и ей свои руки и что-то забормотал. Молитва была долгой. Наконец он умолк, а руки воздел ввысь.
– Господи! – зычный голос вознёсся к чёрному небу. – Накажи всех нечестивых, всех грешников. И меня, раба Твоего, в том числе. Но дай жить в Твоём саду невинным. Раздвинь этот пепельный саван, Господи! Верни солнце! Не на всю жизнь, так хотя бы на един день. Яви милость, Господи, – Флегонт снова опустил руки на темя Кая и Таси, – чтобы улыбка золотая осветила юные лица.
На связь Кай вышел на четвёртые сутки. Это случилось рано утром. Мария лежала пластом. У неё отнимались ноги. Она с трудом поднялась, заслышав вызов. Сил не было. Отвечала коротко, односложно, больше кивая, чем говоря. Слышала плохо – уши, словно от перегрузки, заложило. А со слов сына поняла, что он сейчас собирается назад, но прилетит не один.
– Жду, – выдавила Мария, давая отбой. Что она ещё могла сказать, даже если бы была в силах? Не смей никого привозить? Немедля возвращайся домой, негодный мальчишка? Одна нога здесь – другая там? Смешно. Времена, когда матери выглядывали в окно и честили своих непутёвых огольцов, увы, миновали. Как и вообще любые времена.
На пути к дивану, на котором она коротала последние дни и ночи, Мария глянула в зеркало. Глаза запали, губы поблекли, на лбу резко проявились морщины, а седины высыпало! Она в смятении мазнула по зеркалу ладонью, словно пытаясь стереть отражение. Тщетно. Смыть это можно было только слезами.
Дельтаплан появился на базе в полдень. Едва донёсся сигнал, Мария заметалась. Её потянуло немедленно подняться наверх. На ходу одумалась – там дезактивация, мытьё – уместно ли? Вернулась в аппаратную. Принялась прибирать диван, стирая следы своих бессонных ночей. Уловила отблеск зеркала – а скроешь ли? Зачем-то кинулась к пульту. Потом вышла в гостиную. Метнулась на кухню. Покрутилась там, не зная, зачем пришла. Вернулась в гостиную. Стала переставлять с места на место кассеты, книги, альбомы – всё, что попадалось под руку. Пока наконец что-то не обронила – веер, кажется, – и застыла.
– Что это я? – она в сердцах тряхнула головой, с размаху бросилась в кресло. Что она мечется? Что суетится? Это же слабость, так себя вести. А зачем показывать слабость, даже если её никто не видит? Тем более что никто не видит…
Кай появился внизу часа через два. Он возник в проёме дверей, соединяющих гостиную с садиком. Мария поднялась навстречу. Рассмотреть его как следует она не успела – только отметила, что в облике сына что-то изменилось – из-за спины Кая показалось худощавое девичье личико.
– Тася, – мотнул головой Кай. А та уже выскользнула вперёд. – Ой, а я думала, вы не такая, – она потянула пальчиками концы век, отчего глаза её по-восточному сузились. – Думала, как Кай. А вы, как Пак.
Ни один мускул не дрогнул на лице Марии и традиционная улыбка не сошла, хотя первая же фраза гостьи её покоробила: что за фамильярность, что за бесцеремонность! Попыталась успокоиться: что возьмёшь с неразумной девчонки? Какое у неё воспитание, да и можно ли вообще о каком-то воспитании теперь говорить? Но пересилить эту разом возникшую неприязнь не смогла, хотя виду и не подала.
Тася щебетала про полёт. Она ведь никогда ещё не летала и даже не ездила… А тут столько всего… И эти приборы, такие умные… И земля там, внизу, – так не видно, а на экране всё… А высоко как… И страшно, и весело. И снова страшно… Но с Каем не очень…
Она была простодушна, но, пожалуй, не глупа. Может быть, чересчур открыта. Совсем неожиданно Марии вспомнилась матушка. Она тоже была такая, даже и в зрелости, даже и поменяв полностью образ жизни и всю географию. Бывало, ни с того ни с сего запоёт, а то заплачет, запричитает. Поймав себя на сравнении, Мария смешалась: к чему это? Попыталась отмахнуться: и вовсе не похожа. Но тут же уловила и внешнее сходство, припомнив материнскую девическую фотографию. Тип лица – вот в чём было сходство. Да и то: одни места – одна порода. Кай ведь тоже в бабушку пошёл.
Кай выглядел усталым, непривычно озабоченным и ещё что-то чуялось в его глазах, но что – Мария никак не могла уловить. Виски её скололо, внезапно закружилась голова – аж лица поплыли, ноги разом обмякли. Стараясь не показывать слабости, Мария присела. Что это с ней? И отчего? Ожидание сказалось? Или этот прилёт? Или щебетание этой девчонки? Ей нестерпимо захотелось уйти, побыть одной.
– Сейчас я буду готовить, – тихо сказала она. – Потом покормлю… А вы пока ступайте. Покажи, Кай… – она вяло повела рукой.
– Хорошо, мама, – отозвался Кай. – Бестий покажу…
– Нет, сынок, – Мария покачала головой, – лучше в садик…
– Ладно, мама, – послушно и как-то машинально кивнул Кай.
Кай был озабочен. Вчера вечером его отозвала Вера Мусаевна.
Заговорила про Тасю, помянула мать её – свою подругу, вспомнила, как принимала роды, какая Тася была крохотуля, всего два килограмма, какая стала сейчас. Конечно, условия у них пещерные. Ни солнышка тебе, ни витаминов. И косточки слабые, и ранки плохо заживают, и вот щитовидка вызывает тревогу, да мало ли… По своей привычке Вера Мусаевна всё смешала в одну кучу – и о Тасе, и вообще об их житейских условиях. Уловить главное было мудрено. Но Кай понял – щитовидка – и спросил её напрямую. Вера Мусаевна помялась, оценивающе глянула на Кая и, наконец, сказала, что основания для тревоги есть. Конечно, требуется обследование, которого она в этих условиях провести не имеет возможности. Но, на её взгляд, положение неважное.
Ночь Кай провёл без сна. На его руке опять покоилась Тасина головка – она уже привыкла так засыпать. А он лежал, ощущая ладонью её нежную кожу, и прислушивался. Едва слышное дыхание Таси успокаивало. Но мизинец, которым он касался шеи, казалось, раскалился – до того явственно Кай ощущал беду.
Под утро он забылся, но едва раздался шорох, какой-то шёпот, очнулся. Это из закутка, где обитала Вера Мусаевна, тенью выскользнула чья-то фигура. По валким движениям нетрудно было догадаться – Дебальцев. Кай немного помешкал, осторожно поднялся, на цыпочках вышел вон и подался к дельтаплану…
…Оставив Тасю в садике, Кай поспешил к матери. Мария была на кухне. При появлении Кая она не обернулась – глаза её были полны слёз. Она никак не могла справиться со своими чувствами. Кай сел за стол сбоку от неё. Краем глаза Мария видела, как он взял в руки чашку и стал машинально крутить её. По всему было понятно, что он хотел что-то сказать, не знал – как.
– Ну, – пересилив себя, спросила Мария, – как Тася?
Кай живо откликнулся, словно только этого и ждал. И тут же выложил то, что его мучило. До Марии не сразу дошло. Тугой спазм перехватил её горло. Из груди рвался колючий комок. Она с трудом пересилила, чтобы он не вырвался наружу. До чего же было обидно! Об этой приблудной девчонке, которую только-только увидел, печётся, сокрушается, а о родной матери и не вспомнил. Не прилетел, когда она лежала в беспамятстве, ломая в отчаянии руки, не обеспокоился, не объявился. И даже сейчас, когда уже здесь, не удосужился спросить, как дела, как она себя чувствует, не требуется ли ей чего. Сы-но-ок!
Сейчас она размышляла, как, наверное, её русская мать – по-бабьи, с кручиной и жалобой. Её восточная суть, затаившись, ушла в себя.
С трудом, давясь слезой, Мария всё же пересилила обиду. А утешение нашла в одном: раз печётся о ком-то, значит, сердце не заледенело, как у его сказочного европейского тёзки. В конце концов вернулся, не запропастился, явился живой и невредимый. Что ещё надо.
Кай, видимо, почуял состояние матери, поднялся со стула, подошёл к ней, взял за руку, погладил и наклонился, заглядывая в глаза. У Марии мелко-мелко задрожал подбородок. Давно, ох, давно не знавала она от сына никакой ласки. Наверное, с тех пор, как он подрос, заугловатился, стал юношей. Вон какой вымахал, на голову её выше стал. И эта тихая, безмолвная ласка, это скрытое покаяние были дороже всяких слов. Не забыл он ничего, Кай. Просто ещё не созрел, ещё не оформился в чувствах. А сердце-то доброе. Вон как оно бьётся.
Тем, тихо повздыхав, Мария и утешилась. А успокоившись, потрепала Кая по светлым вихрам и велела звать гостью к столу. Чем, дескать, богаты – тем и рады.
Обследование Таси было решено провести после обеда. Причём между делом. А чтобы Тася ни о чём не догадалась, Мария заговорила об этом ещё за обедом. Дескать, что-то хрипло оба говорите. Воды студёной, наверное, хватили. Надо будет посмотреть. И когда кончили обедать, повела обоих в амбулаторию, где стояла портативная лазерная установка.
Первым для виду, чтобы у Таси не было сомнений, Мария осмотрела Кая. Управилась живо, тем более что и нужды не было. А с Тасей пришлось повозиться. Девчонка хихикала и никак не могла успокоиться и сосредоточиться.
– Этот зайчик, – оправдывалась она, касаясь пятнышка лазера. – Он щекочет.
Она трогала горло, прыскала и поясняла, что смех возникает где-то в горле, – она простодушно тыкала пальцем. Меж тем смеяться было не с чего. Напротив. Впору было плакать, а не смеяться. Лазерный тест подтвердил опасения. Это Мария показала Каю одними ресницами.
Кай был обескуражен, хотя виду – отметила Мария – не подал. Он взрослел на глазах. И в этом, подумала она с гордостью, сказывается её порода.
Из амбулатории они перешли в садик. Там немного посидели. Потом Мария, сославшись на дела, отправилась в гостиную. Дескать, сидите – я по делам, но сама незаметно кивнула Каю, чтобы спустя время он наведался к ней.
Мария сидела в гостиной и до боли мяла пальцы. Сколько всего навалилось за эти дни. Тревога за Кая, эти его полёты. Теперь неизвестность с Бальтасаром – что там у него? А тут ещё эта девчонка.
В дверях появился Кай.
– Мама, надо вызывать центр, – начал он с порога. – Надо лететь. Только отец поможет…
– Где она? – спросила Мария. Они говорили по-английски.
– В садике. Ей сосенка понравилась.
– Сосенка? – до Марии не сразу дошло. – Ах, да. – Показала на кресло возле пульта. – Сядь сюда. – Помешкала. – Сядь и выслушай.
Как ему сказать, что её мучает? Какими словами? Или выложить всё как есть, иначе он запутается, чего доброго не поймёт.
– Туда, сынок, нельзя, – начала Мария. Кай встрепенулся. Мария подняла предупреждающе руку. – Я понимаю тебя. И я не сошла с ума. Хотя вообще-то немудрено… – она покачала головой, осуждая саму себя – как ни сдерживалась, упрёк всё же вырвался. – Я в здравом уме, Кай. Туда нельзя, в центр. Поверь, сынок.
– Но почему? – выдохнул Кай. – А Тася? Как же?..
– Поверь, сынок, – мягко и терпеливо говорила Мария. – Туда опасно. Сейчас, по крайней мере… Не сейчас. Я поняла это. Отец предупредил. Он дал знать. Поверь мне – это серьёзно. Надо выждать. Сперва понять, что там произошло. А там что-то произошло, что-то стряслось…
Мария умолкла, молитвенно сложила руки, подняла глаза, опустила руки на колени.
– Начнётся сеанс – будь сдержан. Помнишь, мы читали про Одиссея. Он велел привязать себя к мачте, когда они плыли мимо сладкоголосых сирен… Вот… Привяжись. Мысленно привяжись. Возьми себя в руки. Ты понял меня?
Кай оторопело, ничего не понимая, кивнул.
– И предупреди девочку. Чтобы она не появлялась тут. Ей нельзя показываться перед камерой. Хотя тот, – она показала вверх, имея в виду АЙКа, – небось уже доложил всё.
На этом разговор закончился. Мария ушла на пульт. Кай направился в садик, где оставил Тасю, но потом повернул к себе. Он был в смятении. Самые противоречивые чувства сейчас теснились в его сердце. За последние две недели на него свалилось столько дурного и хорошего, что он не успевал всё осмыслить и понять. Завалившись на кровать, Кай вытянулся. Сегодня по возвращении его ждало ещё одно испытание. Да какое!
Оставив кабину дельтаплана, Кай повёл Тасю по каскаду дезактивации и очистки. В конце вереницы моек их ждал душ. Кай показал Тасе кабинку, включил воду и ушёл. Минут через пять раздался её голос. Он бросился на зов, не отворяя створок, окликнул её. И тут случилось то, чего он не ожидал. Створки кабинки открылись, он от неожиданности остолбенел. Тася стояла нагая. Грудь, острые соски, живот… И никакого стыда и смущения. Трёт глаза, простодушно улыбается, мол, не знаю, что делать с краном. Придерживая на боку полотенце, Кай протиснулся мимо.
– Вот, вот, – он сделал поворот рычажком, – всё очень просто. – И стремительно, точно ошпаренный, кинулся вон.
Сейчас Кая вновь пронизал тот тягучий нутряной зной, захлестнула удушливая волна. Он был снова готов встать под ледяную подземную струю, чтобы охолонуться и унять, а может, острее ощутить это внезапно накатившее томление.
Очнулся Кай от оклика. Его срочно по трансляции вызывала мать – Альпийский центр, как она и предполагала, вышел на связь. Кай поднялся и устремился на пульт.
Кай залетел на пульт, когда у матери с отцом уже вовсю шёл разговор, точнее, говорил отец, а мать больше слушала. Кай поздоровался, сел справа от матери. Бальтасар тотчас переключился на него. Кай очень остерегался, что отец заведёт речь о полётах, станет корить его. Но он заговорил совсем о другом – о каком-то новом сюрпризе, который приготовил, намекая, что обитателям бестиария опять придётся потесниться; о предстоящей встрече, об интересном тренажёре, о бутылочке уникального вина: «В нём солнце, которое меня согревало в твоём возрасте!»
С появлением Кая Мария оказалась как бы сбоку. Ручей по-прежнему струился, однако он уже не обставал её. Она словно стояла на его берегу и слушала, наблюдала, любовалась им со стороны. Бальтасар опять заговорил о бестиарии. Это Марию обеспокоило. Он был неистощим на выдумки. Но сколь неустанен, столь же и безогляден в своих экспериментах. Никто никогда ещё так далеко не заходил в создании искусственного интеллекта, как он. Бестии – все эти странные, ирреально-мифологические существа – были лишь забавой, шутками, сходившими с его рабочего стола. А что там творилось в недрах – и до катастрофы и после – Мария боялась даже думать, не то что заговаривать. Она знала своё место. Но опасность, которая исходила от экспериментов, она чувствовала женским нутром. Ещё раньше, до катастрофы, пресса время от времени спохватывалась, выплёскивая новые факты и сведения. Однако всё это – статьи и сюжеты об искусственном интеллекте, бесполом размножении, то бишь, клонировании, о кибернетическом организме, сокращенно киборге, – всё это делалось на уровне сенсаций. Точно так же, как писалось и снималось о пришельцах, невиданных подводных монстрах или йети – этих высокогорных снежных существах. Специалисты же при этом отмалчивались или отделывались яркими и громкими пустяками, потрафляя публике и уводя общество от истины. В двадцать первом веке никто из настоящих учёных, мировых светил, уже не заговаривал о пределах, о допустимом рубеже, никто с научными выкладками не предостерегал человечество. Они, эти мировые величины, были как одержимые, словно шаманы у своего капища.
Разговор отца и сына продолжался. Больше, естественно, говорил отец. А сын главным образом отвечал на вопросы, был скуп на слова и односложен.
Мария, как и подобает восточной женщине, не встревала в беседу мужчин. Ловя модуляции голоса Бальтасара, приглядываясь к мимике, к жестам, она пытливо искала какой-нибудь знак или намёк. Искала и ничего не улавливала. Всё было по-прежнему, то есть так, как до недавних подозрений. Темпераментный голос, привычные, свойственные латиноамериканцу пассы и никакой неловкости и оглядки. Дались же ей эти подозрения. И с чего? Какие у неё основания? Ленточка на шляпе? И только? Разве этого достаточно для серьёзных опасений? А глаза? В них таится какая-то тень. Они немного не такие. Будто не соответствуют звонкому голосу. Ну и что? Просто устал – только и всего. Что ты? Мария на секунду зажмурилась, уходя в себя. Странно. В этом толковании угадывалась лёгкая досада. Она себе такого никогда не позволяла. Оно, это раздражение, исходило словно со стороны. Словно кто-то наклонился и шепотнул на ухо. Мария даже поёжилась, до того неприятна была эта мысль, при этом потянулась туда, откуда это нанесло. И тут же устыдилась своего порыва: сама оглядываешься, а замечаешь у других. Совсем нервы расшатались.
Сцепив в замок руки, Мария попыталась приструнить себя, однако тревога не проходила. Почему? Отчего? Она терялась в догадках. Может, нет никакой опасности. Может, всему виной её больное воображение, долгое затворничество и бессонные одинокие ночи.
Бальтасар снова заговорил об одежде, о своём белом костюме, в котором он их встретит. А почему он о шляпе умалчивает? – насторожилась Мария. И тут же получила ответ. Далась тебе эта шляпа! – опять словно нанесло слева. А и впрямь, согласилась Мария. Вчера по случаю вспомнил, сегодня забыл. Мало ли…
Однако тут же воспротивился Мариин слух. Что-то странное, непривычное показалось в голосе Бальтасара. Точно это был не ручей, а бурный поток, несущийся сквозь каменистое урочище. Тут уж отмахнулась сама Мария – с сыном Бальтасар всегда говорит более энергично и твёрдо. Потому что манера у него такая. В ответ на это со стороны нанесло одобрение: дескать, то-то же, а то втемяшится в голову чушь несусветная. Мария, не желая более уступать этому невидимому суфлёру, заключила, что это её собственное мнение, и тем самым укрепила внутреннее согласие.
Тихонько вздохнув, Мария расслабилась, ей стало легче. А и впрямь: чего она напридумывала. Сама извелась и Кая сбила с толку. Вон какой он растерянный. Не знает, как держать себя, что отвечать. После сеанса надо будет успокоить его. Или, может, не ждать? Может, сейчас всё выложить – и ему, и Бальтасару – и всем вместе посмеяться над её страхами?
Новая идея увлекла Марию. Правильно! Как только Бальтасар обратится к ней, она непременно всё расскажет – и про свои догадки и опасения, и свои бессонные ночи. От этой мысли потеплело в груди. Марии стало совсем хорошо, дежурная натянутая улыбка стала естественной, на лице её заиграл румянец, глаза заблестели. И вот в этот самый момент, когда она приняла решение и уже готова была открыться, позади них, Кая и Марии, раздался вскрик. Кай мигом вскочил.
– Тася! – он забыл её предупредить. Мария тоже было потянулась назад, но в последний миг замерла, точнее не успела отвести глаза. Изображение на экране странно исказилось, словно его свело какой-то неведомой судорогой. Это длилось миг, один промельк. Но это не ускользнуло от её внимания. Единственное, что она упустила, – очередность: что было вначале – это искажение, а потом крик или сначала крик, а после искажение.
– Минутку, – бросила на ходу Мария и, не оглядываясь, кинулась следом.
Кая и Тасю она нашла в садике. Тася, вся сжавшись, обхватив плечики руками, дрожала. Кай, не зная, как её успокоить, топтался возле. То гладил по плечу, то заглядывал в глаза. Мария, обняв девчонку, повела её в гостиную, усадила за стол, налила в чашку воды. Тася, расплескивая воду, поднесла чашку к губам, зубы стучали о край. Она никак не могла с собой совладать.
Зыбкая догадка осенила Марию. Она незаметно сняла с полки портрет Бальтасара и поставила его у себя за спиной, так, чтобы Тася до поры его не увидела. Поглаживая руку Таси, успокаивая и ласково улыбаясь, Мария смогла наконец выспросить её. И вот что Тася рассказала.
Год назад возле их пещер появились санитары. Они так назвались. Сказали, что из медицинского центра. Их было двое. На них были светлые комбинезоны.
– Один был лысый, здоровый, глаза маленькие и такой тонкий противный голос. А другой – этот. – Тася мотнула головой.
Мужчин в тот день на месте не оказалось. Шаркун с Пахомычем силки или снасти проверяли. Отец Флегонт как раз накануне ушёл.
– Туда, – кивнула Тася Каю. Он понял.
Дебальцева тогда в их коммуне не было, совсем не было. Лассе – тоже. Они ещё не появились. Кто оставался?
– Я с мамой да Вера Мусаевна. Да ещё Пак, он больной лежал. Да баба Уля – затворенка…
Пришельцы обошли их жилища, потом стали делать осмотр, проверять состояние здоровья.
– У Веры Мусаевны спросили: были ли дети? У неё не было никогда, хотя замужем была дважды. А у мамы – я.
Маму Таси обследовали дольше.
– Этот, – Тася опять мотнула головой, – так руку ей гладил, двумя пальцами по запястью. Хорошо помню. Это в начале осмотра было. А потом мама меня прогнала, велела бежать к Паку. Я незаметно ускользнула. Сама почуяла что-то или от мамы передалось… А мама потом заболела…
В этот момент Мария чуть отодвинулась, потянувшись за чашкой. За спиной её открылся фотопортрет. Тася его увидела – это было очевидно, – но на лице её ничего не отразилось. Портрет Бальтасара для неё не связывался с экранным изображением. Вот что было загадочно.
– А они не назывались? – спросил Тасю Кай. – Не называли друг друга по имени? Этот лысый, говоришь…
– Нет, – выдавила Тася, лицо её было измучено воспоминаниями. – Не помню…
На пульт они возвратились втроём – Мария, Кай и Тася. Скрывать девчонку теперь не имело смысла, тем более что там, в Альпах, и так обо всём знали – АЙК ничего не упускал без внимания. Зря они тешили себя иллюзиями. Он был верным псом, этот электронный Цербер, – верным, пронырливым и цепким.
Связь за время их неожиданной отлучки не прерывалась. Бальтасар был по-прежнему на экране. Задумчиво склонив голову, он что-то бережно перебирал пальцами. Это была нецке – костяная фигурка, изображавшая пузатого китайчонка. Мария узнала её. Эту фигурку подарила Бальтасару она, это было давным-давно, ещё в Париже. Марию окатило жаром, она вся затрепетала, садясь в кресло. Но тут раздался голос девчонки.
– Я узнала тебя, – Тася ткнула в экран пальцем, – ты убил мою маму.
– Девочка не в себе, – откликнулся Бальтасар по-английски и покачал головой. – Сынок, образумь подружку. Что она так на меня бросается!
Кай молча взял Тасю за плечи, хотел усадить в кресло, но она воспротивилась, передёрнула плечиками. Это предназначалось не столько Каю, сколько тому, кто её упрекал, но и Каю, конечно, – дескать, неужели ты не видишь? Марию это раздосадовало: как можно так обращаться к мужчине? Но уж совсем покоробило это резкое обвинение. Только что сама стереглась, металась в догадках, пытаясь отыскать правду, но вот подошли к черте, к рубежу, и потянуло на попятную. «Что она там видит? Что такое видит, чего не замечают они?» Мария чуть ли не с ненавистью смотрела на эту девчонку, которая походя, мимоходом готова была лишить её, взрослую женщину, всего того, что у неё было и что ещё осталось. Да какое у неё на это право! Кто позволил ей об этом судить!
Бальтасар эту немую сцену воспринял с усмешкой.
– Сынок, ты же мужчина, мой наследник. Женщинам свойственны фантазии. Они так устроены. Но мы-то с тобой трезвые люди. Люди со здравым смыслом. Не так ли?
Кай не в силах был поднять глаза, а только молчал и супился. Он не знал, что сказать, как держать себя, что делать. Его сердце разрывалось на три части.
– Подними руку, – неожиданно сказала Тася, ткнув пальцем в экран. Бальтасар деланно покорно подчинился. – Не эту – левую, – поправила Тася, – и поверни этим местом, – она показала на запястье.
Улыбка, все ещё спокойная и внешне добродушная, медленно сошла с лица Бальтасара.
– Здесь написано «Б», – Тася ткнула пальцем в запястье. – По-английски «Б» и цифра «5».
Бальтасар покачал головой.
– А ты злопамятная девочка, – сказал он по-русски. Глаза его сощурились.
– По-русски правильно – памятливая, – тихо поправила Мария.
– Это смотря с чьей точки зрения, – флегматично отрезал Бальтасар и без перехода бросил: – Ну ладно, дорогие мои. Субъект, который перед вами, действительно помечен. Но на его запястье не «пятёрка». Того давно нет, это был недостаточно совершенный прототип. А у этого уже двойной порядковый номер, запамятовал какой. Подводит память. В отличие от тебя, девочка. Старость не радость. Так, кажется. Ха-ха-ха! Ну, зовите меня, его, то есть, скажем, Б-Тринадцать, говорят, число невезучее. Вот пусть он таким и будет – Бальтасар-тринадцать. А?
Они в ответ не проронили ни слова. А заэкранный двойник, – не тот, что был виден, а тот, что где-то там в недрах Альпийских гор скрывался в терминалах и сотах электронных систем, – этот двойник сделал затяжную театральную паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом, и принялся разглагольствовать о человечестве, о судьбах мира и земных страстях. Изрекал он чётко, порой даже изящно и раскованно. А поминая Бальтасара, даже посочувствовал ему, пожалел, отдал должное. Дескать, как учёный он постоянно стремился в перспективу и вольно или невольно сам способствовал своей подмене.
Мария сидела перед экраном ни жива ни мертва. Она оцепенело глядела на экран, но видела только рот, из которого ещё недавно, да только-только, казалось, текла, журча, ручейная вода, а теперь точно громыхало кровельное железо, хотя внешне ровным счётом ничего не изменилось. Она не хотела верить тому, что слышала, все её существо противилось этому. Однако в тайниках сознания, где-то на самом донышке брезжило удовлетворение: она это предполагала, она так и думала, этого следовало ожидать.
Чутьё, её женское природное чутьё, – увы – не подвело. То, что сперва вызывало удивление, что стало обрастать догадками, постепенно вылилось в тревогу и, наконец, стряслось. Не могло не стрястись. Бальтасар годами якшался с военными, словно играя в кошки-мышки. Стремясь заполучить новые и новые возможности и средства для своих исследований, он потихоньку уступал Пентагону свои открытия и программы, особо не размышляя о их применении и последствиях. А уж вояки и подавно: они заглатывали эти новации с потрохами и, подобно обжоре, совсем не думали, что может случиться запор или начнётся рвота. Но в конце концов не они – не Бальтасар и эти штабы – решили судьбу планеты. Уже помимо них, сам себя утвердив, действовал глобальный искусственный мозг, который превзошёл человеческий. Он опутал своими щупальцами все земные сферы и по праву сильнейшего стал диктовать свои условия и перекраивать земные реалии, где уже не было большой нужды ни в природе, ни в её составной части – человеке. Это было настолько банально и ещё до катастрофы столько раз прозвучало и было напечатано, что казалось притчей во языцех, общим местом, чем-то вздорным и даже пошлым. Такого не может быть – утверждалось повсеместно и во всеуслышание, – потому что не может быть никогда. И вот случилось, стряслось. Человек обронил свое собственное «я», и его немедля подобрал некто ирреальный. Тот, который чужими устами вещал сейчас с экрана.
– Человек был создан неразумно. По сути своей зверь, хищник, он почти утратил инстинкт самосохранения и веками жил безоглядно. Какие катастрофы были, войны, эпидемии – ничто его не образумило. Как был без царя в голове, так и остался. Чума в четырнадцатом веке выкосила пол-Европы. Вот, говорили, наказание свыше, теперь человек будет жить праведно. И что? Стал он жить праведно? Дудки. Семилетние, тридцатилетние, столетние войны – это ли не дикость! Девятнадцатый век – вроде бы образумились. Цивилизация! Нет, в начале века – опять вся Европа в огне. Настал двадцатый – то же самое. Первая мировая, тридцати лет не прошло – Вторая мировая, ядерные удары… Дальше – больше… История учит, что она ничему не учит. История для вас лишь школьный непрофилирующий предмет, необязательный довесок к жизни. Не более. В лучшем случае – хлеб для коллекционеров и археологов. А уроки истории – ничто. Человечество по предмету история – второгодник, у него по этой дисциплине перманентный «неуд», и, стало быть, его нельзя переводить в следующий класс.
Мария с трудом, но всё же улавливала смысл. Эти мысли не были чужды и Бальтасару. Он так говорил или мог так говорить. Во всяком случае, всегда мечтал о новом совершенном человеке, в котором всё будет гармонично.
– Да, Мария, мне мечталось, что наступит новая эра, – лицо на экране оживилось, словно на него пал отблеск Марииного страдания. – Но ты же видела, к чему всё шло. Даже за твою короткую жизнь произошло столько изменений, точнее безвозвратных утрат, что их не перечислить. Они возрастали в геометрической прогрессии – утраты, утраты и утраты. Что было оправданием – так это улыбка ребёнка. Но ребёнок зрел, взрослел, матерел, обрастал шерстью и становился, как все, хищником, увеличивая человеческую стаю. Стаи алчных – миллионы, а потом уже миллиарды, – открыв рты, требовали: давай, давай, давай! Производя себе подобных, кромсали землю, опустошали, тянули из неё последние соки. А тут ещё эти войны, стычки, религиозные противостояния. Ислам – на христианство, христиане – на мусульман. Все против иудеев. А секты, а ответвления! Придумают миф, и мифом, как дубинкой, на противника этого мифа. Кто не с нами – тот против нас.
Краем сознания Мария отметила, что её веры оратор не затронул. Да и то – чего она кому сделала, эта спокойная восточная религия?!
– Теперь не будет никаких религий. Будет один бог – интеллект.
– Искусственный разум, – тихо уточнила Мария.
– Думай, как хочешь. – Всё снова погасло, что только что замерцало в глазах. Но речь не остановилась. Слушая этот голос, Мария то и дело мысленно возвращалась к шляпе и ленточке. Привяжется, бывает, мелодия – и крутится, и крутится. Так и тут. Почему он, этот Тринадцатый, не обмолвился о шляпе? – гадала она, словно в шляпе было всё дело. Дело было, конечно, не в шляпе, а в том, что находилось под ней.
Бальтасар клонирован – это факт. Подтверждение тому – этот дубликат, а также тот, которого видела Тася. Клонирован тайно, возможно, ещё не до конца. Он ещё обладает какой-то властью. Иначе не смог бы выходить на связь. Ведь двумя днями раньше был явно он – тому свидетельство тот интимный знак с ленточкой. Сканирован голос Бальтасара, сканирован облик. Удачней всего вышло с внешностью. Уже давно, видать, тиражируют. С голосом похуже, некоторые модуляции явно фальшивят. А мозг? Насколько сканирован мозг Бальтасара? Выборочно или частично? Чего больше – специальной информации или социальной? И почему, например, упустили шляпу? Что, настолько незначительная деталь, что не посчитали нужным фиксировать, возиться с ней, стёрли за ненадобностью, прошли мимо? Но ведь эта информация – своеобразный код, один из ключиков к их с Бальтасаром отношениям. Стоило этому Тринадцатому обмолвиться, что ленточки на шляпе не будет, и всё – она поймалась. Или АЙК прошляпил эту шляпу, не акцентировав на ней внимание? Или вообще он не настолько проник в их отношения, как порой кажется? Или наоборот, так всё далеко зашло, что тот альпийский монстр уже окончательно уверовал в свою победу, в необратимость свершившегося и, создавая клонированные копии, решил не придавать значения мелочам? Тогда зачем этому оборотню она и Кай? Едва ли он видит в них серьёзных противников, способных противостоять его замыслу. Тут, скорее, не столько надобность, сколько инерция или некий обретённый инстинкт. Он ведь как паук. А сытый, нажравшийся паук по-прежнему держит настороже свои тенёта, впрок заготавливая жертвы.
Устами клонированного Бальтасара этот некто завёл что-то о своей великой цели, о грядущих свершениях, о перспективах. И тут Мария перебила его. Она никогда не перебивала мужчину, потому что была восточной женщиной. Но сейчас молчать не могла.
– Но миллионы, миллиарды погибших, в том числе интеллектуалов… – она говорила тихо, потому что не могла вот так сразу отстраниться от этого образа, что мерцал на экране. Она всё ещё была Марико. Тринадцатый оборвал её кивком.
– Лучшие сохранились. И используются. А остальные… – он сделал паузу. – Рано или поздно это бы произошло. Катализаторов было сколько угодно. Это как костяшки домино – достаточно дуновения, чтобы череда посыпалась. Просто Земля устала от вас. Ей нужен покой. Под паром постоять. Отдохнуть от человеческого муравейника.
– Но кто дал тебе право? – выдохнула Тася.
– Право не милость, детка, его не ждут с протянутой рукой на паперти, а берут в свои руки, – голос стал жёстким и презрительным.
– А Бог… – Тася не то возразила, не то пыталась что-то спросить. Кай молчал. Только супил брови. А Тася отчаянно бросалась в атаку.
– Что ваш бог? Он кинул вас на Землю, а ума не дал.
– Ты дашь?! – по-прежнему тихо обронила Мария.
– Я дам. Человеку немного надо, чтобы он был счастлив.
– Счастлив? И ты говоришь о счастье? Ты, который?.. – Мария, наконец, вскипела. – Погибли все поэты, музыканты… Сгорели все библиотеки, все книги, все полотна. Всё превратилось в прах. – И не переводя духа, кинула: – Что с Бальтасаром?
– Ничего. Всё в порядке, – ответил Б-13. – Пока во всяком случае. Ресурс его ещё не исчерпан. А музыканты, поэты… Да, жаль, конечно. Но человечество одряхлело. Слишком большой шлейф условностей. Не было сил для рывка.
– Какого рывка?
Он пропустил вопрос мимо ушей.
– Что эти писаки, мазилы давали вам, ковыряя пальцем то место, где обитала так называемая душа? Слёзы, смятение? Зачем они?
– Так Господь создал, – твёрдо сказала Тася.
– Господь, – хмыкнул Тринадцатый. – А те, которые вам приносили убийцы, воры, – эти слёзы тоже ваш господь благословлял? Ха! Он запутался, ваш господь. Он давно стал дальтоником, не зная, где чёрное, где светлое, где добро, где зло. Он явно устал, ваш хвалёный боженька. Устал, как устают с годами все старички. Совершил творение – измаялся. Переделывать не хватило сил. Плюнул, дунул, спать лёг. А глаза открыл – мать честная! – в ужас пришёл: чего ж я такое сварганил-то? Как же быть-то? Что делать-то? – Б-13 сделал паузу. – Нет, мои хорошие. Я всего лишь санитар. Я освободил вашего господа от роли палача. И только.
– Допустим, – кивнула Мария. Её богов этот оборотень не касался. – А дальше что?
– Дальше? – он мечтательно откинулся в кресле. – Пройдёт век-два. Земля очистится, снова зацветёт. Завершится сотворение электронного мира. Наступит эра техноразума. Меня, как вы понимаете, надолго хватит – впереди вечность. К той поре созреет и новая человеческая поросль. У меня огромный банк семени. Я создам новые всходы. Это будет другое человечество, без этого… – он пренебрежительно мазнул по глазам. – Оно будет счастливо и довольно. Не будет ни войн, ни катаклизмов. И каждый будет выполнять достойную его задачу. Нужен художник – создадим художника. Поэт – поэта. Но по надобности, а не стихийно. КПД у вашего бога, как КПД паровой машины. У меня не останется никакой пустой породы. В основе будет не эфемерное, мол, каждый человек для чего-то рождается. Конкретный человек – для конкретного дела, для следующей задачи. Есть нужда – это определяет интеллектцентр – такой человек создаётся. И каждый будет реализовываться на все сто. Или как у твоих соотечественников, Марико, на сто один…
Сигнал начал истаивать. Появились помехи. Голос слегка завибрировал.
– Жду вас завтра. От меня вам никуда не деться. Эта девчонка… – он пальцами коснулся горла. АЙК не дремал. Там знали и про Тасю, и про тест, хотя даже она не догадывалась о своей болезни. Потому, наверное, и не поняла.
– Ты там не очень-то, – крикнула она. – У нас ракета есть. Как шибанём! Понял? На кусочки разлетишься.
На этом связь оборвалась, хотя мерцание ещё длилось.
Следующий день прошёл в ожидании. Чего – они и сами не знали. Они мало общались, почти совсем не говорили. А Кай даже не выходил из своего блока. Он лежал, отвернувшись к стене, и, если к нему обращались, отвечал односложно: «да», «нет», «не хочу». Хорошо ещё, что совсем не закрылся.
Тасю Мария разместила в своём блоке. Конечно, сейчас впору было бы остаться одной, наедине со своими чувствами и мыслями, подумать, поплакать, помолиться. Но другого места для гостьи просто не нашлось. Не оставлять же её было в садике или в этой казённой, неуютной гостиной. Тем более что Тася тоже выглядела обескураженной и одинокой.
Неприязнь к Тасе, возникшая у Марии поначалу, а потом и вспышка гнева мало-помалу растаяли. Благодарности, что эта девчонка вольно или невольно раскрыла им глаза, Мария не испытывала. Слишком всё было остро. Но неприязнь прошла. Впрочем, сейчас Марии недосуг было анализировать свои ощущения. Главное, что гостья не мешала, не докучала. Она дремала, тихо перебирала книги. Раз вздохнула, что не знает языков, а тут так много всего на английском и французском. Потом Мария услышала, что она плачет, тихо так, не взахлёб, и мешать не стала: пусть поплачет, легче станет – это Мария по себе знала.
Ближе к вечеру они немного разговорились. Оказалось, мать у Таси была учительницей, преподавала литературу, и всё, что сохранила её память, передала дочери.
– Расскажи что-нибудь, – чуть снисходительно предложила Мария.
– Ладно, – кивнула Тася и принялась наизусть читать стихи. Это были те самые полузабытые русские поэты. Память у Таси оказалась, видать, материнская – стихи лились без устали добрый час. Вот тебе и полузабытые!
Вечером Мария взяла Тасю в бестиарий. Предупреждать – что да как – не стала. Сама увидит. Тася насторожилась ещё в коридоре, заслышав странные, непривычные звуки. В помещение зашла с опаской. Долго стояла, прижавшись к косяку. Мария тем временем принялась задавать корм. Она дошла уже до середины, когда Тася наконец решилась двинуться по проходу. К одним существам она тянулась с любопытством, других обходила, третьих разглядывала с удивлением и недоверием. Марии было трудно представить, о чём эта девчонка, никогда не видевшая ни коров, ни лошадей, думала. Но в конце этой экскурсии случилось неожиданное. Завидев в последнем стойле кентавра – это маленькое, едва ей не по колено существо – Тася растерянно ойкнула, бросилась к нему, пала на колени и расплакалась. Только что не ухватила его за шею и не запричитала. А так ни дать ни взять девочка из русской сказки. Мария никак не могла вспомнить, как звали ту девчурку. Братца её, этого неслуха, который попил водицы из копытца и превратился в козлёночка, она помнила – Иванушка, а её – нет. Ну никак не могла вспомнить. Но увидев смятение и тоску в глазах Хирона, свои попытки оставила. Он был из другой сказки, этот кентавр.
День прошёл неспешно. Центр молчал. Они тоже не высовывались. Энергосистема работала в жёстком экономичном режиме. Это длилось уже третий день. Запас энергии подходил к концу.
Следующий день тоже не принёс никаких изменений. Связи не было. Молчал Центр, отмалчивалась и Эбоси.
Под вечер Мария задремала, а очнувшись, не обнаружила Таси. Где она – встревожилась Мария. Тихонько заглянула к Каю. Тася оказалась у него. Она примостилась возле его рабочего стола и листала какую-то книжку. А Кай сидел за компьютером. Вернувшись к себе, Мария переключилась на дисплей сына. На экране мельтешили схемы, блоки цифр, графики. Вон оно что, догадалась Мария, он пытается найти подходы к петафлопу – мозгу Альпийского центра и, если удастся, перехитрить того, кто тихой сапой, возможно, уже завладел безраздельной властью. Попытки эти были наивны. «Задумал муравей Фудзияму сдвинуть», – говаривал в таких случаях дед. Кто-кто, а Мария это понимала. Но разубеждать, отговаривать Кая она и не подумала. Пусть попробует, пусть поищет. Главное, чтобы он не впал в панику, не ушёл в себя, не опустил рук. И ещё Мария немного иначе подумала о Тасе, неужели это она его растормошила?
Центр по-прежнему молчал. Однако красноречивее всяких слов было то, что не поступала энергия – сеанс передачи её по полупроводникам должен был состояться три дня назад. На следующий день стала падать температура. В жилых помещениях это было не столь заметно, а в подсобных похолодало изрядно. Начала срабатывать покаскадно автоматика. Дальше понижение произойдёт в ближних отсеках – в бестиарии, в коридорах, в садике, а затем и в жилых блоках. Рассчитывать на милость, перемену участи было бессмысленно. Мария вызвала Тасю и Кая в гостиную. Пришла пора принимать решение.
– Завтра вы улетите, – сказала она.
– Но, мама, – Кай мотнул головой, дескать, ты же знаешь, чем я занимаюсь.
– Я понимаю тебя, сынок, – вздохнула Мария. – Но с наскока этого не добиться. Туда так не проникнуть. Петафлоп защищён. Это панцирь. Попытку зафиксируют на первой же стадии. К тому же у нас на исходе энергия. Даже в этом смысле сил не хватит. Согласен?
Кай поджал губы.
– Это не капитуляция, сынок, – попыталась успокоить его Мария. – Это лишь отступление. Понимаешь?
– Отступление, – скривился Кай. Ему не хотелось отступать ни в прямом, ни в переносном смыслах.
– Думай. Ищи. Цель перед тобой, – непривычно жёстко сказала Мария. – А пока эвакуация. Завтра.
– Ладно, – буркнул Кай. – Если так считаешь…
Загрузка большого планера шла весь вечер и всё утро. Хлопоты уводили всех от невесёлых мыслей, но совсем отвлечь, увы, не могли. Особенно тягостными оказались последние минуты. Мария с трудом сдерживала слёзы, прощаясь с Каем. Ей никак не хотелось показывать свою слабость. Тем более что она обещала прилететь вслед за ними. Слёзы брызнули помимо её воли. Случилось это тогда, когда к ней кинулась Тася. Целое утро девчонка не проронила ни слова, а тут не выдержала. Бросилась к Марии, словно дочка к матери, прижалась к её руке, совсем по-детски обожгла слезами. Тут и Мария расплакалась. Она так до конца и не разобралась в своих чувствах: с одной стороны, эта девчонка стала их спасительницей, уберегла от паучьих тенёт, а с другой – невольной разлучницей, разрушительницей их мира, этого подземного обиталища, очага. Но сейчас об этом не хотелось думать. Сирота, никогошеньки-то у неё, бедолаги, нет. Что поделаешь, если всё так обернулось. Мария погладила Тасю по голове и, словно благословляя, поцеловала в лоб.
Они улетели в полдень. Мария осталась одна. Тишина в бункере стояла поистине гробовая. Даже АЙК не давал о себе знать или, теряя энергию, впал в медвежью спячку.
В одном из полутёмных коридоров Мария наткнулась на бесформенную длинную тень. Её охватил ужас. Может, это пиритии отбрасывают тень, давая какие-то знаки? Но откуда здесь солнце, ведь они только под солнцем отбрасывают?.. И вообще откуда теперь солнце? И с чего здесь быть пиритиям? Они же в своем стойле.
Ища опору, Мария прислонилась к стене. Это не солнце. Это единственная в каскаде горящая лампа, показавшаяся в потёмках коридора необыкновенно яркой. А тень? Она, Мария, сама скоро станет тенью. Тень от пиритии – как бы дух умершего, но не обычного покойника, а изгоя. Чем она в этом подземелье не тень? Урал – чужбина. И вся Земля теперь чужбина. И боги, похоже, оставили её…
…На следующий день случилось несчастье. Умер кентавр. Слеза Таси, видать, была последней каплей, переполнившей чашу его страданий. Мария не плакала – слёзы она выплакала ночью. Закрыв маленькое неуклюжее тельце получеловека-полуконя брезентом, она отправила его по транспортёру. Кучка мёртвой плоти ушла в отвал, а то, из чего была соткана его карма, Мария верила, улетело назад, в мифы. Вернувшись к себе, Мария легла на кушетку. Её знобило. Плед, увы, не помогал. Пытаясь справиться с собой, она потянулась к полке. Книга, вытащенная наугад, раскрылась. Это были стихи. Назывались они «Рассказы» [19].
…Вечером того же дня Мария наведалась в тясицу – чайный домик. Этот домик, сюрприз Бальтасара, находился в глубине зимнего садика. Местечко это было уютное, располагающее к уединению и тихим размышлениям, но заглядывала сюда Мария не часто. Какой прок в тяною – чайной церемонии, коли для этого нет главного. Можно сменить свиток на стене, можно заменить ступку и кисточку, можно в соответствии со временем и собственным настроением переменить картину перед глазами, но если нет щепотки чая – какая тут чайная церемония! Запасов чая хватило на пару лет. И то при жесточайшей экономии. Под конец учитывалась каждая крупинка. Как Мария корила себя, что в своё время не посадила чайный куст – может быть, прижился бы, может быть, в лист пошёл. Нет, даже мыслей таких не было. Вот и маялась теперь без привычного ритуала, а того больше – чайного духа.
Отодвинув ситоми, Мария затеплила китайский фонарик. Целиком выдержать ритуал она была не в состоянии. Но чем ещё располагала, то непременно использовала. Кимоно косодэ, причёска, циновка на полу, подушка дзабутон, этот фонарик…
Некоторое время Мария сидела с закрытыми глазами. Слегка раскачиваясь, она словно раздвигала пространство и одновременно, подобно куколке шелкопряда, создавала вокруг себя кокон. Очень важно было не пропустить тот миг, когда к груди, к горлу подступит тепло – не столько ощущение, сколько память о былом умиротворении. Минута эта наступила. Мария разомкнула веки. Прямо перед ней висел на бамбуковых пяльцах свиток какэмоно[20]. Тонкие изящные штрихи туши представляли «Ивовую Каннон». Когда-то, ещё в студенчестве, один из её русских родичей спросил – кто это? Мария пыталась объяснить, но в конце концов показала на икону Богородицы, дескать, они – сёстры.
Что просить у милостивой Каннон, Мария знала, но как передать то, что переполняло её сердце!
Взгляд Марии скользнул ниже. Под бамбуковыми пяльцами темнела токонама – квадратная ниша. В ней стояла копия самого древнего земного сейсмографа, который изобрёл две тысячи лет назад китайский звездочёт Чжан Хэн. Мария печально оглядела его. Бронзовая ваза, на боковине сосуда восемь драконьих голов, обращённых на все стороны света, под головами драконов бронзовые жабы с раскрытыми пастями. Стоило случиться землетрясению, толчку даже за 150 ри[21] – дракон выплёвывал шарик, и тот со звоном падал в пасть жабы. Когда случилась катастрофа, насытились все жабьи утробы. С тех пор Мария шариков не извлекала. Старому сейсмографу не о чем было более предупреждать – самое страшное уже стряслось.
Мария перевела глаза на низенький подсобный столик. На нём лежала сацумская бива – старинная китайская лютня. Мария потянулась, коснулась струн. Бива жалобно заплакала. Мария взяла её на колени и устроила так, как устраивают ребёнка. Струны отозвались робкой благодарностью. Мария оглядела колки, подтянула слегка все четыре струны, коснулась кончиками пальцев, нащупывая давнюю памятную мелодию. Давно-давно, в пору, когда зацвела сакура, она играла её в бабушкином саду… Глаза Марии отуманились. Она подняла их на шёлковое какэмоно. Дыхание перехватило. Ивовая Каннон, заступница скорбящих, услышала её. Она низко склонилась к бедной Марико, а ивовая ветвь в её руке участливо колыхнулась.
На этот раз Кай попытался посадить дельтаплан возле самых пещер. Однако попытка не удалась. Аппарат был грузовой, больше разведчика едва не вдвое – его поводило как тяжело гружённого мула. Площадка же, которую вычислил навигатор, оказалась маленькой, и в конце концов, чтобы не рисковать, Кай опустился на прежнем месте.
Грузовой отсек был забит до предела. Тут было то, что велела захватить мать: пара ящиков с лекарственными препаратами, ампулами, стерильным перевязочным материалом, какими-то медприборами и прочим; в нескольких ящиках находились законсервированные пищевые установки: одна для производства сахара, другая – белка, третья – муки… А ещё в два бокса Кай скидал свои вещи – в пластиковых мешках были упакованы его одежда, обувь, в связках – книги.
Погрузку всего этого добра в ангаре Кай вёл с помощью лебёдок и кран-балки. Труда большого это не составило. А взялся разгружать – оказалось тяжело. К тому же оскальзывались ноги, пепел скрипел, порошил глаза. Попробовали вдвоем с Тасей – не получилось. Вспомнил про бортовую талёвку – дело пошло лучше. Но без помощи явно было не обойтись. А чтобы стаскать весь груз в пещеру – и подавно. Тася побежала за подмогой. Мужики, по счастью, оказались в сборе. Пришли Дебальцев с Самвелом, за ними – Пахомыч, а потом Вера Мусаевна и Шаркун. При появлении этих людей, чем-то ставших уже близкими, Кай обрадовался, сдвинул очки на лоб – не мог же он смотреть им в глаза сквозь защитные окуляры. Дебальцев подошёл, пожал Каю руку. То же сделал Самвел. Жест был непривычный, но Каю понравился. Рука у Дебальцева оказалась широкой и твёрдой. Шаркун руки не протягивал, сказал «Здорово живём». Он волочил за собой тачку. Пахомыч в знак приветствия сдвинул на лоб красный колпак:
– Наше вам с кисточкой!
А Вера Мусаевна по-матерински приобняла Кая.
Планер разгружали, используя и талёвку, и слеги, и собственные плечи. Дело шло быстро, но попотеть пришлось. Первым запалился Пахомыч.
– Шабаш, ребята, перекур, – запросил он.
– Что, дедко, хана, – всхохотнул Шаркун. Судя по виду, он и сам был рад передышке. Однако сел после всех, а потом этак демонстративно, ровно силовик-гиревик, стал ворочать плечами.
Сидели прямо на земле или на ящиках.
– А здесь что? – тыкал пальцем любопытный Пахомыч, – а здесь?
Кай объяснял: это установка для регенерации, это очистительная воздушная, это ректификатор.
– О, – поднял большой палец Шаркун, – будем первачок гнать. Это хорошо. Ещё бы табачком разжиться…
– Табачком, – врастяг передразнила его Вера Мусаевна. – И так ведь всё спалено. – Она постучала ему по груди. – Мало тебе этого, – тут она покрутила над головой, разгоняя пепельную осыпь. – И внутри так…
– А-а, – отмахнулся Шаркун. – Днём раньше, днём позже. – Однако чувствовалось, что укоризненная забота Веры Мусаевны тронула его.
– Отец Флегонт здесь? – спросила, ни к кому конкретно не обращаясь, Тася. Они с Каем договорились, что обо всём, что случилось на базе, они прежде всего расскажут старцу.
– Здесь, кажется, – кивнула Вера Мусаевна.
– Считает опять, – пробурчал Шаркун. – А чего считать, коли уже нету?! Легче, что осталось. По пальцам пересчитать можно.
– Ну, на тебя-то пальца мало, – добродушно подначил Дебальцев.
– Пятернёй считай, – отрезал Шаркун, – а то кулаком.
Вера Мусаевна бросила на него укоризненный взгляд, Шаркун смешался.
– Ладно, – буркнул он, – кончай шабашить, а то задницы приклеятся.
Поднялись, стали снова примеряться к грузу. Шаркун ухватился за ящик с медоборудованием, собираясь взвалить его на тачку. Вера Мусаевна запротестовала: только вручную, дескать, здесь всё хрупкое, а ну как тачка перевернётся. Шаркун заспорил, стал убеждать, что всё будет «тип-топ». Тогда Вера Мусаевна перевела глаза на Дебальцева.
– Ладно, – буркнул Шаркун, – потащу. – И взвалил ящик на плечо.
Транспортировка груза шла до вечера. Дорожка, которую они проторили, вилась вкругаля, прямому пути мешали каменные столбы. Когда управились, не поверили собственным глазам.
– Не те силы, робята, не те, – закатывал глаза Пахомыч. И даже Дебальцев кивнул на это.
Тася с Каем в этот день намаялись больше всех. Однако откладывать намеченную встречу было никак нельзя, и они, малость передохнув, решили всё же осуществить намерение. А прежде чем идти к Флегонту, навестили Лассе.
В закутке Лассе они, к своему удивлению, застали Веру Мусаевну. Раскрыв один из ящиков, докторша не удержалась, извлекла из него какие-то витамины и сейчас потчевала своего подопечного.
Приходу Таси и Кая Лассе очень обрадовался. За минувшие дни он, кажется, ещё больше похудел, язвы не подсыхали, появились новые, особенно на голове, волосишки лезли клочьями. Но глаза мальца не угасли, в них по-прежнему теплилась надежда. А уж когда Кай выложил подарки – они просто засияли. Лассе без конца гладил альбом, фломастеры, пластиковый блокнотик и карандашик. Сюда он запишет все свои стихи – и старые, и новые, которые сочинит. Он обязательно ещё сочинит. И глазами спрашивал: ведь правда – у меня ещё есть время? Кай легонько потрепал его за плечо, ровно старший брат младшего. Это было хорошо, вот так по-братски касаться слабого худенького плеча и сознавать отклик, желание младшего походить на старшего. И Лассе от этого было хорошо. По глазам читалось. Но самое удивительное Лассе ждало впереди. Кай вручил ему электронный переводчик, предварительно настроив его на русско-английский и обратный режимы. Кнопка – сюда, кнопка – туда. Лассе мигом понял, что надо делать, и тут же попробовал:
– Здрасуй, Кай, – несмело вымолвил он. – Здрасуй, Таса, – потом повернулся к докторше. – Здрасуй, Вера, – отчество у него получилось из двух частей: Муса Евина.
– Здравствуй, Лассе, здравствуй! – наперебой откликнулись все. А Вера Мусаевна отвернулась и долго-долго копалась в аптечке.
От Лассе Кай с Тасей поспешили к Флегонту. Чтобы сократить путь, двинулись узким ходом. На полпути их остановил голос.
– Гомер? – прошептал Кай. Тася кивнула. Стараясь не шуметь, они на цыпочках подобрались к нише. Несколько минут выискивали место, где речь стала внятной.
– Топили Россию – теперь сами все загинули. И поделом – не рой другому яму.
Интонации, строй речи были какими-то иными, не такими, как в первый раз.
– Вы думали, что русские рассеются, русские сгинут! В лучшем случае – разумеется, для них в лучшем, – заколесят по миру как цыгане. Как евреи растекутся и осядут повсюду – вы, разумеется, не предполагали. Как цыгане, как перекати-поле, как дорожная пыль, взбитая – красиво изрекаю, не правда ли? – колесом истории. Нет, братцы-земляне, землячки вы мои хрено́вые, а если хотите – хре́новые. Русский поникнет, обронит буйну голову, как тяжёлое зерно, уйдёт в землю. Но придёт срок, придёт весна – и он прянет из-под земли и снова поднимется. Вот увидите!..
Флегонт, когда Тася с Каем достигли его пещерной кельи, стоял на молитве. Это шепнул Пахомыч, велев ждать. Долго они сидели в сторонке, прислушиваясь к потаённому, пригасшему голосу старца. Угадывались только отдельные слова – говорил Флегонт как будто по-русски, а всё иначе. По-старому, по-старославянски, пояснил Пахомыч.
Встретил их отец Флегонт молча. Лицо у него было тихо-покойное и просветлённое. Тася призналась, что они утайкой услышали слепого, и он как-то непривычно говорил.
– Я знаю, – тихо обронил Флегонт. – Это знак. Знак добрый. Это значит, что звёзды повернулись. К нам повернулись. Господь принял наши молитвы. Чую! Раз речь сменилась – значит, так.
– Он что для вас – дельфийский оракул? – удивился Кай.
– Кто-кто? – переспросил Флегонт.
– Ну, сивилла, – Кай не мог вспомнить русского слова, – пифия. – Всё лезло не то.
– Предсказатель? – подсказала Тася.
– Во-во, – обрадовался Кай. – Предсказатель?
– Может быть, – уклончиво ответил старец. – Понимай, как хошь. Но, сдаётся, пора. Завтра…
Так они и не сказали, Кай и Тася, что их тревожило. Столь торжественно и отрешённо было лицо старца. А назавтра и вовсе стало не до того.
К полудню, когда окружающая пелена посветлела, Флегонт созвал всех на площадку перед основным входом в пещеры. Это он называл портал. До того он велел умыться, прибраться. А ещё всем наказал закоптить осколки битого стекла.
Когда все собрались, Флегонт встал на колени и повёл руками, как крылами, веля следовать его примеру. Все послушно опустились и замерли. Старец воздел руки к небу и обратился с молитвой. Голос его был внятен и твёрд. Однако разобрать Каю удалось немного.
– Господи! Благослови рабов Твоих! Помоги чадам Твоим! Разомкни пелену небесную!
В полукружье вокруг Флегонта стояли все. Тася с Каем вынесли Лассе. Вера Мусаевна с Шаркуном притащили нехожалую старуху. Дебальцев с Самвелом – Пака. Один слепой или ясновидящий остался в пещере. Если он там был.
Кай стоял подле Таси. Она смотрела в пепельное небо, молитвенно сложив руки, а губы её шевелились. Справа от Кая лежал на подстилке Лассе, глаза его были закрыты, но он улыбался. Дальше, опираясь на бамбуковую тросточку, стоял на коленях Пак, он тоже что-то шептал. И баба Уля, и Вера Мусаевна, и Шаркун, и Дебальцев, и Самвел, и Пахомыч – все были устремлены к небу.
На какой-то миг Кай забылся. Вспомнилась мать – она почему-то не прилетела. Потом пришёл на память тот обезглавленный храм, купол, из которого выглядывали человеческие глаза. А ещё припомнился жёлтенький цветок с божьей коровкой. Очнувшись, Кай покосился на Тасю. Поза её не изменилась, но глаза заметно расширились. Кай перевёл взгляд на небо. Ему показалось, что свету прибавилось. В небесной пелене возникло светлое пятнышко. Маленькое, не больше того цветка, оно на глазах раздвигалось и светлело. Кай зажмурился – уж не мерещится ли? Открылся снова. Дымчатый ореол стал молочным, потом в пелене появились разрывы. Пепел, ближние осыпи сажи штриховали пространство, но там, в вышине, становилось всё светлее. Сквозь пелену, как сквозь скорлупу, всё явственнее проклёвывался свет.
– Глаза! – раздался возглас Флегонта. – Берегите глаза! Стёкла! Живо!
Все – кто быстрее, кто медленнее, кто с чужой помощью – прикрыли глаза закопчёнными стёклами. Кай сделал то же самое. Внезапно слева от просвета брызнула вспышка, а через миг в поле зрения возник яркий – это было видно даже через копоть – шар. Он шевелился. От него исходило тепло. Кай почувствовал лбом, руками, всем своим существом, какое это блаженное ласковое тепло. От этого блаженства у него защекотало под нёбом. Губы сами собой растянулись. Он задохнулся. Из груди вырвался протяжный всхлип. И он закричал. И все вокруг закричали, не в силах сдержать долгожданного – кто впервые, кто спустя прорву лет – восторга. И Тася, и Дебальцев, и Вера Мусаевна, и Лассе, и Самвел. Со слезой крякал Пахомыч. Гыкал Шаркун. Хихикал Пак. Кудахтала баба Уля. А старец крестился и кланялся:
– Господи! Свете Фаворский! Ты услышал наши молитвы!
– Господи! – подхватили все. – Господи! Господи! – неслось с пещерного угорца в небесную промоину. – Господи!
Кай в порыве безрассудного восторга отлепил стекло от глаз. Солнце пронзило его. Он зажмурился, но лица не отвернул. Потом испугался, что солнце исчезнет, а он не смотрит на него, и снова распахнул глаза. По щекам текли слёзы. Слёзы радости и боли.
– Дети мои, – плакал, не скрывая слёз, Флегонт. – Мы продышали эту наледь, мы промолили её! Господи! Благодарю Тебя! Спаси и сохрани! Оставь нам, Господи, эту отдушину! Чтобы хоть изредка свет горний ласкал наши лица.
Сияние длилось несколько минут, пока солнце медленно не сместилось в сторону. В том месте, где оно воссияло, осталась синяя небесная промоина. Очертаниями она напоминала оклад иконы в пещерке Флегонта. Лучистая серебряная звезда, а в проёме – лик Богородицы…
…На следующий день из небесной полыньи снова брызнуло солнце. Пришли дни летнего солнцестояния. Небесное сияние снова осветило лица людей. Кай этого не увидел, хотя кожей, всем своим существом вновь ощутил эту добрую отеческую ласку. От вчерашнего порыва он ослеп и ходил с повязкой, которую наложила Вера Мусаевна. Докторша заверяла, что это пройдёт, слепота эта временная, надо только поберечься.
Кай снова стоял вместе со всеми под тёплым утешным потоком, и ему казалось, что он парит в воздухе. Куда-то пропала беспрестанная мельтешня пепла, только редкие хлопья иногда касались лица. Как жалко, что нет мамы, вздыхал Кай, – вот бы она порадовалась. И всё время представлял освещённое солнцем личико Таси. Оно было так прекрасно. Она была такая счастливая.
Через пару дней повязку с глаз сняли. Зрение вернулось. Кай глянул на Тасю, потом побежал из пещеры на волю. Солнца уже не было. Но промоина синяя, как прорубь, жила, и в неё струился родниковый трепетный свет. Солнечные лучи образовывали красивую золотистую корону. Каю снова вспомнилась мать. Вот бы она полюбовалась.
Из пещеры вышел Флегонт. Суровые складки на лице его разгладились.
– Ничего, – он возложил руку на плечо Кая. – Земля-матушка нас простит. Воды схлынут. Пепел уляжется. Всё успокоится. Придут другие люди. Они посеют. Родится хлеб. Родятся дети.
– Ну да, – позади оказался Шаркун. – И всё начнется сначала. По той же самой методе.
Флегонт на него не взглянул. Лишь тихо обронил:
– Поживём – увидим.
Подземная река – река Трёх быстрин – влекла Марию в неведомые дали. Её то кидало в жар, то обжигало студёной струёй, то крутило в водоворотах. И куда в конце концов вынесет эта река – Мария не ведала. То ли её ждёт Дзекай – океан чистоты, где она растворится в струях радости и покоя. То ли её вынесет на Чистую землю, и она увидит светлые врата рая. Либо ей предстоит не столь дальний путь, а только до трёх рукавов, и там, переправившись через одну из проток, она обретёт новое назначение.
Мария, как и надлежит восточному человеку, смирилась со своей участью и готовно отдалась стремительному течению. Это было немного похоже на виртуальные блуждания. Только там её гнали в неизвестность плоть и любопытство, а здесь уносил к неведомым пределам крылатый дух.
Кем она станет, если ей надлежит переродиться? Куда кинет её карма? В каком образе ей суждено возникнуть вновь? В виде рыбы фахак? Цветка магнолии? Бедной одинокой уточки-мандаринки? Или же вновь она явится в человеческом обличье? Какая разница! Пусть будет так, как будет. Всё в воле Будды. Очередной поворот реки обдал Марию стужей. Она поежилась. Зябко обхватила себя за плечи. Чтобы как-то согреться, она представила, что на ней платье из шерсти Огненной мыши. Эта мышь – величиной она с быка – живёт в огне и покрыта шелковистой белой шерстью. Когда эту шерсть прядут, то купают не в воде, а в пламени.
От этой мысли Марии и впрямь стало теплее. На какое-то время она успокоилась. Но скоро тепла стало с избытком. Её кинуло в жар. Ей захотелось скинуть платье из шерсти Огненной мыши и облачиться в воздушный наряд небесной феи, сотканный из птичьих перьев. Так она и сделала.
Водоворот, пернатое облачение, струи воздуха – всё это закружило Марию. На миг у неё перехватило дыханье, потом отпустило. Ей стало весело, она засмеялась. Тут ей вспомнилась каруселька. Вот! Кем она хотела бы стать – так вновь маленькой девочкой. Мчаться на карусельке и никогда, ни на миг не попадать в тень, а всё время видеть родные глаза и лица.
Очередной поворот реки вынес Марию на отмель и прибил к берегу. Под берегом темнела пещерка, а в пещерке той сидела старуха. Марии показалось, что это бабушка, её добрая набожная бабушка, которая день и ночь служила Будде и учила внучку поклоняться божеству. Сидя возле хибати[22], старуха выдувала из воздуха светлую фигурку. Мария прищурилась. Маленькая девочка, что возникала из щербатого рта, походила на неё, когда она была ребёнком, когда бабушка по утрам не могла добудиться её, без конца повторяя: «Марико! Марико! Марико!» Мария затаила дыхание. Неужто исполняется её желание. Значит, она снова станет маленькой девочкой и будет опять кататься на карусельке. Тихие слёзы затуманили глаза Марии. Она светло улыбнулась. Но тут лицо старухи исказилось, внезапно она превратилась в безобразную ведьму, совсем не похожую на бабушку. Круглое хибати вздыбилось, брызнуло искрами и обернулось подземным солнцем. Мария поняла, зачем явилось это солнце. Руки её заметались по складкам платья: «Вот стежки на моей одежде, вот моя тень». Она тыкала пальцем под ноги. У старухи тени не оказалось. Не было ни стежков на платье, ни тени. Она была оборотнем. Солнечные искры взметнулись, и старуха тотчас же исчезла. Тут хибати разделилось на два образа. Один остался подземным солнцем, другой стал зеркалом. Отведя глаза от солнца, Мария глянула в зеркало. Отражение изумило её. В зеркале отражалась пирития, полуолень-полуптица, та самая, что, по поверью, обладает тенью-знамением. Мария проследила взглядом, ища тень. Тени не оказалось. Руки в отчаянье заметались по одежде. «Вот мои стежки…» – выдавила Мария. Стежков на платье тоже не оказалось. Не было ни тени, ни стежков, ни платья, ни самого тела. Ничего. Всё исчезло. В зеркале отражался только зыбкий силуэт, да ещё откуда-то из потёмок донёсся плач. Мария догадалась, чей это силуэт: убумэ – призрак умершей во время родов женщины. И оторопела: она ведь не умерла, она, Марико, не умерла во время родов, она вообще не рожала. Это объяснение нанесло откуда-то со стороны, оно было мыслью Марии, как бы кем-то произнесённой. Мария закивала, подтверждая это, – язык ей не подчинялся. Плач меж тем усилился. Мария прислушалась. Это был детский голосок. Он неумолчно тянул и тянул свою жалобную песенку. «Тити! – плакал ребёнок. – Тити!» – звал он мать. Кто мог так жалобно плакать? Миномуси – «червячок в соломенной накидке», неокуклившийся детёныш светлой бабочки. Отец его оказался чёртом. Мать, увидев, что ребёнок становится похож на отца и может тоже обратиться в чудовище, укрыла миномуси тряпьём и покинула его. И вот он лежит, свернувшись под ворохом ветоши, и плачет, моля матушку вернуться. «Тити!» – всхлипывает малыш. – «Тити!» – без надежды зовёт он.
Давным-давно, когда Мария дни напролёт просиживала возле радио и вслушивалась в эфир, готовая, кажется, проломить все своды подземелья, только бы услышать человеческий голос, донёсся плач Кая. Марии, едва не ополоумевшей от тщетных блужданий по радиоволнам, в тот момент показалось, что голос доносится не откуда-то, а из эфира, то есть для неё как с того света. Как она тогда перепугалась, как кинулась к кроватке сына, страшась не обнаружить его там.
Вот то же случилось с Марией и теперь. Она встрепенулась, освобождаясь от невидимых пут, которые полонили её волю. Выскочила из пещеры, кинулась с берега в реку, выплыла на стремнину, но на сей раз не отдалась течению, а живо повернула вспять. Пусть всё будет, как было. И даже если не так, как было, – главное, чтобы она, мать, была возле сына. Он ещё так молод и так неопытен, Кай.
Мария упорно тянулась вспять, одолевая реку Трёх быстрин. Истинный слуга Будды не посмеет перечить карме – она знает. Но сейчас ей необходимо быть там. Не о себе она молит – о сыне. Ей надо ещё немного побыть возле Кая, совсем немного, а потом…
Если ей не суждено достичь океана Дзёкай, если не доведётся ступить на Чистую землю, где у светлых врат праведников встречает бодхисатва Амида, она не возропщет. Она согласна на всё, она со смирением примет любой поворот кармы. За своё ослушание она согласна на самое страшное – отправиться по пути грешников и перейти Сандзу-кагава – реку, за которой начинается ад. Она покорно войдёт в чертоги владыки ада Эмму и примет любую казнь. Но пока – там, возле сына. Ещё немного. Пусть в любом образе, даже той же несчастной мышки. Только бы рядом с Каем.
О, как молилась Мария, чтобы исполнилось её желание. Она обращалась и к аду, и к раю, к обеим сторонам запредельного мира – и к тем, что оберегали, и к тем, что губили. Она совестила бодхисатву Дзидзо – шестиричного Дзидзо, спасителя от шести перерождений в аду, в царстве голодных демонов. Она заклинала демонов Хадзюн и Асюра… А следом взывала к светлым силам: к целителю Якуси во всех его семи ипостасях; к богу Фугэну, продлевающему жизнь; к Пяти светлым богам – и к Фудо, и к Гундари, и к Конго-яся…
Это грех – перечить карме, но оставить сына, ещё такого юного, – тоже грех. Будда поймёт её и простит. Она верит. Он же властен изменить даже закон кармы.
– Пусть возродимся мы в едином лотосе, – без конца повторяла Мария бабушкину молитву. – Пусть возродимся…
Цветочек, что свёл Тасю и Кая, повял. Он должен был увянуть, этот цветочек. Они это понимали. Но всё равно было горько и тоскливо.
Они сидели под навесом известняковой скалы, Тася и Кай, и молча глядели на поникшую головку и согбенный стебелёк.
Куда-то пропала и божья коровка. То ли забилась в какую-то щель, чтобы дождаться нового цветка. То ли улетела туда, куда манила её Тася, вспоминая матушкины заклички, – на небо, где её «детки кушают конфетки» и куда, оставив сиротинку-дочурку, улетела Тасина мама.
Тася плакала. Плакала тихо и беззвучно. Слёзы неудержимо текли по её чумазому личику. Кай бережно обнимал её за плечи, тихо гладил по растрёпанной головке, неловко тыкался губами в ушко. Он и сам был готов расплакаться, Кай, – до того было горько на сердце. После того небесного чуда, после ослепительной солнечной коронации наступила чёрная полоса, словно с уходом солнца ещё сильнее разъярилась неведомая топка, словно зло ещё яростней обрушилось на бедную землю и горстку этих выживших после катастрофы людей.
Покончил с собой, не вынеся долгого умирания, Пак. Давно не слышно было Гомера, а узнать – есть ли он, нет – было страшно. Как-то незаметно исчезла баба Уля, старуха-затворенка. Потом неподалёку нашли её обглоданные косточки. Следом за ней, уже в начале августа, угас Лассе.
При мысли о Лассе Кай всякий раз с трепетом думал о матери. Если Лассе, который так жаждал жить, так мужественно одолевал недуги, не вынес испытаний – что же будет с нею, такой слабой, беззащитной и потерянной…
…Марию спасли чудом. Она наверняка пропала бы там, в Уральском подземелье, если бы Кай с Дебальцевым опоздали даже на час. Всякий раз, когда Кай вспоминал это, его охватывала дрожь и начинало бешено стучать сердце.
Чего стоило пробиться сквозь эти сотни метров гранитной толщи – уму непостижимо. База без электропитания стала как заброшенная шахта. Пришлось продираться через шлюзы, через вентиляционные отдушины, через узкие проёмы, где взламывая металл ломом и монтировкой, где вспарывая его остатками ацетилена. Дебальцев прошёл спецназ, был знаком с альпинистскими приёмами. Если бы не его хватка и сноровка – едва ли Каю в одиночку удалось даже достичь дна, а уж поднять наверх Марию и подавно. Это Кай признавал потом во всеуслышание, не боясь показаться слабаком.
Марию они обнаружили в её отсеке. Она была без памяти. Дебальцев влил в неё немного спирта. Мария заворочалась, хватанула ртом воздух, на миг открыла глаза, что-то вымолвила, глядя на Кая, но узнала ли – он так и не разобрал, потому что она вновь впала в беспамятство. Только слабый пульс показывал, что жизнь в ней ещё не угасла.
Они закутали её в одеяла, а потом поместили в специальный эвакуационный мешок. Где было можно, Дебальцев тащил её за плечами. А в узких местах они протискивали её: Дебальцев – спереди, Кай – сзади, или наоборот.
С неделю по прилёте на Пинежье Мария находилась в коме. Карма её звала в царство теней, в подземные чертоги. Но Мария, хоть и слабо, но противилась этому. А те, кто находились рядом, старались помочь ей.
Марию опекали все – и докторша, и Тася, и Кай. Но особенно много просиживал возле её топчана Дебальцев. Вера Мусаевна твердила, что больной нужен покой, но Дебальцев словно не слышал этого. «Сидит, руку не выпускает», – ревниво передёргивая пышными плечами, говорила Вера Мусаевна. Шаркун при этом довольно щурился.
Недели через полторы Мария стала открывать глаза. Это событие отметили. Но в себя – Кай это понял первым – она так и не пришла. Глаза Марии были отуманены. Даже его, сына, она не воспринимала.
Отчего меж людьми вспыхивает ненависть, вражда или просто неприязнь? Это почти всегда происходит по-разному. Но для вспышки, как правило, бывает достаточно малого. Не зря существует избитое выражение об одной капле, что переполняет чашу терпения. Может быть, здесь, в пещерном городке, такой каплей стал взгляд Марии – её отуманенный, бессмысленный взгляд.
То известие, что привезли Кай с Тасей с Уральской базы, поначалу, кажется, никого особенно не задело. Они донесли его после солнечного чуда, и оно, то известие, как бы померкло перед ощущением торжества и упоения. Опасность есть, но она где-то там, далеко-далеко, в Альпах, за сотни и тысячи миль и едва ли достигнет их, обитающих на Пинежье. Но вот прошло время, сумбур бравурных чувств улёгся, наступила пауза. Тревога, которая едва брезжила, усилилась, стала шириться. Она разрасталась, как метастазы, усугубляясь тем, что грозящую опасность, оказалось, трудно осмыслить и понять. Эта опасность озадачивала и оттого приводила в трепет. Вспоминались «санитары», смерть Тасиной матери. Перед глазами проходила череда свежих могил. Внешне эти новые смерти как будто не связывались с той дальней опасностью, но уже воспринимались как знак, как предзнаменование чего-то неизбежного.
Смятение, возникшее в пещерном городке, породило шепотки, недомолвки и в конце концов вылилось в явное недовольство. Бурчание Шаркуна, насупленный вид докторши, ускользающий взгляд Пахомыча – всё говорило об этом недовольстве, даже, кажется, молчание вечно молчаливого Самвела. Кай почувствовал это всей своей шкурой. Они с матерью здесь чужаки. Это они вольно или невольно занесли сюда бациллу новой опасности. Эти люди жили себе в неведении и дальше бы оставались в неведении, покуда их не застигла бы внезапная смерть. А теперь…
Кай тяжело переживал это разом хлынувшее отчуждение. Одна Тася в эти дни поддерживала его. Она тормошила его, отвлекала от горьких мыслей, разыгрывала и, казалось, больше, чем всегда, смеялась. Но такое её поведение не смягчало ситуацию, а наоборот, усложняло её. Ведь не кто-нибудь, а именно она привела в пещеры чужака.
Страсти, разгоравшиеся в пещерном городке, казалось, не коснулись одного Дебальцева. То ли он не замечал подзуживающих шепотков, то ли попросту не обращал на них внимания, поскольку испытал нечто подобное год назад и обрёл иммунитет, то ли ушёл в себя, в свои одному ему ведомые переживания. Так или иначе, но с Каем он по-прежнему держал себя ровно и непринуждённо.
Как-то недели через полторы после возвращения с Уральской базы Дебальцев с Каем сидели в бане. Дебальцев сдирал со своих локтей и плеч обсохшие коросты, массировал Каю спину, которого прохватило на подземных уральских сквозняках. А между делом рассказывал разные случаи и истории, дескать, спина до свадьбы заживёт – в жизни и не такое случается. Историй было множество. Каю особенно запомнилась одна – про жестокую мужскую забаву, которая называется «джин» или «джин в бутылке».
Две шеренги здоровяков. Одна узкая – это горловина, другая широкая – это сама бутылка, куда и загоняют джина. Ну, а джин – это не старец с бородой или трёхглазый великан. Это новичок, который угодил в резервацию. Схватят его крутые молодцы и ну крутить, как юлу. И вертится, и вертится он. От одного крутобокого катыша-валика к другому, точно мешок на двустороннем транспортёре. От одного – к другому. Пока не прокатят по всему бутылочному горлу и не затолкают в сосуд. А в бутылке таких новичков несколько. Их кидают от стенки к стенке, сшибают лбами, рвут зубами и когтями, мнут, давят, корёжат, норовя досрочно вышибить из них дух.
Судя по старым шрамам, Дебальцев знал эту историю не понаслышке. Потому, видать, так живописно и рассказывал. А ещё эта история запала Каю потому, что он сам сейчас чувствовал себя в шкуре новичка, попавшего в оборот. Они с матерью потеряли свой дом, своё убежище. Теперь они тоже изгои. Мать много дней без сознания, будущее её неясно. Судьба подарила ему Тасю. Но у Таси болезнь, исцелить её может только чудо или Альпийский центр. Чуда можно не дождаться. А Альпийский центр, который прежде был опорой, теперь враг. Там ловушка, щупальца его дотягиваются и сюда. Свара, возникшая в пещерах, – это ведь тоже порождение Альпийского спрута.
Шли дни. Размолвка в стане не утихала. Она стала подогреваться спиртным, которое появилось в изобилии. Вырабатывали зелье на новой установке, доставленной Каем с Урала. Для него это было обиднее всего. Установка находилась в заведовании докторши. Спирт-сырец, по разумению Марии, предназначался для дезинфекции. Однако, как это издревле повелось на Руси, всё, что горит, прежде поглощается. «Это чтоб душа не завшивела», – пояснял хмельной Шаркун. Приняв стаканчик «стульчика», так по старинке окрестил древесный спирт Пахомыч, Шаркун менялся на глазах. Сумрачность его сменялась благодушием. Он начинал смеяться, вспоминать какие-то, по его мнению, весёлые истории, запевать. Правда, ни одну из историй и песен он так до конца и не довёл, потому что уже не помнил. Начнёт и осекётся. Начнёт и умолкнет. Обескураженный, он принимал второй стакашек. На какое-то время зелье возвращало его в первоначальное состояние сосредоточенности и сумрачности. А после третьего он впадал в ярость, непредсказуемую исступлённость и всякий раз норовил разобраться с новичками. Что его останавливало, так это кулаки Дебальцева да твёрдый взгляд Самвела.
Кай остро воспринимал всё, что творилось в пещерах. Густой воздух неприязни и враждебности перехватывал его горло. Поневоле и он, как волчонок, ощерился. Стал сторониться людей, даже Дебальцева, избегал общих застолий, ел то, что приносила к матери в уголок Тася.
Сидя обнявшись в сумрачном закутке, Тася с Каем вздыхали. Ещё недавно было в пещерах единение. Как дружно все работали, когда Кай доставил с Урала медикаменты и оборудование. Как в день солнечного всплеска все умилённо смотрели друг на друга… И что стало теперь?!
Кай всё чаще заговаривал о новом убежище. Он напомнил Тасе про старые пещеры. Отрываться от этого уже ставшего привычным места было страшно. Но выхода не оставалось. Тася, слушая Кая, плакала, но кивала: если он решится – она пойдёт.
Трудно сказать, чем бы это противостояние закончилось, если бы не властная воля Флегонта. Вернувшись из своей дальней небыли, старец нюхом почуял неладное и живо сделал смутьянам укорот. Пахомычу он пригрозил анафемой, тот, скинув красный колпак, вмиг припал к руке старца, прося прощения. На Шаркуна Флегонт прицыкнул, как отец цыкает на неразумного сына, тот тоже охолонул. А Веру Мусаевну старец ожёг таким взглядом, что та сутки жаром пылала.
Тревога, которую породила свара, малость притихла. Однако покоя Каю не было. Мать в беспамятстве, отец в чужой власти, у всех впереди неволя или гибель. Как тут быть и что делать? Сердце Кая, переполненное неизвестностью, искало если не выхода, то хотя бы утешения. Но кому он мог поведать свои уже не детские печали? Тасе? Она сама нуждалась в опеке. Матери? Она не услышит. Дебальцеву? Он услышит, но многого не поймёт. Молчуну Самвелу? Понять – поймёт, но что скажет, из него ведь слова подчас не вытянешь. И тогда Кай подумал о старце. Может, Флегонт объяснит, как быть и что делать. Может, он направит его смятенные мысли.
Два дня Кай маялся, не решаясь обратиться к старцу. Сердце тянулось, а разум перечил. Душа просилась, а рассудок упрямился.
Кто он такой, Флегонт? Почему ему такое дано – быть в двух временах, и в прошлом, и в нынешнем? За что? Может, он шарлатан, мистификатор? Может, он всех их водит за нос? И с этими переходами во времени, и с теми списками старых книг, и с этим неведомым Гомером?
Кай распалял себя, обличая, как ему казалось, Флегонта, но внезапно осёкся. А солнце! Солнце-то было! Солнце Флегонт вымолил по-настоящему. Оно не было выдумкой, оно предстало въяве. Оно возникло как Божий лик в окладе чёрного серебра. Так красиво сказала потом Тася.
Да, солнце было въяве. Кай хорошо помнил тот сладкий ожог, свою недолгую слепоту, как он, ослеплённый, собирал солнечную водицу в горсть и умывался ею. Сейчас солнца не было, оно ушло далеко. Но полынья небесная осталась, её не могут затушевать ни клубы дыма и сажи, ни тучи. Она подёргивается дымкой, но не пропадает вовсе, а по размеру, сдаётся, расширяется.
Мысли Кая снова вернулись к Флегонту. Что не давало покоя, так это его промежуточное состояние – и здесь, и там. Здесь, в сумрачном настоящем, которое для тех, кто в прошлом, – будущее. И там, в неведомом тёмном прошлом, которое, скорее всего, куда как светлее этого будущего. А ещё Кая донимали те неведомые книги. Зачем старец ведёт счёт этим требникам, грамматикам, азбукам, житиям – книгам, которых здесь нет и в помине? По тамошней должности? Но здесь-то зачем её исполнять и без конца твердить тот же урок? Чтобы не забыть? Или, построив крепостную стену из тех книг там, здесь он пытается определить, где же образовалась прореха, пробоина, через которую хлынула беда?
Блуждая в мыслях, Кай опять вернулся к тому, с чего начал. Существование старца в двух временах – это одна жизнь или же, как яйцу о двух желтках, ему даны две жизни? Там он черпает силы, а здесь тратит. Значит, там есть из чего черпать.
Кто он вообще, Флегонт? Посланец? Апостол? Охранитель? Пастырь? Или он – сама церковь, остаток православной церкви? Сколько ему лет? И как считать их? По бороде? Или по разнице меж веками?
Думая о прошлом, куда временами уходит Флегонт, Кай прикидывал: а хотелось бы ему там побывать? И в конце концов заключил, что нет. Куда важнее заглянуть в будущее. Что их там ждёт – его, Тасю, мать, всех остальных?
Припомнился Гомер. Как же этот неведомый слепой живёт в отсутствие Флегонта? Как существует, чем питается? Или его там нет? Тогда откуда голос? Или это голос Флегонта? Уходит старец в прошлое, а вместо себя оставляет голос. Выходит, там, в прошлом, он живёт без голоса? Эта мысль вызвала у Кая усмешку. Немой Флегонт – это трудно было вообразить. Но маленько поёрничав, Кай заключил, что такое возможно. Немому, а тем более глухонемому, легче затеряться где бы то ни было. Ищут его там, ищут, а он, знай себе, помалкивает. Свою должность, свою миссию исполняет, но при этом незаметен, как закладка меж книжных страниц. Сегодня на одной, завтра – на другой.
Кай долго томился сомнениями, маялся в догадках и предположениях, пока не решил, что пора. Он созрел, чтобы предстать перед старцем. Однако прежде чем идти, справился, здесь ли Флегонт.
– Кабыть здесь, – пожал плечами Пахомыч. Старец всё-таки отлучил его на время от себя, и оттого Пахомыч маялся и сокрушался.
– Отче, – обронил Кай у входа в пещерку. Это вырвалось неожиданно, но произнеслось без натуги, само собой. Прежде Кай тянулся сюда с любопытством, когда утайкой, издалека слушал голос старца. Подле он был только раз, когда Флегонт поставил их с Тасей на колени, обратившись с мольбой к небу. А в одиночку да не украдкой Кай очутился возле кельи старца впервые.
– Отче, – повторил Кай и, остерегаясь быть неуслышанным, в третий раз произнёс: – Отче.
– Входи, – донёсся голос. Был он глухой, словно отстранённый. Кай отогнул полог, другой, вошёл внутрь. Пещерка была невелика. Сумрак рассеивала какая-то диковинная лампа, что светилась в дальнем углу, да лампадка, что теплилась под иконами.
Старец, облачённый в хламиду, которая покрывала его с ног до головы, сидел в том самом дальнем углу под лампой. При появлении Кая он не обернулся и даже не пошевелился, но Кай почувствовал, что ему указано сесть. Кай послушно опустился на топчан, что стоял слева от входа, замер в ожидании и обвёл обитель глазами. Печки здесь не оказалось, но было тепло и сухо. И чад не вился над стеклом лампы, и запаха гари не чувствовалось. Но больше всего Кая заинтересовала лампадка. В прозрачной бесцветной колбочке не было ни масла, ни фитилька, к ней не вёл никакой шланг, то есть она ничем не подпитывалась, а огонёк мерцал. Откуда он брался, как возникал, Кай не мог взять в толк. Может, чудится, обман зрения, игра зеркал, световой мираж. Не меняя позы, Кай подул уголком рта вверх, благо иконостас гнездился неподалёку. Пламя ворохнулось. Это было не видение. Лёгкие тени колыхнулись по стенам и своду. Оно оказалось настоящим, это пламя. Как и солнце, что вспыхнуло в небесной колбе в день летнего солнцестояния. Солнце ушло. Ушло обогревать иные, должно быть, более достойные его милости миры и теперь на грешную Землю вернётся не скоро. Но оно вернётся. Оно обязательно вернётся. И знак того, что оно есть и оно вернётся, – вот этот солнечный лепесток.
Обо всём этом Кай не столько догадался, сколько будто воспринял, словно кто-то внушил ему эту мысль. А следом раздался голос. Первые слова Кай не разобрал, заворожённый неожиданным тембром и непривычным слогом, но потом сосредоточился.
– «Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нём…»
Кай вытянулся.
– «…благодать вам и мир от Того, Который есть и был и грядёт, от семи духов, находящихся перед престолом Его, и от Иисуса Христа, Который есть свидетель верный, первенец из мертвых…»
Старец сидел, не оборачиваясь и не двигаясь. Чёрная хламида с капюшоном скрывала его, и Каю даже показалось, что под этим чёрным облачением никого нет. Ощущение усиливалось тем, что в келейке стояла тишина – до слуха Кая ничего не доносилось, либо он просто ничего не воспринимал. Но едва вновь донёсся голос, Кай тут же и забыл о своих сомнениях.
– «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небо, и прежний голос, который я слышал как бы звук, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего».
Кай слушал с предельным вниманием. Не всё разбирал и понимал. Но иные слова его поражали какой-то пронзительной силой.
– «И когда Он снял четвёртую печать, я слышал голос четвёртого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя „смерть“ и ад следовал за ним…»
Перед Каем странно выпукло представало и прошлое, и настоящее, и будущее, но где тут концы и где начала, он не в силах был разобрать.
– «И когда Он снял шестую печать, – продолжал голос. Тут пламя лампадки беспокойно затрепетало. Кай потянулся, чтобы утишить его, оберечь, но руки не подчинялись ему. Меж тем голос не умолкал: – … И солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь».
Кай слушал, не отводя глаз от лампадки, в которой смятенно трепетал огонёк, и лишь краем сознания уловил, что дальнейшее он где-то уже слышал.
– «И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток, и всякая гора и остров двинулись с мест своих. И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и в ущелья гор и говорят горам и камням…»
Тот первый, кого он увидел на пропащей земле, тот изгой, которого он встретил в развалинах монастыря. Вот кто твердил эти слова. Это воспоминание странно обнесло Кая, и он не услышал окончания. А осознав, что опять что-то упустил, раздосадовался. Так коря себя и казнясь, Кай пропустил ещё что-то, пока опять не собрался и не обратился в слух.
– «Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи, и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя».
«Отчего же так?» – безмолвно выдавил Кай. Язык у него не поворачивался. И не сразу, а как бы исподволь явился ответ. А заключался он в том, что на небе стряслась битва. Архангел Михаил своим светлым воинством обрушился на смертного врага – искусителя и совратителя Вселенной.
– «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю…»
«На землю? Почему? Неужто не нашлось другого места?» – вскинулся безмолвно Кай. На сей раз ответа не последовало. Явилось только сочувствие.
– «Горе живущим на земле и на море! Потому что к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени».
«В ярости, в сильной ярости, – безмолвно вторил Кай. – Немного ему остаётся времени».
– «Когда же дракон увидел, что низвержен на землю, начал преследовать жену, которая родила младенца мужского пола. И даны были жене два крыла большого орла, чтобы она летела в пустыню в своё место от лица змия и там питалась в продолжении времени, времён и полвремени…»
Касаясь воспалённого виска, Кай пытался осмыслить услышанное, но голос не дал ему передышки. Он вывел на невидимую сцену ещё одну персону – зверя о многих головах, которого породил низверженный дьявол.
– «…и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть. И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелена. И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, говоря: кто подобен зверю сему? И кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно…»
При этих словах Кай непроизвольно покосился налево.
– «И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его и жилище Его, и живущих на небе».
Речь по-прежнему не прерывалась, но поражённый Кай опять ушёл в себя. Дошло до него ещё то, что за первым зверем явился второй. И этот второй стал понуждать всю землю и оставшихся на ней поклоняться первому зверю, обольщать их, а ещё класть начертание на правую руку или на чело.
Больше Кай ничего не помнил. Слишком тяжко было для его юного разума то, что он услышал, слишком неподъёмно. И природа спасительно отключила его сознание.
Пришёл Кай в себя уже в большой пещере. Он лежал на своём топчане, укрытый одеялом. Над ним, тревожно глядя в глаза, склонилась Тася.
От покойного Лассе остался электронный переводчик. Кай стал учить Тасю английскому языку, диктовал слова и целые фразы. Но Тася без охоты повторяла вслед за ним чужие слова – зачем ей это, с кем говорить по-английски, если Лассе уже нет.
Тасю больше занимал альбом и цветные фломастеры, что остались от Лассе. Сидя с альбомом на коленях где-нибудь в уголке, она без конца рисовала женские лица. Они были разные, эти лица, – и анфас, и профиль, и подробные, и в один росчерк. Но водило Тасиной рукой одно: она пыталась удержать образ мамы. Ведь от мамы осталась только память, ни одной фотографии. Память да ещё прядка светлых волос – вот и всё.
А ещё Тася часто рисовала жёлтый цветочек – мать-и-мачеха. Смотрел Кай, смотрел на её занятия, однажды не выдержал, вытащил из коробки пару фломастеров и на одном цветке нарисовал божью коровку. Это получилось как тогда… Тася повернулась к нему и улыбнулась:
– Как тогда…
Кай кивнул, потом нарисовал большой жёлтый цветок и расположил на нём с полдюжины божьих коровок.
– Так не бывает, – возразила Тася.
– Бывает, – чуть поучительно ответил Кай. – Это солнышко, – он обвёл цветок, – а это его планеты. – Потом снова принялся рисовать. Вышел один цветок, одна божья коровка и разновеликие пятна на её спинке: – Или так.
Тася поняла, но покачала головой:
– А другие ведь планеты не чёрные. Только наша.
Кай промолчал, задумался, а потом стал рисовать голубой шар – такой, какой он видел по Интернету – Землю до катастрофы.
– Ты видел такой цветок? – удивилась Тася.
– Пока нет, – уклончиво ответил Кай. – Потом, когда прорисовал материки, океаны и горные цепи, чуть виновато пояснил: – Это Земля.
За те несколько дней, что Тася была на Уральской базе, он так и не показал ей толком ничего. То маялся, то хандрил, то торчал у экрана, пытаясь проникнуть в петафлоп. А показать ей так ничего и не удосужился.
– Земля, – повторил Кай. – Вот суша, вот моря и океаны. Вот реки.
– А где наша? – заинтересовалась Тася. – Покажи.
По масштабу земного шара, который изобразил Кай, Пинегу едва ли можно было тут представить. Но он взял синий фломастер и, припомнив схему на мониторе дельтаплана, провел по бледно-зелёному синюю загогулину.
– Да, – изумилась Тася. – Как здесь, – она ткнула пальцем в свой кулачок, где синели жилки. – Смотри.
Похоже – не похоже было сравнение, но Кай улыбнулся – до чего же она славная и непосредственная. Всё, кажется, валится из рук и нет просвета, а она не хандрит, не жалуется, разве только чуточку всплакнёт порой, а потом опять защебечет.
– А мы где? – снова затормошила его Тася. – Покажи, покажи.
Кай ткнул почти наугад – здесь – и неожиданно вспомнил, как когда-то показывал на мониторе Москву. Сердце дрогнуло, побежали тревожные мысли о матери, о Тасе, о собственной судьбе.
– Не вижу, – Тася чуточку надула губки. И тогда Кай нарисовал возле синей загогулины две фигурки: точка, точка и веточки рук и ног.
– Ой, – захлопала в ладоши Тася, – как у Самвела, – она вспомнила зарисовки петроглифов. – Это мы с тобой? Да? – и засмеялась. Она смеялась легко и беззаботно, как и положено смеяться в юности. И Кай засмеялся, глядя на неё. У него ведь тоже было юное сердце.
Много разных рисунков появилось в те дни в альбоме. Но больше всего там оказалось разноцветных цветов. Альбом превратился в большую прямоугольную клумбу.
Однажды Кай нарисовал чёрный цветок, а серёдку его сделал жёлтой.
– Что это? – изумилась Тася. Такого в альбоме ещё не появлялось.
– Небо в июне, – пояснил Кай. – Помнишь?
– Помню, – тихо вымолвила она. – Как не помнить.
А чёрный с синим венцом Тася объяснила уже сама – так выглядит нынешнее небо. А потом в центре чёрного цветка на тёмно-синем фоне венца появились белые крапинки. Тася кивнула – это было после того, как в небесной проталине они впервые увидели звёзды.
А ещё один цветок Кай нарисовал на толстом стебле. Лепестков было много, но они получились какие-то неяркие. Тася собралась было подправить их, но Кай остановил.
– А ты разве не узнаёшь, что это?
– Ой, – удивилась Тася, – и правда. Это же наш ветряк.
Ветряк стал появляться часто меж цветами. Цветы были красные, розовые, чаще жёлтые и оранжевые. А головка ветряка была всегда голубой.
– Потому что в нём ветер, – пояснил сразу же Кай.
– Но у нас же он чёрный, – попыталась возразить Тася.
– Это пепел чёрный, сажа. А ветер всё равно голубой.
Тася подняла голову, внимательно на него посмотрела.
– И глаза твои, – прошептала она и вдруг вспыхнула, потупилась.
А однажды Кай нарисовал чёрный ветряк. Это так решила Тася, что он нарисовал ветряк – крестовину на конусе.
– Ты его не включил, – попыталась объяснить она. – Потому он чёрный.
Тогда Кай, не говоря ни слова, обвёл крест жёлтым, чуть больше вытянув низ.
– А, – протянула Тася, кивая, – похожий крестик висел у неё на шее.
В тот вечер Кай с Тасей долго сидели обнявшись, мало о чём говорили. Зато во всю перекликались их юные сердца.
Потом они легли. Теперь они спали на одном топчане.
Блокнот стал постоянным спутником Кая. Он нигде не расставался с ним, и едва выпадала свободная минута, что-нибудь рисовал. То на листе возникал земной шар, солнце, другие планеты. То – переплетения линий, квадратов, прямоугольников. То снова вырастали цветы, то распускался ветряк. Цветы походили на ветряк, ветряк – на цветы. Иногда цветы и планеты покрывались сетью линий, квадратов и многоугольников, попадая, словно птицы, в тенёта. Но стоило перевернуть лист – и цветы и планеты снова вырывались на вольницу.
Однажды, когда Кай сидел возле постели матери и черкал в альбоме, подошёл Дебальцев. Капитан больше других просиживал возле Марии. Больше того, он отдал Марии свой топчан. Когда Вера Мусаевна предложила нести Марию в закуток, где прежде обитал Лассе, Дебальцев так на неё глянул, что она прикусила язык. Это было в тот день, когда Марию доставили с Урала на Пинежье. Вера Мусаевна смолчала тогда, но попыток расставить всё по-своему не оставила. «Это что же такое, – ворчала она, – как взял за руку там, – она имела в виду Уральское подземелье, – так и не выпускает». Докторша клонила к тому, что, дескать, больной нужен покой, уединение, но кто из обитателей пещерного городка уже не понимал истинной подоплёки её усилий.
Дебальцев сел на скамейку возле Кая. С некоторых пор он стал задумчивым и молчаливым. Кай, заметив эту перемену, насторожился, поделился этим с Тасей. Тася объяснила всё просто: «Он же ещё не старый, Дебальцев. Как и твоя мать, – она грустно поджала губы. – Увидел он её – вот и присмирел». «Присмирел, – протяжно повторил Кай. – Значит, присмирел. – Слово ему понравилось. – Я тоже присмирел, когда увидел тебя. – Он погладил её по головке. – Умница ты моя!»
Молчание других угнетало Кая. Оно напоминало о той розни, что будоражила обитателей пещер совсем недавно. Но с Дебальцевым Кай этого не чувствовал. Они вообще мало стали разговаривать. Даже о пустяках, о бытовых мелочах, обходясь зачастую взглядами, мимикой и жестами. А об Альпийском центре, об опасности, которая исходит оттуда, – и подавно. Об этом старались помалкивать все, тая свои мысли друг от друга: не скажешь чего, – глядишь, и не накличешь. Однако здесь, возле Марии, эти мысли возникали помимо воли. Словно тут было некое силовое поле, словно тревога исходила от самой Марии, всё ещё пребывавшей в беспамятстве. Тревога будила недавние воспоминания и оборачивалась закономерными вопросами: что же делать и как противостоять?
Дебальцев, сидевший сбоку, покосился на альбом. Ветряки, ветряки, ветряки… Ему даже цветы, наверное, показались ветряками, Дебальцеву. Что для него, военного человека, был цветок. Он, может, и думать о них забыл, о цветах.
– Много энергии понадобится, – не столько спросил, сколько заключил капитан. В отличие от остальных Дебальцев видел Кая в деле и воспринимал его не как юнца, а как младшего, но знающего и умеющего многое человека, причём многое из того, что было недоступно и ему, человеку бывалому и зрелому.
Кай кивнул.
– Много. – Вспомнил слова матери, которая предостерегала от поспешных действий. – Очень много.
– Да-а, – протянул Дебальцев. – Тут епархия Стёпки. Без Шаркуна никуда. Но как к нему… Он ведь… сам знаешь…
Этот разговор слышала Тася. Она прикорнула в уголке – даже Кай, кажется, потерял её из виду. В тот же вечер Тася поделилась услышанным с Верой Мусаевной, выставив на первый план заботу Дебальцева. Ну, а докторша уже накрутила Шаркуна.
Она была добрая баба, Вера Мусаевна. Могла последнее с себя отдать, если понадобится. Но с мужиками эта любвеобильная особа расставалась неохотно. Тем более с таким видным, как Дебальцев. Едва Вера Мусаевна увидела Марию, перехватила взгляд Дебальцева – ретивое заходило, обожгла, точно крапива, ревность. Вот это и стало пусковым двигателем того, что вскоре закрутилось – недовольство, неприязнь, свара. От Веры Мусаевны – к Шаркуну, от Шаркуна – к Пахомычу и наружу… Свара после вмешательства старца пригасла, но совсем не остыла. И причиной её оставалась всё та же ревность.
Узнав о заботах Дебальцева, Вера Мусаевна живо откликнулась, полагая, что своей помощью опять залучит капитана в объятия, и без околичностей дала наставление Шаркуну. Степан малость похмыкал, поартачился, мол, света, тепла им и так хватает – даже вон баню завели, как римские патриции. Но лишённый ласки и благосклонности докторши, в конце концов сдался.
Дня через три, когда обитатели пещер собрались за общим столом, Шаркун объявил, что собирается сооружать второй ветряк. Кай с Дебальцевым переглянулись – надо же, как повезло, неужто телепатия сработала, но виду, что обрадовались, не подали. Больше того, Дебальцев выразил сомнение: мол, хватит ли материалов и соответствующего оборудования. Шаркун от возражений – да ещё кого? Дебальцева! – просто закипел.
Он был толковый инженер, Шаркун. Своё дело знал до тонкостей. И когда выложил козыри, все поняли, что дело пойдёт. Но Шаркуну этого было мало. Требовалось показать, кто здесь чего стоит, и он не упустил такой возможности.
– Материалов хватит, – подводя итог своей тронной речи, заключил Шаркун, перевёл глаза на Дебальцева и для убедительности выставил ладонь. – Не боись, мореход. А чего не хватит – сгоняешь на склад. – Он имел в виду воинскую часть, которую знал Дебальцев.
Дебальцев согласно пожал плечами – тут важно было не перегнуть. Шаркун мог и вскипеть. А Шаркун, видя покладистость соперника, завёлся и предложил заодно соорудить на протоке приглубую плотинку, чтобы она могла работать и подо льдом.
На том порешили и взялись, не откладывая. Новое дело всех как-то живо сплотило, увлекло, а главное – увело от тревожных мыслей.
Ну, а командовал на стройке, само собой, Шаркун. Он метался с одного объекта на другой, поучал, покрикивал, давал указания и наставления. Однако и сам вкалывал, как говорил Пахомыч, за милую душу.
В эти дни Кай впервые взялся за топор. Уже вовсю сыпала ледяная крошка, перемешанная с сажей и пеплом. Работать было тяжело, не хватало дыхалки, ноги оскальзывались. Но Кай словно не замечал этого. Ему всё было в радость. И эта тяжёлая – до хрипа в груди – работа, и жар, и ломота в костях. Потому что в сердце поселилась надежда, а лопатки время от времени сводил какой-то едва сдерживаемый озноб.
Топор летал в руках Кая. Он сам подивился, как летал топор, словно память забытая окрыляла его. А из-под лезвия, словно подтверждая пернатость, вспархивала жёлтая щепа.
С той поры, когда Кай наведался в келью Флегонта, он постоянно стал навещать старца, если тот не был в отлучке. Святой отец читал ему Библию, толковал непонятные места, объяснял причины и следствия. В одну из таких душевных бесед Кай осмелился спросить, что старец делает в далёком прошлом. Флегонт, к удивлению и радости Кая, открылся. Оказалось, что у него и там идёт поединок. Главный его противник – книжный справщик Арсений. Вечный бродяга, перекати-поле, бывший католик, теперь перекрест, а по слухам – басурманин, этот грек находился на исправлении в Соловецком монастыре. Чуженина приметил и обласкал патриарх Никон, который затеял церковные реформы. Именно Никон повелел Арсению исправлять старопрежние молитвословы. Нововведения печалили Флегонта, но сокрушался он о другом:
– Не о буквицах надо заботиться, не о крючках малых – о главном. Православных в горсть сбирать по всему Божьему миру да воедино выступить против Антихриста, а не розниться по мелочам, не собачиться по тому, как креститься – двумя али тремя перстами!
Кай внимал старцу и думал. В рисунках его появилась новая тема. Сеть линий всё больше обращалась в графические формы. Квадраты, прямоугольники, ромбы переходили один в другой; горизонтали обрастали деталями, а вертикали, стыкуясь с горизонталями, соединялись плавными дугами. Абрис чего-то ещё не ведомого уже брезжил в дымке, но до конца покуда не проявлялся. Он был словно бутон цветка, который только-только начал раскрываться.
И душа Кая была подобна тому бутону. Отозвавшись на чудо солнечного явления, она потянулась к своей небесной колыбели, и с тех пор всё существо Кая устремилось туда. Это стало его состоянием, постоянной величиной, вновь обретённой данностью. Незримая нить, пучок незримого света соединяли Кая с небесными вратами, не прерываясь ни на минуту. Ни тогда, когда он был с Тасей; ни тогда, когда сидел у изголовья матери; ни тогда, когда находился в одиночестве или тесал с мужчинами брёвна, когда заготавливал дрова, когда топил баню. Живя земным, он тянулся к небесному и всё рисовал, рисовал, рисовал.
Однажды – это было за общим столом – на его альбом обратил внимание Самвел. Что же увидел бывалый археолог на листе Кая? Квадрат, в него вписан углом другой; окончание его смыкается вверху с меньшим квадратом; навершие округляется плавной линией, которая соединяется с верхними сторонами вписанного квадрата и плавно стекает по вертикали основы, то есть большого квадрата.
– Вах! – вскинул брови Самвел. – Где видэл такое или сам дадумался, дарагой?
Кай пожал плечами. Если что и видел, так главным образом развалины. В Интернете ничего подобного не попадалось. Голос был. Отражённым эхом этот голос зыбился и словно заклинал его: «И дана мне трость, подобная жезлу, и сказано: встань и измерь храм Божий…»
– Эта же «залатое сэчэние», дарагой, – Самвел говорил непривычно живо и почти без акцента. – Основа храмавага зодчества. Маладэц, юнаша!
Он снова глянул на рисунок, отстранился, потом перевёл глаза на Кая, потом вновь на рисунок и снова на Кая.
– Тэбэ надо крэститься, – заключил Самвел. – Да, юнаша, крэститься. И ми, – он поднял указательный палец, – сдэлаем эта. Сагласэн?
Сердце Кая встрепенулось. Он почуял, как лопатки свело ознобом и дрожь прошла по позвоночнику. Но рука при этом не дрогнула. Завершив силуэт, она твёрдо водрузила навершие – восьмиконечный крест. Это было как согласие.
Всё получилось неожиданно и в то же время закономерно – Кай всей душой почувствовал, что пришла пора. Однако с обрядом пришлось повременить. То не было Флегонта – он опять, как ворчал Пахомыч, был в нетях, то есть в прошлом. А потом и Самвел ушёл. Шаркун направил его и Пахомыча в дальнюю деревню за изоляторами.
Наступила зимняя пора. День, и без того всегда пасмурный, стал коротким и слепым, как свечной огарок. Кай впервые испытал такой почти беспросветный мрак. Прежде тьму отделяла толща бункера, там было много света и зелени. Теперь же тьма была рядом, да не просто рядом – она обступала его, она касалась рук, лица, она охватывала его с ног до головы, она топила его в своей утробе. Вот что было тяжко. Но самое неожиданное и опасное заключалось в том, что темнота усиливала тревогу. Тревога брала за горло, душила, лишая воли и рассудка. И тут затрепетала душа Кая, только-только начавшая расправлять крылья. Она забилась, как пичуга, попавшая в клетку. Надо было что-то предпринимать, что-то делать, чтобы избавиться от этого тягостного состояния. И Кай наконец понял, в чём спасение. Работа – только она может избавить от этой накатившей с теменью тревоги.
Кай трудился в эти дни как одержимый. Он изматывал себя работой. Тесал брёвна, крепил связи, отжигал проволоку. Это всё требовалось для нового ветряка и плотинки. Работа шла при тусклом свете короткого дня, продолжалась при сполохах костра и свете редких ламп. А потом, уже вечером, начинались хозяйственные хлопоты.
Кай успевал повсюду. Хлопотал у очага, в бане, в теплице. Сидел возле матери. Помогал Тасе и Вере Мусаевне. Добросовестно выслушивал Шаркуна. А ещё было время потолковать с Дебальцевым, рисовать, проектировать.
Много разных дел было у Кая. Но появилось в эти сумрачные дни ещё одно. Используя короткую мглистую пору – всё, что осталось от светового дня, – Кай обследовал окрестности. Рыская по лесу, он оглаживал одинокие деревья, оглядывал валежины, оценивал выворотни и, проваливаясь в сером, перемешанном с сажей и пеплом снегу, шёл дальше. После нескольких дней блужданий Кай наткнулся на гряду поваленных елей, лежащих словно поверженная армия великанов. Кай обстучал несколько стволов обухом топора. Высохшая древесина звенела. Он попробовал рубить. Не тут-то было. Ель оказалась не только сухая, но и твёрдая. И тогда Кай стал приходить на эту делянку с лучковой пилой.
Дело шло медленно. За один упряг, как говаривал по-деревенски Пахомыч, удавалось заготовить одно, в лучшем случае два бревна, до того была тверда древесина и короток световой день. Сначала опиливалось корневище, потом вершина, а уж после обрубались ветви.
Для чего готовились эти бревна, Кай ни с Тасей, ни с кем другим не делился. Подразумевалось, что для ветряка, для утепления пещерных входов или других каких хозяйственных нужд. Но на самом деле тёс был нужен Каю для другого.
Самвел с Пахомычем вернулись через неделю. Вернулись порознь. Сначала – Пахомыч, потом – Самвел. Случилось странное. Не то прямо в той пустой, как и все поселения, деревне, не то на обратном пути они потеряли друг друга. Один притащился с санями, полными крючьев с изоляторами – это Самвел, другой – Пахомыч – пришёл порожним.
– Не знаю, – причитал Пахомыч. Его всегдашний петушиный голосок понизился до блеяния. – Будто олукавил кто. Иду, чую – не туда, а повернуть не могу. – Мотая головой, старик заглядывал всем в глаза. – Бат, Уля-покоенка поводила. А? – он спрашивал, ни к кому конкретно не обращаясь. – Али красные колпаки набедокурили?
Приняв «для сугреву» плошку спирта, свой прерывистый и сумбурный рассказ Пахомыч завершил традиционным покриком: «От нашей байны – в Москву дорога есть!» Но на сей раз это прозвучало совсем не победительно, а как-то даже жалко. О том, что старик схитрил, не пожелав тащить тяжёлый воз, никто и думать не думал – до того у него был удручённый вид, до того он был мокрый и озябший.
Самвел, вернувшийся в тот же день, выглядел не лучше. Каково ему было в одиночку пробиваться через эти серые сузёмы и волоки, таща тяжёлый груз. Да если бы только изоляторы были на том возу. На краешке саней полулежала завернутая в тряпьё какая-то женщина. Она испуганно жалась, не смея встать, и всё прятала глаза.
Первые страсти улеглись. Женщину перенесли в тёплое место. Самвелу помогли стянуть мокрый комбинезон, надели сухую одежду, дали кипятку. После этого он всё и рассказал.
Женщину Самвел обнаружил на окраине деревни. Она пряталась в полуразрушенном овине, среди рвани и прелой соломы. Как попала она туда, чем кормилась – он добиться не мог, но по её обличью, а потом языку, вытянув пару-другую слов, понял, что она турчанка. Это открытие поначалу ошеломило Самвела. Ошеломило не тем, что она очутилась так далеко от своих мест. Он тоже не из ближнего села. Катастрофа всё перемешала, в том числе, похоже, и географию. Потрясло, что она – турчанка. Его не столь поразило, если бы это была негритянка или уроженка, скажем, Индонезии, даже папуаска. Но турчанка! Вот что Самвела повергло в смятение. Её предки резали его предков. И хотя было это полтора-два века назад, такое не забывается и кипит в крови многих поколений.
Самвел говорил тяжело и медленно. Объяснения ему, всегдашнему молчуну, давались с трудом. Но на сей раз не только потому, что приходилось подбирать слова, – тема была трудная.
Чего Самвелу стоило не бросить эту женщину – одному Богу известно. Он ведь почти оставил её и ушёл. Но вскоре какая-то сила вернула его. Тут Самвел перекрестился.
– Эта мнэ испытание, – сказал он и больше не проронил ни слова.
Турчанку звали Гюзель. Она была затравлена и пуглива. Докторша, которая устраивала её в закутке, где прежде обитал Лассе, поведала, что всё тело женщины покрыто струпьями, коростами и синяками.
– Отчего это? – насторожилась Тася.
– Кто знает, – пожала плечами Вера Мусаевна, – может, от стужи, от бескормицы, а может, от побоев.
Несколько дней новенькая не появлялась на глаза, прячась в закутке. Потом Самвел её всё же вытянул. Она жадно и торопливо ела, пряча лицо под накидкой, а потом благодарно поцеловала Самвелу руку. Самвел растерялся, покраснел. Таким его никто никогда не видел. Румянец проступил даже сквозь седую щетину.
К турчанке постепенно стали привыкать. Обвыкалась и она, перестав дичиться, но лица упорно старалась не показывать. Самвел, как бы извиняясь за неё, объяснял эту манеру мусульманскими обычаями. Все понимающе кивали. Одна Тася не принимала их.
– Ты видел её глаза? – спросила она как-то Кая. Кай пожал плечами. Турчанка прячет глаза, отводит, прикрывается – поди разгляди их. Да и что в них особенного, в этих глазах.
– Глаза как глаза, – ответил Кай. – Тёмные только.
– Вот именно – тёмные, – по-своему переиначила Тася. – Ты присмотрись, присмотрись, – не отставала она. Кай покивал, мол, хорошо, хорошо – Тася была не на шутку встревожена. Но забеспокоился Кай за саму Тасю: уж не заболела ли она? Разве можно так нервничать, когда нет видимых оснований? Или причиной всего её щитовидка?
Свои опасения насчёт Таси Кай выложил Вере Мусаевне. С кем, как не с докторшей поделиться тревогами о здоровье. Вера Мусаевна выслушала, внимательно на Кая посмотрела, хотела было что-то сказать, но передумала. Так ему показалось. Потом завела разговор про всякие атмосферные влияния, нехватку витаминов, сезонные отклонения, темноту. Много всего наговорила Вера Мусаевна, но ничего толкового, с его точки зрения, так и не выложила. Только как бы согласилась, что у страха глаза велики.
Шли дни. Пещерный городок жил всегдашними заботами. К турчанке постепенно привыкли, тем более что она никому не докучала и держала себя смирно и тихо. Выходя из пещеры, она неотступно следовала за Самвелом: куда он – туда и она. И что бы он ни делал, она во всём старалась помочь и угодить ему. Пилили брёвна – она бралась за вторую рукоять пилы, тянули проволоку – вставала рядом с Самвелом, долбили лёд – хваталась за лом. Эта её подчас неумелая готовность вызывала у окружающих улыбку. Даже Шаркун, вечно брюзжащий и крикливый Шаркун, снисходительно усмехался, глядя на её неумелые, но старательные действия. Одна Тася никак не хотела принять новенькую. Тася сторонилась её, избегала, но при этом непрерывно наблюдала за ней.
Через несколько дней Тася прибежала запыхавшаяся и прямиком кинулась к Каю, тот сидел возле изголовья матери.
– Ты не верил, – разгорячённо зашептала Тася. – Вы все не верите. А она, – Тася мотнула головой, и Кай, конечно, понял о ком речь, – она вот так держала…
– Что держала? – остановил её Кай – Успокойся. Что?..
Тася досадливо передёрнула плечиками, сунула руку в нагрудный карман и извлекла осколок зеркальца. Это было зеркальце покойной Тасиной мамы. Обычно она долго гладила поверхность этого осколочка, прежде чем глянуться в него, а тут сразу положила на ладонь и поднесла к глазам.
– Она смотрела в своё зеркальце не так, – Тася потрясла рукой, фиксируя внимание Кая, – а вот так, – она подвернула его в сторону. – понимаешь? – Потом оглянулась по сторонам, прислушалась и ещё тише добавила: – И нацелила это зеркальце, знаешь на что? – на наш ветряк. – Последнее слово она произнесла одними губами.
Кай молчал. То, что принесла Тася, было не просто подозрение, тут представлялось уже нечто реальное. Только что за этим кроется? Прежде всего надо самому во всём разобраться, решил Кай. Тасе он доверяет и не сомневается в её наблюдательности. Но ведь в последнее время с нею явно что-то происходит. Эта настороженность, эта мнительность, эта бледность в лице. Ну а если для опаски есть основания, их тем более надо проверить.
Тася сидела возле Кая, ожидая какого-то отклика, а не дождавшись, насупилась.
– Я случайно всё увидела. Из-за камня выходила, когда от ветряка шла. Она в тот момент была одна. Видел бы ты её глаза…
Кай повернулся к ней лицом.
– Ты хочешь сказать… – медленно начал он, но Тася его перебила.
– Да, – выпалила она и шёпотом добавила: – Я глаза её разглядела. Они, как у того… Помнишь?
Кай понял, о ком речь, а поняв, крепко задумался. Неужели турчанка заслана оттуда? Выходит, Альпы их по-прежнему не оставляют? Он понимал, что их не оставят в покое и доберутся-таки… Но сейчас-то, в эту глухую пору… Значит, это для них не препятствие… А коли так, всех отшельников неусыпно держат под контролем. Не тем, так другим способом. И старожилов, и их, новеньких. У матери, за её пологом всегда кто-то дежурит. Та особа туда не заглядывала. Но его-то, Кая, она могла запечатлеть. А этого вполне достаточно, чтобы тем, в Альпах, сделать выводы.
Скрестив руки на груди и опустив голову, Кай раскачивался и думал. Тася, скорее всего, права. У неё проницательный взгляд. Ведь это именно она разглядела подмену на мониторе. Они с матерью не заподозрили, а она различила. Конечно, самому всё проверить не лишне. И он это сделает, он проследит за турчанкой. Но что дальше? Кай уже почти не сомневался, что слова Таси подтвердятся. Объявить обо всём во всеуслышание? Нельзя. И не только потому, что это насторожит лазутчицу, может не так обернуться – это снова возбудит улёгшуюся вроде бы подозрительность и неприязнь. Значит, надо кому-то сказать, с кем-то посоветоваться. Был бы Флегонт – с ним, но его опять нет. С Дебальцевым? Тот человек военный – может дров наломать. Шаркун – тем более. Пахомыч тут не советчик, особенно после происшествия. Вера Мусаевна? Она женщина не глупая, но у неё наперёд действуют чувства, а уж потом рассудок. Кто остаётся, кроме Таси, – Самвел. Но как такое сказать Самвелу! Самвел ходит как именинник, только что не летает. Недаром так косится на него Вера Мусаевна: «Седина в бороду – бес в ребро». Сама-то этого беса не смогла расшевелить и теперь ревнует. Она всех мужиков, кажется, ревнует, если они не вьются возле неё. Но Самвел! Мудрый и наивный Самвел! Как же он попал в такой просак? И как сказать ему об этом, хотя бы намекнуть?
Мысли Кая бились из стороны в сторону, словно их гоняло верховым ветром.
– А те-то в Альпах – иезуиты! – неожиданно выстонал он вслух. Кай никак не мог представить того далёкого подземного врага в единственном числе, он неизбежно являлся во множестве личин, и эти личины постоянно скалились на него. Надо же, как они всё вывернули! Не просто наживку подкинули, а заманили, на христианских чувствах поиграли, душу бедную растревожили.
– У-у! – выдавил в бессилье Кай и ударил по колену кулаком.
То, что обнаружила Тася – тайный передатчик, – вскоре разглядел и Кай. В отличие от Таси он не ходил за турчанкой по пятам, а использовал для слежки бинокль. Пора было действовать, открывать Самвелу глаза. А Кай всё мешкал, не зная, как подступиться. Уж больно жестокая стояла перед ним задача.
Всё получилось почти случайно. Размышляя над новой ситуацией, Кай непроизвольно чиркал в альбоме. Словно сама собой возникла небольшая картинка: в рамке параллелепипеда заключён ветряк, а рядом женское лицо. По характерной родинке нетрудно было догадаться – чьё. Родинка – большая, выпуклая и с чёрными волосками – темнела у турчанки на подбородке. Паучок родинки оказался на картинке напротив пропеллера ветряка.
– Вах! – склонился над рисунком Самвел. Глаза его, чёрные, как, верно, кавказская ночь в лучшие поры, сияли. Картинка ему явно понравилась, только кое-что было непонятно.
– Что эта? – спросил Самвел и обвёл четырехугольник.
– Зеркало, – тихо вымолвил Кай. – Секретное. Тася видела. И я.
Зеркало обнаружилось, когда по настоянию Самвела Гюзель в сопровождении Веры Мусаевны мылась в бане. Самвел разыскал Кая и отвёл от стола в сторону. Лицо его было серым, глаза потускнели, как-то вмиг запали. Кай испугался этих перемен, взял Самвела под локоть, посадил на топчан, попытался успокоить. Самвел, не говоря ни слова, поднял на него глаза и раскрыл ладонь. Ладонь была в крови. Из мешанины стекловолокна и кровавых сгустков торчали кристаллики и тонкие проводки.
Всё подтвердилось, что обнаружили они с Тасей. Всё. Но облегчения от этого Кай не почувствовал. Напротив. Его охватило сожаление, что всё обернулось именно так. И он горячо принялся успокаивать Самвела. Если Гюзель что и передала, то немногое. Проекция на спутник нынче редкая – их мало осталось в цепи, к тому же не сезон да и время для передачи не лучшее… Кай говорил, а Самвел молчал. Он сидел задумчивый и отрешённый, потом поднялся и ушёл.
В эту ночь Кай долго не мог уснуть. Прислушиваясь к беспокойному дыханию Таси, он ворочался, не находя удобного места. Однако не телу его было томительно и тревожно, а душе. Почему-то вспомнился один давний – Кай ещё только очутился в пещерах – разговор. За столом сидели Дебальцев, Шаркун, Самвел и он, Кай. Дебальцев и Шаркун рассуждали о том, почему захирела Россия, почему верх взяли жулики да пакостники, всякие мелкие людишки. И тут встрял молчавший до того Самвел:
– А ви знаетэ, пачему вымерлы диназавры?
Никто не ответил, но недоумение на лицах было красноречивее всяких слов.
– Люди их уничтожылы. – Самвел обвёл стол неторопливым взглядом. – Да, люди. Малэнкие люди – балших диназавров. Люди нэ охотылыс на диназавров. Оны кладкы их елы. Яица. И съэлы всэ. – Самвел раскрыл альбом и тыльной стороной волосатой руки хлопнул по странице. – На петроглифах кругы. Я ныкак нэ мог понят, аткуда. Калёс жэ нэ било тагда. Нэ изабрэлы. Яица! Аны рысовалы яица. Елы и рысавалы. Елы и рысавалы. Пака всё нэ съэли.
Прошла ночь. Наступил новый день, а с ним новые, хотя и всегдашние заботы. Обед в эти поры устраивали, когда обставали потёмки. Все уже сидели за столом, когда подошёл Самвел. За стол он не сел, а попросил выйти Кая. Кай последовал за ним, они прошли в их с Тасей уголок, который с некоторых пор Кай отделил досками. Самвел передал Каю свёрток:
– Пастав, пажалуста, на сваю полку. – Коснулся он плеча Кая и, не говоря больше ни слова, ушёл.
Каю стало тревожно. Он сел на топчан. Мысли колготились, путались, он никак не мог сосредоточиться. Посидев некоторое время в растерянности, Кай торопливо развернул мешковину. В свёртке оказался альбом. Кай раскрыл его. Это было самое дорогое, что у Самвела имелось, – его зарисовки петроглифов. В глаза бросились животное с длинным хвостом – оно напоминало лисицу – и человечек со странно квадратной головой и растопыренными, словно в растерянности, руками. Кай отпрянул, кинул альбом на топчан и в чём был бросился наружу. Но не через основной ход, а через тот, через который, как он догадался, ушёл Самвел.
Сумрак уже доконал короткий световой день. К тому же сыпал снег, как всегда вперемешку с сажей и пеплом. И хотя глаза быстро обтерпелись, видимость была всё-таки никудышная. Рука непроизвольно метнулась к поясу. Фонарик оказался на месте. Кай включил его, навёл под ноги. След Самвела – у него была характерная рифлёная подошва – вёл от пещеры к спуску. Кай устремился туда. Быстро пересчитал скользкие ступени и сбежал на берег. Справа, где уже вторую неделю работала плотинка, доносился гул. След Самвела был чётким – он направлялся туда. Рядом на свежей замяти читался другой след. Чей – догадаться было нетрудно.
Кай выключил фонарик и, оскальзываясь и задыхаясь от ледяного ветра, потянулся на звук. Шум усиливался. Плотинка была совсем рядом. Глаза настолько обтерпелись, что Кай стал уже что-то различать. Вот зыбкая тень – это парит полынья. А возле неё – два силуэта.
Кай крикнул, но голос не слушался его. Из груди вырвался лишь хрип, который едва ли можно было различить за шумом плотинки и гулом ветра.
Самвел стоял на кромке полыньи, держа в объятиях Гюзель – свою находку и своё несчастье. Она не сопротивлялась, не кричала, а стояла покорно и смирно. Кай понял, что собирается сделать Самвел. Это было страшно, что он собирался сделать, однако, должно быть, справедливо. Эта женщина для них – враг, опасный лазутчик. У них нет другого выхода.
Сердце Кая колотилось. Стужи он не чувствовал, хотя стоял с обнажённой головой и распахнутым воротом. Боясь пошевелиться и почти не дыша, он пристально вглядывался в темень. Ветер как-то странно притих, видимость улучшилась. Лиц Кай не различал, но силуэты просматривались ясно.
Что-то жуткое и в то же время прекрасное коснулось души Кая. Лопатки свело ознобом, но не от стужи, а от этого гибельного величия.
В этот момент Самвел поднял лицо к небу. Кай различил его профиль, обращённый к небесной полынье, в которой явственно замерцали звёзды. Потом Самвел, не выпуская женщины, слегка отстранился, широко осенил себя православным крестом и…
То, что произошло дальше, потрясло Кая. Он даже не закричал, настолько вдруг обессилел, а в изнеможении пал на колени и в последний миг зачем-то включил фонарик. Самвел что-то крикнул, не то протестующее, не то прощальное, но его уже ничто не в состоянии было остановить, потому что он всё решил.
Брызги взметнулись коротко и непреклонно, бурная вода мигом поглотила оба тела – и Самвела, и турчанки. Но Кай, стоя на коленях, всё вглядывался в буруны, и ему казалось, что вот тот пенный всплеск или вот тот – это вынырнувшая седая голова.
– Самвел, – тянул он жалобно и безнадёжно. – Самвел.
Долго стоял Кай на коленях, не в силах подняться. На сердце было пусто и тоскливо. Ещё один покинул Землю. И главное кто? Тот, который, казалось, больше всех верил в спасительную сказку Ковчега.
– Самвел, – плакал Кай.
Стоял декабрь – самый тягучий и тёмный месяц. Для Кая этот месяц был мрачен вдвойне – он тяжело переживал гибель Самвела. Ему казалось, что с уходом этого человека сжалась небесная промоина и на небе поубавилось звёзд.
Тяжёлые думы одолевали Кая. Мать по-прежнему в беспамятстве, и когда выплывет из этого состояния – неведомо. Альпийский монстр не прекращает своей охоты и рано или поздно доконает их, если не сопротивляться. А тут ещё эта бесконечно мрачная пора, которая вытягивает из тебя последние силы.
Уныние без конца терзало Кая. Он забросил альбом, перестал ходить на заветную делянку и даже ежедневные хозяйственные обязанности выполнял через силу.
Сколь долго продолжалась бы эта маета – кто знает. Но вот однажды морок, который застил его душу, пронизала нежданная зарница. Именно так ему и представилось всё.
Всё было как обычно. Они с Тасей лежали в своём уголке, укрытые одной полостью. Стояла тишина. Уже сон начал одолевать Кая. И вот тут Тася и прошептала это. До Кая не сразу дошло, он что-то расслабленно пробормотал, заворочался. Но тут дрёма слетела, он оторопел, похолодел, его пронизал страх. На смену страху пришло удивление, а потом где-то под горлом затеплилась тихая радость, словно кто-то поднёс к груди крохотный огонёк. Так в сознании Кая и сохранилось это: зримая только для него вспышка небесного луча – то ли остаток июньского потока, то ли обещание нового, – лучик этот прорезал темноту и словно возжёг трепетную лампадку.
Вот, выходит, отчего Тася ходила в последнее время сама не своя, нервничала, досадовала, порой бледнела, покрывалась испариной. Так вот почему столь загадочно-осуждающе поглядывала на него докторша. И не поэтому ли ещё он, Кай, маялся, что чуял что-то и оставался в неведении. У них с Тасей будет ребёнок.
Кай прижимал Тасю к себе, гладил её плечи, голову. Отстранялся, как-то по-новому – робко и удивлённо – дотрагивался до её живота. Снова прижимал к себе, губами ловил прядки волос, касался мочки уха.
Мог ли он себе вообразить, что с ним такое будет? У него, кажется, и мыслей подобных не возникало. А если и бродило что, он таил это даже от самого себя. Ему всегда казалось, что он не такой, как все; что он как-то не так, как все, устроен; и что у него никогда не будет так, как у всех. При этом он не задумывался над тем, что всех уже осталось наперечёт. Он сравнивал себя с отцом, с его сотрудниками. Этого было вполне достаточно, чтобы сделать неутешительные для себя выводы. Виртуальные приключения, которые возводили его в превосходную степень плейбоя, как ни странно, только подтверждали те выводы. Возвращаясь из виртуальных блужданий, он чувствовал не просто опустошение. Ему при этом внушалась мысль, что кроме этих иллюзий, ничего уже не будет. То, что заложено в его генах – бессмысленно. И сами гены его есть не что иное, как атавизм, рудимент, не более. Кай, наверное, окончательно смирился бы с этим приговором, если бы не полёты, не возможность вырваться за пределы базы. Он искал встречи с изгоями. Но подспудной движущей силой, которая гнала его из Уральского подземелья, было нежелание смириться с уготованной ему участью. И вот чудо! Оказывается, он обычный человек. Он устроен, как все – то есть так, как создал Бог. И у него, Кая, будет ребёнок. Сын или дочь – он в тот момент не задумывался. Ребёнок, дитя – его продолжение.
Смерть и жизнь, жизнь и смерть – они ходят рука об руку. Так, крестясь, обронил Флегонт, вновь вернувшийся из прошлого. Кай поведал ему о гибели Самвела, а потом поделился своей радостью. И вот тут сама собой снова возникла мысль о крещении.
Крещение Кая состоялось сразу после сороковин со дня гибели Самвела.
– Проводили мы душу чистую в царство небесное, – сказал Флегонт. – Теперича на стезю Господню выведем новую душу.
Вера Мусаевна настаивала, чтобы обряд крещения происходил в тепле, в подземной ванне. Вон какая стужа на улице, не ровён час прохватит. И Тася, хоть и робко, но тоже отговаривала от речной купели. Но Кай был непреклонен.
– Жить под землёй – одно. Но креститься надо на виду, – он поднял глаза к небу.
Иордань рубить помогал Каю Дебальцев. Шаркун повёл глазами на естественную полынью, что парила за плотинкой. Но Кай даже не стал отвечать ему. Что с того, что много воды утекло. В той полынье погиб Самвел. Это его могила.
Обряд крещения отец Флегонт совершил по всем канонам. Кай был торжествен и спокоен. По знаку старца он опустился в иордань и с головой ушёл под воду. Удивительное дело, ледяной стужи он не чувствовал и, когда поднялся на кромку льда, его не трясло, словно какое-то нутряное тепло согревало его. И ещё одно было отмечено в этот день. Над промоиной возле плотинки дымила вода. А иордань, вырубленная в виде восьмиконечного креста, не парила – от неё исходило слабое свечение.
После, уже в келейке отца Флегонта, Кай поделился своими планами, показал рисунки, в том числе те, что одобрил Самвел. А потом вдвоём со старцем они сбродили на ту делянку, где Кай заготавливал лес.
– Я ведал, что ты смекаешь, – оглядев штабель брёвен, кивнул Флегонт. – Ещё там, – он мотнул головой. Где там – во времени или в пространстве – Кай не понял, но уточнять не решился. – Благое дело зачинаешь, молодец, – глядя прямо и строго в глаза Каю, сказал Флегонт. – Благое. – И добавил то, что Кай ждал: – Благословляю!
Разговор возобновился на обратном пути. Не замедляя шага, старец остерёг:
– Только злата в храм не пущай. Оно сгубит, – и словно продолжая давний или, напротив, недавний спор, обронил: – Стяжательство – пагуба веры. Золото отягчает душу, веригами крылия её гнёт.
Эта тема явно тянулась из прошлого, где шли церковные распри. Праведники взывали к нестяжательству, а иные тороватые монастырские настоятели вовсю набивали мошну. Старца, которого угнетал раскол, тревога не оставляла ни там, ни здесь.
Поводом для очередной проповеди стала посуда. Её навертели ещё летом Шаркун с Пахомычем, обнаружив неподалёку от пещер звонкую глину. Старец похвалил чашки да кружки, точно до этого их никогда не видел, а потом принялся честить тех, кто вкушал только на золоте. Это была, скорее, не проповедь, а анафема. Досталось, кажется, всем, кто поклонялся золотому тельцу: и римским патрициям, и московским старым и новым боярам, и парижским аристократам, и нью-йоркским банкирам. Всем отвесил старец по заслугам. Однако на этом не остановился. Под горячую руку попали кладоискатели, даже Шлимана помянул недобрым словом, который открыл богатства Трои. А ещё досталось тем, кто искал кровавые клады пиратов, копи царя Соломона, Атлантиду…
Тут вскинулся Шаркун:
– Атлантида? А Атлантида-то чего?
Старец, раздосадованный, что его посмели перебить, хлопнул по столу кулаком:
– Не было никакой Атлантиды, щеня! Был кромешный потоп. Всё под воду ушло. Божьи твари, праведники на ковчеге спаслись. А ещё несколько греховодников на плотах выждали. Вот эти-то и распустили слух, что они с Атлантиды. А откуль иначе греховодники-то опять завелись! – он ткнул в Шаркуна костлявым пальцем.
Старец поднялся и, не проронив более ни слова, ушёл, сердито гремя посохом. Над столом некоторое время висело молчание. Потом мало-помалу все оживились. Разговор завертелся вокруг потопа. Они тоже по сути пережили потоп, хоть водой их и не захлестнуло. Одно смущало: кто с ковчега, а кто – грешники? Вертели эту тему и так, и сяк. Потом поставили вопрос иначе: кто грешники? Только те, кто в Альпах, или они, пинежские сидельцы, тоже? Прийти к единому мнению так и не удалось и, устав от размышлений о своей горькой судьбе, пещерные обитатели разбрелись по своим закуткам.
Один Кай в тот вечер испытывал радость – его окрылило благословение старца. С того дня он, кажется, не выпускал из рук топора. Сначала Кай срубил обетный крест, который поставил на угоре – так посоветовал ему Флегонт, – а потом взялся за часовню. Ладя сруб, Кай поглядывал на эскизы и прислушивался к собственным ощущениям. Доверяя линии, он поверял её чутьём. Часовенка росла венец за венцом.
О чём думалось Каю в те вдохновенные дни? О многом. О Тасе, об их ребёнке, о матери, о солнце… А ещё, конечно, о грядущих заботах. Крест на куполе храма – ключ к небу. А обратная сторона креста – меч, это разящее оружие против того монстра, что засел в Альпийском чертоге. Так Кай формулировал свои задачи. А иногда вместо меча ему представлялось копьё, которое он увидел в деснице архангела Михаила на иконах у старца.
И сны Кая были о том же. Они возносили его к солнцу. Солнечные лучи мерцали, как линии его эскизов. Через увеличительное стекло небесной промоины они преломлялись и образовывали светящуюся конструкцию божьего храма. А в другой раз лучи оборачивались разящим копьём и устремлялись к Альпам.
А иногда – и во сне, и наяву – на Кая нисходил покой. Устремляясь к небесной благодати, он живо представлял уже возведённую часовню. Как удивительно будет, когда солнце явится в небесной отдушине, когда через верхний свод часовни, через стрельчатое оконце оно падёт на пол. А в этом месте на солнечной подстилочке будет покоиться младенец – его сынок, такой кудрявый и белокурый.
Кай был одухотворён. Глаза его горели. Они, кажется, пронизывали даже вечную ночную мглу. Тася тревожилась за него и любовалась им. И сердце её, которому уже вовсю вторило другое, наполнялось радостью. Энергия, которая исходила от Кая, передавалась всем. Все чуяли, что происходит нечто значительное и важное.
Энергия, которая исходила от Кая, видимо, коснулась и Марии. Её померкший взор, смутный, словно земное око на дисплее, стал проясняться. И однажды она очнулась.
Первым, кого Мария осознанно увидела, был Дебальцев. Он сидел подле её топчана и, похоже, дремал. Это было неведомое для Марии лицо. По шевронам на рукаве и золотистым пуговицам на синем полинялом кителе она поняла, что это военный. Неужели это один из образов бога-воина Сусаноо, с опаской подумала Мария. Он же такой несдержанный, такой горячий и вспыльчивый. Ведь это из-за него богиня солнца Аматэрасу покинула небосклон и затворилась в Небесном Гроте. Вздохнув о печальной судьбе богини солнца, Мария вправе была подумать и о себе. Значит, подземная река унесла-таки её. Значит, она не смогла замолить светлого Будду. Значит, Каю суждено остаться одному. Отчаяние перехватило горло Марии. Она застонала и снова закрыла глаза.
Услышав стон, Дебальцев очнулся. Он взял Марию за руку, оправил сбившееся одеяло, подоткнув его под бока.
Странно. Мужчину этого Мария не знала, нигде и никогда его не видела. Однако почувствовала, что знает его руку. Видно, он давно тут сидит и сторожит её. А может, он не сторож, а опекун. Разлепив немного ресницы, Мария стала разглядывать его. Правильное европейское лицо. Может, даже русское. Не то сухощавое, не то измождённое. Русые волосы на пробор, открытый лоб, красивые брови, светлые глаза, прямой нос, щёточка усов, твёрдый рот, на подбородке ямочка, на правой щеке косой шрам. По возрасту незнакомец примерно её ровесник. Но кто он?
Мысли Марии путались. На ум шли одни только вопросы. Куда её занесло? К кому? В какой она жизни? Что уготовила ей карма? И почему оставила, унеся неведомо куда, в том же образе?
Долго бы, наверное, Мария маялась в поисках ответов на свои вопросы, если бы не Кай. Он внезапно появился позади Дебальцева. Уже не боясь ничего, Мария раскрыла глаза. Вот Кай, он снова рядом. Значит, Будда всё-таки услышал её стенания. А где они, куда попали – уже не столь важно. Главное, что снова вместе.
Мария с усилием приподнялась на постели, потянулась к сыну. Кай кинулся ей навстречу. Они обнялись.
Слов ни у Марии, ни у Кая не было. Они сидели на топчане, держа друг друга в объятиях, и молчали. Они молчали и потом, когда чуть отстранились и заглянули друг другу в глаза. Кай-то видел мать всё это время. А она, блуждая в беспамятстве, – нет. И сейчас разглядывала своего сына пристально и ревниво. Кай окреп в плечах, возмужал. Лицо его обветрилось, осунулось, черты обрели мужскую твёрдость. Всё это растревожило Марию и вместе с тем обрадовало. Значит, он уже не нуждается в опеке. Выходит, здесь он уже сам вершит свою судьбу.
Вернулся Дебальцев, который с появлением Кая деликатно выскользнул за полог. Из-за спины его выглядывала Тася. И опять всё прошло в безмолвии. Кай обернулся, поманил Тасю, живо перевёл глаза на мать. От Марии не ускользнул и жест Кая, и его короткий взгляд на Тасю. Лёгкая неприязнь, ревность коснулись её сознания – словно отдалённое эхо того, что возникло в Уральском подземелье. Тася, повинуясь Каю, сделала шаг, другой. От Марии не ускользнула её слегка неловкая походка. Сердце встрепенулось. На глаза Марии навернулись слёзы, губы мелко-мелко задрожали. Тася, бледная, вялая, тяжело опустилась возле неё на топчан и, словно винясь за что-то, склонила перед Марией голову. Мария, уже не сдерживая себя, притянула к себе Кая, а следом прижала к своей груди и Тасину голову. И сквозь слёзы, улыбаясь и плача, смотрела на Дебальцева. А тот стоял поблизости и всё поглаживал внезапно набрякший, затемневший шрам.
Потом было много разговоров – радостных, печальных, всяких. Потом Мария поднялась. Дебальцев предложил ей комбинезон, в какие были облачены все, кроме Флегонта, – он сам подобрал его по размеру. Потом Мария со всеми познакомилась, ей показали подземное хозяйство. Причём Кай ходил повсюду уже на правах не просто старожила, а хозяина. Потом Мария вышла наружу.
Мария представляла, что её может ждать на поверхности, внутренне она давно приготовилась к этому. Даже поправки вносила – ведь воображение никогда не совпадает с реальностью. Вопрос лишь в том – насколько…
Как и Кай в своё время, Мария оторопела от ветра, который бросал в лицо пепел и сажу. Кай с видом бывалого человека стал успокаивать, что здесь на Севере ветра ярятся не так, как, например, на развалинах Москвы. Сумрак, тёмные снеговые заряды мешали разглядеть окрестности, но кое-что Мария увидела – обляпанные сажей меловые утёсы, засыпанный серым снегом берег, куцые лесные островки… А небесная промоина, которая, по словам Кая, была в этот день не столь выразительна, просто ошеломила Марию.
Почти полжизни, словно куколка шелкопряда – в коконе, Мария провела в подземелье. Казалось, она привыкла и смирилась со своей участью. Но в отличие от слепой куколки Мария первую половину жизни провела на свету, и память тех далёких лет не утратилась. Больше того, она этой памятью жила. То, что Марии виделось через капсулу вышки, она до конца не воспринимала. Это походило на экран. А когда смотришь на экран, изображение не обязательно существует в действительности. Так же она относилась к метеосводкам и даже вестям, которые в последний период их затворничества приносил Кай. Ей не верилось, она не в силах была поверить, что катастрофа всё же стряслась. Это не укладывалось в сознании. Просто карма уготовила ей стать бабочкой шелкопряда и поместила в каменный кокон… И вот теперь этот кокон распался. Мария оказалась лицом к лицу с этим вновь открывшимся миром. Она всё видела собственными глазами и ощущала всё собственной кожей. И эти липкие прикосновения сажи, и эту серую, как пепел, мглу, поглотившую зелень елей и синеву небес, и эту жалкую чернильную кляксу в вышине – всё, что осталось от неба. Значит, всё это не выдумка, не иллюзия, а правда. Кокон её, Марии, распался. Карма освободила её от участи куколки шелкопряда, но света при этом не прибавилось. Потому что в кокон завернута сама Земля. Земля теперь слепая, как куколка шелкопряда, и, слепая, она несётся в космосе.
«Когда вы не можете решить: идти или не идти? – лучше не ходите. Когда задаётесь вопросом: есть или не есть? – лучше не ешьте. Когда вас мучает вопрос: умереть или не умереть? – лучше умрите». Так говорил Сид Китиносукэ, чью мудрость Мария усваивала по кодексу чести самураев. Как она корила себя, что, расставшись с Каем на Урале, не последовала последней заповеди Бусидо. Всего несколько шагов сделали они от выхода из пещеры и остановились. Тут Марию затрясло, ноги подкосились. Кай едва успел её подхватить…
Больше недели Мария опять приходила в себя. Кай, стараясь отвлечь мать от тягостных мыслей, вырезал для неё фигурки из дерева, похожие на нецке, рисовал её портреты, облачая в наряды богини Аматэрасу, а то читал стихи Лассе. Он уже не звал её на прогулку, остерегаясь пагубных эмоций. Но неожиданно Мария сама попросилась наружу. Было это после того, как Кай показал ей эскиз часовни.
Когда они вышли из пещеры, Кай взял мать под локоть. Шаг у неё оказался меленький, она семенила, точно была облачена в кимоно. Кай никак не мог приноровиться к её поступи, но локтя не отпускал. Он чуял дрожь, которая пронизывала её, – напряжение и опаска у Марии не прошли. Но при виде часовенки она явно оживилась. Мария оценила, как удачно выбрано место, как всё аккуратно разложено вокруг – и брёвна и доски; как красиво растут венцы, как ладно подогнаны связи.
– Это у тебя от прадеда, – заключила Мария. – Матушка рассказывала, он тоже храмы рубил, прадед Иван.
Известие, что Кай крестился по православному канону, не удивило и не огорчило Марию. Её вера – тихая восточная вера – принимала всё. Она даже порадовалась за Кая, что он совершил обряд. Это был поступок мужчины. О своём одобрении она поведала Флегонту, келейку которого Мария посетила вместе с Каем. Её утешило, с каким почтением и даже благоговением обращается Кай к старцу. Умилило Марию и то, что старец принимает Кая не как юнца, а как равного себе человека. Но самое поразительное Марию ждало впереди. Когда Кай уже вышел из келейки и двинулся в обратную сторону, Мария чуть задержалась у полога и спросила старца, каким он представляет себе дальнейшее. Нечто подобное она спрашивала давно, когда впервые побывала на родине матери, ещё в той, прежней жизни. Тогда Флегонт больше обращался к прошлому, кляня ошибки правителей. А теперь?
– Всё в деснице Божьей, – ответил старец, – но здесь, – он повёл рукой окрест, – здесь уповаю на него, – и, показав на удалявшегося Кая, осенил его крестным знамением.
Мария поправлялась. Сознание возвратилось, возвратилась и память, причём не только давняя, но и свежая. А вслед за памятью нахлынула и тревога. То, что настигло их с Каем на Урале, не исчезло и здесь.
Когда Мария окончательно пришла в себя и окрепла, Кай поделился с нею планами. Энергия накапливается в литиевых батареях. Вырабатывают её два ветряка и плотинка. Энергии уже много. Хватит на мощный направленный импульс. Он должен быть убедительным, этот импульс, он должен достичь самого сердца петафлопа. Не таран, нет. Там в Альпах мощная защита. Эти защитные каскады не миновать, если зверь сам не раскроется, сам не уберёт их. Но для этого надо заинтересовать его, чем-то привлечь, чтобы он отвлёкся, ослабил бдительность. Что может заставить его открыться, забыть об опасности? Мощный импульс из космоса. Земные всплески для того монстра не представляют интереса. Имитировать космическую информацию могут отражатели – всевозможные сателлиты. Ведь не обязательно использовать только действующие. Таким отражателем может стать Луна. Или Луна и сателлиты, чтобы сделать передачу многоходовой и более запутанной. Наконец такими отражателями могут стать планеты, хотя запаса энергии на такой вариант может и не хватить. Но дело пока не в этом. Главное – принцип. Импульс с информацией идёт из космоса. А уж на хвосте этого импульса можно занести вирус, который поразит и в конце концов разрушит систему петафлопа.
Мария поняла идею Кая. Поняла и была поражена. Он действительно повзрослел, её мальчик. Это уже мужчина, воин, стратег. Вон как широко он мыслит. Она любовалась сыном. Но глядя в горящие глаза его, не могла сдержать скорби. Эта ядовитая стрела, или, как говорит Кай, разящее копьё, будет направлена туда, где находится Бальтасар, её муж, отец Кая. Жив ли он, расчленён ли на составные, высосан ли этим монстром – он всё равно там. И, следовательно, всё, что нацелено на Альпы, так или иначе коснётся и Бальтасара и, может быть, окончательно доконает его. Разве Кай этого не понимает!
Кай видел смятение матери. Он вполне понимал её чувства, ведь и сам не раз в минуты отчаяния и одиночества вздыхал об отце. Но он сознавал и другое. Альпийский центр, точнее тот монстр, что завладел властью, нацелен на уничтожение остатков человечества. Он не оставляет в покое даже это далёкое поселение и рано или поздно всё равно уничтожит их. А коли так, надо действовать, бороться за свою судьбу и не только защищаться, но и нападать, поставив целью уничтожить врага. Другого выхода просто нет. Нет и не будет.
Кай говорил страстно и убеждённо. Таким его Мария никогда не видела. Она вновь поразилась переменам, которые с сыном произошли. За эти месяцы, пережив многое, Кай шагнул из детства сразу в зрелую жизнь. Он обрёл веру и узнал любовь, он стал мужчиной и скоро станет отцом. Значит, ей, матери, приходит пора повиноваться его воле, как и положено женщине согласно закону Трёх послушаний. Внутренне она уже согласна с такой переменой. Одно сдерживает её – ещё не кончилась воля мужа. Она не может отказаться от повиновения Бальтасару, пока не получит его личного согласия или известия о его смерти.
Разговор сына с матерью ни к чему не привёл. Он лишь только озадачил обоих. Они разошлись, всяк думая о своём, Мария – с грустью, Кай – с обидой.
Обида крепко зацепила Кая. Он досадовал на мать, сердился и, сторонясь её, все последующие дни пропадал на стройке. Кай изводил себя работой. Он работал яростно и исступлённо. Обтёсывая брёвна, он махал и махал топором, только щепа летела. Дело, однако, почему-то не ладилось. Кромка тёса всё чаще норовила пойти вкось, топор поминутно срывался и однажды скользнул по ноге. Всё, к счастью, обошлось – лезвие пропороло только бахилы. Но это был знак. Кай вогнал топор в бревно, выпрямился, размял поясницу и обернулся на вершину берегового уступа. В сумеречной замяти обетный крест был едва различим. Кай отвесил поклон, долго молился, прося прощения за свой гнев и обиду, потом, смиряя гордыню, опустился на колени. Он долго так стоял. Стоял до тех пор, пока ветер не выстудил его покаянную голову, пока не промокли колени и не закоченела спина. Ничего, – приходил он в себя, – всему свой срок. Понимание придёт. А пока надо ждать. Ждать и делать своё дело.
Мария, оставленная вниманием сына, в эти дни обратилась на женскую половину. Она помогала Вере Мусаевне, покорно выполняя все её хозяйственные распоряжения, отчего та заметно помягчела к ней. А то опекала Тасю и вместе с ней выкраивала и шила из остатков чьих-то платьев распашонки и ползунки. А когда Мария была в одиночестве, к ней непременно подсаживался Дебальцев.
Мария не задумывалась над тем, приятно ей или неприятно присутствие капитана. Рядом с ним она будто вновь уходила в себя, опять погружаясь в беспамятную полудрёму. Сидит себе и сидит. Что-то рассказывает – то горячо, то тихо. А она слушает. Она хорошая собеседница, и даже если подчас вовсе не слышит – виду не покажет. Мужчины ведь обидчивы, стоит им заметить невнимание. Они ведь думают, что говорят только значительное и важное. А важного-то бывает не так уж и много.
Что Дебальцеву представлялось важным? Он был сиротой. Родителей своих не знал. С детских лет попал в морское училище. Отцы-командиры были заместо мамки и папки. К службе привык, она ему давалась. До последнего дня служил на атомной субмарине – одной из немногих, что оставались на русском флоте.
Низко склонив голову и до хруста ломая пальцы, Дебальцев рассуждал о давних событиях. О череде последних позорных уступок, допущенных марионеточным правительством, о цепи предательств и измен. Ему и посейчас было горько, как распадалась, погибала великая держава. Ведь уже на его глазах она сократилась, точно шагреневая кожа, до размеров средневековой Руси.
Мария молчала. Что тут было говорить. Когда-то, в другой жизни, её тоже удручало свершившееся. Но сейчас слова капитана не задевали её. Какой смысл заламывать руки и сокрушаться о давних потерях, коли уже ничего нельзя вернуть. Катастрофа сделала бессмысленными не только те события, но и судьбы уцелевших, в том числе и его, и её, и всех остальных.
Мария на время опять ушла в себя, словно потянулась на зов и плеск подземной реки, а когда очнулась, Дебальцев рассказывал о своих последующих передрягах, которые произошли уже после катастрофы. Последовательности событий она не уловила, но поняла, что в его судьбе были и плен, и побеги, и вооружённые схватки, и лагеря, и резервации, и новые побеги, и новые бои.
Все они, мужчины, одинаковы – забияки и драчуны, тихо вздыхала Мария. Она не ошиблась, когда, впервые увидев его, решила, что это один из образов бога Сусаноо – воина и вертопраха. Капитан из того же ряда.
– Какой я капитан, – словно читая её мысли, пожал плечами Дебальцев. Он продолжал о своём, но словно вторя Марии. – Я всего лишь старлей, старший лейтенант. Даже до каплея не успел дослужиться.
Мария подняла глаза. Совпадение мыслей, пусть и случайное, заинтересовало её. Но по-настоящему её привлекло другое. Дебальцев прошёл череду схваток, был в разных переделках, китель его поблёк, прохудился, на локтях заплаты, на полах и груди штопка, возможно, отверстия от пуль, но ведь этот китель ему удалось сохранить. Все пуговицы на месте.
Пуговицы морского кителя крепко запали в сознание Марии. В них был какой-то порядок, устойчивость, чего так не хватало ей в последнее время. «Вот мои пуговицы, вот моя тень», – как эхо отдавалось в её отуманенном сознании. А ещё кстати или не кстати вспоминалось, что Бальтасар всем пиджакам предпочитал куртки на молнии и свитера.
Однажды вся пещерная коммуна собралась за общим столом, что в последнее время случалось не часто. Дебальцев, сидевший напротив Марии, что-то ей негромко рассказывал. Она, как всегда, была рассеяна и слушала, не слыша. И тут выкинул шутку Шаркун. Нарочито дурковатым голосом он запел:
Шибая по струнам воображаемой гитары, исполнитель ехидно клонился к Вере Мусаевне, а голос его, блатновато-натужный с каким-то кавказским акцентом, метнулся в другую сторону:
У ней такая маленькая грудь…
Тут Вера Мусаевна не выдержала, пихнула Шаркуна ядрёным локотком, мол, что же ты при сыне-то. От тычка в живот тот поперхнулся. Кай удивлённо посмотрел на Веру Мусаевну, дескать, за что? Та вспыхнула, подосадовав, видимо, на свою горячность. Дебальцев, сидевший против Марии, на всё на это усмехнулся, однако глаз не отвёл. Опустила ресницы Мария – замужней женщине не пристало долго смотреть на постороннего мужчину.
Выходка Шаркуна вскорости забылась, как для большинства забывается многое. Однако Мария хорошо запомнила эту немую сцену. Ей понравилась реакция сына – этот чуть насмешливый, уже всё понимающий взгляд, взгляд мужчины, который солидарен с другим мужчиной. И реакцию Дебальцева она оценила – в ней был вызов и ещё что-то совсем юношеское, чистое и чуточку стыдливое.
А ещё Мария поймала себя на мысли, что постоянно ловит информацию о Дебальцеве. Вот он пошёл на территорию лагеря проверять сигнализацию. Вот он вместе с другими работает на ветряке. Вот он пристреливает оружие. Вот он с Каем пошёл на делянку.
А потом Мария обратила внимание на его голос. Когда Дебальцев разговаривал с другими, голос его был одним, а когда с нею – голос начинал струиться, обтекать её, как-то странно рокотать и будоражить.
Сравнения приходили сами собой. Явившись однажды, они стали возникать постоянно. С этим не было никакого сладу, хотя поначалу Мария и одёргивала себя. Дебальцев и Бальтасар. Бальтасар и Дебальцев. Меж ними шёл какой-то негласный турнир, какой-то невидимый поединок. А полем боя, ристалищем, стало её сознание. То брал верх один, то другой, но ни тот, ни другой победы не одерживал. И вот к какому выводу пришла Мария.
Бальтасар – это постоянная переменчивость, всегдашняя неожиданность, это алмаз со множеством граней. А Дебальцев ясен, как стекло. Плохо это или хорошо – кто знает. Алмаз мерцает переливами спектра, играет всеми гранями, но и тревожит. А стекло прозрачно и бесхитростно. Зато через него виден мир, оно сохраняет свет и тепло.
Однажды Мария поймала на себе взгляд сына. В нём было всё – и понимание, и одобрение, и чуть грустная усмешка, и ещё тот самый проклятый вопрос. Он был стратег, Кай, и психолог. Он был сын своего отца и взрослел, мужал просто на глазах. Внимая речам Дебальцева, Мария чуяла, откуда дует ветер, куда обращает капитан её мысли. Как и подобает восточной женщине, ей не составляло труда мягко увести разговор в сторону. Но она сознавала, что воля сына, эта неукротимая мужская воля, рано или поздно сломит-таки её. Сознавала и была внутренне уже готова к этому. Однако всё ещё противилась, уклонялась, оттягивала, оправдывая себя тем, что в её жилах течёт не только восточная, но и русская упрямая кровь.
Зима шла в тревоге, бесконечных житейских хлопотах и ожиданиях. Продолжалось накопление энергии. Энергию экономили. Даже термы стали включать через неделю, лишая себя едва ли не единственного удовольствия. Энергию не жалели только для охраны.
Охрану и оборону лагеря взял на себя Дебальцев – единственный из всех военный. Первым делом капитан решил пополнить арсенал. Вдвоём с Каем они слетали на малом дельтаплане в район, где когда-то стояла воинская часть. Всё здесь пришло в упадок, но казармы и склады ещё не обрушились. Они обошли все закутки, все оружейные комнаты и каптёрки, все склады. В этих поисках им помог прихваченный Каем с дельтаплана металлоискатель. В итоге к автомату и двум пистолетам, с которыми Дебальцев полтора года назад объявился в пещерном городке, прибавились пистолет, четыре автомата с запасными магазинами, россыпь патронов и пол-ящика толовых шашек с запалами. Капитан потирал руки. Он радовался, как рыбак после удачной рыбалки.
Дельтаплан по возвращении домой Дебальцев велел посадить не на прежнем месте, а в стороне от грузового планера. Потом они с Каем долго и тщательно укрывали аппарат кусками брезента, ельником, закидывали серым снегом. Позёмка чёрная не утихала, и довершить маскировку они оставили ей.
Все следующие дни Дебальцев вместе с Каем или Пахомычем минировал дальние подступы. Он строго-настрого запретил всем отходить от берега дальше двухсот метров. Потом пришёл черёд промышленным объектам, как на полном серьёзе называл своё хозяйство Шаркун. Вдвоём с капитаном они устроили электрозащиту на ветряках и на подступах к плотинке. При этом все кабели заглубили или замаскировали.
Ближние подступы, в том числе часовенку, капитан окружил системами тайной сигнализации. Сигнализацией он опутал все пещерные лазы, кое-где расставил петли-ловушки, наложив строгий запрет совать туда нос. Он подумывал и заминировать те дальние выходы, но, остерегаясь обвалов, воздержался.
Короче, всё, что требовало охраны, контроля, досмотра, было, как говорил Дебальцев, схвачено. Без сигнализации и защиты оставалась только келья старца Флегонта. Дебальцев предлагал, настаивал что-нибудь сделать, совал в руки старцу пистолет, звал его в тир, который обустроил в дальней сухой пещере, мол, все уже пристрелялись, даже женщины, но Флегонт был непреклонен.
– Меня Господь бережёт, – качал он головой и осенял себя крестным знамением.
Предосторожности, которые предпринял Дебальцев, были не лишними. Несмотря на отдалённость и таёжные завалы, их становище не оставляли без внимания. Следы появлялись то в одном месте, то в другом. Однажды ночью прогремел взрыв. Утром капитан с Шаркуном, вооружившись автоматами, кинулись в окрестности. Недалеко от грузового дельтаплана они обнаружили воронку и клочки полимерной ткани.
– Почему они не боятся? – услышав о находке, встревожилась Тася. – Почему идут напролом? Они же люди.
Кай промолчал. Ответил Дебальцев.
– Это уже не люди, – жёстко сказал капитан. – Зомби. Инстинкт самосохранения у них ликвидирован.
В другой раз сработала электрозащита. Это обнаружилось почти сразу. Следы читались хорошо. Сначала было три цепочки следов, потом только две, а меж ними тянулась длинная прерывистая полоса – тут явно кого-то волокли.
И всё же как они ни укрепляли оборону и ни усиливали охрану, новая беда не замедлила. Она стряслась в начале марта, когда уже прибавилось свету, а с ним и надежд. Для бед и несчастий календаря – увы – не существует.
Тем утром Кай проснулся, как всегда, спозаранку. Его ждала стройка. Мерцание дальнего ночника едва достигало их с Тасей закутка, но Каю больше и не требовалось. Он поднялся. Топчан слегка скрипнул. Тася беспокойно заворочалась, что-то забормотала. Кай поцеловал её в висок, поправил полость и тихонько оделся. Теперь надо было будить Дебальцева. С тех пор, как капитан взял на себя охрану и оборону лагеря, все стали беспрекословно подчиняться ему, даже Шаркун. Капитан запретил без нужды выходить наружу и днём, и тем более ночью. А если появляется надобность, ни в коем случае не отправляться в одиночку.
Лежак Дебальцева теперь был оборудован ближе всех к выходу и располагался за уступом стены. Ночничок, приглушённый реостатом, не достигал напрямую этого места, но Кай, обвыкшийся в темноте, не сбился. Он тронул Дебальцева за плечо. Тот мигом очнулся, что-то бормотнул или кашлянул и тотчас же поднялся.
В такую рань выходить из пещеры Дебальцев разрешил только Каю. Это произошло после того, как Кай нарушил его запрет. «Мимо меня ни одна мышь не проскользнёт», – сказал Дебальцев, предупреждая население пещерного городка. А Кай возьми да и проскользни. Не обнаружив Кая в утреннем застолье, Дебальцев тотчас же кинулся на стройку. Кай был, конечно, там. Дебальцев едва не с кулаками набросился на него. Таким Кай капитана ещё не видел. Лицо пятнами, усы дыбом, губы белые. Разъярённый, бешеный. Так, видать, зацепило, что его, мужика, военного человека, провёл юнец. Но ведь и Кай был уже не мальчик. В ответ на ругань и ярость Дебальцева он не проронил ни слова. Но с такой неукротимой силой вогнал топор в бревно и так исподлобья глянул на Дебальцева, что тот смешался. Вечером, когда страсти улеглись, Дебальцев подошёл к Каю и примирительно протянул руку:
– Буди, когда пойдёшь. Лады?
– Лады, – ответил Кай. Он тоже осознал. На том и помирились.
Пока Дебальцев натягивал комбинезон, Кай вышел наружу. Было ещё сумрачно, но уже светало. Пелена пепла и сажи зыбилась, как клочья тумана, виденные в каком-то старом фильме. Лопатки Кая задело холодком. Он зябко поёжился. Потом, как всегда, на выходе повернулся направо, где на уступе высился обетный крест. Правая рука Кая привычно потянулась ко лбу, пальцы уже сжимались в щепоть, чтобы осенить себя крестным знамением, глаза достигли креста и…
Через минуту-другую наружу вышел Дебальцев. Он на ходу застёгивал пряжку. Старая сыромятина была разношена, и он никак не мог затолкать конец ремня в кожаное кольцо. Завершить эту мучительную операцию Дебальцев не успел. Взгляд его наткнулся на Кая. Надломленная фигура парня, его застекленевшие глаза насторожили капитана. Взгляд его метнулся в ту сторону, куда, не мигая, смотрел Кай. Капитан слыл бывалым мужиком, но увиденное на верхотуре и его потрясло. На обетном кресте был распят человек. Зажмурив крепко-накрепко глаза, Дебальцев сжал кулаки, словно взял себя в руки, потянул ноздрями сырой воздух и шагнул к Каю. Кай стоял неподвижно, словно окаменел. Дебальцев мягко опустил ладонь на правое плечо, другой рукой взялся за подмышку. Сердце Кая не билось. Дебальцев осторожно сжал это закоченевшее тело и резко встряхнул. Кай очнулся, тягуче со всхлипом вздохнул. Рот его перекосило, начались спазмы, из груди рвался хрип.
– О-о! – давился Кай застрявшим криком, не в силах вытолкнуть его из нутра, и всё тыкал пальцем.
Дебальцев, оставив его, кинулся в пещеру. Через минуту следом за капитаном оттуда выскочили Пахомыч с Шаркуном. Шаркун сжимал в руках автомат. Вчетвером они кинулись на взгорок. Все поднимались молча. Один Пахомыч трясся и причитал.
Запястья Флегонта были пробиты огромными крюками, на которых краснели прежде белые изоляторы. Седая борода старца побурела и топорщилась. Он был ещё жив.
Дебальцев рванулся было снимать, велел бежать за пилой, за клещами, но распятый застонал и покачал головой.
– У-у! – припал Кай к его посиневшим стопам. Увидев пастыря вознесённым на кресте, Кай поначалу обомлел. А сейчас, вблизи, ослаб и не мог сдержать слёз. Это были слёзы жалости, любви и ещё покаяния. Каю казалось, что за последние месяцы старец уже настолько истончился до духа, что плоть его поколебать невозможно, потому что её как бы уже и нет. Оказалось, есть. Она была въяве, эта плоть. И страдания, и кровь – всё въяве. И эти холодные беззащитные ноги.
Ноги старца особенно поразили Кая. Внимая проповедям пастыря, стоя с ним на молитве, Кай видел только руки – то кладущие крест, то листающие Писание. А о ногах он не думал, будто и не существовали, как не существовала, казалось, плоть старца, покрытая хламидой. И вот теперь, увидев эти старческие усталые ноги, Кай плакал, не скрывая слёз. Сколько они исходили, эти ноги. Сколько дорог и троп одолели. И там, в прошлом, и здесь. Сколько грязи перемесили, сколько пыли дорожной. А теперь синие, пробитые железом, коченеют, оторванные от земли.
Каю почему-то припомнилось, как он обносил всех обитателей пещер сладкими пастилками и постеснялся предложить такую же Флегонту. От этого воспоминания ему стало ещё горше.
– Отче, – шептал Кай. Слёзы текли и текли. Стопы старца, словно оживлённые этим горячим потоком, пошевелились. Это был знак. Кай отстранился, не снимая ладоней с холодных лодыжек, поднял голову. Глаза их встретились.
– Э-ээ, – выдавил старец и, словно отдавая последний наказ, всё смотрел и смотрел на Кая, пока не потускнел его взор.
Когда старец угас, крест опустили и взялись за крючья. Какие мучительные силы потребовались, чтобы их выдрать. Те упыри, не чинясь, лупили по живому. Кай не смел потревожить даже мёртвого. Ему досталось вызволять из железных пут правую руку. Он оторопело глядел на изувеченную, пробитую крюком ладонь, на эти растопыренные сухие пальцы и не мог ничего сделать. Ещё вчера вечером эта рука, тёплая и твёрдая, покоилась на его темени, эти пальцы, сжатые в щепоть, осеняли его крестом, и вот теперь это всё на глазах костенело и умирало. Кай, не в силах более видеть это, закрыл глаза руками. За крюк, управившись с одним, взялся Дебальцев.
Старца похоронили тут же на взгорке. Обетный крест, вновь поднятый, стал могильным. Стоя над могилой, сложенной из камней известняка, все потерянно молчали. Что-то по-птичьи бормотал Пахомыч. Всхлипывала Тася, Вера Мусаевна гладила её по голове. А Кай, вытянувшись, держался двумя руками за перекладину креста и всё трогал ладонями колючую пробоину.
Вечером устроили поминки. За длинным столом, где в последнее время редко сходились вместе, собрались все. Флегонт сводил их в горсть при жизни, он свёл их и по смерти.
– Царство небесное, – отхлебнув из глиняной плошки, перекрестился Пахомыч.
– Мир праху, – сказал Дебальцев, он выпил до дна.
– Покой душе, – тихо добавила Мария, чуть пригубив.
Больше никто не вымолвил ни слова. Беззвучно, роняя слёзы на тяжёлый живот, плакала Тася. Вера Мусаевна шумно вздыхала. Кай выпил, скривился, подпёр голову рукой и прикрыл глаза.
Шаркун тоже выпил. Обычно, приняв стакашек зелья, он расслаблялся, пускался в разговоры, словно плотину какую прорывало. А тут – ни слова. Только поглядывал на торец стола, где в редкие их совместные застолья сиживал старец, смотрел на сиротливый стакашек, покрытый – за неимением ржаной корочки – белковой лепёшкой, и молчал. Было видно, что он норовил что-то сказать, Шаркун, – то ли вспомнить, то ли покаяться, – но вдруг затянул песню:
Пел Шаркун негромко – не так, как всегда, когда его ломало и корёжило, а непривычно проникновенно и достойно. Дебальцев было подхватил, да, уловив чей-то взгляд, понял, что некстати, и замолк. Шаркун пел один. Старинная песня наполняла пещеру горькой русской тоской, и она металась по подземелью, словно душа-птица, затворённая в клетке. Никто не шевелился. Шаркун, не сбившись, довёл песню до конца, словно память забытая к нему вернулась. И когда закончил, ещё долго все сидели, не двигаясь, заворожённые родовой памятью…
Гибель старца потрясла Кая. Он никак не мог найти себе места. Метались его руки. Метался его взгляд. Металась, не находя покоя, его душа. Он то брёл на стройку, брался за топор, что-то тесал, долбил, но внезапно замирал, не понимая смысла своих действий, не понимая, что у него в руках и зачем. То сидел у входа в пещеру, закрыв глаза и раскачиваясь, пока не окоченеют пальцы, пока ознобом не сведёт плечи. А то зачем-то направлялся к плотинке, где дымила промоина.
Всё это время его неотлучно сопровождал Дебальцев. На глаза лишний раз капитан старался не попадаться, но держал Кая под присмотром. Об этом просила Мария. Однако не только поэтому Дебальцев приглядывал за Каем. Он искренне остерегался за рассудок парня, а вспоминая, как у Кая остановилось сердце, всякий раз мучительно мотал головой. Внешне Кай уже окреп, возмужал, но сердце у него было ещё мягкое, по-детски ранимое.
На третий день Кай отправился к могиле. Подъём был крутой и скользкий. Дыхание скоро сбилось, сердце зашлось. Добредя до могилы, Кай не просто опустился на колени – он рухнул перед ней.
Следы недавней казни уже замело. Серый снег облепил крест, осыпал могильные – и без того серые – камни. Глядя на это нагромождение камней, Кай неожиданно позавидовал им. Вот так бы и лежать серым валуном, ничего не желая и ни о чём не думая. Лечь и лежать. Серый комбинезон, серое лицо. Может, и не заметят разницы.
Вернувшись в пещеру, Кай завалился на топчан и укрылся с головой. Приходили мать, Дебальцев, Вера Мусаевна. О чём-то говорили, что-то предлагали, – он не отвечал. Ему не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать.
За сутки до гибели старца на окрестности коммуны обрушился невиданный шквал. Ветер был такой неистовый, что сорвал с петель двери в часовенке, выдавил щиты, которые временно прикрывали оконные проёмы. Внутри строения захозяйничали сквозняки. Они носились по закуткам часовенки, словно свора оголтелых крыс. От этого писка и свиста часовенку знобило, она выглядела больной, казалось, что её качает и кособочит.
Вот так и душа Кая. Сорвало с неё лютым вихрем ставни, выдуло всё тепло, весь дух, что копился там, ослепла она и оглохла, потеряв всякий смысл и значение. И теперь там, в пустоте, гулеванили сквозняки, шатая её из стороны в сторону.
Вернулась с ужина Тася. Она принесла что-то для Кая, поставив чашку у изголовья. Но Кай даже не отозвался. Вздыхая и покашливая, Тася разделась. Теперь она носила просторный, вдвое больше прежнего, комбинезон. Топчан заскрипел. Тася поворочалась, ища удобное положение, и затихла. Кай не пошевелился. Дыхание Таси было прерывистым и затруднённым. Либо утаивает, прислушиваясь к его дыханию, либо простудилась. Кай слегка покашлял. Тотчас Тасина рука скользнула к нему и опустилась на затылок. Она была тёплая и лёгкая. Гладя Кая по темечку, Тася что-то мурлыкала, словно баюкала, а потом притянула голову Кая к своей груди. Кай не отозвался на её тихую ласку, но и не отстранился.
Очнулся Кай среди ночи. Щека его была прижата к Тасиному животу, который облегала полотняная рубаха, а в живот настойчиво колотило. Он не сразу понял, что, а догадавшись, обомлел. Тася беспокойно ворочалась, постанывала, но сморённая дневными трудами и своей тяжестью, не просыпалась. А тот, кто таился за округлостью её живота, не утихал, а всё колотился и колотился.
Дальний свет едва достигал их закутка, но глаза Кая давно обтерпелись, и он хорошо видел, как пучится телесная переборка. А ну как не выдержит, а ну как лопнет, забеспокоился Кай. Страх смешался с удивлением. Он снова прижался к Тасиному животу, пытаясь понять, что там происходит. Внутри стоял гул, словно в раковине, когда её подносишь к уху, – не то морской, не то вселенский.
Каю вдруг припомнилось, как год назад он впервые вышел в земной космос. Как его тянуло туда, как он норовил преодолеть охранную плаценту, а прежде – собственный страх, как всё-таки вырвался, одолел… То, что происходило сейчас, было похоже. Ещё один земной собрат норовит выйти на земной круг. Так Кай и подумал буквально: собрат. И только следом, уже вдогон явилась истина: да это же сын твой. «Сын? – едва не вслух переспросил Кай. – Отчего же он торопится сюда? Разве здесь хорошо?». Всё ещё недоумевая, глядя на происходящее будто со стороны, отстранённо, он с силой потёр виски, коснулся ладонью глаз. И тут словно пелена спала: «Не торопится, а беспокоится. Чует смуту, смятение – и остерегает, утешает, напоминает». Волна нежности охватила Кая. Он отнял ухо, положил на Тасин живот ладонь, ровно отец на темечко младенца, и едва слышно вымолвил:
– Всё будет хорошо! Вот увидишь.
А потом, как заклинание, повторил уже для себя:
– Всё будет хорошо! Всё будет хорошо!
Утром Кай наведался в келью старца. Лампадка в красном углу теплилась. При появлении Кая, отогнувшего полог, пламя затрепетало. Кай трижды перекрестился, всякий раз отвешивая поклон, подошёл к аналою. На душе всё ещё было сумрачно, словно осыпало её пеплом и сажей. С гибелью старца он почуял неизъяснимую пустоту, а самое горькое – тщетность того, что делал и замышлял. Ему хотелось пожаловаться старцу и даже упрекнуть его: что же ты покинул нас, отче? Больше того, Кай уже собрался это обронить вслух, но тут пламя лампадки взметнулось и бросило блик на раскрытое Писание. Кай склонился. В глаза кинулись строки:
«…укрепляйся, сын мой, в благодати Христом Иисусом, и что слышал от меня при многих свидетелях, то передай верным людям, которые были бы способны и других научить.
И так переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа…»
Кай поднял глаза.
– Ты не покинешь меня, отче? – вымолвил он. – Я ведь ещё так слаб.
Огонек лампадки ласково ворохнулся. Кай благодарно склонил голову.
На девятый день все обитатели пещер собрались у могилы. Склонив головы, стояли молча.
– Почему он не ускользнул? – обронил в тишине Дебальцев. – Туда? – Он коротко мотнул головой. Все поняли, о чём он: туда – значит, в прошлое, в старую жизнь, в относительную безопасность.
– А разве Христос не смог бы уйти от распятия? – вопросом на вопрос ответил Кай.
Мария, стоявшая напротив, вскинула глаза. В словах сына не было укора, но она почуяла жгучую вину.
В тот же день Кай снова обратился к ней с вопросом. Душа старца звала к действию. Кай внимал ей и ждал ответа. Мария согласно кивнула. Что написано на роду – так тому и быть. Она родилась в год Огня и Лошади. Такой женщине предначертано убить своего мужа.
Мария слушала молча. Кай изредка поглядывал на неё и говорил коротко. В их операции не обойтись без АЙКа. Надо его вычленить из каскада базы и заставить работать на себя. Но главная забота – схема отражателей. И тут Мария, уже включившаяся в дело, вспомнила про давнюю космическую экспедицию. Два корабля покинули Землю много лет назад. Один пропал, о втором ничего не известно.
– Вот, – Мария сложила ладони. – Надо создать имитацию возвращения. Все позывные, все имена, даты есть в компьютерной памяти, надо их только разыскать.
Подготовка к операции шла всю весну. Мария с Каем делали расчёты, Дебальцев дополнял и корректировал. Решено было выход в эфир осуществить в три каскада, чтобы создать эффект приближения. Тут требовалось просчитать всё, учитывая скорость вращения Земли и сателлитов, углы отражения, удалённость искусственных спутников и Луны и, само собой, скорость мифического космолёта и место его нахождения.
Первую передачу наметили сделать предельно краткой: позывные космического корабля, сводка о потерях, о состоянии здоровья уцелевших членов экипажа, сводка о работе бортовых систем, предполагаемая дата приземления и запрос о готовности космодрома. Если наживка сработает, если Альпийский монстр клюнет на неё, значит, непременно проверит все свои базы, в том числе и Уральскую. «Подрыгает, – как сказал Дебальцев, – всеми, даже атрофированными щупальцами». А чтобы при инспекции у него не возникло подозрений, надо вычленить из базовой цепи АЙК и заменить его имитатором. Вторую передачу запланировали провести через двое суток. По характеру её наметили сделать чуть пространнее, чтобы тщательнее замаскировать вирус – яд для петафлопа. Ну, а третью передачу, сократив немного второстепенные сведения, задумали для подстраховки.
Работа в мозговом центре, как шутил Дебальцев, кипела. Всех охватил азарт. Капитан, чувствуя себя в штабе военных действий, постоянно вспоминал флотские времена. В череде историй мелькнул эпизод с запланированной утечкой информации. Кай тут же подхватил:
– А что, если и нам?.. Внутренние переговоры с космолёта?.. А?
Дебальцев поднял большой палец. Мария тоже оценила идею. «Утечка» информации не просто расширяла возможности – она усиливала их стратегию.
Бортовые переговоры взялся сочинить Кай. Этому тексту теперь придавалось особое значение – ведь именно в него они запланировали внедрить вирус. Однако задача оказалась не простой. Экипаж космического корабля был интернациональным. С одной стороны, это облегчало дело – не так будет резать уши акцент, ведь английским владели только Кай с Марией да немного Дебальцев. Но с другой – затрудняло. Приходилось учитывать национальные особенности, принятую в разных странах манеру речи, сленг. Написанный Каем текст много раз правили, дополняли. Он как автор порой сердился, не соглашался с поправками. Но когда его убеждали – вносил. Больше всего он прислушивался к мнению матери и Таси. У Марии был лингвистический опыт, знание особенностей разных наречий. У Таси – врождённый музыкальный слух и языковое чутьё: английские слова она вслед за Каем произносила чётко и безукоризненно.
В поиске нужных слов участвовали все, даже Пахомыч и Шаркун. Шаркуну взбрела в голову одна фраза – нелестная характеристика старушки Земли, в которой обыгрывались слова «климат» и «климакс».
Почти всем она показалась скабрёзной и жестокой. Это было равносильно тому, чтобы хулить если не покойного, то больного. Но Шаркун настаивал. В конце концов, пошли на уступку. Примиряло то, что фраза, как и весь разговор, будет звучать по-английски и произносить её станет именно Шаркун. Может, в его исполнении она окажется естественной. Ведь то, что кощунственно с точки зрения землян, переживших катастрофу, может быть вполне нормально в устах космического бродяги.
Жизнь в пещерном городке обрела в эту пору какое-то новое качество. Всех охватило забытое за годы пещерного прозябания ожидание перемен. Вслед за ощущением чего-то значительного и высокого, которое ждёт их в грядущем, вернулось понимание важности бытия, причастности их, смертных, к высшему бессмертному промыслу.
Этим забытым и, казалось, утраченным ощущениям вторило и наступающее время года. К концу апреля в округе стало заметно светлее. Несмотря на глухую поднебесную пелену, горний свет достигал-таки несчастной Земли, а солнце, приближаясь к отворённой небесной полынье, всё ярче и ярче освещало её закрайки.
А тут к тому же во льду заворочалась река. Местами вспухли пузыри. Живые промоины бросали слабые блики, которые у старших будили забытые воспоминания, а младших манили неиссякаемой родовой памятью.
И даже неведомая топка, казалось, уменьшила свой плотоядный жор. Не так несло дымом, не так тянуло гаревым смрадом, поредели охвостья пепла и сажи.
Но главное, что поднимало дух, что наполняло жизнь этой горстки людей новым содержанием, было ожидание ребёнка. Об этом старались не говорить, боясь спугнуть или сглазить, как стерегутся нарушить таинство молитвы. Но именно это событие, которое должно было совершиться в начале лета, постепенно обрело главный смысл, и именно ему оказались подчинены все их замыслы и прежде всего – схватка с альпийским спрутом.
Когда текст бортовых переговоров был окончательно готов, Кай с Марией сделали перевод и русскую транскрипцию. Теперь предстояло распределить роли. На роль командира космолёта все без исключения выбрали Кая. Голос его за последние месяцы окреп, огрубел, да и сам он раздался в плечах. Кай, смущённый всеобщим вниманием, вспыхнул.
Первым штурманом в экипаже космолёта значился мужчина, вторым – женщина. Собрание решило, что в бортовых переговорах будет участвовать она, и роль её исполнит Мария. Женщина была родом из Малайзии и, следовательно, мягкий английский Марии подтвердит это. А что касается первого штурмана, то с ним могло что-нибудь произойти: заболел или даже скончался. Космос ведь не санаторий.
Дебальцеву в предстоящем космическом спектакле досталась роль бортинженера, специалиста по вооружению. У части персонажей в тексте обозначались имена, а его героя окрестили Снайпером. Тут у капитана не возникло никаких противоречий. Сложнее было с языком. По национальности его персонаж оказался аргентинцем. На это обратили внимание все, но по-особому – только Мария. Она даже похолодела от такого совпадения. Ощущение предательства уже не терзало её бедное сердце, но какие-то сомнения, словно уголья погасшего костра, ещё шаяли. Разучивая с Дебальцевым его фразы, она вспоминала напористую речь Бальтасара и подчас задыхалась от смятения.
Шаркун, по сценарию, стал бортмехаником, хотя в тексте это никак не обозначалось. И даже старику Пахомычу досталась роль, она оказалась крохотной, но по-своему значительной – из всех членов экипажа он был единственный выходец из России. Не хватило ролей только Вере Мусаевне и Тасе. Их шутя окрестили художественным советом.
По вечерам, когда все обитатели коммуны собирались за столом, начиналась запись. Они подолгу репетировали, прежде чем записать тот или другой фрагмент или даже одну какую-нибудь заковыристую реплику. Над столом витало напряжение и вместе с тем вдохновение. Записанные фразы слушали, обсуждали, соглашались принять или отвергали. Если не принимали – делали новые дубли, пока наконец не приходили к согласию.
К концу первой декады мая запись была закончена. Однажды вечером провели прослушивание. К середине записи Кай на какой-то миг потерял ощущение времени, до того явственно ему показалось, что он и впрямь скиталец космоса, возвращающийся из звёздной бездны.
Настала пора лететь на Уральскую базу. Предстояло доставить туда заряженные литиевые батареи, вычленить из сети АЙКа, заставить его, обеспечив скрытность, работать на себя и приготовиться к передаче. Заранее было решено, что полетят трое: Кай, Мария и Дебальцев. Для перелёта наметили использовать оба дельтаплана – и грузовой, и разведывательный.
Сборы в дорогу продолжались несколько дней. Первым делом мужчины проверили и подготовили планеры, женщины сделали запас пищи и воды. Потом всяк занялся своим заведованием или самыми неотложными делами.
Кай в эти дни допоздна пропадал на стройке. Он поставил себе цель – до отлёта водрузить крест. Часовенка была ещё не завершена. Ставни, окна, пол – ещё много предстояло сделать. Однако куполок – временная квадратная башенка – уже высился над кровлей и ожидал венца. Это было очень важно для Кая – водрузить крест. Именно такой образ – крест к небу и невидимое копьё, отражённое с неба, – и виделся ему символом победы.
Дебальцев в эти дни проверял систему безопасности. Он обходил вместе с Шаркуном ловушки, заминированные участки, попутно поставил ещё несколько зарядов и подолгу инструктировал Шаркуна и Пахомыча, что надо делать и как держаться, когда гарнизон будет наполовину меньше. Пахомыч остерегался автомата – «Отродясь такую страхолюдину не держивал», – но потом приосанился, словно оружие придало уверенности, даже челюсть перестала подрагивать и шамкать, кажется, стал меньше. Подобрался и Шаркун. Он оставался за старшего и слушал Дебальцева внимательно и серьёзно.
Мария в эти дни занималась оборудованием и приборами, готовя их в дорогу. А то шла на женскую половину, где решались сугубо мирные задачи.
Тася, опечаленная разлукой с Каем, поначалу плакала, однако вскоре одумалась. Расстраиваться ей было никак нельзя – маленький стал беспокоиться, то и дело ворочался. Не ровён час, не выдержит сроков. Тася отяжелела, много ела и спала. Иногда её душил страх, когда возникали новые ощущения. Тут приходила на выручку Вера Мусаевна. Докторша успокаивала её, дескать, именно так у всех и бывает, хотя сама никогда и не рожала. Мария тоже старалась помочь Тасе, пыталась давать советы. Но всякий раз, когда доходило до практики, она осекалась – ей ведь тоже не доводилось рожать.
Кай, чем ближе было расставание, тем всё больше тревожился за Тасю, стараясь утешить её и приободрить. Он пересказывал ей приключенческие книжки или увлекательные киноленты; читал наизусть стихи, а то рисовал картинки, где было солнце, цветы, улыбающиеся лица, хотя самому ему было тревожно, а подчас и страшно.
– Всё будет хорошо! – как заклинание твердил он, утешая и Тасю, и младенца, и себя.
Последняя ночь перед разлукой выдалась на редкость тихой и безмолвной. Всё словно оцепенело и замерло. Тишина стояла в сердцах. Тишина улеглась в их подземной обители, в её окрестностях. И даже, похоже, больная природа задержала на время своё прерывистое воспалённое дыхание. Наступило то промежуточное состояние, когда, кажется, уже ничего ни от кого не зависит. Надо только ждать да тихо молиться, заглушая свой страх и отчаяние.
Утром перед самым отлётом Кай навестил келью Флегонта. Опустившись перед образами, он помолился. Путникам он испрашивал помощи в замыслах, остающимся на ожидании – надёжной защиты.
Потом Кай вернулся в пещеру. Погрузка была завершена ещё накануне. По русскому обычаю все посидели на дорожку, затем вышли наружу. Тасе проводить Кая до дельтаплана было не под силу. Оставлять её в пещере одну запретил Дебальцев. Решили все распрощаться возле входа.
Расставание было коротким. Первым, пожав руки мужикам, кивнув женщинам, двинулся Дебальцев. Мария поцеловала в лоб Тасю и шагнула следом. Настала очередь Кая.
Тася стояла бледная и потерянная. Мешковатый чёрный комбинезон делал её отяжелевшую фигурку и вовсе бесформенной. Подпирая поясницу правой рукой, она левой теребила подбородок, видать, боялась разрыдаться. Кай подошёл и обнял её, насколько позволял Тасин живот.
– Маленькие мои, – прошептал он на ушко, это предназначалось не только ей, но и младенцу. – Я вернусь. Всё будет хорошо. Вот увидите. Только ждите. Ладно?
Распухшие Тасины губы мелко-мелко задрожали.
– И-и, – тягуче и сиротливо всхлипнула она и на выдохе одними губами закончила, – ди-и…
Взгляд Кая устремился на куполок часовенки. Свежесрубленный крест со стороны небесной иордани сиял золотом. Покойный Флегонт, благословивший стройку, повелел наречь часовню Христорождественской.
– Помоги, Господи! – прошептал Кай и, оторвавшись от Таси, шагнул на тропу.
Никто из них не ведал своей судьбы и своих сроков – ни те, кто улетали, ни те, кто оставались. Но так было во все времена и со всеми людьми, кто жил до них на этой некогда голубой и ставшей по неразумению человеческому чёрной планете.
Никто из них не ведал, сменится ли Божий гнев на милость. Но так было со всеми и во все времена, начиная с Адама и Евы.
А уж будет ли прок от их усилий – они и подавно не ведали, как не ведали о том их предки, пускаясь в неведомое.
Единственно, что оставалось у этой горстки людей, как и у всех землян во все времена, – НАДЕЖДА.
Оно так далеко улетело, что отыскалось только спустя почти две тысячи лет, точнее в 1960 году.
Сёдзи – скользящие решетчатые рамы, служат в японском доме вместо стен или окон.
По японской мифологии – жезл для магических заклинаний против недугов.
Буквально птичий насест – два столба, увенчанные перекладиной. Непременный атрибут синтоистского храма.
AIC – artificial intellegence computer – искусственный интеллект.
Точёная из кости миниатюра.
Перегородка в японском доме.
Короткое стихотворение – жанр японской поэзии.
Ласкательная прибавка к имени ребёнка.
Обряд совершеннолетия.
Искусство составления букетов и декоративно-растительных композиций.
По древней японской легенде, женщина из уезда Мицура (остров Кюсю), которая, не выдержав ожидания, превратилась от горя в камень.
Латиноамериканское блюдо из риса с мясом и овощами.
Девять врат – метафорическое название огороженной стенами территории, где жил император; название столицы (древнекитайского происхождения).
Парадная одежда.
Доступные женщины.
Улица злачных мест.
По древней китайской легенде, существуют птицы с одним глазом и одним крылом, которые долго ищут свою пару и, соединясь, обретают возможность полёта.
Автор Хорхе Тейльер, чилийский поэт.
Картинка на шёлке.
1 ри около 4 км.
Переносная жаровня.