Море…

Как давно она не видела море, чтобы вот так — проснуться рано утром, подойти босиком к окну, отдернуть штору, и перед глазами — ослепительная бескрайняя лазурь. И розовое золото у самого горизонта, там, где поднимается солнце. И тающие в нем силуэты двух кораблей. И всё это сегодня принадлежит ей. И только ей!

Усевшись на подоконник, Женя с удовольствием полюбовалась спускающимися вниз по склону буйными зарослями кустов, усеянных красными и лиловыми цветами. Темная, слегка влажная зелень пахла по-южному томно и чувственно. А дальше, метрах в тридцати, начинался пляж, на котором пестрыми группками скучали лежаки, зонты и шезлонги. И ни души.

Женя не выдержала, кинулась в ванную, схватила высохший за ночь купальник и быстренько влезла в него, путаясь пальцами в завязках. Больше ничего надевать она не стала, только сунула ноги в желтые сланцы, купленные специально в цвет купальника, схватила роскошное красное полотенце (полотенце было не её, она обнаружила целую стопку таких в шкафу) и побежала к морю.

На полпути ей стало смешно — бежит и дрожит, словно в предвкушении свиданья. А впрочем, так и есть, с детства она самозабвенно любила море, любила смотреть на него, пробовать на вкус горько-соленую воду, кидаться с разбега в его прохладные объятья. А ещё она любила шторм, когда море становится свинцовым и тяжелым, хлещет в берег и зло шипит, отползая. Если успеть, то можно до следующей волны подбежать и выхватить мокрый зеленый окатыш из бутылочного стекла или очумевшего, помятого прибоем крабика, или пробку от заморского вина. И быстрей назад, от догоняющей пенистой воды, которая может больно ударить галькой по щиколотке и даже сбить с ног.

Но сегодня море было шелковым — абсолютный, безупречный штиль. Да и Женя уже не та голенастая девчонка с выгоревшими непослушными прядями волос и шелушащимися от непривычно горячего солнца плечами, которую родители часами не могли заставить вылезти из воды. И всё равно — ощущение немыслимого счастья и беззаботности переполняло её душу до краев, не оставляя места для чего-то другого.

Пляж был довольно просторным — около ста метров берега, с обеих сторон огороженного высоким кирпичным забором, поверху увенчанным острыми штырями, а там, где начиналась вода — густая сетка по бетонным столбам. Обогнуть, конечно, можно, всего-то метров тридцать проплыть, но Борис уверял, что вряд ли кто на это осмелится, за последние годы научились уважать частную собственность. Вернее, научили. Собаки, хоть и запертые в вольеры за домом, все равно выглядели внушительно — два кавказца и доберман. На гектар территории меньше нельзя.

С берега, заключенного в объятия ограждений, выдавались в море два волнореза, или пирса, как называл их Борис. Он обещал, что сегодня к одному из них пришвартуется его яхта, и они проведут послеобеденное время, катаясь на ней. Подумать только, лупоглазый неуклюжий Борька — владелец такого огромного дома и яхты. Кто бы мог такое представить лет пятнадцать назад?

Женя оставила полотенце на белоснежном лежаке и разулась. Галька была ещё прохладной и идти по ней босиком было приятно. Кое-где она казалась влажной, словно кто-то уже пробежал по ней мокрыми ногами. Крошечная волна лизнула ступню. Вода, прозрачная, зеленоватая и по-утреннему теплая принимала её постепенно, шаг за шагом. А потом Женя не выдержала, бросилась рыбкой вперед, нырнула, не заботясь о прическе. В воде открыла глаза, выдохнула воздух и поплыла вперед размашистым кролем. Плавать она умела и любила. Только вот давно не было возможности. Разве что в бассейне, но это совсем другое — суррогат, пахнущий хлоркой и чужими телами.

Она вошла в море между левым пирсом и сеткой, и теперь, сделав широкую дугу, плыла вокруг длинной бетонной полосы, на которой стояло три шезлонга, сплетенных из ивовых прутьев. Раньше Женя видела такие только в кино, и они своими круглыми оголовьями напоминали ей саркофаги египетских мумий. Вчера ей довелось посидеть в одном — очень удобно, можно развернуть его так, чтобы верх полностью защищал голову от солнца, а тело загорало.

Перевернувшись на спину, она раскинула руки и зажмурила глаза. Море почти незаметно покачивало её, легко удерживая в своих в широких добрых ладонях. Только свет и вода — больше ничего не существовало в этом мире. Только море и она.

Сколько она так пролежала — неизвестно, может быть, пять минут, а может, и полчаса. Потом снова нырнула и под водой поплыла к пирсу. Чувствовался утренний прилив, помогавший двигаться быстрее, хотя ей это было и не нужно. Но приятно. С пирса спускалась металлическая лесенка, и она вскарабкалась по ней, постояла, нежась в начавшем теплеть воздухе. Ерошила пальцами мокрые волосы, чтобы хоть немного просохли, растирала ладонями по телу соленые капли. Потом, не спеша, побрела по шершавому бетону к берегу, вглядываясь в воду. Та была настолько прозрачной, что хорошо было видно дно, редкие бурые водоросли, круглые ракушки и стайки мальков, внезапно сверкающих чешуей и исчезающих непонятно куда.

Уже дойдя почти до конца, вернее, до начала пирса, Женя заметила ещё одну ракушку, забившуюся в щель между бетоном и металлическим основанием тумбы, наклонилась, было, за ней, но её отвлекло что-то непонятное, плавающее неподалеку. Оно было голубоватым, но не таким прозрачным, как вода, более плотным и тяжелым. Между пирсами расстояние метров тридцать, и это что-то было, вроде бы, поближе к другому, правому. Поэтому Женя быстро добежала до берега — отсюда было вообще ничего не разглядеть, слишком малый угол зрения — миновала эти тридцать метров и шагнула на другой пирс.

Теперь она шла медленно, осторожно огибая невысокие чугунные тумбы. Кажется, их называют кнехтами? Наверняка в воде плавает какая-то глупость, вроде унесенной у какого-нибудь ротозея рубашки или даже штанов, уговаривала она себя. Или старая дырявая резиновая лодка, или просто драный полиэтиленовый пакет. Или…

Это был не пакет. И не лодка. Хотя рубаха и штаны были. Джинсовые. А в них был Сашка Вершинин. Женя как-то сразу поняла, что это он, хотя мужиков в таком наряде можно встретить на побережье тысячи, если не десятки тысяч. Но это был именно Сашка — подойдя поближе, к самому краю пирса, она сквозь воду видела уже и знакомые черты его лица, вокруг которого ореолом колыхались темные волосы, и открытые глаза, и свешивающийся на цепочке с шеи серебряный крестик. Утопленник почти лежал на дне, паря над ним в расслабленной позе. И был совсем рядом, в метрах в трех от неё.

Отпрянув, она больно ушибла палец ноги о кнехт. Или эта штука все же называется не кнехт? Швартов? Нет, швартов, это канат, которым привязывают к причалу корабли. Господи, о каких глупостях она думает, когда рядом в воде плавает труп! И не просто труп, а труп Сашки Вершинина! Черт, черт, черт!

Оказывается, она уже мчалась по пирсу к берегу и дальше — по террасе к дому. Шлепанье босых ног по каменной лестнице звучало в утренней тишине просто кощунственно, нужно хотя бы придержать тяжелую входную дверь. Со вчерашнего вечера она помнила, как громко хлопает эта дурацкая дверь. Как будто у Борьки не хватает денег, чтобы установить на ней придерживающий механизм. Опять она думает черт знает о чем, вместо того, чтобы сообразить, куда бежать и кого звать!

В холле было абсолютно пусто. Да и зачем тут кто-то — не гостиница, чай. А охрана есть, есть охрана, да только она сидит в сторожке у ворот. Туда бежать? Нет, все равно нужно разыскать Борьку, он хозяин, ему и решать. Пусть сам сообщает куда надо, ей и без того впечатлений хватило!

Так, стоп! Нужно остановиться и вспомнить. Когда Борис показывал им дом, то сказал, что их с Алиной спальни на первом этаже. Туда он их, конечно, не водил, но терраса огибает дом справа, скорее всего, спальни выходят окнами туда, потому что кухне и прочим хозяйственным помещениям терраса совсем ни к чему. И что теперь, стучать во все подряд двери, выходящие в правый коридор? Тут Женя сосредоточенно потерла виски. Нужно взять себя в руки и просто подумать. Но просто подумать не удавалось, в сознании занозой сидела мысль о том, что она плавала рядом с мертвецом. А что если бы она проплыла дальше, нырнула и увидела его под водой? Кожа моментально покрылась пупырышками, и Женя поежилась. Нельзя думать об этом, она должна сохранять присутствие духа.

Она опять выскочила на террасу. Нужно пройти вдоль окон и постараться отыскать, за каким из них дрыхнет Борька. Да, именно так. Конечно, заглядывать спозаранок в окна спальни — моветон, но обстоятельства чрезвычайные, и это лучше, чем барабанить в двери, будя всех подряд. Неужели она продолжала надеяться на то, что можно ещё что-то исправить?

Первые два окна были закрыты и плотно занавешены шторами. Кто за ними? А вот третье, распахнутое настежь, было как раз то, которое она искала. Тонкая полупрозрачная занавеска колыхалась от почти незаметного ветерка, позволяя рассмотреть огромную кровать, поперек которой распласталось волосатая тушка в полосатых трусах. Женя отодвинула занавеску и тихонько позвала:

— Борь! Борька, проснись!

Но спящий даже не пошевелился. Да, вчера они изрядно набрались, теперь попробуй, добудись. Жене ничего не оставалась, как лезть через окно. Она уселась на подоконник — что можно подумать о женщине, спозаранок проникающей в одном купальнике в мужскую спальню? — свесила ноги внутрь комнаты и спрыгнула на мягкий ковер.

Борис открыл глаза и бестолково уставился на неё только после того, как она потрясла его за плечо.

— Женька? — изумился он. — Ты чего?

— Борис, вставай немедленно! Тут такое дело…

— Отстань, дай поспать! Мне только что такой сон начал сниться…ммм… — заныл, норовя зарыться в подушку, Борис.

— Вершинин утонул! Нужно что-то делать, если начнется отлив, его в море может унести. Поднимайся! — потащила его Женя за руку с кровати.

— Сдурела? Как Вершинин? Как утонул?! — Борис уселся среди скомканных простыней и ошалело уставился на Женю. — Разыгрываешь? — жалобно спросил он.

— Делать мне больше нечего! Говорю — у пирса в воде Сашкин труп плавает!

Слово «труп» подействовало на Бориса на манер электрошокера — он дернулся и схватился за помятую физиономию, словно у него внезапно заболели коренные зубы.

— И что делать? — промычал он.

— Ну, думаю, что нужно милицию вызывать.

— А «скорую помощь»?

— Борь, какая «скорая»? Он у самого дна плавает, и думаю, что уже давно. Скорее всего, с ночи. Не полез же он в штанах спозаранок поплавать… — Тут Жене вспомнилась её безмятежная утренняя радость от купания и она застонала.

— В штанах? — Борис внезапно вскочил и схватил её за руку. — Пошли, покажешь, где он!

— А милицию?

— Пока сам не увижу, никуда звонить не буду, — Борис дергал дверь, забыв отпереть замок. — Мало ли чего тебе померещилось, вдруг Сашка жив-здоров, а мы тут шухер устроим.

— Ладно, пошли, только сотовый с собой прихвати, чтобы туда-сюда не бегать, — смирилась Женя.

Борис вернулся в комнату, отрыл среди простыней измятые шорты и выудил из их кармана телефон. После этого они рысью побежали к берегу. Борис сопел и отдувался.

В воде ничего не изменилось. Сашка Вершинин всё так же безмятежно парил, словно в невесомости.

Женя уселась на кнехт.

— Всё, звони в милицию.

— Погоди… — Борис, рискуя свалиться в воду, наклонился с пирса. — Посмотри, что у него там, на голове?

— Да иди ты… Ни за что не буду смотреть! Пусть милиция этим занимается. — Женя внезапно ощутила дикую усталость, даже в затылке заломило. Отдохнули, называется…

— Надо звонить…

Борис сосредоточенно принялся тыкать в крошечный телефонный аппаратик короткими загорелыми пальцами. Несколько раз подряд вызов сорвался — пальцы заметно дрожали. Наконец, получилось, и он с надрывом забубнил в трубку какие-то слова, словно оправдывался перед кем-то, что Сашка утонул.

А ведь так замечательно всё начиналось…

Женя ненавидела поезда и старалась либо летать самолетами, либо уж сидеть дома. Но в этот раз пришлось переступить через собственные предпочтения, слишком хотелось съездить на встречу однокурсников, а с деньгами было туго. Очень туго. Да и не в однокурсниках, собственно, была главная причина, просто она давно не была на море, отдыхала в последний раз… да, в последний раз она четыре года назад с Сенькой в пригородном санатории отдыхала, когда лечила ему тонзиллит. А тут — такая возможность.

После почти полутора суток, проведенных в душном купе, она с облегчением вышла на раскаленный перрон. Что там Борис говорил по телефону? Фонтан перед вокзалом? Ну, пойдем искать фонтан.

Обзаведясь на ближайшем лотке баночкой ледяного «Спрайта» и то прихлебывая из неё приятно щиплющую язык кислую водичку, то прижимая холодную жесть к щеке, она потащилась к подземному переходу. Асфальт мягко подавался под каблуками — жара… Фонтан Женя увидела сразу, как только вышла на небольшую уютную площадь. Он весело журчал, невысокими струйками орошая позеленевшую фигурку девушки с кувшином на плече. Девушке Женя от всей души позавидовала. И только потом стала озираться в поисках обещанных ориентиров.

Ориентир обнаружился в виде кудрявого, загорелого до черноты парня в легкомысленной детской панамке. Парень сидел на скамейке, осеняемой тенью платана, и держал в руках пластиковую табличку с надписью «Азалия». Так незатейливо именовалась дача Бориса. Табличка была черной, а надпись выполнена алым — траурное сочетание. В самом низу таблички скотчем прилеплена бумажка с именем Бориса Ротмана. «Для тех, кто страдает склерозом» — подумала Женя и направилась к парню. Тот оживился и вскочил.

— Евгения Шереметева, — представилась она, с удовольствием прислушиваясь к звучанию собственного имени в густом южном воздухе. Вот ведь, сколько лет она уже носит фамилию Шереметева, а до сих пор испытывает по этому поводу довольно глупую гордость. Графиня, черт побери! Хотя таких «графинь», если поискать, отыщется вагон и маленькая тележка. Но для девчонки, которую в школе дразнили Козой за фамилию Козинцева, волшебство простого сочетания букв значило много. Возможно, она и за Марка так стремительно вышла замуж именно из-за фамилии? Ответ на этот вопрос Женя и сама теперь не знала.

Парень извлек из нагрудного кармана рубашки листок бумаги, сверился с ним и кивнул.

— Добро пожаловать, Евгения Аркадьевна! — патетично воскликнул он и указал куда-то за фонтан. — Машина на стоянке. Алина Станиславовна и Борис Михайлович ждут гостей дома. Позвольте вашу сумку.

Женя охотно отдала ему свой баул с надписью «Спорт» на двух языках и улыбнулась.

— Меня зовут Паша, — представился водитель, поправил панамку и зашагал к большой синей машине.

Женя одним глотком допила «спрайт», швырнула пустую жестянку в урну и охотно последовала за ним.

Хотя Женя и успела налюбоваться видом лазурного моря пока поезд шел вдоль побережья, все равно дух перехватило, когда они после крутого виража внезапно выехали на шоссе, прилепившееся к склону горы, и море оказалось внизу, в обрамлении парков и отелей, пляжей и частных домов-дворцов. За полчаса, которые потребовались, чтобы доехать до обители Бориса, Женя не только успела полюбоваться мелькающими пейзажами, но и узнала, что, кроме неё, сегодня уже приехали Вася Пинчук, Дина Макеева и Ольга с дочерью. Когда Паша произнес Ольгину нынешнюю фамилию — Гилберт, Женя усмехнулась. Видел бы ты этого господина Гилберта, парень! Интересно, на каком жизненном этапе Ольга рассталась с Ронькой Гилбертом, чернокожим раздолбаем и двоечником? Но звучную фамилию сохранила. Как, впрочем, собирается сделать и сама Женя — вновь именоваться Козинцевой после ставшего неизбежным развода она не планировала.

К высоким и неприступным, несмотря на ажурность, воротам они подкатили как раз тогда, когда в них въезжала другая машина. Паша просигналил, чтобы створки не закрывали, и они вкатились на мелкую брусчатку, которой был вымощен двор. С неохотой Женя покинула прохладу, навеваемую кондиционером, и опять окунулась в зной.

Навстречу уже спешил расплывшийся в улыбке и растопыривший для объятий руки Борис, а от элегантного серебристого «мерседеса» небрежно махала рыжеволосая сексапильная дама в белых брюках и шифоновой, завязанной узлом на животе кофточке. Надька. Только её, охотницы, тут и не хватало! То-то Алина обрадуется.

Пообнимашись с огромным и горячим, словно печка, Борисом, Женя вслед за ним пошла по дорожке, огибающей дом. Сбоку к ним пристроилась Надежда. Поздоровались они с Женей сдержанно, особой дружбы между ними не наблюдалось и в студенческие годы, скорее, наоборот. Так что изображать горячую радость от встречи обе воздержались. Борис, покосившись на них, фыркнул:

— Шереметева и Кузьменко в своем репертуаре! Ничего, дом большой, поселим вас подальше друг от друга, чтобы антагонизм не усиливать. Ну, как вам моя дачка?

Да, дом производил впечатление! Ещё зимой, когда они собрались на ежегодной встрече выпускников в незабвенной альма-матер, Борька хвастался, что вовремя подсуетился и приобрел почти за бесценок ведомственную дачу некоего ликвидированного министерства и приводит её в порядок. Дача и сама по себе хороша, но главное, что она расположена у моря, участок огромный и даже пляж собственный есть — в общем, изумительная недвижимость! Никто не сомневался, что простым смертным такая удача подвалить не может — наверняка без связей Ротмана-старшего дело не обошлось. На той встрече Борька и пригласил всех бывших одногруппников ещё раз встретиться у него на этой самой даче летом, и тогда уже пообщаться вволю. Алина, прищепкой висящая на локте мужа, возражать не посмела, только кисло улыбнулась.

«Интересно, кто ещё приедет?» — подумала Женя, поднимаясь по широким каменным ступеням и любуясь фасадом Борькиной «дачки».

Дом был выстроен во времена, когда ещё не были столь популярны бетонные панели и хилые балкончики, огороженные такими же хилыми железными полосками. Двухэтажное здание из светлого туфа, опоясанное балюстрадами и увитое плющом до самой крыши выглядело просто замечательно. Каменные террасы каскадом спускались к самому пляжу, на террасах стояли белые скамьи и вазоны с цветами. Как будто вокруг было мало растительности — пальмы, кипарисы, магнолии, не говоря уже о пышно цветущих кустах гибискуса и гортензии. Просто ботанический рай!

Оглядываясь и сожалея, что не может прямо сейчас пойти и окунуться в шаловливо набегающие на гальку волны, Женя через двустворчатую, несколько помпезную дверь вошла в слегка попахивающей свежей краской прохладный сумрак. Да, тут явно все было недавно переделано и отремонтировано. Хотя нет, не всё: двумя полукружьями сбегающая в холл лестница осталась явно с тех времен, когда под эту крышу привозили исключительно именитых гостей.

Словно в подтверждение её мыслей, Борис важно произнес:

— Только недавно закончили с ремонтом. Но зато теперь тут всё так, как хотелось нам с Алиной.

— А где сама? — бестактно перебила его Надежда.

— Алина уехала в город, хочет проследить, чтобы продукты были закуплены самые свежие, а то если не доглядеть, то потом половину можно будет выбросить. Жара всё-таки изрядная.

— Какой ты обстоятельный хозяин, Боб! — промурлыкала Надька, кошачьей вкрадчивой походкой двигаясь по периметру помещения.

Борис поморщился. Он не любил, когда его называли Бобом. Похоже, что Наденьке захотелось хоть немного ему досадить. Когда-то рыжая хищница имела на него виды, и вполне серьезные. Помешала их реализации Алина, смуглая и капризная Алина, мигом окрутившая тюфяка Борьку и умудрившаяся столько лет держать его на коротком поводке. Алина, конечно, тоже не подарок, с её склонностями к публичным истерикам и экзальтированностью вкусов. Но, по крайней мере, она хотя бы создает видимость обожания супруга и более терпима в повседневности, чем Надежда, видящая в каждом встречном индивидууме мужского пола объект для очередного сафари.

Женя вздохнула, вспомнив, как однажды во время какой-то вечеринки Кузьменко откровенно вешалась на шею Марку, что-то шепча ему на ухо во время танца и бросая издевательские взгляды на её, Женин, круглый живот. Да, это было на Новый год, как раз через месяц родился Сенька… Нет, Женя не была ханжой, но неприкрытая наглость и алчность Надежды её всегда раздражали. Хотя Наденька могла и беззащитной овечкой или милой кошечкой прикинуться, но надолго её мимикрии обычно не хватало — из пушистых шкурок довольно быстро вылезали жадные коготки. Странно, что, сбегав пару раз замуж, она так и не преуспела в финансовом плане. Или всё же преуспела?

От довольно противных воспоминаний Женю отвлекли радостные возгласы: по лестнице спускались Дина в длинном сарафане, разрез которого при каждом шаге заманчиво обнажал стройные ноги, и Ольга в коротком халатике, завязанном на талии наподобие кимоно для борьбы дзю-до. Они явно собрались на пляж. Бросив на ступени пляжную сумку, из которой немедленно выкатилось румяное яблоко, Дина бросилась на шею подруге:

— Женька! Всё-таки приехала! Господи, как же я соскучилась!

— Самой не верится! — чмокнула её в щёку Женя. — В прошлый раз и поговорить толком не удалось.

— Ну, зато теперь наговоримся, — присоединилась к их объятиям Ольга. — Ты в какой комнате?

— В желтой, в какой же ещё, — ввязался в их разговор Борис, — я сразу Альке сказал — желтую комнату займет Цыпленок!

Женя засмеялась. В институте её прозвали Цыпленком за любовь к желтому цвету, она обожала желтые свитера и блузки, да и проекты у неё большей частью были в охристо-солнечной гамме. И тут вдруг вспомнилось, что первым назвал её Цыпленком Марк, будущий муж. Помнит ли он теперь то дурашливое прозвище? Вряд ли…

Дина, заметив пробежавшую по лицу Жени тень, словно угадала её мысли, затеребила, уговаривая сейчас же идти с ними загорать.

— Хорошо, только мне нужно переодеться! — согласно кивнула Женя. — Где тут твоя желтая комната, Борька?

— Твоя, а не моя! На втором этаже, где же ещё? Там на дверях цветочки разные — найдешь, чай не маленькая, — надулся Борис. — А дом, значит, смотреть не хочешь?

— В том-то и дело, что хочу! Интересно, во что ты превратил этот оплот соцмодерна. Девочки, я к вам совсем скоро присоединюсь, — с некоторым сожалением помахала рукой Женя, направляясь вслед за Борисом и Надеждой, к которой так никто с объятиями и не кинулся, и она все это время срывала свою злость на чайных розах, стоявших в большой вазе на полу между дверями. Кремовые лепестки печально устилали теперь матовую серую плитку. Да, слишком живучи старые обиды, даже теперь, через столько лет память о них не забывается.

Жене в доме понравилось всё: и светлая столовая с большим овальным столом и стеклянными горками с фарфоровой посудой и статуэтками, и строгая, облицованная темным деревом библиотека — явная стилизация под викторианскую Англию, и гостиная с камином из тесаного бурого камня, уютными креслами и всякими декоративными железяками, развешенными на стенах. Но больше всего ей понравилось именно это странное смешение стилей и совершенно разные ощущения от помещений, словно каждый раз попадаешь в другое время.

— Ну, гостевые спальни наверху отличаются только цветом отделки, — явно удовлетворенный произведенным эффектом заключил Борис. — Тут, внизу ещё кухня со всякими подсобками, наши с Алинкой спальни, мой кабинет и детская. Но Вовка сейчас выслан в Штаты языку учиться, так что если будет народу побольше, чем планировалось, кому-то придется спать в здоровенном паровозе на полосатом матрасе. Надеюсь, что не мне!

— Так вы с Алиной спите порознь? — демонстративно поинтересовалась Надежда, ковыряя пальцем гобелен на стене гостиной.

— А зачем нам спать вместе, если я храплю, как простуженный кашалот, и не даю ей спать? — изумился Борис. — А она читает до рассвета всякую белиберду и постоянно шастает на кухню за ледяным соком? Нет уж, натерпелись, хватит!

— Ребята, вы тут беседуйте дальше, — вздохнула Женя, — а я пойду искупаюсь, после поезда хочется окунуться. Дачка у тебя, Борь, просто чудо, но море все-таки чудеснее.

— Иди, только не заболтайтесь там с девчонками, ужинать в семь часов будем, — напутствовал её Борис, неохотно оставаясь на растерзание отчего-то злящейся Надежды. «Хоть бы Алина скорее вернулась, или ещё кто-нибудь приехал» — было написано на его загорелой физиономии.

Словно стараясь ему угодить, через раскрытое окно донесся сигнал автомобиля, и хозяин дома, галантно извинившись, поспешил во двор. На лице остававшейся в одиночестве Надежды обозначилось явное разочарование.

Поднявшись по лестнице, Женя увидела ещё один холл. В центре его в солнечных лучах, падающих через огромное, с частыми переплетами окно, очень эффектно смотрелась полуабстрактная скульптура обнаженной девушки. Да, Алина зарыла свой талант в землю, пусть даже и в гектар субтропической земли. Женя обошла вокруг. Вроде бы ничего особенного — тонированный искусно состаренной тусклой позолотой гипс, а какая динамика и экспрессия! Фигура словно парила над пьедесталом. Внезапно часть окна распахнулась, оказавшись дверью, и появилась изящная фигурка, показавшаяся Жене тоже скульптурой.

— Здравствуйте, — вежливо сказала скульптура и, закрыв дверь, прошла вперед. Теперь бьющие сзади лучи не мешали рассмотреть девушку. Вернее, это была почти девочка — девчонка в крошечных шортиках и маечке до пупа. Грустные серые глаза в пол-лица и копна темно-пепельных кудрей. На шее — кожаная тесемка с несколькими маленькими розовыми раковинками. В руках девчонка держала здоровенный фолиант. Приглядевшись, Женя прочитала название: «Necronomicon«. Ничего себе книжки читает милый ребенок!

— Я Инга, — продолжила юная читательница древних манускриптов. — Инга Рыжова.

— Инга! — обрадовалась Женя, к собственному стыду, успевшая уже позабыть, что водитель говорил ей о том, что Ольга приехала с дочкой. — Ты, конечно, меня не помнишь. И хулигана Сеньку, приятеля по яслям, тоже?

— Не помню, — согласилась Инга. — Но мама рассказывала и ещё я вас на фотографиях видела — и Сеньку, и вас, Евгения…

— Тогда зови меня Женей, ладно? Без всяких там отчеств и тем более «тёть»!

— Хорошо, — наконец-то улыбнулась девчонка. — Мы здесь с утра, так что если что-то нужно подсказать…

— Нужно! Где тут желтая комната? — тут вдруг в голову Жени пришла мысль о собственном багаже. — Ох, я кажется, свою сумку в машине забыла!

— Ну, это вряд ли, шофер должен был занести багаж в апартаменты, — со смешливой надменностью утешила её Инга и почесала аккуратный точеный носик. — Во всяком случае, это можно легко проверить! Пойдемте.

С этими словами она сорвалась места и потащила Женю за собой направо по коридору, на ходу поясняя:

— В красной комнате живет дяденька, который прибыл раньше всех. Василий… хм, не помню. Ну, допустим, Василий Алибабаевич.

Женя откровенно расхохоталась. Отчества Васи Пинчука она отродясь не знала, но «Алибабаевич» ужасно подходило румяному шуту Ваське.

— В оранжевой пока никого нет. А мы с мамой — там, дальше, в фиолетовой, хотя она скорее сиреневая.

— «Каждый охотник желает знать…»? — догадалась Женя.

— Именно! А вот и ваша желтая спальня, — с этими словами Инга распахнула дверь с изображением одуванчика.

Действительно, дорожная сумка Жени стояла около широкой кровати, застеленной пушистым светло-желтым покрывалом.

— Ну вот, — удовлетворенно произнесла Инга и перехватила тонкими пальцами тяжелую книгу, норовящую выскользнуть у неё из рук. — Пойду ещё на балконе почитаю.

— А на море? — удивилась Женя, дергая молнию на сумке, упрямо не желавшей открываться с первого раза. — Неужели можно читать рядом с морем?

— Если я обгорю, то облезу, — рассудительно сообщила Ольгина дочь. — Два часа на солнце я уже пробыла, больше в первый раз не стоит. — Хоть я и не Белоснежка… — она покрутила смуглым локтем.

Да, Инга, дочь жгучего и знойного брюнета Альберта Асафовича Искандерова, конечно же, и не могла быть Белоснежкой. Женя словно перенеслась почти на двадцать лет назад, в пахнущий пыльной бумагой класс рисунка и увидела поджарую фигуру Искандерова, вкрадчиво объясняющего очередной первокурснице, как правильно держать карандаш, чтобы не размазывать рисунок и иметь свободу движения руки при штриховке. И мелькнуло в памяти довольное лицо Ольги, вернувшейся с очередного свидания в заваленной рулонами ватмана и подрамниками комнатенки на задворках кафедры. Но не удалось тогда Ольге охомутать увертливого и безнадежно женатого ловеласа Алика. И аборт делать было поздно. Так и появилась на свет эта красивая девчонка с грустными глазами, прижимающая к голому животу «Necronomicon» в подарочном издании. Интересно, кому такую книгу можно подарить? И по какому поводу?

Когда Женя вытряхнула, наконец, на кровать из сумки свои вещи, Инга уже исчезла. Осмотревшись, Женя обнаружила дверь в ванную комнату. Ничего особенного там не было, самый обычный совмещенный санузел, правда, все новенькое и блестящее, словно на выставке-продаже какой-нибудь итальянской фирмы. А комната ей понравилась — просторно и ничего лишнего. Только кровать, пара кресел, шкаф с раздвижными зеркальными дверцами, туалетный столик и телевизор на хромированной подставке. Ну и, конечно, огромная копия «Подсолнухов» Ван Гога на стене. Желтое — значит, желтое! Хотя, пожалуй, больше бы сюда подошел пейзаж Вламинка или Писсарро. Но это уже дело личного вкуса. Дареному коню, как говорится…

Она переоделась в купальник и легкомысленную, прикрывающую только плечи и грудь кофточку, обернула вокруг бедер пеструю юбку-парео. Подумав, все же прихватила шелковую косынку. Вспомнила Ингу, боящуюся обгореть на солнце, и усмехнулась: надо же, какие рассудительные дети у них выросли. Сенька вот тоже… Лучше сейчас не думать об этом. Лучше потом, когда вернется домой. Как он там без неё, сын? Был смешной карапуз, вечно шлепающийся на попку и проносящий мимо рта ложку с кашей. А вырос уже совсем большим и независимым. Мужчина.

Размышляя об этом, Женя сбегала по лестнице к пляжу. Где же девчонки? Ага, вон виднеются в воде две головы — плавают, значит. Да уж, девчонки… У одной дочь почти взрослая девица. Сколько Инге лет? Шестнадцать должно быть, как и Сеньке. А у другой сыновья-погодки. Им лет по одиннадцать-двенадцать. Или меньше? Нужно спросить.

— Женя? — раздалось сзади.

Обернувшись и едва не потеряв от неожиданности равновесие, она увидела, что прямо на неё бежит по ступеням высокий парень в светлой просторной рубашке и шортах. И только вблизи узнала:

— Митька?!

В следующий момент она повисла на его шее. А он обхватил её так, что заныли ребра, закружил, рискуя вместе с ней грохнуться с лестницы.

— Женька! А мне Борька говорил, что вы с Марком можете не приехать!

— Митя, Марк не смог, а я и сама не верю, что вырвалась! А сам-то — хоть бы раз на встречу институтскую приехал! И зимой тебя не было.

— Я был в прошлом году. А в этот раз не мог — ползимы в Швеции торчал, чуть с ума от тоски не сошел. И на десятилетии тоже был. А вот вас, сударыня тогда не было, — он шутливо щелкнул её по носу, поставив наконец на ступеньку так, что её лицо было почти вровень с его.

— Да, получается, «мы оба были, я у аптеки…» — Женя засмеялась, но отчего-то ей стало вдруг грустно. Сколько лет она не видела Митю Палия? Десять? Двенадцать? Нет, все же десять, через два года после окончания института они с Марком ездили в Москву и попали на день рождения Дины. Тогда там был Митя, но толком поговорить они не успели — он довольно быстро ушел, сославшись на семейные дела.

— Ну, рассказывай! — он снова попытался щелкнуть её по носу, но она увернулась.

— Да что рассказывать? Я все там же и все та же, — ей вдруг захотелось посидеть с Митей где-нибудь в укромном месте, поплакаться ему в жилетку, но это было нельзя. Во-первых, снизу уже кричали и махали им руками вылезшие из воды Ольга и Дина. А во-вторых… что во-вторых, она сформулировать не могла, но это была куда более веская причина. Поэтому она только спросила:

— Ты когда приехал?

— Да только что, минут десять назад!

— Поездом или самолетом?

— На машине! Я потом планирую по побережью проехаться, давно в отпуске не был, так что оттянусь по полной программе. Может, вместе? — Он хитро прищурился. — Если хочешь, и девчонок возьмем, чтобы тебе со мной скучно не было.

— Митька, когда это мне с тобой скучно было? — фыркнула Женя. — Но я не могу, у меня Сенька один дома остался.

— Один? — немедленно среагировал Митя. — А как же любящий отец, почему ребенка одного оставили? Кстати, сколько ему? Четырнадцать? Пятнадцать?

— Шестнадцать. Совсем взрослый.

— И совсем взрослый парень не проживет один пару недель? Не смеши, он, небось, счастлив без памяти остаться без вашей опеки! А куда, все-таки, ты подевала Шереметева?

— Мить, не спрашивай меня про Марка, — попросила она. — По крайней мере, не сейчас. Я потом тебе расскажу.

— Это так серьезно? — он заглянул ей в глаза и подтвердил: — Серьезно. Значит, не будем о серьезном. Спускайся вниз и быстро плыви на середину моря, я тебя догоню. Только штаны на плавки сменю!

Она засмеялась и отчего-то сказала:

— У тебя, Митька, виски совсем седые.

— Да? — Он озабоченно почесал в затылке. — Как бы мне сегодня не помереть от старости.

И тут Женя поднялась на цыпочки и чмокнула Митю в пахнущую бензином колючую щеку. А потом побежала вниз по лестнице. А он стоял и смотрел ей вслед. И думал, что виски у него и вправду — совсем седые. Черт!

Женя сидела на лежаке, стиснув виски холодными пальцами.

Борис нервно ходил по пирсу, то и дело бросая короткие взгляды в воду.

Они были похожи на супружескую пару, уронившую в воду ценную вещицу и ждущую, когда прибежит мальчишка-ныряльщик и достанет её со дна. Но на самом деле, на дне было то, что им обоим ещё вчера было достаточно безразлично — к Сашке Вершинину в их группе всегда относились с прохладцей. Он был старше их всех лет на семь, успел пройти армию и, говорили, даже успел отсидеть небольшой срок за какое-то мелкое безобразие. Так что особой дружбы между девочками и мальчиками, поступившими в институт сразу после школы, и взрослым парнем с не совсем приличной наколкой на плече, быть не могло. Хотя к третьему-четвертому курсу различия сгладились, и Сашка вполне вписывался в их пеструю компанию, на вечеринках приучился сдерживать язык и не материться через слово, если возникало желание покурить травку — деликатно уходил на кухню и никому не предлагал затянуться косячком. Наркотики в их среде были не в ходу. Почти не были.

Для чего он поступил в архитектурный? Особых способностей за ним не наблюдалось, он и рисовал-то криво-косо, и чертил черт знает как. Только аэрографом орудовал довольно умело. Говорили, что отчим у Сашки — крутая шишка, вот и придал незадачливому пасынку ускорение — получай, дескать, диплом, парень. А иначе пойдешь вкалывать. Ну, Сашка и двинул поближе к богеме — к точным наукам способностей у него не было никаких, писал с потрясающим количеством ошибок. И куда оставалось? В архитекторы.

Женя усмехнулась. В архитекторы… Считанные единицы из их группы после защиты диплома стали работать по специальности. Хотя они с Марком старались. Да и сейчас её работа напрямую связана с дизайном. А вот Марк… Палий и Динка и сейчас вроде бы проектируют. Но они давно перебрались в Москву, а там во все времена строили и строили. А остальные? Большая часть подвизалась в коммерции разной степени тяжести и успешности. Гоблин преподает в их же институте. А Сашка Вершинин? Она не знала. И не говорил вчера никто. Почему? Кажется, все о себе что-нибудь да рассказали, даже скрытная Надежда хвасталась, что занимается моделированием одежды и зарабатывает на хлеб с маслицем. А вот Сашка от расспросов ушел. Может быть потому, что приехал позже всех, во время ужина, когда они уже выпили не по одному бокалу пахнущего солнцем тягучего муската и легкого молодого вина, привезенного Борькой из Крыма?

— Почему не купаешься? — раздался сзади приглушенный басок. Женя вздрогнула и оглянулась. Задумавшись, она не заметила, как сзади подошел Вася. Весь кругленький, румяный и улыбчивый Вася в синих трусах и с махровым полотенцем на шее.

— А Борька, что — пароход с рассвета ждет?

Вслед за Васей она взглянула на пирс. Борис спиной к ним сидел на кнехте, уперев руки в колени и пялился вдаль. Женя попыталась ответить, но какой-то посторонний комок мешал. Тогда она старательно откашлялась и чужим тусклым голосом сказала:

— Вася, Сашка Вершинин утонул. Мы вызвали милицию.

— Как то есть утонул? — опешил Вася. — Насмерть?

— Насмерть. — Женя вздохнула и движением головы указала: — Он там, в воде, рядом с пирсом.

— Ёооо… — протянул Вася и стал необыкновенно серьёзным. Таким серьёзным он на памяти Жени был только раз — на похоронах Кристины. — А почему не вытаскиваете?

— Мы? — прикусила губу Женя. — Думаю, что мы просто боимся. А ещё, говорят, что до приезда милиции ничего нельзя трогать.

— Да, — Вася поскреб в затылке и уселся рядом с Женей. Бесполезное полотенце соскользнуло с его шеи и упало на гальку. — Знаешь, мне совсем не хочется на него смотреть. Какого черта он полез пьяный купаться?

Женя в ответ только пожала плечами. В глазах вдруг начали копиться слезы, норовя скатиться вниз. И одновременно ей стало стыдно. Стыдно оттого, что эти слезы были не по умершему нелепой смертью Сашке, а по своему несостоявшемуся долгожданному безмятежному отдыху. Неужели она настолько черствая эгоистка?

Она подняла Васино полотенце и вытерла глаза.

По ступеням к ним спускалось несколько человек. Двое в милицейской форме и трое в штатском. Борис вскочил и отчего-то заметался по пирсу, взмахивая руками. Вася, расценив его жесты как призывные, нехотя встал и поплелся к нему. Жене совершенно не хотелось наблюдать, как будут доставать из воды Сашкино тело, побрела к дому. Её никто не остановил.

Завтракали они черт знает как. Кто-то приходил радостный и немедленно сникал, услышав страшную новость, кто-то успел заметить на пирсе людей в форме и влетал в столовую с вопросом «Что там такое на берегу творится, кто скажет?». Ольга втащила за руку бледную Ингу и чуть не силой заставила её съесть тарелку овсянки. Девочка глотала кашу молча, только уголки губ кривились. Митя, не поднимая глаз, ковырял яйцо всмятку и, в конце концов, раздавил его, на тарелку потек ярко-оранжевый желток, и Женя поймала себя на неуместной сейчас мысли, что это красиво — оранжевое на белом.

Сама она есть не могла, но смирно сидела за столом, уложив ладони на колени. Она просто не знала, что делать, идти в свою комнату — не хотелось, разговаривать с кем-то — тоже. В углу, сдвинув стулья, тихо шушукались Алина и Дина. Надежда пила третью чашку кофе, крошила печенье и иногда отпускала ехидные реплики в адрес Никиты, который безмятежно шелестел утренней газетой. У Гоблина нервная система всегда была железной.

Никто из столовой не выходил, все входили и оставались. Ждали. Только Инга, наотрез отказавшаяся от омлета, быстренько исчезла. Пошла читать? Или через занавеску наблюдать, как укладывают на носилки лежащий на берегу тяжелый пластиковый мешок?

Ольга, выглядевшая бодрей всех, почти веселая, жевала ломтик бекона. Она всегда обожала есть мясо и даже обычное сало без хлеба. И теперь потихоньку придвинула к себе тарелку с нежными бело-розовыми ломтиками и отводила душу. Женя с некоторым облегчением сделала вывод, что она тут отнюдь не самая бесчувственная.

В очередной раз появилась горничная в строгом платье и крахмальном переднике, заменила два кофейника, собрала отодвинутые чашки, опустевшие сливочники и удалилась. По побелевшим крыльям длинного некрасивого носа было заметно, что и она чувствовала себя не в своей тарелке. Или это всеобщая атмосфера так влияла? Почти никто ни с кем уже не разговаривал, все темы словно исчезли, осталась одна, но сколько можно говорить об этом? Да и было во всем происходящем в столовой что-то, что категорически не нравилось Жене. Она бы и сама не могла сказать, что именно, поэтому оставалось принять все как есть. Да и что нормального могло быть в ситуации, когда одного из них, вчера ночью вместе со всеми веселившегося и дурачившегося, увозят в застегнутом на молнию черном мешке? Она поймала на себе внимательный Митин взгляд и непроизвольно дернула плечом.

— Не хочешь выйти на воздух? — почти одними губами спросил он. — Ты такая бледная…

Закончить он не успел — дверь в столовую распахнулась.

Вошедших было не так много, как почему-то ожидала Женя. Только Борька, Вася, бледная кожа которого за час пребывания на утреннем солнце успела слегка покраснеть, и высокий мужчина — блондин с темными глазами, облаченный в бежевый легкий костюм. Глаза — вот, что первое выделялось в его внешности. Большие, оливково-черные, опушенные длинными темными ресницами, прямыми и какими-то трогательными. Ну, и все остальное соответствовало — к глазам прилагался волевой подбородок, крепкая шея и широкие плечи. Женя скорее почувствовала, чем заметила, как напряглась в охотничьей стойке Надька, и авансом посочувствовала черноглазому красавчику. Да и Ольга перестала жевать и блеснула глазами, поспешно хватая салфетку.

— Ребята, — хрипло начал Борис, — в общем, такое дело… — тут голос у него сел, и он замолчал.

— Извините, Борис Михайлович, лучше мне, — легонько сдвинул его куда-то назад блондин. — Произошло преступление или нелепый несчастный случай.

— Сашка не утонул, — горестно вздохнул Вася и плюхнулся на ближайший стул. Незнакомец строго взглянул на него и продолжил:

— Во избежание домыслов сразу скажу, что на голове жертвы имеется рубленая рана. Пока неизвестно, она ли явилась причиной смерти, или раненый, получив травму в воде, не смог выбраться на берег и захлебнулся. Но в любом случае придется проводить расследование. И было бы хорошо, если бы каждый из вас подробно рассказал мне о вечере накануне гибели Вершинина.

Услышанное потрясло не только Женю. Все сидели, словно пришибленные, не решаясь что-то сказать. Она видела, как сжал кулаки Митя, а потом, спохватившись, убрал их со стола. Как прикусила губу Алина, с тревогой глядя на мужа. Ольга схватилась за щеки точно таким же жестом, как разбуженный рано утром Борис. И только Гоблин, старательно сложив газету и поправив очки на несуразном носу, вежливо спросил:

— Извините, а вы, собственно, кто?

— Следователь областной прокуратуры советник юстиции третьего ранга Караваев, — слегка смутившись, представился блондин. — Игорь Иванович. Лучше — Игорь Иванович.

— Советник третьего ранга? — переспросила Ольга. — А по званию вы кто? А то как-то неудобно обращаться — советник. Как в «Снежной королеве»…

— Ну, если хотите, считайте меня майором. Это примерно соответствует, — предложил Караваев. — Думаю, что в доме найдется отдельная комната, где бы я мог поговорить с каждым свидетелем. — Он вопросительно уставился на Бориса.

— Да, конечно, спохватился тот. Гостиная, библиотека…

— Библиотека подойдет. И ещё. Мои сотрудники поищут в доме и в саду и соберут подходящие предметы. После экспертизы вам вернут.

— Это обыск? — подскочила Алина.

— Нет, что вы, — вежливо заверил её майор-советник. — Но мы тщательно осмотрели пирс и дно, благо море сегодня позволяет это сделать, и не нашли, обо что человек мог удариться головой, чтобы получить такую рану. Значит, должен быть предмет — стальная полоса, тупой топор с широким лезвием, кочерга или что-то подобное…

— В гостиной у камина есть кочерга, — выдохнула Дина.

— Там вообще много всякого железа, в гостиной. — В голосе Бориса была отчаянная усталость. — Берите все, что считаете нужным.

— Хорошо, — согласился Караваев. — Хочу вас ещё предупредить, что я дал указания никого за территорию дачи не выпускать. И пока не осмотрят весь участок, просьба всем оставаться в доме. Потом можете передвигаться где угодно, заниматься своими делами, но не выходить за ворота. Надеюсь, это ненадолго, и особых неудобств вам не причинит.

От жесткой равномерности слов, которые одно за другим падали в солнечную тишину нарядной комнаты, всем стало ещё больше не по себе. Наверняка каждый проклинал в душе тот час, когда он решил принять приглашение Бориса. Но ещё большее сожаление вызывало то, что это приглашение принял и Сашка Вершинин, что он прикатил вчера на здоровенном вороном джипе, пил, дурачился, хамил в своей обычной вкрадчивой манере, а потом непонятно как отдал богу душу. И теперь им долго будет не до веселья.

В раскрытое окно донесся хохот чайки, ветер раздул батистовые шторы, и показалось, что именно с этого момента все изменилось. Хотя, скорее всего, это было не так. Только начало меняться.

— Вам удобно будет в этом кресле? — галантно поинтересовался у Жени майор Караваев Игорь Иванович. — Или лучше сесть к столу?

— Мне все равно.

Ей действительно было все равно — кресло, стол — какая, в сущности, разница? Время близилось к вечеру, и ожидание стало почти невыносимым. Ей казалось, что майор пригласит её одной из первых, ведь это именно она нашла Сашку. Но вышло иначе — вначале вызвали Васю, потом Алину. Потом Караваев куда-то быстро ушел из библиотеки, а они продолжали слоняться через холл из столовой в гостиную, пока почти все не осели в полумраке у холодного, пахнущего отсыревшей копотью камина. Изредка переговаривались, пытаясь вспомнить, кто последним видел Сашку, но все путались во времени — кто ночью смотрит на часы? Вот и получалась ерунда. Почти все видели Сашку на пирсе или где-то рядом, а потный и красный от переживаний Вася, вывалившись из библиотеки и выпив полкувшина апельсинового сока, сообщил, что, похоже, орудием убийства был меч. Да, тот самый меч, который вчера висел справа от камина. Сейчас на стене красовался только одинокий арбалет, не годившийся на роль рубящего оружия. А вчера вечером там были ещё две шпаги, катана и пара мечей — один здоровенный, двуручный, а второй одноручный, довольно короткий. Конечно, все это были современные изделия, купленные Борисом исключительно для оформления интерьера. Но… Это было настоящее оружие, не имитация для ролевых игр, а довольно дорогие игрушки для богатых мальчиков и экстравагантных взрослых дядь. Все это сейчас увезли. Но все помнили, что кто-то вчера снимал со стены именно короткий меч. Хотя какой он короткий, около метра длиной. Кто снимал? Гоблин признался, что он. Но потом он его где-то оставил. Воткнул в вазон с цветами на террасе? Возможно, он не помнит. Может, и кто-то другой воткнул оружие в вазон. Борис и Митя категорически отрицали контакт с тяжеленной железякой. Так что следующим меченосцем выступил как раз Вася.

Зачем Вася потащился с мечом вниз по лестницам, а потом на пирс, он и сам не мог объяснить. Был пьян, хотелось романтики. Романтику испортил Сашка, которому Васькино фехтование у него перед носом активно не понравилось, и он разоружил агрессора. Васька отправился искать более доброжелательного общения, а Сашка с мечом остался один на пирсе. Что было дальше, не знал никто. Или кто-то не признавался, что знает?..

Потом Караваев вернулся и пригласил по очереди Бориса, Дину и Никиту. Митя с тревогой поглядывал на Женю, она сидела почти не шевелясь, и глаза были странно сухими и неподвижными. Неужели, она так сильно переживает смерть Сашки? Она почти не участвовала в общих разговорах, только если к ней обращались напрямую, отвечала, но как-то вяло и отрешенно. И на Палия совсем не смотрела. Ни разу.

Наконец, позвали и её. Женя встала, и как-то сразу подобралась и сосредоточилась. Да что с ней, черт возьми?!

Её не было слишком долго. Или это ему только казалось. Палий вдруг ощутил зверский голод и жалобно спросил у Алины, могут ли ему дать какой-нибудь еды или допустят, чтобы он умер от истощения. Алина скомкала в руках старый счет на электроэнергию, который читала последние полчаса, не понимая ни единого слова, улыбнулась механической улыбкой, спохватилась и потащила его в столовую, а потом на кухню — в царство булькающих кастрюлек и развешенных сковородок. Там Алина распорядилась накрывать на стол и кормить всех ужином. Ведь так почти никто и не обедал. А вечер уже наступал, и сумерки тронули безоблачное небо.

Что он ел, Палий совершенно не запомнил, но наверняка ел, потому что исчезло чувство голода и навалилась усталость. Он усмехнулся. Ведет себя, словно старичок — ощущает. А надо бы не ощущать, а думать.

Самое время.

Вчера он долго искал Женю. Нет, вначале произошел тот разговор с Диной, неприятный, нехороший разговор. Начали с ничего, а залезли в такие дебри… Он никогда не любил, чтобы кто-то лез в его личную жизнь. Но Дина никак не хотела этого понимать. А он не хотел ничего объяснять. Он — закрытая территория, и всё!

Тогда она отходила в сторону, говорила о неважном, вкрадчиво и осторожно приближаясь к запретной зоне, и он снова взрывался. Он понимал, что это Лена попросила поговорить с ним, выяснить, что произошло тогда, три года назад. Наивная. Она считала, что можно что-то вернуть, что он снова захочет того ощущения постоянной усталости и ненадежности существования, что жить под угрозой катастрофы ему нравится. Но он всего лишь нормальный, обычный, вполне заурядный мужик, и когда стало невыносимо, он предпочел позорно сбежать. Утаскивал, словно на пожаре, все самое ценное, да и то, что не было ценным, тоже утаскивал. Утащил Машку, Ребекку с панически прижатыми ушами, альбом с фотографиями, стопку книг, потрепанных ещё с институтских времен и компьютер… Может, Лена не желает простить ему компьютер? Так он готов вернуть его, или купить ей новый, самый лучший, даже два. Хотя зачем ей два?

Он нормальный, всё понимающий мужик, он и Динку понимал, она обещала Лене поговорить с ним, она и говорила. И не её вина в том, что он полный псих, и слушать о том, что могло бы быть, выше его сил. Он и ночами теперь все ещё часто встает и шлепает в пижаме из комнаты в комнату, как безумный пингвин. И на цыпочках крадется к Машкиной кровати, стоит над ней, умилительно наблюдая, как она сопит с закрытыми глазами. Машка так похожа на него, такие же волосы, брови, смешные круглые ушки. И спит так же — засунув правую руку под подушку и дрыгая ногой, когда что-то ей снится. Он столько усилий приложил, чтобы она видела хорошие сны. Он так боялся, что волна накроет её в переходном возрасте, что будет все поздно изменить… И он успел утащить её за год до этого. Так что Машкин переходной возраст слился с его отшельничеством. И они оба сумели выкарабкаться.

Вчера он решился и сказал Дине неприятные, резкие слова, она вскочила и убежала. А он пошел искать её, чтобы извиниться. Но на самом деле он высматривал Женю, ему казалось, что обязательно нужно поговорить с ней, о чем-то совершенно неважном и бесполезном, и тогда ему станет легче. Но Женю он так и не нашел — пока плутал в зарослях, она приходила и снова ушла. Тогда он решил, что не судьба.

А после наступило утро.

Палий вышел в холл и закурил. Ему нравилось курить трубку из вишневого корня, сидеть, укутав колени пледом, щелкать клавиатурой ноутбука, изредка брать в руки теплую и гладкую, похожую на ручного зверька, трубку и смаковать вкусный неторопливый дым. Тогда у него всё получалось, и не было ему равных. Но сейчас не до трубки, так что обойдемся сигаретами.

Черт побери, когда же отпустят Женьку?! Уже смеркается, а она все ещё торчит в библиотеке. А его ещё и не вызывали, наверное, в полночь призовут к ответу. И что он расскажет? Кто поверит, что он почти до рассвета бродил, проклиная все на свет и пиная подворачивающиеся под ноги корни и камни, сидел на какой-то горке с нелепой скульптуркой бесенка, кусающего ломоть арбуза. Потом понял, что это не арбуз, а месяц, и удивился. И пошел блуждать дальше, обрывая на ходу листья, злясь на самого себя и пытаясь отшвырнуть эту злость подальше, но она все время возвращалась бумерангом, и, в конце концов, ему стало смешно, и он пообещал себе завтра объясниться с Диной и попросить у неё пощады.

Но утром стало не до этого.

Каким-то образом он забрел в угол холла и остановился перед большим зеркалом в стильной раме. Высокий, ладно сложенный мужчина в легких летних брюках и свободной трикотажной рубашке. На ногах мокасины, в глазах линзы на пять диоптрий, на висках седина. Хотя волосы были его всегдашней гордостью, густые и темные. Он и стригся всегда у одного мастера — лысого Геннадия, умевшего придать его непослушной шевелюре некую строгость и, одновременно, шик. Но виски действительно поседели, он даже знал, когда именно.

Тьфу! Ну не идиот ли? Стоит самоуверенным болваном, покачиваясь с носков на пятки, и любуется собой в зеркале, словно Нарцисс! О прическе и седине размышляет. Палий осторожно оглянулся. Слава богу, никто не заметил, а то непременно высказались бы. Такие друзья, разрази их гром!

Он потушил сигарету в какой-то хромированной плевательнице и принялся бродить вдоль дверей в гостиную и библиотеку. Туда-сюда, туда-сюда. Прошел Борис, глянул озадаченно, но ничего не сказал, только включил лампы под потолком. И, словно только этого она и дожидалась, вышла Женя. Палий сразу понял — что-то случилось. Что-то, что перевернуло её жизнь. Ужасное и непоправимое. Потому что лицо её стало другим, и плечи, и руки. Ему стало страшно за неё.

Его искали и звали, потому что наступала его очередь, но ему было плевать, он не мог сейчас оставить её с таким лицом, плечами и руками, и он тащил упирающуюся Женю куда-то в заросли гортензии, и не давал ей вернуться в дом и забиться в свою комнату, отгороженную от всего мира желтым одуванчиком. Он буквально швырнул её на жалобно вздрогнувшую скамейку и скомандовал:

— Говори!

Женя озабоченно почесала нечаянно ушибленный им бок. Вернее, не бок, но это неважно, и пожала плечами:

— Я узнала много нового. Но пока мне сложно рассказать об этом даже тебе. Я должна привыкнуть.

И он бегал вокруг неё, картинно всплескивая руками, и втолковывал, что есть вещи, которыми обязательно нужно с кем-то делиться, как горстью конфет «морские камушки», как апельсином, как… А она внимательно следила за траекторией его передвижений и послушно кивала головой. Поэтому он сел рядом с ней, и им показалось, что хлипкая скамья сейчас переломится пополам, окончательно погребая их под своими обломками, а потом набежит пенистая вода и смоет все это безобразие. Но скамья выдержала, он перестал орать (он, оказывается, орал!) и они принялись молчать. В этом молчании было спасение.

Как ни странно, первой заговорила Женя. Вернее, она сначала засмеялась, и Палий испугался, что у неё начнется истерика. Но ей было не до истерик, она уже прошла эту фазу. Не могла она сейчас позволить себе быть слабой, хотя очень хотелось.

— Митька, — почти торжественно сказала она. — У меня была причина.

— Причина чего? — удивился Палий.

— Причина треснуть Сашку Вершинина мечом по башке. Вполне такая весомая причина.

— У тебя? — тупо переспросил он и сам же возмутился: — С ума сошла! Какая у тебя могла быть причина?

— Обычная, Митя. Деньги. Тридцать тысяч баксов. Или даже больше.

Он с изумлением посмотрел на неё. Почесал затылок. Потом хлопнул себя по лбу и вскричал:

— Так ты — киллер! И Сашку тебе заказали! Ну, ты, мать, крута….

— Не паясничай, пожалуйста, — невольно улыбнулась она, и боднула его головой в плечо. — Никогда от вас, баламутов, серьезности не дождешься!

— Ну, тогда или рассказывай все внятно, или я буду развивать эту тему. Итак, ты из-за своей патологической рассеянности потеряла пистолет, и решила действовать подручными средствами. Взяла меч…

— Нет, Митя. Мне Караваев расписку показал. Марк брал в долг у Сашки эти проклятые баксы. Год назад.

— Что? — изумился Палий. — Марк у Сашки? А ты знала об этом?

— Нет… — она посмотрела в небо, хотя оно её интересовало меньше всего. — Но я думаю, что этот майор мне все равно не верит. Я бы на его месте тоже не поверила. Там в расписке было условие…

— Ну-ка, быстро говори, что там такое ужасное было.

— Да в общем, нормальное условие. То есть, если Марк через год не отдаст Сашке долг с процентами, то наша квартира становится его собственностью.

Палий задумался. Что-то в этом всем было не так, неправильно и странно. Не мог Марик Шереметев так поступить с Женькой! Они всегда были как одно целое, как попугаи-неразлучники, как две половинки матрешки. Правда, он давно их не видел…

— Стоп, подруга, не вздумай реветь. — Он в темноте чувствовал её дрожь и почему-то разозлился. — Что у вас с Марком произошло, что ему такая сумма понадобилась? И почему ты не знала об этом?

Первые появившиеся звезды кололи глаза, больно и сердито впивались в её зрачки. Смотреть на них не хотелось, но если опустить веки, то будет ещё хуже. Митя вцепился в неё клещами и вытаскивал слово за словом правду. Господи, как стыдно…

А он-то думал, что хуже, чем было у него, не бывает.

Бывает… Хотя и по-другому.

Лена, по крайней мере, не приучила его к мысли, что так и должно быть. А Марку удалось. Женя рассказывала и сама удивлялась. Оказывается, до сих пор она не пыталась посмотреть на это со стороны, все время только изнутри, из себя. И выглядело это теперь немного по-другому. Да нет, очень сильно по-другому…

Город, куда они с Марком приехали по распределению (хотя какое это было распределение — слезы одни, кое-как выпускников тогда пристраивали) встретил их не очень приветливо. Обшарпанный проектный институт, тихо катящийся к финансовому краху, комната в общежитии, пустые прилавки магазинов. Но они были вдвоем, и вместе было не страшно. Сеньку пришлось пока оставить пожить у бабушки — в сотрясаемой пьянками и драками общаге маленькому ребенку было не место.

Они пахали, как проклятые, тянули проекты, подхватывали работу за увольнявшимися один за другим в поисках нормального заработка коллегами, стискивали зубы и ели макароны с сыром три раза в день. Нет, ещё гречневую кашу ели. Они остались чуть ли не одни в отделе, и даже директор поглядывал на них с изумлением. А потом предложил перейти в «кооператив». Институт утонул через полгода, расколовшись на дюжину «шарашек». Каждый выплывал, как мог. А потом они почувствовали, что тоже могут, и организовали свою проектную фирму. Поначалу их было пятеро. Марк стал директором.

Как получилось, что основную работу он потихоньку переложил на её плечи, Женя до сих пор понять не могла. «Посмотри, что там с договорами. Сбегай в налоговую инспекцию, там у них вопросы. Встреться с Самойловым, что-то у меня голова болит…» Он явно чувствовал себя не очень уверенно перед ворохом проблем, которые должен решать руководитель, вожак. А ей нравилось. Она разбиралась со счетами и отчетами, с заказчиками и экспертизой, у неё всё получалось. И в «конторе», как они шутливо называли свою фирму, уже привыкли к тому, что все вопросы решает она, Женя, Евгения Аркадьевна. А директор у них для представительства, для особо важных гостей и мероприятий. Марку нравилось быть этаким небесным покровителем, появляющимся для того, чтобы казнить или миловать, одобряющим выполненные проекты или распекающим нерадивых.

Именно тогда они тогда купили квартиру. Долго жили в съемной хрущевке, копили деньги, договорившись, что нужно приобретать сразу хорошее жильё, а не абы какое. Квартира была отличная, в новом кирпичном доме, трехкомнатная, просторная и светлая. Женя летала, как на крыльях, покупая мебель и переклеивая обои. Дела шли в гору — заказов было много, в «конторе» уже работало почти двадцать человек, и две конторские комнатушки давно стали тесны. Нашли новое помещение, купили подержанную «шестерку» и два компьютера. Она, уложив Сеньку, сидела по ночам за учебниками, осваивая графические программы и «1С-бухгалтерию». Марку это было скучно. Хотя компьютерные стратегии и квесты ему нравились, и он тоже порой сидел по ночам. Утром Женя тащила сонного Арсения в школу, а Марк оставался сладко спать, ему было можно. А ей — договариваться с пожарным надзором, получать технические условия в «Водоканале», уламывать капризных дам из мэрии, чтобы подкинули сведения об очередном тендере. И рассчитывать зарплату, и сверять сроки…

Всё рухнуло в августе 98-го. Полгода продавали все, что могли — офисную мебель, машину, компьютеры, право аренды помещений. Но выжить не смогли. Фирмы не стало, и Марк мог на законных основаниях говорить, что он — безработный. Жене быть безработной было нельзя — Сенька рос, ему нужны были витамины и хорошее питание, одежда, книжки. Она бегала в поисках левых заказов и не гнушалась ни малейшей возможностью подработать, даже за рекламу бралась. Даже курсовые чертила. Такая работа была недостойна Марка, она это понимала. Марк — великий зодчий, а на себя она махнула рукой. Потом ей удалось устроиться на постоянную работу в фирму, занимавшуюся отделкой интерьеров. Менеджер-дизайнер — так хитро именовалась должность. Она подозревала, что вообще-то это — две должности, и работать должны двое, но на безрыбье…

Очнулась она только когда Сенька однажды спросил её:

— Мама, а наш папа — инвалид?

— Почему ты так решил? — опешила Женя.

— Тогда почему он не работает? У Славки отец без ноги, и то в автосервисе нехилые бабки заколачивает.

— Это что за жаргон?! — привычно одернула она сына, но задумалась.

Потом она нашла вакансию в проектной мастерской. Возглавлял мастерскую бывший директор их института. Он охотно взял бы их обоих, но Женя, помня, как мастерски муж переложил свои обязанности на её плечи в их собственной конторе, отказалась. Пусть Марк работает самостоятельно, он ведь талантливый и самолюбивый.

Ей пришлось довольно долго уговаривать Марка. Он так вошел в амплуа безработного и брошенного государством на произвол судьбы, что убедить его в том, что все опять налаживается, и найти работу — не проблема, удалось далеко не сразу. Вначале все было отлично — Марк взялся за работу с энтузиазмом, только о ней и говорил. Женя радовалась — с заработками Марка жить будет намного легче, можно даже запланировать поездку летом на юг, пригородные унылые лагеря Сеньке надоели до чертиков.

А потом Жене позвонил шеф Марка. Он долго извинялся и спрашивал, что случилось у них в семье, а Женя не понимала и все время переспрашивала. Потом поняла. Марк стал приходить на работу к обеду, или не выходить вовсе, срывать все сроки сдачи проектов, объясняя, что тяжело болеют жена и сын, и он ездит к ним в больницу с передачами и встречается с врачами. Женя не знала, что ответить. А если бы знала — все равно не смогла бы. В горле стоял жесткий комок, и проглотить его было невозможно. Она и с Марком не знала, как говорить. Но заставила себя. Марк объяснил ей, что не ему с его талантом сидеть за кульманом от звонка до звонка, что ему нужна свобода для творчества, что горбатится на то, чтобы она могла купить себе шубу, он не намерен.

— Какую шубу? — только и смогла выдавить из себя Женя. Она пятый год ходила в вытертой дубленке, и даже не заикалась ни о какой шубе.

— Такую! — громыхнул дверью Марк и исчез.

Вернулся он через три дня, пахнущий странным кислым перегаром. Молча сел в кресло и уставился в окно дикими покрасневшими и опухшими глазами. Она испугалась. Пусть лучше живет свободно, чем так… Марк уволился, и все покатилось по-прежнему. В это время Жене удалось взять несколько крупных заказов, и можно было перевести дух. Сенька поехал, наконец-то, на море, в детский лагерь под Анапой. Марк опять исчез. Потом вернулся и сказал, что нашел халтуру в другом городе, уедет на месяц и заработает очень прилично. Она была рада, упаковывала ему чемодан, а он слонялся по квартире и торопил. Уехал.

Вернулся не через месяц, а через два, но зато на новенькой машине, на «Вольво». И одет был непривычно дорого и элегантно. Дал ей тысячу долларов и снова уехал. Это было прошлым летом.

Больше он ей денег не давал, иногда возвращался на пару недель и снова исчезал на месяц. Говорил, что работает в соседней области техническим директором в крупной фирме, но жизнь там дорогая, и зарплаты его едва хватает на аренду жилья и еду. И одеваться ему теперь нужно не на рынке. Пресекал все попытки приехать посмотреть, как он там устроился, и телефон не давал, дескать, на работу звонить ему неудобно, а в снимаемой квартире телефона нет. А потом ей сказали… Потом ей сказали, что видели его в ресторане с какими-то женщинами. Да, сослуживец сказал, он ездил в тот город в командировку, вот и увидел. Так вот, одна из женщин была явно с ним… ну, в общем, это сразу видно: поцелуи, танцы с объятиями, разговор…

Он приехал, и она заставила себя спросить.

И тут он смерил её взглядом и сказал, что она сама напросилась, что он нормальный мужик, что ей для того, чтобы оставаться привлекательной для него женщиной, нужно жить не только работой, превращаясь в клячу…

Тогда она не заплакала, что её саму озадачило. Наверное, была готова к такому ответу и внутренне с ним согласна. Действительно, не юная девушка, тридцать пять уже… И не холеная бизнес-вумен или супруга состоятельного мужа, утруждающая себя только в шейпинг-клубе. Она — рабочая лошадка, привыкшая к недосыпанию и давно забывшая, что такое массаж, неспешный разговор с портнихой или расслабленное лежание в солярии. Забежать в парикмахерскую, самой сделать наспех маникюр, купить платьишко в первом встречном магазине и наложить на лицо маску из огурца или клубники — вот и весь уход, на другой времени и сил просто не было. И хотя фигура её почти не изменилась, не расплылась, как у многих её знакомых, все равно — и лицо, и руки, и спина, всё говорило о том, что её давно не волнует внимание мужчин, что заботят её не заинтересованные взгляды, а только семья и работа. Такой образ. Образ жизни создает образ женщины. Никуда не денешься…

Марк возвращался ещё несколько раз, стелил себе в гостиной на диване, с ней почти не разговаривал, да и она избегала общаться с ним. Он стал чужим и непонятным, пахло от него новым, незнакомым мужчиной. И к этому запаху примешивался запах другой женщины, точно так же, как раньше её собственный запах.

Сенька вопросов больше не задавал, хотя, кажется, понимал всё. Просто весной хмуро сказал ей: «Лучше бы ты с ним развелась, чем так мучиться». И она молча кивнула и прижала к себе встрепанную Сенькину голову. Да, пора. Пусть Марк живет так, как ему нравится. Она ему не нужна. С этим решением она и поехала сюда, к морю. Перевести дыхание, прийти в себя. И совсем не собиралась что-то рассказывать друзьям. А теперь сидит и зачем-то выкладывает всё Митьке. Зачем? Ах да, расписка… Выходит, Марк взял в долг у Вершинина деньги ещё тогда, во время своей первой поездки. Так куда он ездил?

— Митя, ты знаешь, где живет… жил Сашка?

— Кажется, где-то неподалеку, в Краснодаре, что ли.

— В Краснодаре?!

От их города до Краснодара было около тысячи километров. Как Марка занесло в такую даль? Или это Сашка приезжал к ним? Да какая, в сущности, разница. Марк уже тогда врал, не заработал он на машину и новые дорогие шмотки, а заложил их жилище, их единственное настоящее богатство, заработанное трудом и потом.

— Женя, — поднял голову Палий, до этого сидевший ссутулившись и уперевшись локтями в колени, — а как Марк мог заложить вашу квартиру, ведь не он один её хозяин?

— В том-то и дело, — вздохнула она. — Собственность оформлена на него. А мы с Сенькой только прописаны… — Тут она рукой зажала себе рот и замолчала.

Палий понял её внезапный испуг и в темноте нашарил холодные пальцы, стиснул, встряхнул. Она молчала, потерянно и послушно оставив ему свою ладонь, постепенно выбираясь из страха и растерянности.

— Теперь скажи, откуда майор взял эту расписку? В Сашкиных вещах нашел?

— Да, он так сказал. И спросил, видела ли я раньше эту бумагу. Я не видела, правда, Митя.

— Я знаю, он ведь не в кармане её таскал… раз сухая осталась…

— Да, она явно не побывала в воде, не намокала, — её передёрнуло.

— А раз сухая, то он тебе её не мог показать, так ведь? Ты же не заходила в его комнату?

— Не заходила, и расписку не видела. Хотя он мне намекнул.

— Кто?

— Да Сашка… Когда я его встретила в аллее, он пообещал завтра поговорить со мной. О Марке. Я не поняла, но тон у него был гадкий. А Караваев не верит, что я вообще о долге не знала, муж ведь… Как можно было не знать?

— Но ты ему объяснила? — Палий спрашивал, уже зная ответ. Конечно, ничего ему Женька не стала объяснять. Она бы и ему, Палию, ничего бы не сказала, если бы не была в таком состоянии.

— Знаешь, Митя, это все так сложно объяснять даже тебе, не то, что постороннему человеку. Я не смогла.

Тут вдруг кто-то грохнул дверью и заорал в сонной вечерней тишине:

— Митька! Палий, черт тебя побери! Ты куда пропал?! Быстро иди сюда! На допрос вызывают!

— Ты ступай, — попросила она. — А я тут посижу, подожду. Сигареты вот только…

— Держи! — он сунул ей пачку и зажигалку и сорвался с места, чуть не бегом исчез, с шуршанием разметая в темноте ветви.

— В общем, вот и все, что я запомнил, — Палий откинулся в кресле.

Караваев отметил, что рассказывал он о событиях вчерашнего вечера и ночи спокойно, даже с некоторой снисходительностью и иронией. Да, самообладание у этого с виду весьма преуспевающего мужчины, будь здоров. Покрепче, чем у остальных. Особенно Игоря Ивановича смутила нервозность и озлобленность Надежды Кузьменко, не только не сказавшей о своих однокурсниках ни одного доброго слова, но и активно помогавшей ему выстроить версии любой возможной виновности каждого из них. Остальные дергались, нервничали, но горой стояли за друзей. А Надежда все время повторяла, что у неё с Вершининым всегда были отличные отношения, а вот с остальными у него… Особенно с Гоблином… Тьфу, с Дунаевым и Палием. Он порылся в листочках, на которых фиксировал моменты, заинтересовавшие его особо, и спросил:

— Дмитрий Александрович, а что за история произошла между вами и Кристиной Михеевой ещё в институте?

— Между мной и Кристиной? — искренне удивился Палий. — Но ведь это было так давно. Полудетская влюбленность, охи-вздохи, объяснения и расставания. Вспоминать, конечно, занятно… Только Кристи давно нет на этом свете, так что я стараюсь не вспоминать. Грустно. Всё это продолжалось недолго, пару месяцев, от силы три. Потом её сердце завоевал Борис, и я её уже не интересовал.

— А ваше сердце кто завоевал? — в голосе майора звучал умеренный интерес и Палий усмехнулся.

— А у меня тогда, кажется, случился скоропостижный и рискованный роман с Наденькой. Да, именно с ней. А вы что, решили составить летопись наших институтских увлечений?

— Обязательно, Дмитрий Александрович. И не только увлечений, но и конфликтов. Сами подумайте, собираются люди, много лет друг друга не видевшие, и почти немедленно один из них умирает. Что могло быть причиной? Правильно, многое. В том числе, и давние события: обида, переросшая в ненависть, последствия чьих-то необдуманных поступков. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — вздохнул Палий. — И сочувствую. Потому что наша компания отличалась редкой влюбчивостью и переменчивостью интересов. Вот, к примеру, я. С кем только у меня романов не было. Вспомнить приятно, ей-богу!

— И с кем не было? — занес острие ручки над бумагой майор.

— Ну… С Алиной — был, С Ольгой — был, но в какой-то невразумительной форме. Короче, отшила она меня почти сразу, как и Ваську. Ольга всегда расчетлива была, зачем ей малобюджетные студенты?

— А от кого у Ольги Гилберт дочь? — моментально среагировал Караваев.

— Ну, если вы с Наденькой уже беседовали, то она наверняка вам сразу это сообщила. Впрочем, это знали все, потому что трагедия разыграна была просто неистового размаха. Алик Искандеров едва ноги унес. Так что Ольгины расчеты не всегда себя оправдывали. Хотя девочка растет — просто загляденье, красавица и, похоже, умница.

— Ну, продолжим ваш «список Донжуана», Дмитрий Александрович. Дина Марцевич?

— Динка всегда была слишком правильной. Ну, знаете, из тех, кто после третьего поцелуя ведет кавалера знакомиться с мамой, бабушкой и тремя незамужними тетками. Так что никто старался до третьего не доводить. — Палий вытянул ноги и пожалел, что не поднялся наверх за сигаретами. Майор заметил его взгляд брошенный на полную окурков пепельницу и придвинул ему пачку «LM«. 

— К тому же Дина вышла замуж, на третьем курсе, за Лёньку Марцевича. Он на два курса старше нас учился.

Выудив сигарету и прикурив, Палий почувствовал себя значительно лучше.

— Так, понятно. А Евгения Аркадьевна Шереметева? — Караваев специально акцентировал отчество Жени, но Палий никак не отреагировал.

— А с Женькой я просто не успел, она как-то сразу и безоговорочно влюбилась в Марка, и они довольно скоро поженились. А отбивать чужих жен — не в моих правилах. — Он глубоко затянулся и выдохнул клуб дыма, окутываясь им, словно занавесью.

— Скажите мне, Дмитрий Александрович, о чем конкретно вы разговаривали с Диной Марцевич ночью на балконе? — Майор тоже закурил, но таких дымовых завес, как Палий не устраивал, курил в сторону.

— А она вам не сказала, Игорь Иванович?

— Нет, она ловко обошла эту тему, а я не настаивал, — почти честно признался Караваев. На самом деле Дина твердо заявила, что этот разговор касался только Палия, вот пусть у него и спрашивают.

— Мы, Игорь Иванович, — словно смакуя имя и отчество майора, произнес Палий, — разговаривали с Диной о моей личной жизни. Её моя бывшая жена попросила навести справки, с чего это я от неё так быстро и далеко сбежал.

— И с чего?

— Если вам действительно интересно, я, конечно, могу рассказать. Но уверяю вас, это не имеет ни малейшего отношения к убийству Вершинина. Женился я уже после окончания института, никто, кроме Дины, с моей бывшей женой не знаком, так что…

— А причина вашего развода?

— И причина развода — тоже. Если вы намекаете на то, что Вершинин имеет отношение к моему желанию развестись, или я, допустим, сбежал от супруги с одной из его пассий, то вы ошибаетесь. Причиной моего развода стало только то, что жизнь с женой стала для меня невыносима. А кроме того, меня волновало психическое состояние дочери, росшей в обстановке постоянного крика и истерик матери. Так что я теперь спокойно живу вдвоем с дочкой, и Сашка Вершинин к моим семейным коллизиям никаким боком не причастен.

«Как, однако, виртуозно формулирует» — позавидовал Караваев. Устал он к этому времени уже изрядно, сложно вникать в многолетней давности отношения впервые увиденных сегодня людей. А ещё ему удалось составить довольно подробный хронометраж вчерашней ночи. Правда, время все указывали приблизительное, но последовательность событий и схема перемещений всех участников вчерашней пирушки постепенно вырисовывалась. Если бы только не кое-какие непонятные провалы в ней. И не откровенная ложь некоторых действующих лиц. Теперь ему оставалось только сопоставить слова разных людей и попытаться восстановить реальную картину. Или идти к ней, продираясь через тени прошлого.

Палий ткнул в пепельницу докуренную почти до фильтра сигарету и вопросительно уставился на майора. Тот качнул головой:

— На сегодня, пожалуй, всё. Завтра я приеду, чтобы уточнить кое-какие факты.

— Ну, это ваша работа, — вежливо ответил Палий. — Значит, до завтра.

— Счастливо оставаться. — Майор поднялся первым и собрал со стола бумаги.

— Какое уж тут счастье… — пробормотал Палий и вышел из библиотеки.

Они сидели в гостиной. И были странно молчаливы и задумчивы. Впрочем, все понимали, что по крайней мере на ближайшее время веселье закончилось. Жени среди них не было, и Палий вспомнил, что она обещала ждать его там, среди кустарника, на едва не сломанной их эмоциями скамейке. Она и была там, пряталась в темноте, только слабый свет из окна второго этажа давал возможность рассмотреть сидящую боком, обхватив колени руками, знакомую фигуру.

— Ну, как ты тут? — спросил он и сел рядом. Потом попросил: — Дай сигарету, а то этот майор курит облегченные, а у меня от них жуткая изжога.

Вспыхнул крошечный огонек, и он, наконец, затянулся своим «Честерфилдом».

— Я никак, — ответила Женя, и ему понравилось, как звучит её голос. В нем уже не было прежнего смятения и паники. Видно было, что она не накручивала себя всё то время, пока он был в библиотеке и общался с майором. Наоборот, она по кирпичикам восстанавливала спокойствие, и теперь, пожалуй, была в порядке, большем, чем даже днем, до того, как увидела расписку Марка.

— Ты не можешь быть никак, — поправил он её. — Ты, Женька, сильная. Сильнее нас всех. И мне очень стыдно, что тебе пришлось стать такой сильной.

— Митя, сейчас я просто не могу себе позволить рефлексировать. Меня в очередной раз загнали в угол, и нужно как-то выбираться, а не растекаться талым воском.

— Знаешь, то, что ты мне рассказала, было для меня полной неожиданностью. — Он помолчал, только красный огонек сигареты то разгорался до желтого цвета, то почти умирал. — Можно сказать, что я пока ещё не до конца осознал, что речь шла о Марке, а не о совсем неизвестном мне человеке.

— В том-то и дело, Митя, что и я сейчас все время думаю, куда исчез настоящий Марк. Тот, что остался — не он… Когда я прозевала, упустила момент? Мне страшно, потому что этого нового Марка Шереметева я, оказывается, совсем не знаю.

Марк не был близким другом Палия. Как-то так получилось, что у него вообще близких друзей было очень мало, разве что Серёга Семляков, партнер по школьным мелким хулиганствам и удивительным открытиям в литературе, музыке и жизни, друг, на которого Палий мог рассчитывать в любое время дня и ночи, в любых, самых опасных ситуациях. Но Серёга служил на Севере, и приезжал в родной город редко, на пару недель. Да, ещё есть Машка и отец, сейчас сильно сдавший, страдающий от полиартрита и с трудом удерживающий в негнущихся руках кисть. После отдыха на море Палий планировал навестить отца и уговорить его все-таки переехать к ним с Машкой, хватит быть вдалеке. Надежда на это была слабой, но попробовать стоило.

— Мить, а что у тебя этот советник-майор спрашивал? — поинтересовалась Женя.

— Не поверишь, но его страшно интересовали наши студенческие романы и ссоры. Кто с кем, когда и почему, — хмыкнул Палий. — Просто в лучших традициях жанра. Он подозревает, что кто-то приехал сюда, чтобы отомстить Сашке Вершинину за разбитое сердце или зажиленную на экзамене по строймеханике шпору.

— Ты серьезно?

— Серьезней некуда, он составляет график наших любовей пятнадцатилетней давности. Или сколько уже лет прошло? В общем, похоже, Надюшка ему такого о нас порассказала, что он вообразил прямо-таки шекспировские страсти, и сейчас роется в них. Если честно, я ему не завидую…

— А пойдем-ка к ребятам, — спохватилась Женя. — Наверняка они сейчас обсуждают события. Незачем нам оставаться в неведении и меланхолии.

— Пошли! Сеанс психотерапии на сегодня закончен, — Палий вскочил на ноги, едва не перевернув злополучную скамейку, и поклонился.

— Так вот что это было, — иронично удивилась Женя. — Ладно! Надеюсь, что у меня будет возможность оказать тебе аналогичную услугу и выслушать твои стенания.

— У тебя будет такая возможность, — торжественно пообещал он. — Как только у меня возникнет желание излить слёзы, я немедленно прибегу к тебе. Готовь жилетку!

Когда они вернулись в дом, то поразились странному уюту и какой-то не совсем уместной расслабленности, воцарившейся после того, как уехал Караваев. В библиотеке погасили свет, и сияние витража её двери перестало раздражать напоминанием о тягостных разговорах, произошедших за нею. В холле тоже выключили верхние лампы, оставив только бра, под которыми стояли все те же букеты неестественно свежих роз. Женя всегда умела почувствовать ауру дома, и аура Борькиной дачи ей нравилась, несмотря ни на что. Несмотря на то, что из гостиной раздавались повышенные голоса, и кто-то явно грохнул кулаком по столу.

А Палий подумал, что хоть и роскошный дом у Бориса, стильный, красивый и уютный, но все равно, их с Машкой деревянный, уже начавший темнеть от времени, но все равно добротный и теплый, ничуть не хуже. А тот, который он начал строить неподалеку, на берегу широкой реки, на крутогоре, поросшем полынью и кашкой, будет ещё лучше. Добрей.

Дверь распахнулась, и в холл выскочила Алина Ротман. На её смуглых щеках полыхали красные пятна. Едва взглянув на Палия и Женю, она исчезла в боковом коридоре. Голоса стали слышней, и они, переглянувшись, вошли в гостиную.

— А, вот и сладкая парочка явилась! — прошипела Надежда. — Нагулялись? А то тут такой цирк-шапито, смотрите, не пропустите!

— Наденька, ты бы остыла, что ли, — ласково ответил ей Палий. — Тебе злость не идет, желчь на цвет лица влияет.

Надежда фыркнула, но промолчала — почувствовала, что терпеть её выходки не собираются. Борис, до этого сидевший в кресле, задумчиво почесал нос, закатил глаза, встал и исчез вслед за женой.

— Что тут случилось? — тихо спросила Женя, подсаживаясь к Дине.

— Разборки устроили. Майор, разговаривая с Борисом, сильно интересовался историей смерти Кристины, Боря спросил Надьку, что она насочиняла про их отношения с Кристиной и зачем к ним приплела Вершинина. Ну и началось. Я уже и сама не понимаю, что же тогда случилось, ведь, вроде бы, мы договаривались больше об этом не вспоминать.

— Договаривались… — Женя поежилась.

Да что же это такое?… Она обвела взглядом сидящих с разными выражениями лиц однокурсников. Ольга, напряженная и подавшаяся вперед, словно хотела что-то сказать, да так и не решилась, Дина, грустная и отрешенная, кажущаяся слишком хрупкой в своем синем шелковом платье, Вася, угрюмый и красный, как рак. Только Гоблин оставался относительно спокоен. Исполнять его коронный номер с чтением газеты при таком освещении было невозможно, и он неспешно шуровал кочергой в слабом пламени камина. Но дров не подкидывал, а разбивал угли, словно торопя огонь поскорее догореть и погаснуть. Сидящая на корточках перед камином фигура выглядела гротескной, как готическая скульптура — прилизанные волосы, торчащие уши, сутулые плечи. Горгулья.

Женя всегда жалела Никиту, хотя он всячески демонстрировал, что ни в чьем сочувствии не нуждается. Но уже тогда, когда они собрались впервые в актовом зале института, поступившие на первый курс, гордые тем, что прошли немалый конкурс, она, заметив некрасивого и старающегося быть незаметным парня в сером костюме, с синим галстуком на белоснежной крахмальной рубашке, поняла, как тяготит того собственная внешность.

Обычно наружность человека играет в его жизни ровно настолько важную роль, насколько серьезно он к ней относится. Есть дурнушки, которые привыкли так себя преподносить, что их считают красавицами — та же Ольга с её простенькой мордашкой и невыразительными глазками, отродясь не появляющаяся на людях без тщательно продуманного макияжа, уложенных феном волос и гордо вздернутого подбородка. Ольгу всегда считали если не красоткой, то весьма и весьма симпатичной. После душа Ольга выглядит совершенно иначе, но кого это волнует?

Или Дина — почти идеальная фигура, роскошные волосы и глаза дикой лани. А ведь для того, чтобы это заметили окружающие, Жене и Кристинке пришлось устроить ей целый скандал и буквально вытряхивать затурканную дурацким воспитанием Динку из балахонов, сшитых бабушкой, потом впихивать в джинсы и майку и заставлять расплетать косы, стягивающие виски, словно лошадиная узда, и скрывающие от посторонних глаз каскад темных локонов. Когда Дина, сгорая от смущения, впервые появилась в новом виде перед лекцией по физике, парни разве только челюсти на тетрадки с конспектами не уронили. Да и девчонки остолбенели. А Борька Ротман минут пять мёл шляпой пол у ног сказочной красавицы.

Никита был некрасив непоправимо. Широко расставленные выпуклые и бесцветные глаз, нездоровая, изрытая какими-то мелкими шрамами кожа, волосы, которые, отрастая, превращались в сосульки, а коротко стриженные не могли прикрыть розовую, просвечивающую сквозь них кожу… Женя знала, что Гоблин одно время пытался заниматься в тренажерном зале, в надежде хотя бы фигуру чуточку изменить, но увы… Все те же сгорбленные плечи, непомерно длинные руки и косолапая походка. Однажды его назвали Квазимодо, и он жутко взъярился. Но прозвище Гоблин воспринимал вполне мирно, даже с некоторой гордостью. Может быть, потому, что его придумала Кристина?

Но характер у него был сильный. Такому только позавидовать можно. Гоблин предпочитал оставаться малозаметной тенью, умной и ироничной, всегда готовой принять участие в любой авантюре, но… на вторых, даже третьих ролях. Женя тогда думала, что если бы их компания отвергла Никиту, он окончательно превратился бы в мизантропа. Но Никиту безоговорочно признавали своим и с уважением относились к его желанию постоянно забиваться куда-то в угол. Он и в этом углу все равно был с ними. Каково ему было остаться одному, когда они разъехались после окончания института? Никита так и не женился. На её памяти он ни разу не осмелился открыто поухаживать за девушкой, даже намекнуть кому-либо из них о своей симпатии. Но ведь не железным он был, в конце концов. И не голубым, она иногда замечала, как он издали смотрел на Ольгу, Дину или Кристину. Просто он раз и навсегда решил для себя, что лучше даже не пытаться проявлять свои чувства. Потому что был уверен, что их отвергнут. Так что лучше молчать, чтобы не получить ещё один удар по самолюбию или плевок в душу.

Тут Никита обернулся и посмотрел на неё. Глаза его были печальными, словно у большой старой собаки. Жене стало неудобно, что она так в упор рассматривала его, наверняка он почувствовал. В камине тлели уже только угли, по которым изредка пробегали прозрачные язычки пламени, и в свете этих призрачных протуберанцев лицо Гоблина казалось сказочно мудрым.

Митя тихо разговаривал о чем-то с Васей Пинчуком, Вася постепенно обретал нормальный цвет лица и перестал пыхтеть, словно паровозик, что было обычным признаком Васиного волнения и негодования.

— Женька, тебе налить вина? — Ольга потянулась к бутылке.

— Давай. Пожалуй, сегодня лучше выпить, как следует, иначе не засну. — Женя перевела взгляд на стену, где вчера висело казавшееся декоративно-игрушечным оружие. — А арбалет куда делся?

— Не знаю, наверное, сняли, чтобы глаза не мозолил. Держи! — Ольга передала через Дину стакан и уселась, нахохлившись и сцепив пальцы на коленях. И это Ольга, которая когда-то ради прямой спины простаивала по часу в день у стены с книжкой на голове. И чтобы лопатки непременно касались обоев.

— Вы мне можете объяснить, что тут случилось, отчего Алина и Борька сбежали?

— Жень, просто нервы у всех сегодня ни к черту. Не нужно было Борису начинать этот разговор про Кристину. Вот и договорились бог знает до чего.

— А до чего мы договорились? — внезапно ощетинился Вася. — До того, что Алька Кристинке тогда настоящую подлянку устроила! Крыське и так хреново было, а тут Алинушка со своими откровениями. И Сашка тут точно при чем-то был…

Никита внезапно швырнул кочергу в угли, так, что кверху взвились искры, и резко встал. Женя подумала, что он сейчас схватит Васю за грудки, но он только сумрачно глянул на него и пожал плечами:

— Если точно не знаешь, при чем, то и молчи лучше. А то, как Наденька, ей-богу…

После этого он уселся в кресло, выбрав, как всегда, стоящее в самом углу, и замолчал. Но что-то неуловимо изменилось в нем, Женя это чувствовала и не могла понять, в чем дело. Никита словно стал свободнее — как птица, выбравшаяся из клетки и усевшаяся на ней с независимым видом уже не та, что прыгала по жердочкам за решеткой. Ей тоже захотелось ощущения независимости и внутреннего удовлетворения, отзвук которого она только что уловила в Гоблине, но пока у неё это не получалось.

— Ребята, у меня такое впечатление, что та наша клятва больше никогда не касаться событий на кафедре стройматериалов, сейчас служит нам плохую службу, — задумчиво сказал Палий. — Произошло убийство, и прежде всего в наших же интересах понять, кто это сделал. Если для этого нужно нарушить табу, мы можем его нарушить. В конце концов, мы сами его создали…

— Митя, да мы все понимаем. Просто никто не уверен, что та история связана с этой… — отозвалась Дина и неожиданно пересела поближе к Гоблину, укрылась почти в абсолютную тень, и только руки её остались хорошо видны в свете небольшой лампы, стоящей на каминной полке.

— Но если не уверены, тогда тем более нужно разобраться, — настаивал Палий, и Женя вдруг подумала, что это ради неё он хочет устроить сейчас обсуждение. О расписке Марка пока, кажется, кроме них двоих никто не знал. Что будет, когда узнают?

Тихо открылась дверь, и появился Борис. Словно усталый кот, потянулся и плюхнулся на диванчик.

— Алина сейчас придет, — сообщил он. — Ребята, поймите, если бы в вашем доме… рядом с домом случилось такое, вы бы тоже были не в своей тарелке.

— Да мы понимаем, Борь, — погладила его по локтю Ольга. — Мы все давно научились понимать друг друга. Иногда даже слишком хорошо.

— Вот именно. — Палий говорил жестко и глухо. — Именно потому, что мы все понимали, что с Кристи тогда случилось, мы и договорились больше не трогать эту тему. Но почему мне сейчас кажется, что мы просто чего-то не знали? Или не поняли…

— Вы не знали о том, что тогда на кафедре Алина назвала Крыську проституткой. И сказала ей, что такой её считает и Борис, — выпалила Надежда и зло усмехнулась. — А ведь Алина знала, что я это слышу, я сидела за перегородкой и зубрила формулы к лабораторной. Потом уговорила меня молчать…

— Не просто уговорила, — сквозь зубы процедила Алина, словно призрак возникая в дверях. — Митя, налей мне, пожалуйста, вон из той бутылки, что около тебя. Я тебе свои сережки с топазами отдала, как ты и требовала. Чтобы ты свой грязный язычок в узде держала. Иначе фиг бы ты промолчала тогда. Про то, что ты там сидишь, навострив уши, я, к сожалению, просто забыла.

Воцарилась тишина. Полумрак теперь физически ощущался как плотная, густая субстанция, и они застыли в этой субстанции, словно разноцветные жуки в тягучей смоле. Почти никто не двигался, только голоса, приобретшие странную самостоятельность и достаточность, жили собственной жизнью, убивая прошлое и создавая его пока ещё бесформенный дубликат.

— Так вот, как оно было… — протянула Ольга. — Но все равно, я Кристинку знала хорошо. Не стала бы она из-за этого… В крайнем случае, проревелась бы где-нибудь в уголке.

— Она и ревела, — буркнула Дина. — Когда я в лабораторию заходила, она там плакала. Я спросила, что случилось, она ответила, что ничего. До сих пор себя казню, что не осталась с ней, что потащилась сдавать курсовой, сгори он синим пламенем! — было видно, как сжались тонкие пальцы, побелели косточки на них.

— Ты тогда это рассказывала. Почти теми же словами… — грустно заметил Вася. — А я, как назло, до лаборатории не дошел, все одно к одному складывалось. Меня секретарша из деканата перехватила и потащила объяснительную за прогулы писать. А потом уже поздно было…

Большая комната, почти погасший камин, пол, застеленный двумя огромными шкурами — справа и слева от камина, и такие же шкуры на стенах. И оленьи головы, кабаньи морды, скрещенные ружья на стене слева, кованые подсвечники… Узорчатые металлические плиты, которыми вымощен пол перед очагом, стрельчатые окна, забранные настоящими витражами, а не подделкой, наклеенной на обычное стекло. Странная комната, приснившаяся Борьке когда-то, когда они и не думали о собственных домах. Большой бар, стилизованный под старинный буфет, глубокие кресла, обитые темным плюшем и деревянные столики с самыми разными бутылками и стаканами. Интерьер чего-то среднего между замком и охотничьим домиком, место, где собрались старые друзья, чтобы предаться воспоминаниям. Вот и предались… В этот момент Женя была почти зла на Сашку Вершинина, которого угораздило умереть самым неподходящим способом и разрушить не только их планы беззаботно отдохнуть и побыть вместе. Он, кажется, начал разрушать и нечто большее. То, что, как всегда считала Женя, определенно раздражало Сашку — их сложную, но крепкую дружбу, ощущение надежного плеча рядом, уверенность в том, что это незыблемо и бескорыстно. А сейчас камни, из которых складывалось все это, начали с тихим шорохом осыпаться. Это было страшно. Что-то ещё громко говорила Ольга, в ответ слышались злые реплики Васи. Митя резко встал, потом опять сел, закурил и неожиданно спросил:

— Алина, а что такое ты сказала Кристине, что за молчание об этом отдала Наде свои серьги? По тем временам это очень дорогая плата была…

Но Алина в ответ только сверкнула глазами. Надежда посмотрела на неё с едва заметной усмешкой. Всем показалось, что она не сможет промолчать. Но смогла.

— В общем, я знаю, что она могла сказать, — неожиданно нервно сказал Вася. — Я бы никогда об этом не заговорил, если бы не то, что случилось. Я обещал Кристине, и я молчал. Но если они сами не признаются, то придется мне.

— Ну и дурак! — вспылила Надежда. — Ты и тогда изображал из себя пинкертона, ко всем приставал с расспросами, кто и что видел да слышал.

— Я не поэтому приставал, — тихо сказал Вася. — Я хотел, чтобы никто ничего не знал. А если к вам начать приставать с подобными вопросами, то вы тут же замолкаете, как партизаны. Вы же тогда из-за меня решили больше ни до чего не докапываться, так ведь?

— Ну, не совсем из-за тебя, — медленно покачал головой Гоблин. — Просто память о Крыське не хотели больше ничем затронуть.

— А может, все-таки не надо? — жалобно спросила Дина. В скудном освещении Жене показалось, что она снова та робкая мамина дочка, которая стеснялась носить топики и шорты, а не взрослая эффектная женщина. — Неужели вы думаете, что это всё связано с Кристиной?

— Динуська, — ласково попросил Палий, — ты пойми, что майор в чем-то прав, говоря, что если встречаются много лет друг друга не видевшие люди и почти тут же кого-то из них убивают, то корни почти всегда кроются в прошлом. А что самое тяжелое и непонятное в нашем общем прошлом?

— Почему ты считаешь, что корни нужно искать именно в общем прошлом? — внезапно ожила Алина. — А если они в отношениях только двоих — Сашки Вершинина и того, кто…? Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Я понимаю, — кивнул Палий. — Но я понимаю и то, что подозреваемые все тут, в этой комнате. И кто-то из нас, ребята, все это время скрывает от остальных правду.

— Разве все? — удивилась Ольга. — Есть ещё горничные, они же тогда были, правда? Есть охранники.

— Горничных я отпустила, когда ещё Сашка был вполне жив, — холодно произнесла Алина. — Сразу, после того, как они убрали тарелки и подали десерт. Им до города нужно было добираться на автобусе, а было уже поздно.

— А кто убирал после десерта? — удивился Борис.

— Я просто сложила на тележку посуду и откатила её в моечную. Надя мне помогала. Не такие уж мы большие баре, как видите.

— Охранники отпадают. Во-первых, им запрещено покидать ворота без особой причины. А во-вторых, не думаю, что кто-то из нас, постоянно слонявшихся вокруг дома, не заметил бы такие туши. Даже я им в подметки не гожусь, — похлопал Борис себя по животу. — И простите, ребята, охранники все-таки профи, они бы не стали за какой-то там меч хвататься.

— А мы, значит, не профи, мы, как что, так сразу за мечи и секиры, — в тон ему добавил Вася.

— Кстати, а женщина таким мечом могла ударить? Ну, я имею в виду — поднять и ударить по голове, а не, к примеру, в живот ткнуть. Он же тяжелый, как мне кажется? — поинтересовалась Дина.

— Хитрая ты, Марцевич! — засмеялась Ольга. — Хочешь подчеркнуть, что эту штуку в руки не брала? А я брала, мне его Гоблин вчера давал подержать. А ударить — да запросто! И поднять и стукнуть, особенно в гневе. Он килограмма три весит, даже тебе по силам, не то, что остальным.

— Ольга, я тебе давно говорила, что ты ехидна? — задумчиво осведомилась Дина.

— Вчера и говорила, когда я твой купальник критиковала!

— Вот черт, придется повториться… Ты уж прости! — И засмеялись уже обе.

Жене было не по себе. То ли две изрядных порции муската давали о себе знать, то ли пережитый стресс, но в ушах звенели тонкие колокольчики, и лица сидящих вокруг плыли и колебались, словно в нагретом воздухе. Борис глянул на неё встревожено.

— Женька, что с тобой? Ты бы лучше спать пошла, выглядишь, словно тебя с креста сняли.

— Что-то мне фигово, Борь. Вы тут оставайтесь, а я пойду, попробую уснуть.

— Может, тебя проводить? — встрепенулась Алина.

— Не нужно, по лестнице я и сама в состоянии подняться. Вы только… щадите тут друг друга, ладно?

— Ладно, — утешил её Вася. — Думаю, что скоро все разойдутся, что-то разговор у нас какой-то непонятный выходит. Наверное, стоит его перенести на завтра, тем более, что мы тут все вроде как заперты на клюшку, и смыться все равно никто не сможет.

Палий проводил уходящую Женю взглядом, но ничего не сказал, кроме обычного: «Спокойной ночи».

Она сидела за большим растением в приземистой кадке, скрывшись за широкими листьями. На коленях лежала книга, и её пальцы тихо скользили по строчкам, словно она не могла читать, не ощупывая перед этим каждую букву, каждую запятую или точку. Снизу доносились приглушенные голоса, там была жизнь, и ей было не так одиноко, как в своей комнате. А ведь раньше ей всегда нравилось одиночество и тишина. Она не тяготилась ими, любила оставаться одна дома, пользовалась малейшей возможностью отгородиться от людей сомнительной прочности стенами и дверью собственной комнаты. Но сейчас ей хотелось слышать, хотя бы издали, звуки чужих голосов.

Такая вот прихоть.

По лестнице поднималась женщина, как её? Женя. Да, Женя, так она просила себя называть. Пальцы замерли на строчке. Женщина шла, не спеша, устало держась за перила. А она красивая, только лицо всегда грустное, даже когда улыбается. И косметикой не пользуется, не то, что мама. Та все время озабочена то новой морщинкой, то лишней складкой на бедрах. Наверное, дело в том, что мама постоянно в поиске нового мужчины, а Женю это, кажется, совершенно не заботит. Нисколько. Возможно, у неё другие проблемы и цели. Или уже есть тот, кого она менять ни на кого не собирается. Но почему тогда такая грусть в глазах? Она любила наблюдать за другими и пытаться понять, чем они живут и к чему стремятся. Если только при этом на неё саму не обращали внимания, не мешали. А когда начинали теребить и сюсюкать, она сворачивалась ежиком и старалась куда-нибудь шмыгнуть.

Женя поднялась в холл и уже почти миновала его, когда краем глаза заметила скорчившуюся в кресле фигурку.

— Инга? Что ты тут делаешь?

— Читаю, конечно, — в голосе девчонки звучала откровенная самоирония.

Женя вдруг со стыдом подумала, что не вспоминала о существовании Инги целый день и не видела её. Разве что за завтраком. А после той тарелки овсянки ела ли она хоть что-нибудь? И чем занималась? Неужели, сидела тут одна, наедине со своими странными книгами?

— И что читаешь? — Женя постаралась, чтобы её голос звучал весело.

Вместо ответа Инга выбралась из кресла, подошла к ней и показала перелет книги. «Папюс. «Магия» — прочитала Женя. Ну ещё бы, кто бы сомневался, что этот ребенок читает не Донцову и не любовный роман.

— А почему сидишь тут одна? Ты ужинала?

— Не беспокойтесь, Женя. Если мне хочется есть, я иду на кухню и беру там что-нибудь.

Такое простое решение Жене как-то не приходило в голову. Она улыбнулась. А девочка самостоятельная. Хотя какой ещё могла вырасти у Ольги дочь? Она и совсем маленькую оставляла её часа на два-три одну в кроватке. И хоть бы раз Инга заревела! Играла тихонько сама с собой, грызя сухарь или бублик. Женя даже представить себе не могла, что её Сенька мог бы остаться вот так, наедине с сухарем и парой погремушек — изорался бы, подавился крошками, умер от обезвоживания или задохнулся, сунув в рот что-нибудь… Женя была типичной квочкой, вечно кудахтающей над своим чадом. И никогда Сеньке не быть таким самостоятельным и… одиноким, как эта девочка в голубых бриджиках и свитере без рукавов. Девочка, читающая оккультные книги, и о чем-то размышляющая в своем уголке.

— А вы не знаете, можно уже из дома выходить? А то днем нельзя было, — поинтересовалась Инга.

— Конечно, можно, разве тебе не сказали? — удивилась Женя.

— Да я, в общем, и не спрашивала. А сейчас захотелось к морю сходить.

— И ты не… — она хотела спросить: «И ты не боишься?», но Инга быстро покачала головой.

— Нет, не боюсь. Его же увезли, этого человека. А море, оно осталось прежним.

— Конечно, прежним, но я бы сейчас, если честно, туда не пошла.

— Ну хорошо, — легко согласилась Инга. И предложила новый вариант: — Тогда я спущусь и наберу в библиотеке книг на завтра. А то там опять с утра устроят штаб, и придется мне невыносимо страдать от информационного голода.

— Забавная ты выросла, — потрепала её по волосам Женя. — И ужасно серьезная, одновременно.

— Я стараюсь. Честное слово! — засмеялась Инга и побежала вниз по лестнице.

Она уснула не сразу — то ей казалось, что она лежит на спине в воде и ощущает упругое колыханье моря, а сквозь сомкнутые ресницы пытается пробиться ослепительное солнце, то она вновь сидела у потухающего камина, встретившись взглядом с усталыми глазами Никиты. Но потом всё смешалось… Последнее, что она видела, было маленькое скрюченное тело в знакомой пестрой кофточке на дне бетонного колодца из серых, местами облупившихся стен. И она смотрит на него в распахнутое окно шестого этажа лабораторного корпуса и беззвучно отчаянно кричит…

Потом пришел сон, без действующих лиц и мыслей, просто текучие разноцветные силуэты, переливы огня и ощущение полета. Подсознание смилостивилось и дало ей возможность хотя бы во сне отдохнуть. Мерцающие картинки без смысла, почти нераспознаваемая музыка…

Она очнулась, ещё не понимая, где она находится, и пытаясь вынырнуть из сна. Было темно, было тихо, хотелось закрыть глаза и снова плыть в струях ватной бессознательности. Она вздрогнула, оттого, что кто-то опять тихонько поскребся в её окно, побарабанил пальцами по стеклу.

Вскочив с постели, она на цыпочках подошла к окну. В лунном свете замерло море, кусты под окном тоже не шевелились. Тишина и безветрие. Значит, кто-то действительно стучал. Или она перепутала, и стучали в дверь? На всякий случай она открыла защелку, распахнула оконные рамы и осторожно выглянула. И едва не заорала от неожиданности — прямо под её окном, хорошо освещенный луной, на решетке, по которой вился плющ, скрючился Борис. Его лицо было испуганным и растерянным.

— Сдурел, да?! — кошкой зашипела на него Женя. — Хочешь, чтобы я заикаться стала? Идиот!

— Ты бы мне лучше руку протянула! — заныл Борька, хватаясь за подоконник. — Помоги залезть!

Женя ухватила его за майку и потянула, потом перехватила одну руку, и после пары минут сопения и усилий, Борису удалось с гулким стуком свалиться к её ногам. Некоторое время он сидел, почесывая ушибленный локоть, потом с кряхтением поднялся на ноги. Тут Женя спохватилась, что стоит перед пришельцем в одной пижаме, состоящей из коротких штанишек и майки, и сбегала в ванную за халатом. Вернувшись, хотела включить настольную лампу, но Борис не дал.

— Объясняй, какого черта ты устроил этот аттракцион? — стараясь говорить как можно тише, напустилась Женя на него.

— Сейчас, Женька, дай с мыслями собраться.

— Ах, значит, ты совершенно без всяких мыслей взял да и влез ко мне в окно, как какой-нибудь герой водевиля?!

— Нет, я с перепугу полез… Вот, смотри, — с этими словами он пошарил в кармане шортов и сунул ей в руку какую-то странную палку с железным наконечником. Женя подняла её и прищурилась, чтобы рассмотреть на фоне освещенного мертвенным лунным светом окна. Палка была сантиметров тридцать длиной, на один конец её был насажено увесистое острие, а с другого приделано оперение, сделанное, вроде бы, из кусочков кожи.

— Что это за штука? — удивилась Женя. — Похоже на стрелку для дартс…

— Это называется болт. Этой штукой можно запросто ухлопать кого-нибудь насмерть, если её выпустить из арбалета.

— Ты лез по плющу только для того, чтобы показать мне арбалетную стрелу?

— Во-первых, не по плющу, никакой плющ меня бы не выдержал, а по железной решетке! — разозлился Борис. — А во-вторых, ты бы тоже полезла, если бы в тебя такой штукой выстрелили!

— А в тебя выстрелили? — опешила Женя. — И что, промазали?

— Если бы попали, я бы тут с тобой не разговаривал! Слушай, Шереметева, у тебя по ночам всегда с соображением так туго? Я ночью встал, чтобы в туалет сходить, возвращаюсь, встряхиваю одеяло, а на пол эта штука — бряк! Что за черт, думаю. Включил свет, глядь, а в одеяле дырка. Эта дрянь его насквозь пробила в двух местах. Ну, я подхватил штаны, и в окно… решил, что ты самая разумная, и к тебе полез посоветоваться. А ты вон что несешь!

Женя задумалась. История выглядела дико. Кому могло прийти в голову стрелять в Борьку? А кому пришло в голову ударить мечом Вершинина? Меч и арбалет, средневековье какое-то…

— Борь, в тебя наверняка стреляли через окно. Так какого же черта ты в него и полез? А если бы этот стрелок сидел и ждал?

— Ты думаешь, через окно? — растерялся Борис.

— Думаю, да. Когда вчера утром я тебя будила, дверь в твою спальню была закрыта на замок, а окно — распахнуто настежь. Или ты сегодня спал с открытой дверью?

— С закрытой, конечно! Я всегда с закрытой сплю. Господи, какой я идиот! А обратно я как вернусь? Ключ — то остался в двери…

— Так же и вернешься — через окно. Не будет же он у тебя в комнате засаду устраивать, — принялась успокаивать его Женя. — Но почему этот тип стрелял в пустую постель, вот вопрос? Он что, слепой?

— Ну, это-то как раз понятно, у меня не одеяло, а гора, и зачем Алька такое купила? Я сам иногда себя под ним теряю. А сегодня было жарко, я его на край спихнул. Вернулся — оно скомкано, как попало, вот я и решил его убрать к чертям собачьим…

— Значит, тот, кто стрелял, был уверен, что ты спишь под одеялом? Понятно… Скажи ему спасибо.

— Кому? — не понял Борис.

— Одеялу! Оно пострадало, спасая твою жизнь. Но на твоем месте я бы теперь остерегалась. И сняла бы все ружья и прочие опасные игрушки со стен. Помнишь, вчера вечером, после ужина, арбалета уже не было в гостиной? Кто мог его взять? — Женя зевнула и повторила: — Так что прямо с утра собери все и спрячь под замок. Лучше всего в сейф.

— У меня нет такого сейфа, чтобы ружья туда запереть.

— Тогда пусть майор заберет или охранникам отдай, пусть заодно сторожат.

— А майору мне завтра сказать? Ну, про то, что стреляли? — осторожно спросил Борис.

— Думаю, надо. В твоих интересах, чтобы того, кто хочет тебя укокошить, поймали раньше, чем ему это удастся. Так ведь? А сейчас давай думать, где тебе спать, Не думаю, что сейчас стоит обратно возвращаться. Но и не на коврике у моей двери.

— А что, если…

— Даже не думай, Ротман! — отрезала Женя. — Топай, давай, к Алине! А я тебя могу проводить. Не будет же он стрелять при свидетелях. А у Альки проверь, задернуты ли шторы, и дверь запри. Тогда до утра точно доживешь.

— Умеешь ты, Шереметева, ободрить, — печально вздохнул Борис. — Только я лучше не к Алине пойду, а возьму ключ от свободной спальни тут, на втором этаже.

— Тогда скажи мне, где эти ключи лежат, а я принесу. — Женя уже была готова на всё, лишь бы пристроить Бориса и улечься досыпать. Такой сон пропал! Конечно, ради Борьки и сна не жалко, но все же хотелось бы ещё немножечко отдохнуть.

— Ключи можно взять в шкафчике в коридоре, в который наши с Алькой спальни выходят, — охотно сообщил явно обрадованный Борис. — Там внутри, кодовый замок, шифр самый простой: А-Бэ-тридцать-двадцать четыре, это значит…

— Не хочу знать, что это значит, мне бы и это запомнить. Сиди тут тихо, как мышь, я бегом.

— Там на верхних крючках должно быть три ключа, принеси любой!

— Ладно, сейчас…

Женя тихонько выскользнула из комнаты. Слава богу, в холле и коридоре горело несколько тусклых настенных светильников, и мрак не был абсолютным, иначе она рисковала свернуть себе шею на лестнице. Только тут она осознала, что отправилась, как была, босиком, но возвращаться не стала, а абсолютно бесшумно спустилась вниз. Там оказалось гораздо темнее, только свет с лестницы давал возможность не налететь на какую-нибудь банкетку или вазу.

Зато в коридоре, ведущем направо, опять обнаружился источник неяркого света, как раз там, где стоял шкафчик с ключами. Она открыла дверцу и увидела много полезных вещей: какие-то губки, щётки и флаконы, старый ободранный скейт, роликовые коньки и сомбреро. Очевидно, шкаф служил для самых разных нужд. Внутри был встроен металлический ящик, похожий на сейф с цифровой панелью. Женя стояла, всматриваясь в кнопки, пока не сообразила, что под ними нарисованы ещё и буквы, под каждой кнопкой по три. Теперь предстояло отыскать нужные.

Когда она нажала, наконец, требуемую комбинацию, открыла тихо лязгнувшую дверцу и сняла ключ с золотистой биркой с крючка в верхнем ряду, вдруг послышался чей-то голос. Женя вздрогнула и дернулась так, что едва не уронила довольно увесистый ключ. Потом осторожно прикрыла обе дверцы и прислушалась. Говорили где-то совсем рядом. Неужели Алина? Но с кем она в такое время может разговаривать? Уйти, не узнав это, было глупо. Слишком уж нехорошие события произошли в этом доме всего лишь за сутки.

На цыпочках Женя прошла вдоль двух дверей и поняла, что говорят за третьей. Теперь голос Алины был слышен довольно хорошо, но вот кто её молчаливый собеседник, на которого она почти кричала? Тут до Жени дошло, что она слышит разговор Алины по телефону. Та в третий раз повторила: «Точно его там не было?», а потом после паузы гораздо тише добавила: «Значит, ты его не убил? Дьявол!»

Женя окаменела. Она не верила своим ушам. Оказывается, покушение на Бориса организовала его собственная жена. Но с кем она может говорить по телефону? Хотя, если у убийцы мобильник, то он может быть и где-то поблизости, совсем рядом. Это вообще может быть кто угодно! Все, кроме Ольги и Инги, живут в отдельных комнатах и могут говорить оттуда. Или сидя в кустах, или укрывшись где-нибудь в доме… Она невольно обернулась. Никого. Алина за дверью некоторое время молчала, потом коротко сказала: «Хорошо, я тебе попозже позвоню. Пока». Женя испугалась, что она может выглянуть сейчас в коридор, и быстро бросилась в холл и дальше по лестнице. На бегу она пыталась сообразить, стоит ли сейчас рассказать Борису о подслушанном разговоре. Остановилась наверху, перевела дыхание и постаралась успокоить колотящееся о ребра сердце. Нет, говорить пока не стоит. Только в самом крайнем случае. Доказать она все равно ничего не сможет, а Алина будет все отрицать. Просто нужно постараться в ближайшее время не спускать с неё глаз.

Но что могло побудить Алину пойти на такое? Борис был вполне приличным мужем, импозантным и состоятельным. Кроме того, он отец её сына. Женя знала Алину хорошо, и такие вещи, как убийство близкого человека, совершенно не укладывались в эти знания. Только вот разговор, случайно подслушанный ею на пирсе, не выходил из головы. Вершинин сказал тогда Алине, что знает о том, что она обманывает Борьку. Так может, с этим обманом дело зашло настолько далеко, что она решила избавиться от ставшего ненужным супруга? Но почему такой дикий способ — арбалет? Или она решила таким образом приплести второе убийство к первому? А возможно, оба эти преступления на её совести?

Тут Женя спохватилась, что стоит босиком посреди холла второго этажа и пристально рассматривает скульптуру парящей девушки. В два часа ночи! А Борис там, небось, изнывает в ожидании её возращения.

Борис вовсе не изнывал, а самым бессовестным образом дрых на её кровати, по-детски пристроив ладонь под щеку. Женя разозлилась, и принялась яростно его расталкивать. Вот уже второй раз ей приходится будить этого соню. Борис, что-то бормотал и даже пытался пинаться, но Женя безжалостно подняла его на ноги и сонного потащила по коридору.

Комната с золотой хризантемой оказалась в другом крыле. Вручив Борису ключ, и убедившись, что он закрылся на него изнутри, она пошлепала к себе, совершенно опустошенная и терзаемая догадками и сомнениями. Укладываясь в постель, Женя обнаружила на подушке… как там его называл Борис? Да, болт. Арбалетный болт. Повертев его в руках, она сунула болт в ящик туалетного столика, вытянулась на удивительно упругом и одновременно мягком матрасе и попыталась думать. Но мысли закружились все убыстряющимся хороводом, который прервал громкий стук в дверь. Женя со стоном подняла голову с подушки и её ослепило бьющее в распахнутое окно солнце.

— Женька! — орала Ольга, а дверь сотрясалась от её ударов. — Ты живая?!

— Живая я, живая, не шуми, — бормотала Женя, открывая дверь.

— А чего тогда не открываешь? — любопытный Ольгин нос сунулся в комнату.

— Сплю я. Вчера таблетку выпила и уснула мертвым сном, — зачем-то соврала Женя. — А ты чего такой тарарам устроила?

— Так к завтраку ваше величество не соизволило спуститься, времени уже почти девять, на стук не реагируешь. Думала уже, что в окно лезть придется.

— Только не в окно! — испугалась Женя и тут же прикусила язык.

Но Ольга не обратила внимания на её реакцию. Она с плохо скрываемым торжеством рассматривала валяющийся около Жениной кровати здоровенный синего цвета шлепанец, один из тех, которые в обиходе называют сланцами. Размер сланца был никак не меньше сорок шестого, и принадлежать хозяйке комнаты он явно не мог. Женя в душе послала проклятия Борису, которому взбрело в голову карабкаться в шлепанцах по решетке, а потом терять их на самом видном месте.

— Таблетку, говоришь? — злорадно переспросила Ольга, и на лице её было написано, что она старательно пытается вычислить, кому из присутствующих в доме мужиков мог принадлежать этот вполне обычный пляжный тапок. — И как называется это целебное средство?

— Много будешь знать, лоб сморщится! — отрезала Женя, соображая, как выпутаться из ситуации. Афишировать ночное общение с Борисом в её планы совсем не входило. — Спасибо, что разбудила, дальше я как-нибудь сама справлюсь!

— Тогда поспеши, а то и обед проспишь, — хихикнула Ольга. — Скоро ещё майор приедет, так что надо быть готовыми к следующей серии.

Женя закрыла за ней дверь и высунулась в окно. Под окном второго тапка не обнаружилось, в комнате — тоже. Тогда она быстро переоделась в шорты и футболку, сунула одинокий шлепанец в пакет с изображением рекламы чего-то, а пакет — под мышку. Интересно, где сейчас Борька, ещё спит или уже проковылял наполовину босой по всему дому?

На стук в дверь «золотой» комнаты вначале никто не ответил, но потом замок щелкнул и появилась помята и небритая физиономия хозяина дома. Женя втолкнула его внутрь и рявкнула:

— Где тапок?

— Какой тапок? — тупо уставился на неё Борис.

— Твой второй такой тапок! — Женя достала из пакета синий сланец и потрясла им перед Борькиным носом.

— Понятия не имею.

Но Женя уже выуживала из-под кровати искомую вещь. Оба шлепанца она сложила в пакет и опять сунула его под мышку.

— Эй, а я в чем пойду? — запротестовал владелец конфискованных сланцев.

— А ты пойдешь босиком! Эка невидаль, босой мужик ходит по собственной даче! Тем более, что тебе все равно нужно в свою комнату залезать через окно, а босиком это делать гораздо удобнее. И запомни, что у меня ты ночью не был. В тебя выстрелили, ты перепугался, схватил из шкафа ключ и сбежал сюда. Босиком!

— Почему? Ты что, за свою репутацию опасаешься? — неподдельно изумился Борис.

— Представь себе! — отрезала Женя. Не могла она ему сейчас рассказать о том, что подслушала телефонный разговор Алины. И та не должна была знать, что Женя в то время бродила по коридору и могла его слышать. Поэтому придется врать самой и заставить врать Борьку.

Борис только покрутил пальцем у виска и пообещал молчать о своем ночном путешествии по стене. Но все равно он не понимает, что тут такого… Не дослушав его, Женя выскочила из комнаты. Тапки тоже пришлось прятать в туалетном столике. Тем более, что в нем были удобные и вместительные выдвижные ящики. Заодно она достала болт и рассмотрела его при дневном свете. Да, довольно серьезная вещица, особенно если выпустить из арбалета с близкого расстояния. Да и просто швырнуть — мало не покажется.

Позавтракала она наспех почти в полном одиночестве. Только Вася Пинчук задумчиво допивал свой кофе, не делая никаких попыток завязать разговор. Жене это было на руку. Сразу из столовой она отправилась высматривать Алину, но её нигде не было. Зато появился Борис, тщательно выбритый, облаченный в бермуды и тенниску. На ногах его красовались белые, напоминающие детсадовское детство носки и новенькие кожаные сандалии.

Усевшись на террасе, Женя решила просто ждать, не появиться ли Алина, ведь тут рано или поздно проходили все входящие в дом и выходящие из него. На пляже, накрывши головы соломенными шляпами, в шезлонгах загорали Дина и Надежда. Неподалеку прохаживался, подставив солнцу бледную грудь, Гоблин. Окунуться в море так пока никто не решался. Женя тоже вытянула ноги и уселась так, чтобы на них не падала тень от растущей неподалеку пальмы.

Солнечные лучи быстро согрели кожу, и тепло постепенно охватило все тело. Жаль, что она не захватила хотя бы носовой платок, чтобы накрыть лицо, ведь непременно обгорит. Но разнежившейся, ей было лень вставать и отправляться на поиски чего-либо подходящего. А, кроме того, она должна видеть, что происходит вокруг. Можно только слегка прикрыть глаза…

— Женька! — гаркнула Ольга у неё над ухом.

— А?! — встрепенулась Женя. Оказывается, она незаметно для себя задремала.

— Гюльчатай, прикрой личико, а то все твои лекарства от тебя в ужасе разбегутся! С ума сошла, мордой на солнце спать!

— Олька, отстань ты от меня, моя морда, что хочу, то и делаю! — отмахнулась Женя, но все-таки встала и принялась выбирать место, куда бы пересесть так, чтобы голова была в тени, а ноги — на солнце. — Слушай, а Инга где? Что-то я её сегодня не видела ни разу.

— Тут я! — раздалось сверху, и Инга помахала им с балкона. — Не волнуйтесь, Женя, я плотно позавтракала и читаю очередной талмуд. — Она звонко рассмеялась и исчезла, видимо, усевшись обратно в кресло.

— Жень, ты могла себе представить, что у меня будет такой обчитанный ребенок? — Ольга села на скамейку и закурила.

— Лучше обчитанный, чем обкуренный или обколотый! — немедленно раздалось с балкона.

— Она ещё и подслушивает! — Ольга от возмущения подавилась дымом и закашлялась.

Из дверей появился Палий. Рассеянно обозрел присутствующих и поинтересовался:

— А гражданин начальник уже приехал? Или пока разрешены прогулки по камере?

— Юмор, у тебя, Митька, совершенно отстойный, — укоризненно заметила вышедшая следом Алина. — А майор, действительно, ждать себя заставляет.

Женя вгляделась в неё, пытаясь найти следы переживаний или угрызений совести, но на смуглом, с тонкими чертами лице была лишь легкая озабоченность хозяйки дома, гости которого оказались в не очень приятной ситуации. Впрочем, Алина всегда умела в нужный момент собраться и вести себя так, как надо. В другой ситуации она могла и расслабиться, покапризничать или посклочничать. Но не сейчас. Как и внутри её скульптур, в ней чувствовался жесткий металлический каркас. Остальное могло быть каким угодно — глиняным и мягким, переменчивым и непрочным, каркас выдержит всё. Серое с голубым узором платье из тонкого льна, туфли на высоком каблуке и нить черного жемчуга на шее, темные волосы струятся по плечам. Образцовая дама, принимающая у себя друзей семьи… И что же, все-таки, произошло тогда, почему после злых слов Алины Кристинка не расцарапала её физиономию, а распахнула окно и встала на подоконник в лаборатории бетона и железобетона? Что знали Алина и Надежда? И что знал Вася? И почему, почему убили Вершинина?

— Жень, — тихо позвал её Палий, — ты в порядке?

— В полном, — ответила она, хотя совсем не была в этом уверена.

— А я полночи не спал, все что-то чудилось, то голоса, то двери скрипели… Ты ничего не слышала?

— Нет. Я уснула, как убитая… — ей очень хотелось продолжить фразу и посвятить Митю в ночные события, но на них начала коситься Ольга.

Тут мимо них прошел, шлепая по каменным плитам террасы подошвами, назагоравшийся Гоблин. Ольга немедленно уставилась на его красные, словно пожарная машина, сланцы. Ну что за любопытное создание Ольга — не успокоится теперь, пока не выяснит, чей именно тапок валялся у Жениной кровати. И немедленно заложит их с Борькой. Тут Жене пришла в голову мысль, показавшаяся ей спасительной. Убедившись, что Алина уселась на нижней террасе в тени цветущего олеандра, она, шепнув Палию одними губами:

— Через пару минут зайди ко мне в комнату, — встала и направилась к входу в дом.

— Ты куда? — машинально поинтересовалась Ольга.

— Минералку поищу, что-то жарко стало, — честно сообщила ей Женя, которой действительно хотелось пить.

Пока она искала, где хранятся запасы прохладительных напитков, и выбирала какую банку или бутылку лучше взять с собой, прошло минут пять. Так, что когда она, держа в руках бутылку ледяного «Нарзана» поднялась наверх, Палий с индифферентным выражением лица уже фланировал по коридору. Женя открыла дверь, оглянулась и поманила его за собой. Он мгновенно шмыгнул в комнату и вопросительно уставился на неё.

— Погоди, я хочу пить, — пробормотала она и, отвинтив пробку с зеленой бутылки, наполнила стакан. — Тебе налить?

— Нет, пока не нужно. Что случилось?

— А с чего ты решил, что что-то случилось?

— Да просто ты какая-то не такая, то прожигаешь Алину взглядом насквозь, то на Ольгу злишься. А уж как ты на ноги Гоблина смотрела, это что-то! Никогда не думал, что ты испытываешь интерес к бледным и кривым мужским конечностям.

— Митька, хватит ерунду нести! — расстроилась Женя. Она и не подозревала, что её интересы и эмоции можно прочесть по лицу. — Я тебя не за этим позвала.

— А зачем?

— Затем, что мне нужно, чтобы ты переобулся.

Брови Палия поползли вверх. Женя всё ещё колебалась, посвящать ли его в ночные события полностью, или всё же о кое-чём молчать. Могла быть она уверена, что Алина не с Митей разговаривала ночью по телефону? Не могла. При всем доверии, при всей симпатии — не могла! Потому что кто-то из них, давних и испытанных друзей все-таки ударил Сашку мечом, и кто-то стрелял в Борьку. Ей бы очень не хотелось, чтобы этим кем-то оказался Митя Палий. Но тайну телефонного разговора нужно было сохранить даже от него.

— Митя, ты не поверишь… Для того, чтобы в некотором роде спасти мою репутацию, ты должен надеть вот эти сланцы.

С этими словами он достала пакет и вытряхнула на ковер синие шлепанцы. Палий пожал плечами, и, не говоря ни слова, снял свои мокасины и сунул ноги в тапочки Бориса. Пошевелил пальцами в бежевых хлопчатобумажных носках и уставился в Женю озадаченным взглядом.

— И таким простым макаром можно спасти твою безупречную репутацию?

— Ну, не только мою. Ещё Борькину.

— Не-ет! На Борькину мы не договаривались! Больше мне делать нечего, как заботится о его добром имени! Тем более что я даже не знаю, что вы такое натворили, что теперь о репутации заботитесь.

— Ладно, тогда слушай!

Женя в деталях рассказала о том, что случилось ночью, продемонстрировала арбалетный болт и схитрила только в одном — по её словам, сам Борис спускался за ключом с золотистой биркой. Палий слушал, не перебивая, и всё больше мрачнел. Потом покрутил в руках стрелу и сообщил:

— Тот арбалет, что висел на стене, был заряжен совершенно другим болтом.

— Разве? — удивилась Женя.

— Точно тебе говорю. Тот болт был игровым, с резиновым наконечником. Такая круглая пупочка. А этот — боевой. Я не уверен насчет древка, оно, вроде бы, похоже, но с наконечником я ошибиться не мог, этот — совершенно другой. Я когда-то, ещё в институте, мечтал о луке или арбалете, даже материал подбирал, чтобы самому сделать, но дальше старой автомобильной рессоры дело не пошло. Так что рассматривал Борькин очень внимательно, и даже со стены снимал ненадолго. Довольно прилично сделанная вещь, с хорошим натяжением, килограммов восемьдесят. Из такого боевым болтом точно убить можно.

— А наконечник сложно заменить?

— В принципе, можно. Но тогда у болта сместится центр тяжести, и стрелять им станет сложнее. Хотя, если с близкого расстояния…

— Стреляли почти вплотную, не дальше пяти метров, — Женя поежилась. — Одеяло насквозь пробито в двух местах.

— Ладно, об одеяле потом, — перебил её Палий. — Так что там насчет тапочек?

— Да просто я не хочу, чтобы сейчас помимо всего прочего начались выяснения, что делал Борька у меня в комнате ночью. Мы с ним договорились, что он об этом будет молчать. Но с утра принесло Ольгу, и она увидела этот дурацкий сланец около кровати. Ну и решила, что кто-то у меня ночевал. — Женя говорила, очень сомневаясь, что её слова звучат убедительно.

— То есть ты хочешь, чтобы никто не подозревал, что у вас с Ротманом роман? — рассмеялся Палий. — Ради душевного спокойствия Алины, что ли?

— В том числе! Совершенно не хочется выглядеть в её глазах подлой соперницей, тем более, без всяких оснований.

— Ага, значит, ты хочешь, чтобы я выступил в роли твоего тайного возлюбленного? А основания?! Одни только синие шлепанцы? — возмутился Палий. — Нет уж, милая, если ты решила запудрить Ольге мозги, придется нам с тобой разыграть хотя бы примитивную пародию на адюльтер. Заодно будем надеяться, что слухи об этом невиданном событии услужливые друзья донесут и до Марка — пусть побесится.

— Ох черт, я не подумала о том, что эти слухи донесут заодно и до твоей жены… — ахнула Женя. — Нет, тогда представление отменяется, мне совершенно не хочется быть причиной твоих семейных разборок.

— Какой жены? — до крайности удивился Палий. — Разве Дина не сообщила тебе, что я развелся? А я-то думаю, почему мне никто соболезнования не выражает!

Женя пожала плечами, хотя её тоже удивила скрытность Дины. Обычно при встрече подруги выкладывали все известные им новости о бывших соучениках.

— Она, небось, и про то, что я из Москвы уехал, тоже не сказала? А, ну понятно, она же с моей бывшей — подруги, вот и пытается мою семейную лодку снова на воду спустить. Вне зависимости от моего желания. Представляешь?

— Нет, не представляю, — честно ответила Женя.

— Так что в данный момент ты можешь не заботится о том, что доложат моей жене. Бывшей жене. Давно пора лишить её некоторых иллюзий.

— Ох, Митька, если бы я знала, то точно к тебе бы с этой идеей не сунулась, — мрачно прикусила губу Женя, и чтобы сгладить хоть немного неловкость ситуации, налила ещё стакан «Нарзана», хотя пить ей уже не хотелось.

— Тут, Женька, есть только одна серьезная проблема, — Палий потопал ногами. Сланцы были ему почти впору, только слегка велики, что для шлепанцев вполне допустимо. — Эту обувь не носят с носками.

С этими словами он, ухмыльнувшись, стащил носки и сунул их в карман.

— Ну вот, теперь все в порядке, и мы можем начинать морочить голову Ольге и всем остальным. Пошли?

— Ладно, пошли! Надеюсь, что Борька сдуру не кинется при всех предъявлять претензии на свою обувь.

Женя выглянула в окно и обнаружила, что на террасе никого уже нет. Наверное, собрались где-то в доме. Даже на пляже не осталось ни души, и только желтело забытое кем-то полотенце. Море было все так же безмятежно и лазурно. Сколько продлится этот томительный штиль? Женя вдруг решила, что сегодня обязательно пойдет купаться. Потому что Инга права — море осталось прежним, несмотря ни на что. И пусть неизбежно и непоправимо изменится все остальное, но что-то должно быть в этом мире константой. Пусть — море.

Прежде, чем спуститься вниз, Женя вышла из холла на балкон. Днем тут было даже уютней, чем ночью. Несколько экзотических растений в больших горшках, пара плетеных кресел и стеклянный столик с девственно чистой пепельницей. Инга при её появлении подняла голову и улыбнулась. К удивлению Жени, сегодня она читала «Золотого теленка». На столике лежала стопка разнокалиберных изданий, распечатанный пакетик чипсов и карамелька.

— Приехал следователь, — сообщила Жене Инга. — Загнал всех внутрь.

— А ты почему не пошла? Наверное, скучно сидеть тут и не знать, что происходит.

— Во-первых, мне совсем не скучно, а во-вторых, мама не хочет, чтобы я там под ногами крутилась.

«Ах, ну да, — подумала Женя, — Ольге совсем не желательно, чтобы ребенок слушал воспоминания, в некоторых из которых она выглядит не самым лучшим образом. Особенно те, которые касаются её легкомысленного романа с отцом Инги».

— Ладно, тогда я все же пойду туда, — вздохнула Женя. — Хотя если бы кто-то предложил мне не крутиться там под ногами, я бы не возражала.

Почему-то все оказались в столовой. Наверное, тут было светлее, чем в гостиной, а значит, можно было наблюдать за выражением лиц. Об этом говорило и то, что майор Караваев сел спиной окнам, так, чтобы свет падал на остальных. Женя вошла и остановилась в раздумье, куда бы пристроиться ей. Палий вскочил и придвинул к своему стулу ещё один. Правда, и Гоблин тоже поднялся, но Митя успел раньше.

Майор сидел и неторопливо перебирал какие-то бумаги и фотографии, выложенные из синей пластиковой папки. На некоторые он смотрел с таким интересом, словно видел их в первый раз. Скорее всего, так и было. Женя заметила притулившегося у горки с фарфором незнакомого молодого человека со скучающим выражением лица. У его ног стоял здоровенный кожаный портфель, из тех, которые были в ходу лет тридцать назад.

— Все собрались? — спросил майор, обводя комнату взглядом.

— Кажется да, — кивнул Борис.

Женя и Палий сидели очень удачно, у ближнего к дверям закругления стола, и тоже могли видеть почти всех. Есть положительные стороны в том, чтобы прийти в числе последних.

— А Инга Рыжова? — майор покосился в бумаги.

— Инга? — удивилась Алина. — Зачем ребенку присутствовать при таком… серьезном и не очень приятном разговоре?

— Да просто потому, что мне нужно кое-что уточнить у всех, кто в тот вечер был в доме и рядом с ним. А Инга достаточно взрослая шестнадцатилетняя девушка, так что её свидетельство может нам помочь.

— Она, скорее всего, на балконе, — отозвалась Ольга. — Я схожу и приведу её.

Женя порадовалась за Ольгу — та поняла, что не стоит сейчас спорить и что-то доказывать. Если Караваев решил, что Инга должна быть тут, значит, он всё равно настоит на своем. Пока Ольги не было, Алина спросила, не желает ли кто кофе или сока. Желание высказало сразу несколько человек, и горничная вкатила тележку с чашечками и кофейником, звякнули о фарфор ложечки, и обстановка сразу стала менее напряженной и официальной.

Ольга вернулась. Следом за ней в комнату проскользнула Инга с книгой в руках. Жене вдруг подумалось, что желание девчонки все время прижимать к себе какой-нибудь том похоже на способ иметь какую-то внешнюю поддержку и защиту. Инга, большую часть жизни проводящая с книгами, на подсознательном уровне воспринимает их как друзей и, возможно, гораздо комфортнее чувствует себя, когда книги рядом. А может быть, она просто решила почитать во время скучной взрослой беседы. Она и уселась сбоку у стены, за шкафом. И сразу открыла заложенную пальцем страницу.

— Итак, — тем временем произнес майор, — я бы хотел рассказать вам о том, что мы установили из событий, произошедших перед и во время убийства Вершинина. Предупреждаю сразу, что делаю я это не для того, чтобы держать вас в курсе дела, а только чтобы ещё раз проверить последовательность передвижений и действий всех вас в ту ночь и заполнить некоторые белые пятна.

Кто-то резко стукнул чашкой о блюдце. Дина принялась что-то шептать на ухо Алине. Но, заметив, что на них обращают внимание, смолкла.

— Вначале о самом убийстве. — Майор прокашлялся. — Вершинина, и это подтвердила экспертиза, ударили по голове одним из мечей, висевших у камина. А точнее, тем, что поменьше. После этого меч вымыли в морской воде, удалив все отпечатки пальцев и смыв кровь, и повесили обратно на стену гостиной. Раненый упал в воду, не смог выплыть и захлебнулся. Вот такая последовательность. Время смерти — примерно с часу до трех часов ночи. Скорее всего, два часа или половина третьего.

«Скорее всего, я в это время уже спала» — подумала Женя. — Я знаю только, что около полуночи или чуть позже Сашка разговаривал на пирсе с Алиной. Но знает ли об этом майор? Её мысль зацепилась ещё за что-то, но возможности обдумать это пока не было.

— А теперь начнем по порядку. Ужин начался в семь часов вечера. Присутствовали все, кроме Вершинина. Он приехал последним, около восьми. Очевидно, был голоден, потому что когда примерно в полдевятого все пошли танцевать, он остался в столовой и продолжал ужинать. Кроме него, тут оставался Никита Игоревич Дунаев, да и все остальные время от времени заходили. Так?

Гоблин кивнул. Он сидел, уложив на стол локти, и внимательно слушал Караваева. Прочитать что-либо на его лице было невозможно, но Жене показалось, что он чем-то раздражен, хотя и усиленно это скрывает. Впрочем, спокойных и нераздраженных сейчас в комнате было мало. Разве что парень с портфелем, Палий да сам майор. Остальные сдержанно психовали.

Танцы продолжались примерно до половины одиннадцатого, потом в гостиную подали десерт: фрукты, мороженое и клубнику со сливками, и госпожа Ротман отпустила горничных, всех троих. Они отправились на остановку автобуса и уехали в город. Кондуктор автобуса это подтвердила, в такое позднее время пассажиров было немного. А охрана засвидетельствовала, что больше горничные в ту ночь не возвращались.

Жене показалось, что дверь столовой слегка дрогнула, и раздались тихие удаляющиеся шаги. Или это ей показалось? Хотя было бы странно, если бы горничные не пытались подслушивать.

Около одиннадцати часов вечера танцы закончились, и ещё примерно полчаса все, кроме Инги Рыжовой, оставались в гостиной. Туда пришел и Вершинин. Пинчук и Ротман сняли со стены шпаги, а Дунаев — меч. Шел общий разговор. Инга ушла раньше, ещё до танцев. Она поднялась на балкон и там читала до темноты. Потом пошла к морю и уселась в шезлонге на пирсе. На том, который слева от дома.

— Откуда вы это знаете? — удивилась Инга. — Хотя все так и было.

— Вас видели несколько человек, — ответил Караваев. — До которого часа вы пробыли на пирсе?

— Не знаю, я сидела одна, слушала плеск воды и незаметно уснула. Проснулась потому, что замерзла, и пошла к себе. Мамы ещё не было. На часы я не смотрела, очень хотелось спать.

Наверное, не только Жене пришла в голову мысль о том, что Инге тут довольно одиноко. Скучно общаться с взрослыми людьми, занятыми своими воспоминаниями, неинтересно слушать их разговоры. Лучше читать или сидеть у моря.

— В половине двенадцатого в гостиной никого уже не оставалось. Последним ушли Алина Оскаровна и Ольга Георгиевна. Они собрали стаканы и тарелки, оставшиеся на столиках, и увезли тележку с грязной посудой на кухню.

— Правильно, — кивнула Алина. — Потом мы пошли гулять, вокруг дома и к морю. Мы поднимались на левый пирс, но дошли только до середины. Боря заиграл на гитаре и мы вернулись его слушать.

— Кроме Бориса, на террасе сидели Надежда Федоровна и Василий Игоревич. Евгения Аркадьевна и Дина Станиславовна совершили короткую прогулку и вернулись в дом, чтобы переодеться. Потом Дина Станиславовна встретила Дмитрия Александровича и увела его на балкон для серьезного разговора.

Все завороженно слушали рассказ майора, казавшийся слишком сложным из-за бесконечного упоминания их полных имен и отчеств. Все вместе они звучали странно и непривычно. Дина страдальчески морщилась, а Пинчук от внимания даже рот приоткрыл.

— Никита Игоревич и Вершинин, — тут все напряглись, потому что майор, оказывается, называл по имени и отчеству только живых, — бродили туда-сюда. Причем, почти у всех вас были с собой бутылки с различными спиртными напитками, постепенно уменьшающимися в количестве, так что запоминали вы происходящее все более смутно. Никита Игоревич, в конце концов, уселся на скамейке в кустах, меч он оставил то ли там, то ли ещё раньше. Где — не помнит. Вершинин, видимо, прошел к гаражам, потом вернулся и встретил Евгению Аркадьевну в аллее, слева от дома. Перебросившись с ней парой слов, он вернулся к забору и по тропинке вдоль него спустился к правому пирсу. Там он уселся в шезлонг и стал ждать.

— Кого? — удивленно выпалил Борис.

— Вашу супругу, Борис Михайлович, — внимательно посмотрел на него майор. — Потому что вскоре она тоже пришла туда. И на бутылке, оставшейся там, есть отпечатки её пальцев, причем, поверх отпечатков Вершинина.

— А я и не скрывала, что разговаривала на пирсе с Сашкой, — фыркнула Алина. — Он собирался через месяц лететь в Штаты, и мы договаривались, чтобы он привез оттуда нашего сына. Вовка сейчас гостит в Бостоне у родственников.

«Здорово выкрутилась, — подумала Женя. — Но она не знает, что я слышала их разговор. А может быть, и не я одна. Хотя тогда она скажет, что Сашка был пьян и нес всякую ерунду».

— Так. Вы разговаривали…

— От силы минут десять. Потом я допила коньяк из бутылки, там оставался буквально глоток, и пошла к дому. Навстречу мне, размахивая мечом, брел Вася. Он тоже меня видел.

— Разве? — неподдельно удивился Пинчук. — Черт возьми, ну и набрался же я! Помню, что хотел с кем-то поприкалываться. Но на пирсе нарвался на Вершинина. Он злой был, отобрал у меня меч и вроде даже по шее дал. Но я плохо помню, так что не уверен. Потом я очухался опять на террасе. Борька все ещё пел хором.

— Перед этим Василий Игоревич вытащил меч из вазона с анютиными глазками. Там остался след.

— Да, я видела, как он его оттуда выдирал, — подала голос до того помалкивавшая Надежда. — Но как меч туда попал, не заметила. Просто торчал, его хорошо было видно.

— Итак, около полуночи на правом пирсе находился Вершинин в обществе пустой бутылки и меча. Дальнейшие события выглядят более путано и противоречиво, — продолжил майор. — Алина Оскаровна отправилась на террасу, а затем, по её словам, зашла в гостиную, чтобы проверить, всё ли там в порядке. Выходя из гостиной, она увидела сбегающую вниз Дину Станиславовну.

— Я провела в гостиной около четверти часа, сидела у камина. Всё-таки, я слегка замерзла у моря, — пояснила Алина.

«Ничего ты не замерзла, — подумала Женя. — Просто тебе нужно было успокоить нервы после ссоры с Сашкой».

— Мы с Митей повздорили на балконе. О причине ссоры я сказала вам, Игорь Иванович, вчера, и сегодня не хотелось бы об этом, — вздохнула Дина. — Я разозлилась и выбежала из дома. Да, видела внизу Алину, но разговаривать не хотелось, и я просто кивнула ей. Я пошла налево, там за углом была скамейка, где дрых Никита. Я сидела рядом и курила. Тут появилась Ольга. Для троих сидячих мест было маловато, и мы с ней пересели поближе к Борису. И почти тут же мимо прошел проснувшийся Никита и стал петь.

— Петь? — чуть не хором удивились Алина и Дина.

— Ну, да, он подпевал Боре, — ухмыльнулась Ольга. — Такое не забудешь. Иногда к ним присоединялись Наденька и Вася. Немного погодя пришла Женька. Ах нет, вначале куда-то целеустремленно прошагал Митя Палий. Он, кажется, кого-то искал.

— Стоп! — попросил майор. — Ольга Георгиевна, а где были вы до того, как сели на скамейку?

— Я же говорила вам, Игорь Иванович, я зашла куда-то в глубину парка. И там некоторое время просто сидела. Одна. Мне было дурно, не нужно было так много пить.

— И вы не помните, где это было?

— Вчера я нашла свои окурки на том месте, для этого пришлось поплутать. Это с левой стороны от дома, возле зарослей бамбука.

— А вот и нет! — покачала головой Надежда. — Я там несколько раз в это время проходила. Не могла ты там сидеть.

— Но я сидела! — с абсолютной искренностью воскликнула Ольга. — Ты могла меня не заметить!

— Не могла, я там все время крутилась, там фонарик горит и все прекрасно видно. Вот Митьку я хорошо рассмотрела, он восседал на альпийской горке и что-то втолковывал одной из Алининых скульптурок. Там, кажется, чертенок стоит наверху.

— А почему я тебя не видел? — удивился Палий. — Хотя перед этим я чего-то там хлебнул, и мне как-то без разницы было, кто и где разгуливает.

Тут только до Жени дошло, чего добивался Караваев. Он хотел, чтобы они сами подробно и последовательно рассказали, кто и где был во время убийства. Пусть тех, кто солгал или просто не сказал о чем-то, изобличат их же друзья. К чему это могло привести? Ей стало неуютно. Ребята, похоже, вошли в азарт, и каждый старался поправить другого. Кто-то делал это с удовольствием, кто-то в силу обстоятельств, но метод срабатывал. Цепочка складывалась звено за звеном. Вот уже и Ольга мрачно поджала губы. Видно было, что она пытается сообразить, что ей сказать. Наверняка до неё дошло то же самое, что и до Жени.

— Ты меня не видел, потому что я в тень отошла, — пояснила Надежда. — Ты так был увлечен чертенком и собственной меланхолией, что мешать тебе совершенно не хотелось.

— Ага, — жизнерадостно подтвердил Палий. — У меня было какое-то на редкость самоуглубленное состояние. Но Ольги там поблизости я тоже вроде бы не видел.

— Вроде бы, или не видел? — огрызнулась Ольга.

— Не видел. Даже если ты там была. Надю я же не заметил, хотя она усиленно подглядывала, кого я жду на этой горке. Кстати, надо бы хоть пойти посмотреть, что это за место. А то у меня сохранились весьма мистические воспоминания.

Похоже, Митя тоже понял тактику Караваева и теперь старался несколько сбить уж больно разоблачительную направленность разговора. Но Ольга не дала ему это сделать. Она как-то сникла и пробормотала:

— Ну, ладно. Была я там, на пирсе. С Сашкой разговаривала. Только когда я уходила, он жив-здоров был. Хотя, как я могу это доказать, ума не приложу.

Больше всех удивилась Алина. Но тут же постаралась придать лицу равнодушное выражение. Хотя в этом она переиграла. Потому что притихли и уставились на Ольгу все. Даже Инга перестала читать или делать вид, что читает и, прищурившись, посмотрела сбоку на мать. Потом опустила голову. Было заметно, что ей неприятно.

— Когда я поняла, что общалась с Сашкой одной из последних, то мне просто дурно стало, — торопилась Ольга. — Мы с ним должны были поговорить на следующий день, но мне не терпелось. И когда Вася вернулся и сказал, что Вершинин восседает на пирсе, я туда пошла.

— А как ты прошла, что тебя никто не видел? — удивился Вася.

— Я обошла дом, потом через двор вышла на дорожку, она узкая и ведет вниз. Я её все время теряла. Но потом сразу вышла почти к самому пирсу.

По словам Ольги выходило, что она где-то в середине пересекла ту аллею, где Женя встретила Вершинина. Странно, что она эту дорожку не заметила. Или просто просмотрела?

— Ну что вы все так на меня уставились!? Вершинин приехал сюда, чтобы договориться со мной о закупке партии бытовой техники. Я ему скидки обещала. У меня и счета-фактуры с собой, могу показать, если не верите!

— Оль, успокойся, — попросила Дина. — Тебя никто ни в чем не обвиняет.

— Не обвиняет?! — внезапно заорала на неё Ольга. — Да ты посмотри на их довольные физиономии! Они же рады-радешеньки, что можно на меня свалить это убийство!

— Оля, ты преувеличиваешь, — попытался успокоить её Борис, но Ольга вскочила и бросилась вон из комнаты. Скрипнула оставшаяся открытой дверь.

Почти все смотрели куда-то вниз — на свои руки, на стол. Кто-то смотрел на противоположную стену. Почти никто не смотрел на остальных.

— Она сейчас вернется. Не нужно за ней ходить, — тихо произнесла Инга.

— Я забыл сказать вам, — помедлив, сказал Караваев, — что эксперты установили, что рост убийцы не менее ста семидесяти пяти сантиметров.

— А рост Ольги — сто шестьдесят два, я точно знаю! — воскликнула Алина.

— А как могли определить рост того, кто ударил? — в голосе Васи звучало сомнение.

— По углу, с которым был нанесен рубящий удар. Его направление говорит о том, что ударявший был не ниже Вершинина, — подал голос парень с портфелем.

«Ничего этот майор не забыл сказать о росте убийцы, — думала между тем Женя. — Он специально молчал об этом, играя в свою игру».

— А если Сашка в этот момент сидел? — в голосе Дины звучало сомнение.

— Ели бы сидел, то удар наносился бы сверху, и направление его было бы совсем другим. А если бы сидел и нападавший, то он и вовсе не смог бы нанести такой удар, потому что эти кресла устроены определенным образом, и замах был бы иным. Всё это проверено в лабораторных условиях.

— Ну ничего себе, — присвистнул Вася. Никогда бы не подумал, что такое действительно делают. Думал — только в книгах.

— Ну, это совсем не сложная экспертиза, — улыбнулся молодой человек. — Один удар, абсолютно четкое определение его направления.

— И под подозрением опять все, кроме разве что Ольги и Женьки, — констатировал дотошный Пинчук. — У Жени рост ещё меньше, чем у Ольги. Зато мужики у нас все рослые, я, похоже, ниже всех, и то почти сто восемьдесят набираю.

— Ну, женщина тоже могла быть на высоких каблуках, или встать на что-то, — заявила Надежда.

— Не на что там встать, — отрезал Борис. — Разве что на причальную тумбу, но она высотой сантиметров семьдесят. Остаются шезлонги, но это бред, устоять на такой легкой и кривой штуке может разве что циркач.

— По поводу каблуков мы проверяли. В тот вечер Ольга Георгиевна была в туфлях на небольшом каблуке, Евгения Аркадьевна — в босоножках вообще без каблуков. Остались следы в аллее, там, где она сидела на скамейке, — подлил масла в огонь майор.

— Зато я была на шпильках, — задумчиво пробормотала Алина.

— И я тоже, — проявила солидарность Дина. — До того, как переобулась. Хотя я могла и так, у меня как раз метр семьдесят пять. Да и желание стукнуть чем-нибудь Вершинина по башке у меня давно было.

— Динка, ты чего? — изумился Палий. — Решила эксгибиционизмом заняться? Громоотводик ты наш…

Действительно, с Сашкой у Дины Марцевич были давние счеты. Конечно, на убийство они не тянули, да и историю эту знали абсолютно все в их компании. История была мерзкая, из-за неё в своё время Борька Вершинину едва челюсть не сломал. Произошла она на третьем курсе, в новогоднюю ночь, когда они все вместе собрались на Васькиной даче.

Снег шел до этого три дня и завалил все, что мог, тропинку к дому пришлось чистить в поте лица, да и дверь откапывали. Расположились внизу, где довольно быстро удалось растопить печку. Комнаты на втором этаже прогревались медленно, и пока туда мало кто рискнул сунуть нос.

Ребята по пояс в снегу отправились в лес и приволокли первую попавшуюся чахлую сосенку из подроста. Сосенку установили в ведро и нарядили снежинками из салфеток, коллекцией сигаретных пачек, любовно собранной Васькой ещё в школьные годы, и заранее купленным серпантином. И стол накрыли — каждый притащил с собой по пакету еды и выпивки. Женя уговорила посидеть с Сенькой свекровь, а Ольга отвезла маленькую Ингу к своим родителям, так что можно было спокойно отдыхать. Вася подкидывал полешки в раскалившуюся печь, и вскоре изморозь на окнах потекла слезами по стеклу. Стало даже жарко. Девушки сбросили, наконец, теплые кофты и свитера, чтобы встретить Новый год, как и положено, в нарядных платьях.

Когда уже отзвенели куранты, и было выпито и сказано много всякого, сумбурного и радостного, Дина, краснея, сообщила, что через месяц выходит замуж. Все одобрительно заорали, кинулись поздравлять, налили ещё шампанского, чтобы поднять тост за предстоящую свадьбу, за невесту, за пока ещё малознакомого им жениха Лёню.

Постепенно все начали уставать, и часам к четырем кое-кто уже клевал носом, особенно проведшая ночь накануне в поезде Ольга и Дина, явно выпившая больше своей обычной мизерной нормы. Васька увел их наверх и уложил спать в уже более-менее теплые постели. Остальные продолжали валять дурака, петь под гитару и пытаться танцевать на щелястом полу. Алина с Борькой нахально целовались на диване, горели разнокалиберные свечи, старенький магнитофон надрывался какой-то попсой. Если бы магнитофон не подавился пленкой, они бы могли ничего не услышать, но во внезапно наступившей тишине сверху раздался приглушенный шум, грохот и мычание. Марк с Борисом переглянулись и ринулись вверх по крутой лестнице. Митя полез следом за ними за ними, велев встревоженным девушкам оставаться внизу.

Прошла пара минут, и сверху быстро спустился Сашка Вершинин. По его скуле расплывалось багрово-красное пятно. Ни слова не говоря, он оделся, схватил шапку и, хлопнув дверью, ушел. Женя вместе с Кристиной поднялись наверх. Дина рыдала, забившись в угол кровати. Парни топтались около неё, не зная, что делать. Девушки быстренько вытолкали их из комнаты и принялись успокаивать зареванную подругу. Всхлипывая, она рассказала, что когда она спала, пришел Вершинин, зажал ей рот и попытался сорвать с неё платье. Она брыкалась изо всех сил и ногой зацепила стоявший у кровати стул. Шум от его падения они и услышали.

Примерно с полгода Сашку игнорировали, но потом ему каким-то образом удалось свести все случившееся к дурацкой шутке, и все предпочли забыть об этом инциденте. Но Дина не забыла. Уж она-то знала, что Сашка тогда был настроен совершенно серьезно, хотя и изрядно пьян.

И вот сейчас она напомнила об этой неприятной истории. Зачем?

— Итак, — непреклонно, словно радиодинамик, продолжил Караваев, — мы с вами выяснили, что в ту ночь на пирсе рядом с Вершининым побывало довольно много народа. Сначала Алина Станиславовна, потом Василий Игоревич, вслед за ним Ольга Георгиевна. Но после общения с ними Александр Петрович всё ещё оставался жив, здоров и даже не слишком пьян, поскольку спиртное у него закончилось, а пополнять запасы он не стремился. Или стремился, но ему было лень. Он сидел в шезлонге и в его руках или где-то рядом был меч, будущее орудие его убийства.

«Бог мой, какой дешевый мелодраматизм, — подумал Палий и прикрыл глаза для того, чтобы не видеть Игоря Ивановича, а только слушать изрекаемые им сведения. Почему Караваев так не нравился ему, Палий точно сформулировать не мог. Но излишняя декоративность майора и желание заставить его друзей играть друг против друга вызывали в нем какое-то физическое отвращение. — И ещё эти сигареты-лайт. Гадость!»

В оставшуюся распахнутой дверь вошла Ольга и, буркнув: «Простите», прошла на своё место.

— По времени, это получается около часа или половины второго ночи, — как ни в чем ни бывало, продолжал Караваев, — вы все были уже достаточно уставшими, а кроме того, алкоголь сыграл свою роль. Кто-то уже отправился спать, — тут он взглянул на Женю, — кто-то бродил по парку, то встречаясь, то расходясь с другими. Борис Михайлович почти все время сидел на террасе, и заходил только в дом, чтобы что-то принести. Алина Оскаровна сходила к сторожке у ворот и предупредила охранников, что завтра горничные должны приехать раньше, чем обычно.

— Мне просто хотелось пройтись, — пояснила Алина, хотя никто ни о чем её не спрашивал.

— Надежда Федоровна кого-то упорно поджидала в аллее слева от дома, стараясь никому не попадаться на глаза и то и дело возвращаясь к дому. Кого вы, кстати ждали?

Надежда откровенно вздрогнула. Гоблин с интересом уставился на неё и громко хмыкнул. Такое проявление эмоций для него было весьма странным. Надя с ненавистью посмотрела на Никиту.

— Я ждала Вершинина, — нехотя проговорила она. — Он обещал встретиться со мной, чтобы уладить некоторые мои проблемы.

— Проблемы раздела имущества при разводе, насколько я понимаю? — почти иронично поинтересовался Караваев. — Вы ведь хотели именно этого? Ваш пока ещё супруг слишком богат и слишком предусмотрителен, чтобы вы в одиночку могли справиться с проблемой, как заставить его поделиться с вами капиталом.

— Да идите вы к черту! — грубо ответила Надежда, и молодой человек, притихший у горки с мейсенскими пастушками из дорогого фарфора, напрягся. — Это мои проблемы, и они вас не касаются!

— Ошибаетесь, — холодно заметил Караваев. — В кармане убитого был найден обрывок вашей записки. Вы, конечно, надеялись, что надпись, сделанную гелевой ручкой, размыло водой. Именно поэтому умолчали вчера о ней.

— А вы меня спрашивали? — так же грубо парировала Надежда. — Я ждала его, он не пришел. Теперь понятно почему. Ничего, переживем!

— А то, что нам известно, что вы возвращались в свою комнату за другой заколкой, вы тоже переживете? Кстати, та, потерянная, приобщена к делу в качестве вещественного доказательства.

В очередной раз воцарилась гробовая тишина. Надежда машинально поднесла руку к изящному металлическому зажиму, удерживающему её пышные рыжие волосы у виска. Без заколки они бы падали на лицо. Реакция у неё была прекрасная. Она поняла, что милиция нашла где-то заколку. Больше никто из присутствующих в доме женщин ими не пользовался. У Жени и Ольги были стрижки, а Алина, Дина и Инга волосы ничем не закалывали. Правда, Алина иногда собирала волосы под изящный ажурный колпачок, закрепляя его длинной шпилькой с граненым серебряным шариком, но это была явно не та заколка.

— Почему я должен заставлять вас по очереди признаваться, что вы там были ночью? — устало спросил Караваев.

— Потому что его убила не я, — отчеканила Надежда. Её волнение выдавали побелевшие костяшки сжатых кулаков. — Он нужен был мне живым. Он мог заставить моего благоверного раскошелиться. По крайней мере, после развода отдать мне модельное агентство, в которое я столько сил вложила. Но каким образом — не скажу, потому что хочу попробовать сама это провернуть, раз уж кто-то из моих друзей решил, что Сашке понравится плавать в море с пробитой башкой.

— Наденька в своем репертуаре! — бросила в пространство Ольга. — Знала, что это сделала не я, но все равно пыталась спихнуть на подругу.

— Ничего я не спихивала. Я и общалась-то с Сашкой минут пять. Он был не в духе, пообещал подумать и сказать завтра, будет ли он что-то делать.

— А ты, подруга, не шантажировать ли собственного муженька собралась? — проницательно спросила Ольга. — Небось, самой страшновато, а Сашка как раз годился для таких грязных делишек.

— А вот это, дорогая, не твое дело! — отрезала Надежда.

— У меня предложение на этом пока закончить наш увлекательный разговор и продолжить его немного позже, — неожиданно предложил Караваев. — Вы все устали и наверняка проголодались, ведь обеденное время уже давно миновало.

Алина немедленно сорвалась с места и быстро вышла из комнаты, чтобы распорядиться подавать обед. Хотя какой это обед, почти ужин. Скоро пять часов. Мужчины начали вставать, нашаривая в карманах сигареты и зажигалки. Странно, что раньше никто даже не заикнулся о перекуре. Палий подмигнул Жене и поманил её за собой. Они вышли на террасу. Но не успела она прикурить, как выскочил Борис и с круглыми глазами шепнул ей в ухо:

— Где болт?

— У меня лежит, — так же конфиденциально буркнула она. И тут до неё дошло. Очевидно, Борька собрался рассказать майору о ночном покушении. И то, что болт у неё, может изобличить их заговор.

— Сейчас я его подкину в твою комнату! — сообразила она. Тащить и отдавать болт при всех несомненно было глупо.

— Как подкинешь?

— В окно! Ты его не закрыл?

— Нет, я его вообще не закрываю летом. Ладно, ты подкидывай и потом сразу подашь мне знак. Я тогда этого мента озадачу. Быстрее давай, пока он не уехал!

Женя, сунув сигарету невозмутимо пускавшему в безоблачное небо дым Палию, шмыгнула в дом. В своей комнате она задумалась о том, как пронести незаметно болт, он был довольно велик — в кулаке не спрячешь, а с сумкой или пакетом она будет выглядеть довольно странно. Свернуть газету трубочкой?

В конце концов, она просто надела на сарафан легкий белый пиджак с короткими рукавами и большими карманами. Болт как раз поместился по диагонали в один из них. Потом, беззаботно напевая, спустилась вниз. Никто не обращал на неё внимания. Она прошлась по террасе, держа руки в карманах, и, оглянувшись, не смотрит ли кто, свернула за угол. Окно Борькиной комнаты она нашла моментально. Старательно обтерла подолом сарафана болт, чтобы уничтожить свои отпечатки пальцев, и швырнула его на кровать. Правда, слегка промазала, и болт шлепнулся рядом, на ковер. Но и так сойдет.

Расправив сарафан и ещё поозиравшись для конспирации, Женя обошла вокруг дома. Её маневры заметил только Палий. Он все так же курил в обществе мрачного некурящего Васи. Вася чесал затылок и чем-то возмущался. Как поняла Женя, он возмущался как скрытностью друзей, в особенности подруг, так и коварством майора, то бишь советника прокуратуры, Караваева, расколовшего их хитрости.

— Нет, ну ты представляешь, я думал, они с нами пообщаться приехали, а они, оказывается, хотели только с Сашкой о своих делах столковаться! — сопел обиженный Вася.

— Вася, женщины — существа рациональные. Почему бы им не совместить желание лицезреть твою незабвенную физиономию с необходимостью о чем-то столковаться с Вершининым? — размеренно отвечал Палий, а сам косился на Женю, и в глазах его был вопрос. — И вообще, все уже наверняка за столом сидят, щи кушают. Пошли и мы?

За столом и вправду сидели уже все. Вместо щей была чудесная окрошка, и закуски, и свежая зелень, взглянув на которую Женя тут же вспомнила Вершинина, жадно поедающего петрушку и листья кресс-салата. Как ни странно, есть не хотелось совершенно, и она вяло шевелила ложкой в тарелке, гоняя островки сметаны и выбирая кусочки мяса. Все были молчаливы, и редкие фразы, которыми приходилось обмениваться, оставляли после себя пустоту и напряженность. Возможно, этому способствовало присутствие за столом Игоря Ивановича Караваева и молодого человека, припрятавшего куда-то свой антикварный портфель. Но даже если бы их не было, вряд ли обстановка была бы более теплой.

Конечно, их компания всегда была не сахар, ссоры, конфликты и разборки случались и раньше. И характеры у всех были — не дай бог. Но почему-то их тянуло друг к другу. И терпели друг друга, и старались не обращать внимания на взбрыки то одного, то другого. Конечно, прошло уже тринадцать лет с того дня, как они расстались. Тринадцать, несчастливое число… За тринадцать лет они изменились, стали жестче и одновременно ранимей. Друг друга из вида не теряли, хотели сохранить былую привязанность и дружбу. Но не слишком ли они стали разными?

Подали второе, и Женя с облегчением отодвинула оставшуюся почти полной тарелку, с окрошкой и принялась ковырять отбивную.

— А ну ешь немедленно! — прошипел сидящий рядом Палий. Женя вздрогнула и невольно улыбнулась.

Борис жевал мясо с непроницаемым выражением лица. Только усы шевелились, словно существуя отдельно от его лица и живя своей загадочной жизнью. На всякий случай Женя тихонько кивнула ему, и получила в ответ такой же незаметный кивок. Интересно, он уже выложил майору историю про выстрел из арбалета, или нет? Если выложил, то наверняка Караваев после обеда-ужина организует розыски этого экзотического и опасного оружия. Во всяком случае, Женя бы именно так и поступила.

А куда бы она сама спрятала такую громоздкую штуку, как арбалет? Ну уж точно, не в ящик туалетного столика! Его вообще нельзя прятать в своей комнате, могут найти, и тогда не отвертишься. Если хочешь кого-то подставить, то лучше всего спрятать оружие в его комнате. Например, сунуть на верхнюю полку шкафа, снизу не видно, что там лежит. А если стрелявший намеревается-таки реализовать свои подлые планы, то лучше всего спрятать арбалет где-то, где его трудно найти и одновременно невозможно понять, кто именно его там оставил. И тогда в любой момент можно достать оружие и повторить попытку.

«У меня начинается паранойя, — подумала Женя. — Я подозреваю всех, ставлю себя на место убийцы и совсем не думаю о том, что меня саму могут заподозрить. Например, в том, что вместо того, чтобы лечь спать, я прокралась на пирс и убила Сашку. Наверняка майор не просто так оборвал сегодняшнюю моральную экзекуцию. Он профессионал, а мы дилетанты, и мы все время забываем о том, что у него могут быть в рукаве самые неожиданные для нас карты. Он играет с нами, словно кошка с мышью, заставляет всех нервничать, а потом, доведя до полудохлого состояния, отпускает на время. И чем это может закончиться?»

Она примерно представляла, чем. Вчера они ещё старались относиться друг к другу бережно. Сегодня кое-что изменилось. Сама ситуация теперь напоминает цепную реакцию, почти неуправляемый процесс.

Женя поморщилась и машинально выпила налитый кем в её стакан яблочный сок.

— Молодец! — так же тихо шепнул Палий, и она обнаружила, что незаметно для себя съела и кусок свинины, и тушеные овощи. Причем, съела, так и не почувствовав их вкуса. Огорчительно, ведь наверняка было вкусно.

Внезапно ей захотелось вырваться из этого мира сверкающей посуды и крахмальных салфеток, звяканья приборов и витающего в воздухе напряжения. Просто уйти куда-нибудь и посидеть среди пятнистых стволов платанов, обвитых цепкими мелколистными лианами, просто думать, а ещё лучше — бездумно таращиться на листья и цветы. Хоть немного забыть о том, что рядом сидит кто-то, кто тогда незаметно проскользнул на пирс. Кстати, это вопрос: как ему или ей это удалось. Женя поняла, что бездумности ей сегодня не видать, как собственных ушей.

— Спасибо! — вставая из-за стола, вежливо поблагодарила она Алину, и та ответила ей машинальной вежливой улыбкой. — Было очень вкусно.

— Да, было просто восхитительно, — поддержал Палий и тоже встал. Ольга проводила задумчивым взглядом его синие шлепанцы.

На крыльце Женя остановилась с таким видом, словно не знала, куда ей идти. Ах да, она хотела уединения. Но вначале нужно кое-что проверить. Она спустилась на нижнюю террасу. Всего их было три — верхняя, самая просторная, обрамленная балюстрадой, именно там они большей частью и проводили время. Эта терраса опоясывала дом с двух сторон, а с третьей переходила в заросли кустарника. Вторая терраса была гораздо меньше, просто полукруглая площадка, украшенная двумя вазонами с какими-то ампельными цветочками. Третья терраса была, собственно, уже частью пляжа, только вымощена плиткой. Тут стояли две скамейки. И дальше шла уже галька. Теперь Жене стало понятно, почему почти никого из ходивших той ночью на правый пирс не заметили остальные — справа деревья выступали довольной мощной купой вперед, гораздо дальше, чем слева. Именно они перекрывали обзор, и если не смотреть специально, то человека, за пару мгновений промелькнувшего за деревьями, и не заметишь.

— Да, прошмыгнуть незаметно тут раз плюнуть, — задумчиво произнес за её спиной Палий. — Слева обзор куда лучше.

— Митька, ты зачем таскаешься за мной хвостом? — рассердилась Женя.

— Так я это… тапочки прогуливаю. Ольга, кстати, их уже засекла. Может мне уже можно нормальную обувь носить, а не эти сандалетки? А то по пяткам сильно шлепают.

— Если Ольга засекла, то можно. Хотя не такая уж большая жертва — потерпеть хлопанье по пяткам. Мить, ты не видел, Борька с майором никуда не удалялись для беседы тет-а-тет?

— Не замечал, хотя я и не следил ни за одним, ни за другим. Меня вот, к примеру, сейчас куда больше интересует, кто и что ещё слышал, видел и делал в ту ночь. Слишком многого, оказывается, мы не заметили. — Палий уставился на Женю с таким видом, словно именно она и должна сейчас же выложить ему все сакральные знания.

— Митя, мне бы очень не хотелось и дальше узнавать что-то новое. Я понимаю, что никуда не деться. Но как бы хорошо было остановиться и не делать шаг дальше… Мы не выберемся из этой истории без потерь. Все.

— Я знаю. Хочешь, сходим погуляем. Нужно же хотя бы попробовать рассмотреть тут что-то при свете дня. Я бы хотел разыскать чертенка с арбузом, — предложил Палий, незаметно оглядываясь. На них с интересом пялилось сразу несколько человек, с террасы и из окон дома. — Заодно укрепим публику в мысли, что у нас с тобой весьма романтические отношения. Пусть хоть немного отвлекутся.

— Пошли, филантроп! — рассмеялась Женя, — только вначале посмотрим, что тут.

С этими словами, она свернула направо и пошла вдоль деревьев, спотыкаясь на особо крупных камнях, которых тут почему-то было множество. Кое-где растительность от пляжа отделялась импровизированными стеночками, сложенными опять-таки из камней, но в основном граница была чисто условной, и её то тут то там уже нарушили кустарник и ползучие травы, старающиеся отвоевать как можно больше пространства. В кроне прошелестела и истерично вскрикнула птица. Наконец Жене удалось рассмотреть просвет в зеленой массе, и она свернула на узкую тропку, уходящую вверх.

— Вот где Ольга спустилась к пирсу, — сообщила она Палию, не отстающему от неё ни на шаг. — Действительно, заметить сложно.

Они вскарабкались по склону, который вскоре стал более пологим, и вышли на ту самую аллею, где Женя повстречала ночью Вершинина. Это действительно была самая настоящая аллея. Если остальная растительность создавала впечатление просто части сохранившегося южного леса или запущенного старого парка, то тут была заметна рука садовника, когда-то подравнивавшего кусты, подсаживавшего деревья и посыпавшего дорожку мелким щебнем с песком. Но это было наверняка довольно давно — кое-где сквозь песок проступала утоптанная земля, а ровненькие ряды кустарника непомерно разрослись, пытаясь урвать побольше солнечного света.

Чуть подальше виднелась решетчатая беседка, увитая диким хмелем. Но Женя решила не отдыхать, а отправилась дальше по тропинке. Несколько раз та почти исчезала, и приходилось раздвигать ветки, чтобы понять, где она продолжается. Мохнатая зверушка сверкнула глазками, молнией взлетела на ствол старого дерева и там сердито зацокала.

— Мить, смотри, белка!

Беличьи нервы не выдержали, и она помчалась выше по стволу и исчезла среди листвы, сверху полетела какая-то шелуха. Женя засмеялась и подобрала с тропинки здоровенную шишку южной сосны. Да, на юге быть белкой значительно проще — вон какие запасы продовольствия всего в одной шишке!

Тропинка закончилась, как и говорила Ольга, у нескольких основательных кирпичных построек. Это был хозяйственный двор, отделенный от парадного двора, решетчатым забором и кустами барбариса. Дорожка упиралась в приоткрытую калитку, и он прошли в неё. В раскрытые гаражные двери были видны машины, под одной из которых кто-то ковырялся. Из смотровой ямы доносился громкий фальшивый свист. Из других дверей вышел парень в засаленном комбинезоне, и Женя узнала Пашу, который привез её с вокзала. Тот тоже её узнал и приветственно помахал издали рукой.

— Эй, парень! — окликнул его Палий. — Тут есть мастерская?

— Есть, конечно, — отозвался Паша. — Куда ж без неё. А вам что, отремонтировать что-то нужно? Так давайте, все равно сейчас бездельничаем.

— Да нет, просто хотел глянуть, что за оборудование. Токарный станок есть?

— Есть. Правда старенький, но на ходу. Так что если что нужно выточить, вы только скажите. А если только глянуть, то это тут.

С этими словами, он повел их к ближайшему к ним домику и распахнул дверь. Внутри было сумрачно, но когда вспыхнул свет, Женя увидела несколько станков, металлические шкафы с инструментами и оббитую эмалированную раковину в углу. Из крана мерно капала вода. Палий осмотрелся, сделал несколько шагов и осмотрел один станок.

— А кто на нем работает?

— Да все, походу. Трое нас тут, при машинах, да ещё Сан Саныч, он за домом присматривает — водопровод, отопление, электричество. Мастер на все руки. Только сейчас его нет, радикулит прихватил.

— В последние дни никто чужой тут не болтался? Ну, не просился что-то смастерить? — Палий расспрашивал, не глядя на Павла, его глаза шарили по сторонам и, наконец, остановились на большом ящике с металлической стружкой.

— Днем — нет, — пожал плечами парень. — Но вот сегодня пришлось за кем-то убирать. Пришел утром, а тут стружка валяется. Вчера, когда уходил, ничего, такого не было. И ещё вот, — он поднял с пола кусок толстой арматуры. — Вроде бы рубил его кто-то. Вытащил с полки, отрубил и бросил.

Палий взял в руки толстый прут и показал его Жене. Она молча кивнула, сообразив, наконец, зачем Мите понадобилось заходить в мастерскую. Похоже, что именно тут кто-то прошлой ночью сделал новый наконечник для болта, которым тут же постарался убить Бориса. И хорошо, если один. Что, если у него их несколько?

— Спасибо за наблюдательность, — поблагодарил Палий Павла. — Ты только вот что, не выбрасывай ни эту железку, ни стружку. Договорились? И лучше бы никто к токарному станку пока не прикасался. Сможешь?

— Попробую, — почесал тот в затылке. — Ребят я предупрежу. А в чем дело, собственно?

— Да так… есть некоторые мысли. А замок тут на двери отсутствует как принцип?

— А от кого запирать — заборище кругом, на воротах охрана. Нет, конечно, когда тут зимой безлюдно, запираем на навесной. Все равно сторожу за всем не уследить, хоть и собаки. А летом — запирать не от кого, так прикрываем.

Все вместе они вышли из мастерской. Ослепительное солнце клонилось к закату, уже почти садясь за гору. Жене хотелось выбраться за ограду и, перейдя шоссе, побродить по склонам, поросшим тисом и сосной. Но сейчас это было невозможно. Пролетел вертолет, заложив легкомысленный вираж над побережьем. Она спохватилась, что застыла столбом в то время, как Митя уже шагал к распахнутым воротам, и поспешила за ним вслед.

Каменный забор, каменная сторожка и всё те же могучие ворота и калитка из металлической вязи. Запертые. Навстречу им вышел круглолицый крепыш в камуфляжных шортах и полосатой майке. Палий что-то спросил у него, тот в ответ несколько раз помотал головой и улыбнулся. Потом указал рукой на что-то вверху ворот и кивнул. Короткий разговор закончился, пока Женя смогла хоть что-то из него расслышать. Крепыш ещё раз широко улыбнулся, вскинул два пальца к виску, шутливо отдавая честь, и исчез за дверью сторожки. Палий обернулся в Жене.

— Ночью они ничего не слышали, что, впрочем, не удивительно — отсюда до мастерской довольно далеко. И если кто-то там работал, заметить это отсюда практически невозможно, окна мастерской выходят на другую сторону, и свет в них ночью не виден.

— А что там такое над воротами? — с любопытством спросила Женя.

— Камера теленаблюдения. К сожалению, тут она всего одна. Поскупился Борька! Хотя можно и так почти не сомневаться, что никто сюда со стороны не лез, свои сработали. Умельцы! Или, скорее, умелец. Ну что, пойдем дальше?

— Митя, а сколько времени нужно, чтобы изготовить такой вот наконечник? — спросила Женя, торопясь побыстрее миновать неудобную для хождения брусчатку.

— Ну, для мастака и десяти минут, думаю, достаточно. А если просто человечек, со станком знакомый, то полчаса на все про все с лихвой уйдет.

— А не знаешь, кто из наших умеет со станком обращаться?

— Ну откуда мне знать?.. Я вот, к примеру, могу, — усмехнулся Палий. — Знаю, что Борька когда-то на заводе работал, ещё до института. А кто ещё… Поди, догадайся. Дело ведь даже не в этом. Я все время думаю, что если Сашка Вершинин вызывал у многих нехорошие чувства, то кто мог так же ненавидеть и Ротмана? Борис ведь, в сущности, довольно безобидный тип…

Женю так и подмывало намекнуть Палию, что иногда даже самые безобидные типы каким-то образом умудряются мешать собственным женам. Но как это сделать, чтобы не заронить в нем подозрения о своей осведомленности к причастности Алины к покушению на Бориса, она не знала. И вместо этого сказала:

— Жаль, что фонтан не работает. Хотелось бы посмотреть.

Действительно, фонтан был красив — фигурные бортики круглого бассейна из серого гранита и фигура печально опустившего крылья лебедя на таких же серых камнях в центре. Потемневшая от времени птица уже начла обрастать травинками, выросшими в забитых грязью углублениях металла, и это придавало ей какой-то сверхъестественный вид.

— Наверное, у Бориса руки до него ещё не дошли. Тут ещё много чего сделать нужно на участке. Мог бы и субботник организовать, раз отдых у нас не очень весёлый получается, — хмыкнул Палий, рассматривая трещину в дне бассейна.

Они прошли вдоль забора, монументальной стеной отделяющего территорию от дороги, и обогнули вольеры, в которых бегали с виду совершенно неагрессивные и изрядно соскучившиеся собаки. Песчаная дорожка, обсаженная растениями, удивительно напоминающими гигантские лопухи, но со светло-зеленными листьями, вела их по прихотливой траектории, извиваясь между лежащими то тут, то там валунами и какими-то корягами.

— Сад камней, — догадалась Женя. — Японско-российский вариант. Хотя вот тот бамбук весьма живописен, и я не прочь здесь посидеть и углубиться в созерцание прекрасного. Или чем там нужно заниматься в подобных местах?

— В подобных местах нужно курить и думать о карме, — провозгласил Палий. — Давай-ка и вправду посидим немного, посозерцаем. Нам ещё чертенка искать.

— Интересно, откуда майор узнал про Надеждины планы с разводом? — усаживаясь на поросшее мхом бревно, спросила Женя. — Как-то он слишком шустро справки навел.

— А что ты удивляешься? Милиция не всегда такая нерасторопная и тупая, как мы считаем. Наверняка по нашим данным проверка тоже проводится, чем да как мы живем. Надежда, по моим сведениям, сейчас обитает хоть и в областном центре, но в небольшом, там наверняка последние сплетни о состоятельных гражданах на слуху у всех. Вот оттуда и прислали быстренько сообщение о её намечающемся разводе. Сама же слышала, что Караваев о её муже сказал, что тот богат.

— Да, Наденька своего никогда не упустит. И будет биться за него до последнего.

— Злая ты. Женька! — засмеялся Палий. — Мне вот Надю всегда жалко было. Она из-за своего дурацкого характера все время мучилась.

— Она мучилась? Никогда не поверю!

— Мучилась, мучилась. Воспитывали девчонку таким образом, что она себя считала пупом земли, могла хамить всем, не задумываясь, всегда имела возможность получить то, что хотела. Ну и продолжала это делать и когда выросла. Только теперь её выходки терпеть не собирались и частенько давали за них по ушам.

— Митька, ты всему на свете можешь найти оправдание? Ну не поверю я, чтобы взрослый человек не понимал, что творит! А если она понимала, то почему продолжала вести себя, как капризная и злая первоклассница?

— Да не собираюсь я её оправдывать! Правда, не собираюсь. Просто у моей мамы был похожий характер, и я видел, как она мучается от этого, а гордость не позволяла идти на попятную. В общем, сложно все это. Так же, как и Сашкина поганая натура. Ведь, согласись, он мог и выручить кого-то из нас в трудный момент, и тут же испакостить кому-то другому настроение.

— Сашка был всегда немножко вещью в себе, — подумав, сказала Женя. — Я часто не понимала, зачем мы ему вообще сдались. Среди нас не было детишек из «верхов», разве что ты да Борька, да и то чисто условно. Получить какие-то блага от дружбы с нами Вершинину никогда не светило. Вот я и думаю…

— Знаешь, хоть это и может звучать странно, но мне казалось, что его привлекал не каждый из нас в отдельности, а все мы вместе. Но, собственно, почти у всех так было. Согласись, что мы были и есть абсолютно разные, собранные вместе какой-то мистической центробежной силой.

— Ещё немного и мы сделаем вывод, что причина иррационального Сашкиного влечения — в неких эманациях, создаваемых нашим коллективным биополем, — рассмеялась Женя.

— Интересные у вас тут разговоры, — оживленно воскликнула появившаяся неожиданно из-за кустов Алина. — Прямо-таки эзотерические!

Только тут Женя вспомнила, что собиралась весь день следить за Алиной. Хотя какой в этом смысл, вряд ли она сама решится на новое покушение, да ещё днем. Хорошо бы ночью покараулить, но как это сделать незаметно? И уж во всяком случае, Борису нельзя сегодня ночевать в своей спальне, где убить его может каждый проходящий мимо окна. Женя поежилась, и только тут заметила, что Палий и Алина замолчали и явно ждут от неё ответа на какой-то вопрос.

— Что? — переспросила она.

— Я спрашиваю, идея Борьки устроить завтра вечером шашлычок на природе не кажется тебе святотатственной? — повторила Алина.

— На какой природе? Нас же отсюда не выпускают.

— А, по-твоему, тут природы мало? — широким жестом Алина обвела рукой псевдояпонский пейзаж. — За день мужики сложат где-нибудь мангал из камней, мясо в сухом винце замаринуем. Ну как?

— Если честно, не знаю, — задумалась Женя. — Веселье сейчас вряд ли получится. Но ведь мы так каждый день едим и пьем, так какая разница, где это делать, за столом или тут?

— Логично. Тогда я скажу кухарке, чтобы завтра с утра мясом занялась. Даже если не сложится тут, мы его к ужину зажарим и слопаем за милую душу. — Алина засмеялась. — Ну, вы тут медитируйте, голубки, а мне нужно постараться гостей наших милицейских спровадить. Что-то они Борьку совсем замучили своими расспросами.

С этими словами она встала, энергично потянулась, подмигнула Жене и исчезла так же мгновенно, как и появилась.

Последние её слова о желании побыстрее избавиться от майора и его портфеленосца прозвучали для Жени крайне подозрительно. Она и так всё это время стояла перед дилеммой — сообщить об услышанном разговоре Караваеву или попытаться разобраться самой. Хотя что тут разбираться — ведь она совершенно отчетливо слышала ночью слова Алины. Оставив всё как есть, она рискует жизнью Бориса, потому что если его решили прикончить, то постараются сделать это пока все гости тут. Не будут же их держать взаперти до бесконечности. Они договаривались провести у Ротманов неделю, но кое-кто смог выкроить только три-четыре дня и вскоре начнет рваться домой. Черт! Она совершенно не годится для распутывания загадок. Она всегда была нерасторопной и непригодной для решения головоломок. А, кроме того, она ничего не понимает в расследовании преступлений и предотвращении преступлений. Она вообще самонадеянная эгоистка!

Палий задумчиво наблюдал, как Женя, ни слова ему не сказав, умчалась по дорожке туда, откуда они только что пришли. Потом достал из кармана мобильный телефон, вызвал заложенный в памяти номер и сказал ответившему несколько коротких слов. Потом достал из пачки ещё одну сигарету и закурил. Женя вернется минут через десять, не раньше. Если вернется.

Происходило что-то странное. Казалось, что дом обезлюдел, и всё вокруг него вымерло. Самым живым был разомлевший от жары доберман, валявшийся кверху брюхом в вольере. Женя прошла по двору и террасе, не встретив ни души. Длинные тени кипарисов перечеркнули пространство и сделали его похожим на шкуру зебры. Впервые Женя задумалась о том, что за все время, проведенное в «Азалии», она ни разу не видела в море купающихся людей. Никто не пытался вплавь обогнуть сетку ограждения, никто не болтался в воде на надувном матрасе, подставив солнцу живот или спину. И спасательных лодок не было видно, даже в стороне. Хотя, возможно, рядом расположены такие же частные владения, и спасатели никому здесь не нужны, это ведь не безалаберные общественные пляжи. Но ведь и из-за забора не слышно никаких звуков, музыки или голосов. В разгар сезона даже самые тихие соседи должны как-то развлекаться. Или тут такие порядки, что и собаки не лают, и дети не кричат? Хотя Борькины собаки и вправду почти не лаяли. Обученные…

В холле тоже было пусто. Только невянущие розы благоухали в вазах у стен.

В столовой — абсолютная тишина, чинно расставленная к ужину на столе и ощущение, что кто-то только что отсюда выпрыгнул в окно. Тьфу, чушь какая…

В гостиной — запах сигар и брошенные газеты. Тут недавно был Гоблин. Он курил редко, и всегда только кубинские сигары крепкие и душистые. Куда мог деться этот молчаливый сибарит?

Дверь в библиотеку заперта. Женя прижалась ухом к прохладному дереву, но не услышала ни звука. Это уже начинало напоминать покинутый командой корабль. Как он там назывался? «Мария-Селеста»?

Внезапно за спиной раздались тихие шаги, и Женя, вздрогнув, обернулась. На лестнице в меркнущих лучах солнца замерла Инга. Лицо её было спокойным, словно у Будды. Жене стало неудобно, что девочка застала её подслушивающей под дверью.

Инга спустилась вниз и тоже замерла у двери библиотеки. Потом заглянула в замочную скважину, приложила палец к губам и поманила Женю в коридор, памятный ей по ночным приключениям.

— Они там, только заперлись в кабинете, туда можно попасть из библиотеки, — сообщила она Жене шепотом. — Если хотите, то вон там, — она указала на дверь почти напротив комнаты Бориса, — должно быть слышно. Это второй вход в кабинет.

— Да нет, — улыбнулась Женя, — я просто хотела найти тут хоть кого-то, а то дом стал похож на замок спящей красавицы. Они что, все там?

— Не знаю. Но мама с Диной сейчас в нашей комнате, то ссорятся, то смеются. А ещё кто-то ушел играть в бильярд. Я слышала, как договаривались. По-моему, это Василий Алибабаевич организовал.

— Ты просто Штирлиц! А где здесь бильярд, разведка знает?

— Разведка знает всё! Бильярдная внизу, в подвале, спуститься можно по боковой лестнице, — с готовностью сообщила Инга. — Там ещё сауна и винный погреб есть!

Женя озадачилась. Насчет боковой лестницы она слышала в первый раз. Хотя тогда, в день приезда Борис им, кажется, показал в доме не всё, уж больно его Надежда нервировала.

— А как пройти на боковую лестницу?

— Вообще-то, лучше всего со второго этажа, она в конце коридора, там, где серебряная и золотая комнаты. Но и отсюда, наверное, можно. Это должно быть за кухней.

Они прошли через столовую, потом мимо распахнутых дверей, за которыми слышалось мягкое шевеление и позвякивание. Там кто-то негромко пел про рябину кудрявую и ругал кого-то за недосоленный бульон. Потом двери пошли тихие и запертые. А в конце обнаружилась лестница, обычная лестница из серого бетона с белыми пятнышками мрамора. Ступени сверкали чистотой, но было видно, что лестница старая, ровесница дома. Снизу слышался неразборчивый гул и смех, тянуло табачным дымом и попахивало какой-то парфюмерией.

— Ну, теперь вы не заблудитесь, — улыбнулась Инга, останавливаясь в начале ещё одного коридора, похожего на слегка оживляемое зеркалами и парой пластиковых кустов в кадках бомбоубежище. Для живых растений тут не было естественного света.

— Да, спасибо тебе, — кивнула ей Женя, с некоторой тревогой прислушиваясь к громким голосам. Они что, там ссорятся? Но почему при этом кто-то надрывно хохочет.

— Тогда я пойду, поищу на кухне мороженое! — девчонка договорила фразу уже на ходу, уносясь обратно чуть ли не вприпрыжку.

Женя и сама не очень любила такие места — с низкими тяжелыми потолками и ощущением зависимости от толстых стен и сжатого пространства. Но нужная дверь там, дальше, приоткрыта и только ждет, чтобы в неё вошли.

Она сразу поняла, что Надежда напилась. Сидела в низком разлапистом кресле, уперевшись локтями в колени и уткнув лицо в ладони, и смеялась нехорошим смехом. Рядом валялась пустая пузатенькая бутылка. Точно такую, наполовину полную, нянчил в руках Вася, боясь поставить её на засыпанный сигаретным пеплом и блещущий янтарной лужицей одноногий пластиковый столик. Гоблин невозмутимо гонял бильярдные шары по зеленому сукну. Удары кия и стук шаров перемежались с вздохами и хохотом Надежды. У другой стены, на высоком табурете сидела, выпрямившись и потягивая из стакана пиво, Алина и с интересом посматривала на упившуюся подругу. В общем, картина была безобразной.

Надежда подняла голову и уставилась на Женю бессмысленным взглядом. Потом махнула ей рукой, показывая куда-то рядом с собой, но та предпочла отойти к Алине.

— Что с ней? — спросила Женя тихонько.

— Не видишь? Нахлебалась коньячку-с и теперь колобродит, — усмехнулась Алина. — Хочет, чтобы мы её, несчастную жалели!

От удивления Женя тоже плюхнулась на табуретку и уставилась на Надю. Насчет жалости — это было что-то новенькое. Обычно Надежда стремилась к одному — чтобы ей завидовали. Ну, ещё ей нравилось довести кого-то до белого каления. Но чтобы жалость…

— И всё теперь свинье под хвост из-за какого-то дебила, — совершенно внятно произнесла Надежда и захихикала. — Кто-то сейчас радуется — и Сашку угрохал, и меня в идиотках оставил. Васька, дай выпить!

— Надь, хватит уже, а, — принялся уговаривать её Пинчук. — Расслабилась, а теперь пойдем в кроватку, спатоньки. Давай я тебя отведу.

— Ну нет, — отрезала Надежда. — Хотели послушать, с чего я перед Вершининым мелким бесом рассыпалась, так слушайте! А то когда ещё захочу душу открыть. Пользуйтесь!

Алина только головой покачала. Вася пожал плечами и отступил в сторону. Надежда замысловатым жестом нашарила в волосах заколку, выдернула её и швырнула в спину Гоблина. Попала. Тот и ухом не повел, только замер, опершись на стол.

— Все мужики — сволочи! — громко провозгласила Надя, тряся головой. Мелированные огненно-золотые волосы упали на лицо, и она захихикала. — Все, без исключения. Проверено!

Тут она покачнулась и повалилась в кресле набок, но тут же выпрямилась и погрозила пальцем спине Гоблина. Потом грустно подперла щеку ладонью и принялась путано и многословно излагать свои претензии к сильному полу. Несколько раз она теряла нить повествования и начинала злиться и громко ругаться.

В целом излагаемое сводилось к следующему. Первые два Надиных брака не удались. То ли мужья оказались действительно полными ничтожествами, то ли такими их сделало общение с супругой, неизвестно. Но первый муж, перспективный и многообещающий, на втором году семейной жизни начал безудержно пить, а потом и колоться всякой дрянью. Наркотики быстренько сгубили все перспективы и большую часть финансов, и Надежда попросту сбежала от погрязшего в пороке муженька. И не просто сбежала, а еле ноги унесла, потому что в один прекрасный день муж, побелев глазами, схватился за огромный кухонный нож с явным намерением выпустить из подруги жизни потроха.

Через год на её пути встретился новый прекрасный принц на мерседесе. Принц был всем хорош, и никакими пороками не страдал. Это подтвердили и свидетели на суде, когда муженька укатывали на пять лет с конфискацией имущества. Оказалось, что он промышлял скупкой и перепродажей краденых машин. Он был весь такой респектабельный, что покупатели не сомневались в благонадежности покупки. Надежда тоже не сомневалась, пока прокурор не развеял её иллюзии.

Оставшись опять без мужа и денег, а также без определенной части молодости и красоты, она вспомнила, что когда-то получила архитектурное образование, и решила, что самое время подойти к выбору нового супруга более ответственно. Она устроилась в мастерскую, разрабатывающую проекты домов для богатеньких буратин. Тут промахнуться было сложно. Во-первых, по требованиям заказчика к планировке задуманного жилища моментально вычислялось наличие или отсутствие у него жены и детей. Во-вторых, финансовое положение клиентов тоже было налицо — Надежде не нужны были дяденьки, выбирающие что подешевле и заставляющие без конца пересчитывать сметы на строительство.

Подбор кандидатуры и процесс её охмурения заняли почти полтора года, но, наконец, рыбка в виде очень небедного владельца сети автозаправок проглотила наживку и позволила нанизать себя на кукан, то есть отвести в ЗАГС. Рыбка была умеренно хищной, ловкой, и до поры до времени вела себя безукоризненно, словно пескарик. Но потом пескарик внезапно махнул хвостиком, раз, другой, был застукан с некими дешевыми путанами в баньке, с дорогими путанами в гостинице, и понеслось…

Надежда терпела, понимая, что мужиков в определенном возрасте тянет к юному разнообразию, но, в конце концов, была вынуждена расколотить пару сервизов о супружескую плешь. Муж стал вести себя аккуратнее, и завел постоянную любовницу. Надежда тоже аккуратно навела о любовнице справки, поговорила с адвокатами и, будучи реалисткой, поняла, что нужно готовить плацдарм для отступления. Ей совершенно не хотелось опять оказаться на улице без копейки в кармане. А угроза эта вырисовывалась уже совершенно четко — муженек не скрывал, что желал бы сменить супругу на более молодую и престижную, а со старой делиться ничем не намерен. Даже купленное на забаву жене модельное агентство вознамерился отобрать. Предложенное же ей смехотворно маленькое ежемесячное содержание никак не могло компенсировать потраченные зря годы и нервные клетки. Именно поэтому Наденьке и потребовался человек энергичный и рисковый, под критерии какового идеально подходил друг юности Сашка Вершинин.

Для чего ей необходим был Сашка, Надежда пояснила в таких туманных выражениях, что было понятно только одно — кашу она собиралась заварить опасную. Авантюра могла закончиться плохо, поскольку цепляла она не только будущего бывшего мужа, но и его деловых партнеров. А партнеры эти были отнюдь не мирные рыбешки, а скорее, крокодилы. Именно эти крокодилы и должны были заставить супруга отстегнуть Наденьке часть денег и агентство, а не прогонять сирой и босой. И средства заставить их это сделать у Надежды имелись. Нужно было только каким-то образом обезопасить саму себя. Например, задействовав Сашку и поручив ему основные переговоры. И тут какой-то козёл решил, что неплохо бы шарахнуть Вершинина мечом по башке…

— Ладно, хватит! — не выдержала Алина. — Надюх, тебе действительно пора отдохнуть от нас. Да и нам от тебя тоже пора. Пойдешь наверх или тут останешься?

— Да иди ты… — подумав, ответствовала Надежда.

— Ладно, иду. Вася, бутылку тут не забудь. Пошли, народ, ужинать!

— Так мы, вроде бы недавно обедали, — повернулся, наконец, к ним Гоблин. — Хотя, отчего бы и не поужинать, если кормят? Я с тобой!

— Надь, пошли, — протянул руку помощи Надежде Вася, но та лишь помотала головой. — Ну, как знаешь. А то бы мы с тобой ещё пообщались.

— Ага, чтобы я и дальше тут перед вами… — она выругалась и засмеялась. — Валите все! Выясняйте, кто Сашку шлёпнул. Я потом этому ублюдку всю морду расцарапаю… Сволочь!

Алина раздраженно потянула за собой Василия, следом, оглядываясь, вышла из бильярдной Женя. Гоблин вышел последним и прикрыл за собой дверь.

— Может, не стоит оставлять её одну? — нерешительно спросила Женя.

— Стоит, стоит, — Алина явно злилась. — Ничего с ней не случится. Посидит и вылезет на поверхность. Или мужики её после ужина оттащат наверх. Нужно Борьке сказать.

— А где он, кстати? — с самым невинным видом спросила Женя, поднимаясь по лестнице.

— Он с ментами общается. Не велели мешать, — обернулась Алина и сверху посмотрела шествующих цугом гостей. — И кто мог подумать, что всё так обернется… Радовались, что всех соберем, оттянемся. Вот и оттянулись…

— Ты, Алинка, только в меланхолию не впадай, — отозвался Пинчук. — Может ещё всё обойдется. Может, это все-таки кто-то посторонний, приплыл тихонько на лодке…

— Или прилетел на голубом вертолете, — подхватила Алина. — Нет, Васенька, это кто-то свой расстарался. И всю малину нам испортил.

Женя слушала их и думала, что Алина умеет здорово притворяться. Сетовать на загубленный отдых друзей и одновременно готовить убийство собственного мужа — это просто верх лицемерия.

— Ну, вы чего остановились? — подогнал их Никита. — Так и будете на лестнице митинговать?

Наверху все изменилось, в столовой теперь сияли лампы, звенела посуда, пахло омлетом с грибами, и за столом Ольга что-то бурно доказывала Борису. Дина сооружала на блюде замысловатый натюрморт из южных овощей, кружочков сырокопченой колбасы и цветочков из крабового мяса, а Инга комментировала ее попытки и, не спеша, ела крупную ежевику. Молча ужинали только майор Караваев и так и оставшийся пока безымянным парень с портфелем. Портфель красовался на стуле в углу чужеродным черным пятном среди нарядной белизны столовой. Кладя в рот очередной кусочек омлета или листик салата, юноша непременно проверял взглядом сохранность своего уродливого сокровища, словно кто-то непременно должен был покуситься на него или его содержимое.

Гоблин критически обозрел содержимое чужих тарелок и попросил принести ему фруктовый плов, Вася вздыхая, склонился к паровым тефтелькам с молодой картошечкой, посыпанной укропом, а Женя решила, что ежевика её вполне устроит. С розеткой, наполненной крупными черными ягодами, она присела рядом с Борисом. Тот под столом украдкой толкнул её ногой и улыбнулся. Она поняла, что не зря он пообщался с майором, и решила подождать новых известий.

Алина, убедившись, что все мирно ужинают, вышла из столовой.

— А где Надежда и Митя? — спросила у Жени Ольга.

— Наденька захмелела и отдыхает в бильярдной. А где Митя — не знаю, был в японском садике.

— В японском? — удивилась Ольга. — Это где?

— Это где бамбук и камешки. И такие кривые дорожки, — Женя изобразила рукой некую загогулину.

— А, понятно.

Тут, словно услышав их разговор, в дверях появился Палий. Увидев Женю, он просиял, подошел к ней и нежно чмокнул в щёку.

— Ты куда пропала? Я тебя ждал-ждал, — он уселся рядом, ухватил кусок дыни, положил её на тарелку и посетовал: — Так и знал, что вы тут без меня опять что-то едите!

— Да меня случайно занесло в бильярдную, — пробормотала несколько ошарашенная его демонстративным поцелуем Женя. — Там пришлось задержаться.

Ольга, прищурившись, смотрела на них. Палий невозмутимо разыгрывал романтические чувства, то и дело наклоняясь к уху Жени и шепча ей всякую ерунду. Наконец, ей это надоело, и она в ответ прошипела ему тоже в ухо:

— Прекращай валять дурака! Ты переигрываешь.

— А кто это сможет проверить? — фыркнул он в ответ. — Может, у меня от любви крышу сносит!

— А то тебя тут никто не знает! Вон как Ольга косится. Она, кстати, не в курсе твоих и моих семейных перемен.

— А тебя это волнует? Мне лично глубоко по барабану! Зато теперь мы можем слоняться везде вдвоем и совещаться по ночам сколько угодно.

— Вы долго ещё будете шушукаться? — не выдержав, возмутилась Дина. — Воркуют, словно голубки на карнизе!

— Динуська, роль блюстителя нравственности тебе совершенно не идет! — парировал Митя. — Это ты будешь по гроб жизни верна своему Марцевичу, но мы-то не таковы!

— Вижу, что не таковы! — окончательно разозлилась Дина. — Ведете себя, словно придурковатые пионеры! Решил меня позлить? Но от Женьки я подобной клоунады не ожидала!

Женя слегка расстроилась оттого, что её безобидный розыгрыш начал переходить в какую-то новую фазу. Похоже, что Митя решил его использовать как некий заградительный щит против Дины. Или наоборот, как красную тряпку для неё же? Но сейчас нельзя было разоблачать интригу, во всяком случае, до того, как она каким-то образом сможет намекнуть майору… Тут она с ужасом поняла, что не знает, как это сделать. Ведь Алина — её подруга, а закладывать подруг она не привыкла. Но ведь и Борис её друг! И что делать?

— Что-то у меня голова болит, — вздохнула она. — Пойду-ка я на свежий воздух.

— Я с тобой! — немедленно взвился Палий. — Может тебе таблетку цитрамона принести? Или анальгина?

— Нет, никаких таблеток не надо! Пожалуйста, сиди спокойно и ешь, я просто вокруг дома пройдусь.

— Если не возражаете, я, пожалуй, составлю вам компанию, Евгения Аркадьевна, — неожиданно предложил майор. Причем предложил таким тоном, что было понятно — возражения приняты во внимание не будут.

Женя мрачно взглянула на него и пожала плечами. Теперь поздно делать выбор. Не дожидаясь, пока Караваев сложит салфетку, она пошла к дверям. Палий тоже пожал плечами и нахально подмигнул всё ещё злящейся Дине. Ольга сделала вид, что ничего особенного не произошло, и только Борис ехидно хмыкнул:

— Ловко тебя, Митька, обошли! Просто классически. Майоры, они такие, им палец в рот не клади! — он покосился на молодого человека, задумчиво рассматривающего на своей тарелке кусочки спаржи в белом соусе и явно колеблющегося, стоит ли это есть, или поостеречься.

— Спасибо, было очень вкусно, — вежливо поблагодарила, вставая Инга. — Мама, я пойду, почитаю на балконе.

— Иди, — думая о своем, пробормотала Ольга.

Гоблин свернул пробку на бутылке «Аква минерале» и из-под неё раздалось громкое шипение. Все от неожиданности вздрогнули.

— У меня такое ощущение, что меня тут все водят за нос, — пожаловался майор, как только они с Женей вышли из дома и остановились, выбирая, по какой дорожке идти.

— На вашем месте я считала бы точно так же, — подумав, согласилась Женя и, видя, что Караваев предоставил право выбора маршрута ей, пошла по левой аллее. Там было посветлее, а фонари ещё не включили, несмотря на глубокие сумерки.

— Сегодня мы останемся здесь на ночь, — сообщил ей майор. — Решили воспользоваться гостеприимством хозяина. Вы ведь в курсе того, что случилось ночью?

— В курсе, — вздохнула Женя, доставая сигареты. — Наверняка Борис сказал, что я была в некотором роде их участником.

Караваев галантно чиркнул зажигалкой, но сам закуривать не стал. Зашуршала в листве платана устраивающаяся на ночлег птица.

— Вот мне бы и хотелось услышать от вас, Евгения Аркадьевна, что же ещё случилось ночью, — майор свернул на дорожку, ведущую вниз, к пляжу. — Что вы скрыли от вашего приятеля?

— Почему вы решили, что скрыла? — несмотря на то, что Женя понимала, что рассказать правду придется, она тянула время. К тому же ей действительно было любопытно, как Караваев раскусил её маневры.

— Да очень просто. Борис Михайлович так запутался с последовательностью своих действий, что, в конце концов, признался в своем паническом влезании к вам в окно. И выяснилось, что за ключом от другой спальни потом спускались именно вы. Но утром почему-то запретили ему об этом рассказывать. Вначале я решил, что вы хотите скрыть сей факт от вашего приятеля Палия и от супруги Ротмана. Но потом понял, что это глупо. Нет у вас с Дмитрием Александровичем никакого внезапно вспыхнувшего романа, иначе он бы тоже был свидетелем ночного визита Бориса.

Женя заметила, что майор назвал Бориса просто по имени, без отчества. Видимо и ему надоело без конца пребывать в официозе.

— Точнее, романа ещё не было ночью. Верно?

— Верно, — призналась Женя.

— А Алина Оск… Алина не из тех женщин, которые будут устраивать скандалы по пустякам. Особенно если речь идет о покушении на мужа. Тогда в чем дело? Что вы знаете? Или что такое вы видели или слышали, что захотели скрыть от остальных действительный ход событий?

— Вначале скажите мне, Игорь Иванович, сможете ли вы обеспечить Борису безопасность?

— Мы постараемся, — серьезно произнес Караваев, но Жене показалось, что он улыбается в темноте. — Вы же понимаете, что мы не просто так остались здесь ночевать.

— Хорошо. Надо было мне сказать вам раньше… — она замялась на секунду, затянулась сигаретой и решилась. — Проверьте, если можно, кому звонила ночью Алина. Около двух часов примерно.

— Ага, — обрадовался майор, — а подробнее?

Жене пришлось дословно повторить услышанный кусок разговора. Караваев не перебивал её и не задавал вопросов, только таращился, задрав голову, на небо и на мигающие вразнобой звезды. Как всегда на юге, темнота упала разом и незаметно. Только что был вечер, и вот уже практически ночь.

— Евгения Аркадьевна, нужно было сказать мне об этом раньше, — мягко укорил он её, когда она замолчала. — В принципе, странно было, если бы мы не поинтересовались, кому после преступления звонили из этого дома. Тем более, что вы правы — в это время был единственный звонок и звонили на мобильный телефон. Но могу вас успокоить — человек, которому звонила госпожа Ротман прошедшей ночью, никак не мог стрелять в её мужа из арбалета. Потому что его не могло быть ни в доме, ни на территории, это полностью исключено. Он был в другом месте и это могут подтвердить не только люди, но и видео- и фотосъемка.

Женя не верила своим ушам.

— Но я же ясно слышала…

— Да, вы слышали очень интересные вещи. И думаю, что завтра мы получим ответ, чего именно они касались. Не всегда очевидные слова на поверку оказываются столь очевидными. Так что можете больше не волноваться за вашу подругу — если у неё за душой и есть грехи, то это никак не намерения стать в ближайшее время вдовой.

Наконец начали разгораться фонари. В листве, медленно превращающейся из черной в зеленовато-прозрачную, это выглядело очень красиво, почти сказочно. Вначале их свет был голубоватым, потом розовел и только потом становился белым. На фоне одного матовых шаров мелькнул силуэт испуганно мечущейся летучей мыши.

— Если это так, то у меня действительно гора с плеч упала, — Женя остановилась рядом с местом, где они недавно сидели с Митей. Острые листья бамбука еле слышно шелестели при почти полном безветрии. Нежно пахли невидимые ночные цветы. — Теперь мы можем вернуться к остальным? — спросила она, ища взглядом крошечную урну в виде жестяного красно-черного стаканчика, которая запомнилась ей с прошлого раза. Бросать окурок сигареты на тропинку не хотелось.

— Да, конечно. Хотя вечер очарователен, вы не находите?

— Нахожу. Но он не хуже и не лучше предыдущих. А тогда случилось немало отвратительного, поэтому мне и хочется поскорее сбежать от этого вечера.

Женя заметила, что они уже идут по дорожке, огибающей японский садик, и снова поднимаются вверх. Стал виден сияющий огнями дом.

— Ну, как хотите, — с сожалением сказал майор. — Давайте всё же пройдем вокруг дачи, я хочу ещё раз посмотреть на окна спален с той стороны.

Они вышли на мощеную дорожку. В кругу света вились ночные насекомые. Женя задела головой листья банана, которые кто-то, скорее всего, ветер, успел изорвать так, что они свисали, словно плюмаж. Сбоку фыркнула и громко засопела собака, потом заскулила. Хотя вольеры были просторные, животным наверняка хотелось побегать на свободе, особенно теперь, когда спала дневная жара. Отсюда хорошо был виден высокий кирпичный забор, за ним росли высокие старые деревья, и сквозь их кроны светились вдалеке окна соседнего дома. Заметив, что Женя смотрит на эти окна, Караваев заметил:

— Там живет очень непростая дама, писательница Найцева. Наверняка вы видели, а может, и читали её книги. Пишет мистические триллеры. Такая экзальтированная особа, что разговаривать с ней сущее мучение. Слава богу, домоправительница у неё женщина вменяемая, иначе пришлось бы ордер у прокурора просить, чтобы на территорию попасть.

— Для чего? — удивилась Женя.

— Для того чтобы проверить, не мог ли кто-то проникнуть сюда через ограждение с её стороны. Хотя если бы кто-то и попытался это сделать, то я ему не завидую — хозяйка, похоже, патологически ненавидит посторонних и держит двух бульмастифов с людоедскими наклонностями.

— А с другой стороны? — Женя махнула рукой в противоположном от дома писательницы направлении.

— Туда мы пока попасть не смогли, надеюсь, что завтра получится, — вздохнул Караваев. — Это одна из губернаторских дач. Сам он тут, говорят, не появляется, но все равно — охраняют её, как оборонный объект. Потому что наезжают сюда время от времени очень непростые люди. Очень… — повторил майор с явной досадой и даже обидой.

Они подошли к фонтану. В темноте птица на камнях казалась хищной готической горгульей. Зато дом с этой стороны радовал светящимися витражами гостиной. Снаружи они выглядели даже красивей, чем изнутри. Там чувствовалась жизнь — мелькали тени, свет пробегал по разноцветным стеклам — так в кино любят показывать окна старинных замков. Жене странно было думать, что за этими сказочными окнами не какой-нибудь бородатый герцог пирует со своей свитой, а её институтские друзья пьют, курят и, по обыкновению, шпыняют друг друга.

— А в кабинете кто-то сидит, — пробормотал себе под нос майор. — Или забыли выключить свет. Кстати, арбалет мы нашли, Евгения Аркадьевна. И даже проверили его на отпечатки пальцев. Нет их, протерто все до блеска.

— Где нашли? — удивилась Женя.

— В том шкафу, где ключи от комнат хранятся.

— Ночью там его не было. Это абсолютно точно, я хорошо рассмотрела содержимое шкафа, и такую громоздкую штуку, как арбалет не могла не заметить, — от волнения она говорила громко, почти кричала.

— Ну, значит, тогда его ещё там не было. Позже принесли и спрятали.

— А мы с Митей нашли место, где изготовили наконечник стрелы, — спохватилась Женя.

— Я знаю. Палий перед ужином позвонил на мобильный телефон Ротмана и сказал, чтобы мы посмотрели в мастерской. Но там тоже следов нет — этот мастер работал в перчатках. — Караваев произнес это с таким удовлетворением, словно сам инструктировал преступника на предмет сокрытия следов. — Перчатки обнаружились там же, обычные хлопчатобумажные. Там их целый ящик.

— И когда вы успели всё проверить? Так быстро?

— Миша, мой помощник — один из лучших экспертов, так что если он сказал — нет пальчиков, значит, их действительно нет.

— Каких пальчиков? — не поняла Женя.

— Отпечатков пальцев. Извините за профессиональный жаргон. Ну что, пойдемте в дом, Евгения Аркадьевна? Мне кажется, нам уже пора вернуться.

Окна спален, выходящих на террасу были темны и одинаковы. Но майор все равно внимательно осмотрел их все и даже заглянул в ту, где едва не простился с жизнью хозяин дома. Оно единственное было распахнуто настежь. Караваев задумчиво пощелкал шпингалетом, посмотрел в пахнущую дорогим одеколоном темноту, пожал плечами и удовлетворенно заявил:

— Идеальное место для стрельбы из всех видов оружия. А ещё проще — швырнуть спящему в голову обычный кирпич — результат гарантирован.

Женю передернуло. Все-таки милиционеры жуткие циники, даже такие внешне нормальные и довольно симпатичные. Странно, что майор сегодня ни словом не обмолвился о расписке Марка. Или он хочет собрать побольше сведений о её муже? Бывшем муже…

Когда все это закончится, она вернется домой и расставит всё по своим местам, хватит тянуть. Теперь, после жалкого листка бумаги, на котором Марк так подло распорядился их жильем, и не только жильем, но и жизнями, обратной дороги быть не может. Женя не была наивной дурочкой и знала законы. Наверняка, кроме этой расписки Марк подписал и договор залога. Деньги он, судя по всему, отдавать не собирался. А что такое получить в уплату долга квартиру, в которой прописаны женщина с несовершеннолетним мальчишкой? Что с такой квартирой новым хозяевам делать? Правильно — освобождать. В лучшем случае — просто выкинуть жильцов на улицу, дождаться совершеннолетия Севки и уже потом выписывать их, чтобы проблем не было. Но гораздо проще сделать так, чтобы их не было совсем. И проблем, и людей… Вот что подписал Марк. И об этом хотел поговорить с ней Сашка — предупредить или заставить платить. Теперь она уже никогда этого не узнает.

Ей вдруг стало зябко и захотелось перестать думать об этом. Сейчас рано паниковать. Если Вершинин не передал никому закладную на квартиру, она найдет способ заставить Марка вернуть деньги его наследникам. Кто там у него есть — жена, дети? Однажды кто-то говорил, что Сашка лет пять назад женился. И должны, кажется, быть ещё живы его родители. Нужно обязательно узнать. Лишь бы закладная не оказалась в руках каких-нибудь отморозков. Тогда начнется кошмар.

«Боже, о чем я думаю! — спохватилась Женя. — Сколько училась переживать неприятности исключительно по мере их поступления, и вот опять…» Она встряхнула головой и осознала, что стоит в темноте, прислонившись к перилам балюстрады. Из раскрытого окна спальни Бориса слышалось неясное бормотание — это майор, оказывается, успел туда влезть и что-то озабоченно мерил шагами, так и не включив свет.

Не дожидаясь, пока он вылезет обратно, она осторожно двинулась вдоль террасы, почти на ощупь, словно пробуя на вкус каждый шаг и вслушиваясь в звуки, которыми вдруг оказалась щедра темнота. Прошумела по шоссе машина, где-то хлопнула дверь, за спиной мягко шлепнули о камень подошвы выпрыгнувшего из окна майора.

Он догнал Женю и зачем-то извинился. Под руку довел до входной двери, открыл, пропуская её вперед. Дом пахнул навстречу смесью запахов табака и еды, отзвуками голосов. Женя внезапно почувствовала почти физическое препятствие. Ей не хотелось внутрь! Не хотелось идти туда, слушать, о чем говорят и спорят, что вспоминают её однокурсники. Словно опять вступить на карусель, закрутившуюся вчера, и постоянно возвращающую её в одну и ту же точку. Хотелось отдохнуть от пересечения взглядов, от недомолвок и растерянности. И казалось, что та центробежная сила, которая раньше собирала их вместе, вот-вот приобретет противоположное значение, до предела раскрутит эту пока неспешно вращающуюся карусель и раскидает их в разные стороны уже навсегда. Действительно ли в глубине холла мелькнула фигура Мити, или ей только показалось? Неизвестно, потому что в следующий момент в полумраке уже никого не было, и только чужая рука словно подталкивала её внутрь.

— Нет, я, пожалуй, не пойду, — неожиданно резко выдернула она локоть. — Хочется посидеть одной и подумать. А вы идите, Игорь Иванович.

Караваев ничего не сказал, только внимательно посмотрел на неё и посторонился, выпуская из раскрытой двери, словно из капкана.

Угловатая фигура в длинном светлом одеянии появилась, когда Женя почти докурила сигарету и задумалась о том, не слишком ли много в последнее время она курит. Фигура, плавно пошатываясь, вывернула из-за угла и поковыляла вдоль дома, а потом вниз по ступеням, к морю. Только тогда до Жени дошло, что это Надежда. Откуда она взялась за углом и куда направляется, размышлять было некогда. Если Надя выйдет в таком состоянии на пирс, то запросто может свалиться в воду. Только этого не хватало! Женя вскочила и бросилась вслед, одновременно соображая, как быть — звать кого-то на помощь или просто присмотреть за нетрезвой любительницей ночных прогулок. Нет бы, пойти лечь спать, носит её… Надежда уже шла по пляжу. Походка её стала совершенно неустойчивой, пару раз она едва не упала. Женя вспомнила, что когда видела её внизу в бильярдной, на ногах Наденьки были летние туфли на высоченных каблучищах. Гулять в таких по гальке и в нормальном состоянии опасно.

Не успела Женя об этом подумать, как Надежда уселась прямо на гальку и принялась разуваться. При этом она вполголоса монотонно ругалась и раскачивалась. Туфли со стуком полетели в разные стороны, и Надя с огромным трудом снова приняла вертикальное положение и по замысловатой кривой побрела вправо. Женя двигалась за ней в тени деревьев, стараясь оставаться незамеченной, хотя вряд ли Надежда заметила бы ее, даже если бы она шла у неё по пятам. Создавалось такое впечатление, что Надя успела ещё дополнительно приложиться к бутылке, потому что в бильярдной она оставалась в более трезвом состоянии. Или это только казалось.

Надежда миновала правый пирс, постояла, словно раздумывая, куда идти, и снова двинулась вперед, пока не уперлась в забор. Потом пошла вдоль него к морю и, не останавливаясь и не раздумывая, вошла в антрацитово блещущую в лунном свете воду.

Палий злился. На окружающих и на себя — за то, что позволяет себе злиться. А потом ему стало смешно. Захотелось плюнуть на всё, завалиться в кресло с какой-нибудь печатной белибердой и бутылкой пива и погрузиться в мир размахивающих бластерами космических авантюристов. Или потолковать за жизнь с глазу на глаз с кем-нибудь из старых приятелей — с Борькой или Никитой, к примеру. Только непременно с глазу на глаз, чтобы вырваться из этой тягучей атмосферы, когда каждому хочется обвинить кого-то другого в прошлых бедах, найти им причину и припомнить чужие ошибки. Это было похоже на ковыряние уже подсохших ран, беспокоило и действовало на нервы.

А ведь собрались ещё далеко не все — не было Надежды, Гоблина и Жени, отправившейся на прогулку в обществе смазливого майора… Да, именно смазливого, черт бы его побрал! И при этом, несомненно, коварного. Такие привыкли считать себя неотразимыми и используют свою внешность, чтобы обвести вокруг пальца и загнать в ловушку. Конечно, Женя отнюдь не романтичная барышня, и Палий мог не опасаться, что она попадется на уловки майора. Но все равно было тревожно. Какие ещё неприятности, кроме расписки Марка готовит ей этот милиционер. Мент, он и в Африке мент. Какая банальность… Даже если он не мент а советник прокуратуры. Что он там может советовать?

Алина и Борис сидели рядышком, уместившись вдвоем в широком кресле, и напоминали сиамских близнецов, особенно, когда разом поворачивали головы и смотрели с одинаковыми выражениями лиц. Они старались держаться, старались не забывать, что они тут хозяева, и должны хотя бы изображать спокойствие. Что было крайне сложно, учитывая нахождение их в данный момент на линии огня. Перепалка шла между Васей и Ольгой, и перепалка эта была странной и даже жутковатой. Обычно если кто-то из них ругался, то кричал громко, словно был готов запустить в оппонента чем-нибудь тяжелым. А тут — медленные ленивые фразы, в которых только посвященный угадывал нехороший смысл.

— Ты уверен, что имеешь право рассказать об этом даже сейчас? — сверкала глазами Ольга. — Она ведь просила тебя никому не говорить, пришла к тебе как к другу.

— Я думаю, что остальным тоже надо знать, — подумав, ответил Вася. — Пришло время. Я не хочу, чтобы между нами оставалась эта беда. Все чувствуют, но молчат. Вчерашний всплеск только показал, как каждый из нас представляет события.

— Ну конечно, ты один знаешь, что было на самом деле! — фыркнула Ольга и глотнула из бокала.

Сегодня на столах появились тяжелые бокалы венецианского стекла, на стенках которых вино оставляло благородные маслянистые разводы. А вместо фруктов, взбитых сливок и прочей дамской ерунды, были поданы чищеные орехи и сыры нескольких сортов. Изысканно.

— Я знаю. И я обещал Кристи, что сохраню тайну. Но ведь прошло время, и возможно из этой тайны выросло ещё одно преступление… Думаешь, меня сомнения не мучают? — страдальческим тоном вопросил Пинчук. — Мы уже давно знаем друг друга, ни один из нас не ангел, всякое бывало. Думаю, что правда не бросит тень на память о Крис, вернее, я в этом уверен. Это ей тогда произошедшее казалось чудовищным, но мы-то уже повидали и не такое. Мы стали в чем-то мудрее, в чем-то циничнее, в чем-то — просто хуже.

— Господи, как напыщенно, — вздохнула Дина. — Я и не знала, что ты умеешь так изъясняться. Ну что такого тайного могла сообщить тебе тогда восемнадцатилетняя девочка, что сейчас ты, тридцатипятилетний мужик говоришь об этом с таким надрывом?

— Да уж… — опять вспыхнула Ольга. — Или мы покончим с этим, или станем вынашивать каждый свою версию и шарахаться друг от друга! Лучше бы ты не начинал об этом вообще.

— Соберутся все, я скажу, — решил Вася. — Где Никиту черти носят? И нужно бы посмотреть, как там Надя. Ей или пора просыпаться, или нужно оттащить её в постель.

Палий встал, лениво потягиваясь. Посмотрел на камин, на трогательно мигающие из-за нагара на фитилях свечи. Было во всем происходящем, что-то ирреально-театральное, словно они собрались тут, чтобы сыграть в неком спектакле — все то перемещаются, то собираются вместе и много говорят, каждый хочет быть режиссером и одновременно уйти от ответственности. А может, все проще? Просто настал день, когда совпали декорации и события, и они все мечутся между прошлым и настоящим в попытках понять друг друга и стать кем-то иным. Лично он, Палий, так и делает. Он же давно знает, что жил не так, как хотел, не так, как нужно было. Во имя чего? Только из-за глупого упрямства и желания следовать однажды сделанному выбору?

Ему совершенно не хотелось идти будить Надежду, тем более, что он и не знал, где она в данный момент находится. Пусть этим занимаются заботливый Вася и хозяин дома Борис. А ему как-то не до этого, у него отчего-то вдруг возникло множество собственных проблем, а подумать над ними эти черти не дают.

— И вообще, я не понимаю, почему она именно к тебе с этим пошла, — продолжала Ольга. — Почему не к Женьке или к Дине? Почему не ко мне, в конце концов?

— Женя сидела дома с больным ребенком. Дина… не знаю, что-то тоже было такое экстренное. А у тебя, дорогуша, в разгаре был роман с Ронькой, вспомни! Вы поселились в какой-то лачуге и вели богемный образ жизни, вечный сейшн и дым коромыслом. А я вот он — всегда под рукой, — раздраженно объяснил Вася. — Кристинка в тот день по общаге металась, совершенно никакая.

— Да, Рони, — хмыкнула Ольга. — Ты прав, меня тогда выковырять из этого угара было сложно…

Все замолчали, вспоминая одно и то же — кудрявый Рональд Гилберт, шоколадный красавчик Ронька, навечно зависший на третьем курсе политеха. Про него говорили, что у себя в Африке он будет большим боссом, что папашка — не то министр, не то ещё какая африканская шишка, каждые каникулы дерет ремнем тощую Ронькину задницу, лишь бы сыночек получил хоть какой-то диплом. Тогда ему будет все, что пожелает. Но мистер Гилберт-младший был непревзойденным обалдуем, и хвостов у него в зачетке было столько, что хоть шубу из них шей. Кое-кто даже подозревал, что делает он это специально, нравится парню вольная студенческая жизнь и в Африку ему возвращаться совершенно неохота. Тут девочки, выпивка, гулянки, а там — настырный папаня с ремнем. К тому же Ронька был действительно красив: никаких толстых губ и приплюснутого носа — тонкие черты лица, огромные наивные глаза и гибкая грация пантеры.

Ольга наткнулась на Рони на какой-то левой вечеринке, и закрутилась у них безумная любовь. Хипповал африканец вовсю, родительские деньги проматывал по пивнушкам и прочим злачным местам, спускал на крутившихся постоянно рядом сомнительных девиц, прогуливал лекции и водил дружбу с местным андерграундом и прочей богемной публикой. Ольге довольно быстро удалось отвадить девок и чересчур психопатологических дружков, слегка вправить мозги самому Роньке и даже иногда заставлять его ходить на занятия. Об их романе знали, в принципе, все, но в их компанию Ольга впервые притащила Рони как раз незадолго до смерти Кристины. Его критически обозрели, испытали на всяческих подначках и признали своим, то есть официальным Ольгиным хахалем.

Никто не верил, что этот экзотический союз закончится браком. Влюбленные в течение полутора лет, то сходились, то со скандалом, битьем посуды и царапаньем физиономий разбегались. Причем, скандалила исключительно Ольга. Причина всегда была одна — очередная лахудра извлеченная из Ронькиных объятий. Инга в этот период окончательно осела в яслях на пятидневке, кто-то из компании служил дежурной жилеткой для слез страдающего африканца, а затем и парламентером, передающим разгневанной Ольге его клятвы в вечной любви. В общем, страсти кипели почти шекспировские.

Известие о бракосочетании все восприняли скептически. Но, как ни странно, свадьба состоялась, с морем водки, плясками в ресторации и гулянками на неделю. Ещё почти год Ольга водила Рони за шиворот в институт, одновременно умудряясь чертить собственный диплом, и, наконец, супруги отбыли в Африку с новенькими корочками в чемодане — двумя синими — дипломами и зелеными — свидетельством о браке. О дальнейшем Ольга предпочитала не рассказывать даже близким подругам, только однажды, несколько лет назад как ни в чем ни бывало объявилась на одной из встреч выпускников. На вопрос, как поживает Рони, небрежно пожала плечами и заявила, что совершенно не в курсе. Обозначенное таким образом нежелание говорить о судьбе своего брака приняли к сведению, но все же ждали каких-то откровений. Их не последовало.

— Ну так вот… — обреченно продолжил Вася. — Получилось, что в роли подружки Кристи тогда оказался я. Черт возьми, лучше бы ничего не знать!

— Ну, ты ещё поплачь! — буркнула Дина. — У каждого есть такое, что хотелось бы забыть. Только все помалкивают, а не носятся с этим, как курица с яйцом!

— А я и не ношусь, — обиделся и поджал губы Пинчук. — Я бы и помалкивал, если бы все нормально было. Сами же о той истории заговорили, не я вас за язык тянул.

Алина неожиданно встала и тихо сказала:

— Пойду-ка я пройдусь, что-то душно стало. Заодно посмотрю, как там Надя. Сил нет слушать, как вы тут выясняете — кто и что, почему и отчего.

Её каблучки простучали по каменному полу, затихнув на мягкой шкуре, и снова — по камню, всё дальше и дальше. Борис молча провожал жену взглядом. Он-то знал, как трудно ей, эмоциональной и вспыльчивой, дается необходимость сдерживать себя все последние дни. Напряженное состояние Алины выдавали розовые пятна на висках, которые она то и дело сжимала тонкими пальцами, сумрачное выражение глаз и жесткий разворот плеч. А ещё у её губ пропали легкие морщинки, она почти перестала улыбаться, вот и пропали уже ставшие привычными скобочки. Борис вздохнул. Нет, совсем не таким представлялась им эта неделя. Ещё немного, и Алина не выдержит, сорвется. Отчего-то не это его беспокоило, тревожило другое. А Алинка… Пусть лучше выкричится, чем вот так, без морщинок и с прямыми плечами.

Когда-то он выбрал эту капризную, самолюбивую и иногда слишком резкую в отношениях с другими девчонку. И ни разу не пожалел. Может быть, потому, что и сам был не подарок. «Дуэт двух эгоистов», как иногда, смеясь, называла это Алина. Жена… О которой, кажется, всё известно, но вдруг обнаруживается белое пятнышко, таинственный островок. И снова нужно пытаться понять — что там. После таких изысканий сам себе Борис казался ужасно примитивным и заурядным. Даже то, что Алина, иногда для развлечения занимаясь скульптурой, создавала потрясающе интересные вещи, некоторые из которых увозились на какие-то супер-пупер-выставки, не так его уже поражало, как, к примеру, её умение ладить с сыном-подростком. Когда они с Вовкой осваивали ролики, виндсерферы или отправлялись в горы, переговариваясь по-английски и загрузив в машину лыжи и кучу странной яркой амуниции, Борис проклинал свою лень и инертность. Но вот факт — мальчишка души не чаял в матери, а к нему относился несколько свысока, считая его обычным занудливым «папашкой». Алина же была «своим парнем» и авторитет её у парня был непререкаем. Доленился…

А недавно он узнал, что она втихаря приняла участие в каком-то литературном интернет-конкурсе. И победила. И тут же забросила интернет, чтобы удариться в какую-то эзотерическую систему развития личности. Некоторое время разговаривать с ней было довольно сложно, сплошные харизмы и кармы. Пока она сама не заявила, что все это полная чушь, и стала обычной Алькой. До следующей затеи. Не так давно она заговорила насчет покупки верховой лошади…

Борис усмехнулся и поймал на себе внимательный взгляд Ольги. Он что-то пропустил в разговоре? Да нет, скорее непривычно для окружающих ушел в себя. За это время успела исчезнуть не только Алина, но и Палий. Но тот, скорее всего, курит на крыльце. За эти годы Митя стал намного старше, изменился больше других. Хотя и остальных время не пощадило. Но Митя институтских времен был совершенно другим, беззаботным и легким в отношениях. А сейчас в нем появилась отчужденность и какая-то усталая грусть. Делиться, он, конечно, не станет. Разве что с Женькой. Хотя Борис не верил в то, что донесла разведка про их разгорающийся роман. Тут, скорее, заговор.

Борис потер виски жестом Алины и снова улыбнулся. Пусть он сидит тут, словно старый лис, делающий хорошую мину при плохой игре. Пусть появилось слишком много вопросов и мало ответов. Но всё утрясется, как-то успокоится. И он не станет бояться, что, заснув в своей постели, не увидит новое утро. Он знает, что так может быть, и он постарается этого не допустить.

В холле, по сравнению с гостиной, воздух был свеж и безмятежен. Оказывается, нужно было только выйти, чтобы почувствовать себя гораздо лучше. Все эти свечи, огоньки, тяжело ложащееся на сознание душистое южное вино и разговоры о прошлом… Палий глубоко вдохнул. На выдохе он увидел две тени за стеклами входной двери и попятился в спасительную нишу библиотечной двери. Где-то рядом тонко и пронзительно пахли розы. Дверь распахнулась, и за ней произошла непонятная заминка. Вначале тени слились, затем распались, и одна из них исчезла. В холл вошел майор Караваев. Палий достал сигареты из кармана и щелкнул зажигалкой, словно загораживаясь сигаретным дымом от неминуемого и неприятного контакта. Но майор только вежливо кивнул ему и проследовал в гостиную. «А где же юный оруженосец с портфелем?» — запоздало подумал Палий. После ужина молодой человек на глаза ему не попадался. Ну, да и бог с ним… Он затянулся сигаретой почти с отвращением. Запах табака убил аромат цветов, и вообще — жизнь в последнее время слишком уж часто преподносила неприятные сюрпризы и поворачивалась к нему своими отнюдь не лучшими сторонами. Всякие гадости то и дело случались, если не с ним, то с кем-то рядом. И надежда хоть немного окунуться у Ротманов в прежнее ощущение беззаботности и доверия растворилась, потому что оказалась такой же эфемерной, как цветочный запах. Обидно. Куда тут можно бросить окурок?

Палий потоптался в холле, размышляя, куда ему деваться. В гостиную идти не хотелось, спрятаться в своей комнате показалось глупым, а от мысли о прогулке по обсаженным экзотическими растениями лунным дорожкам почему-то замутило. Эти две тени… Что они могли значить? Куда пошла Женя без майора? И почему это его так интересует? Когда-то давно он мимолетно подасадовал на то, что она выбрала не его, умницу и красавчика, а Марка. Правда, Марк тоже был неглуп и внешне вполне пристоен, но ведь он-то, Митя, был лучше! Палий едва не рассмеялся, вспомнив, каким юным самонадеянным идиотом был когда-то. Избалованным щенком! Мальчишкой, уверенным, что весь мир у него в кармане просто оттого, что он осчастливил этот мир своим присутствием. Обычно с такими иллюзиями расстаются довольно быстро, а у Палия процесс затянулся, и протекал дольше и болезненнее, чем у других.

Зачем-то он оказался в пустой и темной столовой, только хрустальные подвески на венецианской люстре мерцали и едва слышно звенели на сквозняке, задувающем в высокие форточки, да фосфоресцировало белое пространство пустого стола. Крахмальные скатерти, тонкий фарфор, приторный запах кипяченого молока. Мама принесет заболевшему Мите чашку с курящимся белым паром и морщащимся тончайшей пенкой молоком. И положит в него чайную ложечку сливочного масла, желтым островком расплывающегося среди пенки. Митя сморщит нос, заползая под одеяло, будет оттуда шутливо ныть, уверяя, что от молока с маслом его немедленно стошнит. А мама поставит чашку на столик и примется щекотать ему пятки под одеялом и называть трусишкой и привередой.

Палий встряхнул головой. Но запах кипяченого молока не пропал, и тогда он пошел на него, словно ребенок за дудочкой Крысолова. Какие-то коридоры, освещенные тусклым светом дежурных лампочек, обитые оцинкованным металлом раскрытые двери… За одной из них желтел веселый свет и кто-то насвистывал детскую песенку про зеленого попугая. Палий осторожно заглянул внутрь. Почти спиной к нему стояла у стола девчонка в бермудах и длинной футболке. Инга. В руках у неё был ковшик с только что вскипевшим молоком, и она белой струйкой старательно переливала его в чашку. Палий дождался, пока молоко не выльется все, и только тогда осторожно кашлянул. Девчонка не вздрогнула, только глянула через плечо и улыбнулась.

— Горло болит? — поинтересовался Палий.

— Нет, — она улыбнулась ещё шире. — Просто захотелось горячего молока с печеньем.

— А я в детстве ненавидел кипяченое молоко, — зачем-то сообщил он.

— А я в детстве, — она подчеркнула это «в детстве», — дожидалась, пока оно остынет, и пальцем снимала пенку. Почему-то именно пальцем, так было вкуснее.

— И мама не ругала за то, что облизываешь пальцы?

— А мама не видела, — засмеялась Инга. — Я была хитрая. Только она за дверь, я — пальцы в молоко!

— Ладно, не буду тебе мешать, — Палий почувствовал себя неловко.

— Вы и не мешаете, — ему показалось, что сейчас девчонка сделает книксен, но она лишь потерлась щекой о плечо и добавила. — Впрочем, я сейчас тоже пойду, только найду, где тут прячут печенье.

Инга проводила взглядом, неторопливо исчезающую за дверью фигуру Палия и снова потерлась щекой о плечо. Это была дурная привычка, но бороться с ней она не собиралась.

Алина вошла в пустую бильярдную. Единственным напоминанием о недавнем присутствии тут Надежды была заколка, валяющаяся у стола. Похоже, Надя теряет их постоянно и где попало. Ну и слава богу — значит, гостья пришла в себя и перебралась в более подходящее место. Странно, но присутствующие в доме воспринимались именно как гости. Не старые друзья и подруги, а именно гости. Некий холодок отчуждения? Или чувство ответственности и заботы? Кто его знает.

Алина принялась собирать шары со стола и из сеток под лузами и складывать их в деревянный треугольник посередине зеленого сукна. Играть в бильярд она так и не научилась, не нравилась ей эта игра. Куда лучше — носиться на скутере или полночи провести за компьютерным квестом. А ещё лучше — в мастерской. Хотя там нужно работать со спокойной душой. Глина не любит напряженных и дрожащих пальцев. Да и мрамор тоже. А ей в последнее время нравилось работать с камнем — в нем жила тайная хрупкая форма, которую хотелось отыскать и извлечь.

Господи, о чем это она? Нужно бы подумать о другом, совсем о другом. О той опасности, которая подстерегает в каждом взгляде и слове. О глупостях, которые она успела натворить. Нужно забиться куда-нибудь в укромный уголок, где никто не сможет помешать, и собраться с мыслями. Она уже и так совершила множество ошибок. Наверное, хватит? Только вот у неё совершенно отчетливое ощущение, что сегодня вечером все ищут такие укромные уголки. Бродят, прячутся. Один Вася с истовым желанием разоблачить всех и вся пытается затянуть на свою орбиту вяло сопротивляющихся друзей. Они устали. Нужна ли им правда? А если нужна, то сегодня, сейчас? Или когда-нибудь потом, после того, как немного схлынет эта странная дрожь внутри…

Алина подобрала с пола пустые бутылки и понесла их наверх, в специальный закуток, где в контейнерах собирался со всего дома мусор. Когда она вышла на лестницу, то услышала вверху тихое шлепанье босых ног. Неужели кто-то ходил купаться? А впрочем, какая разница… Она свернула к кухне, успела заметить худенькую фигурку, сосредоточенно несшую чашку и какой-то пакет. Инга. Девочка выросла настолько непохожей на свою мать, что трудно представить себе большее различие. Если бы у её Вовки постоянно были такие грустные глаза, как у Инги, Алина бы того не вынесла. Но у Вовки хитрющие черные глазищи, такие же, как у Бориса. Так что с ним всё в порядке, все в абсолютном порядке. Нужно только потерпеть, и все остальное тоже образуется.

— Куда все разбежались? — поинтересовался Караваев, входя в гостиную.

Но ответом ему было только пожатие плеч Дины и сердитый взгляд Пинчука. Борис сидел на корточках перед камином и заботливо выбирал для него из кучи поленьев наиболее на его взгляд аппетитные. Выбранное топливо он укладывал в огонь, заставляя его разгораться ещё сильнее. Зачем он делал это в теплый, почти жаркий вечер, было непонятно. Дышать тут и так нечем. Борис оторвался от своего занятия только для того, чтобы предложить майору вина. Тот отказался, но хозяин дома все же плеснул в сверкающий чистотой бокал медовой жидкости и снова уставился в огонь с таким видом, словно важнее его в данный момент ничего не было. Дина и Василий упорно молчали, уставившись друг на друга. Тишина нарушалась только треском горящего дерева. Странный дом, странные люди.

Караваев понюхал вино. Пахло оно почему-то свежим черносливом. Пить он сегодня не будет — это категорическое решение. Миша обеспечивает внешнее наблюдение и прослушивание телефона, а ему до поры до времени отведена роль пассивного участника. И провокатора, по мере возможности. Он не любил такие дела, и расклад выбирал не он, но приходилось играть по навязанным правилам. Если бы сейчас тут были все собравшиеся в доме, он хоть что-то мог бы предпринять, а так… даже велеть всем немедленно явиться он не мог, это было бы ошибкой. Как же все-таки замечательно пахнет вино, настоящий нектар, густой и ароматный…

Никита спускался по лестнице, все ещё озадаченный. Интересная картина — купаться в море в одежде. Зачем? Ведь есть купальники. Да и нагишом сейчас тоже вполне можно, никто на пляж и не ходит. Словно не лето, а глубокая зима. Он бы вполне мог отправиться купаться, у него нет на этот счет никаких предрассудков. Навстречу ему поднималась, стараясь не споткнуться, дочь Ольги с чашкой молока в руках. Забавная девочка. Улыбнувшись, Никита кивнул ей и направился в гостиную. Судя по тишине, за дверью никого не должно быть. Однако там просто молчали. Немыслимая вещь для их буйной компании. Или это оттого, что в одном из кресел устроился этот милиционер, как его там… Впрочем, себе врать нет смысла: Игорь Иванович Караваев, вот как зовут этого красавчика. Крутит в руках бокал с вином, словно не расследованием тут занимается, а отдыхает от трудов праведных. И не милиционер он, а работник прокуратуры. Гоблин усмехнулся.

— А остальные где?

— Где, где… — раздраженно ответил Вася. — По углам разбежались. Или мы, как пионерский отряд, должны быть всегда вместе?

— Ну, порознь мы уже однажды побыли, — так же зло вставила реплику Дина. — В результате лишились одного пионера. Так что лучше бы и правда все на глазах были.

«А у них нервы сдают. И сильно. — подумал майор. — Пока не пойму, хорошо это или плохо. Скорее — хорошо, быстрее выговорятся».

Словно угадав его мысли, Никита миролюбиво посоветовал:

— Ребята, не кусайтесь, все равно настоящей драки не получится.

— Да, Никита прав, что-то мы сегодня все не в форме, — согласилась Ольга. — Даже поругаться, как следует, не можем. Надрызгаться что ли до полной потери разума? Только вы меня тут не бросайте, в кроватку отнесите!

— Размечталась, — вздохнул Пинчук. — Надюха-то, наверное, до сих пор под бильярдным столом спит? Пойти, что ли, оказать помощь?

— Ты уже давно собирался, — ехидно напомнила Дина. — Все отсюда разбегаются с одним и тем же поводом. И ищи-свищи…

Палий докурил сигарету, и красная точка окурка улетела в заросли. Он вышел таки из дома и сейчас брел впотьмах, оставив позади последний фонарь. Почему-то он вспомнил, что днем так и не нашел чертенка с арбузом. Тьфу, с полумесяцем, конечно. Куда он спрятался? Дорожка внезапно свернула вниз, и он вышел к пляжу. Куда могла подеваться Женя? Неужели до сих пор бродит вокруг дома или сидит на старой скамейке где-нибудь в зарослях этой буйной южной зелени, так не похожей на простые растения средней полосы?

Палий стоял, рассматривая чернильное море, пытался уловить шелест волны, но вместо этого услышал отчетливый плеск и чуть ли не удары о воду. Что-то или кто-то явно плыл недалеко от берега. Подойдя к самой кромке, границе соединения моря и суши, он стал внимательно всматриваться, сунув руки в карманы и покачиваясь с пяток на носки. Он был уверен, что это плавает Женя, и в то же время хотел в этом убедиться. Если это она, то стиль баттерфляй удается ей замечательно — вон как быстро хорошо заметный теперь даже в темноте бурун проплыл от ограждающей сетки к пирсу. Палий вышел на пирс и добрался до самого его конца. Но не успел, пловец уже миновал его и устремился дальше. Ну что же, подождем, в таком темпе долго не поплаваешь.

Почему-то ему вдруг вспомнился детский мультик, в котором какие-то зверушки искали край земли, а потом сидели над ночным морем. Или это было не море? Он не помнил. Но ощущение было то же самое — вот он, край земли, состоящий из тьмы и звезд. И кто-то отважно бороздит этот край, словно торпедный катер. Палий улыбнулся и уселся на пирс, свесив с него ноги. Только бы не уронить эти дурацкие сланцы, в которых он постоянно путается и спотыкается. Мокасины или сандалии куда удобней, чем эта синтетическая обувь, похожая на одноразовую посуду.

Задумавшись, он не сразу обратил внимание на то, что изрядно удалившийся, но все ещё заметный в темноте пловец повернул обратно. А потом плеск вдруг прекратился, наступила тишина, в которой стали слышны вкрадчивые шлепки крошечной волны о стену пирса. Палий не успел подумать о том, куда подевался плывущий, как почти рядом с его ногами из воды с шумом вынырнуло что-то, окатив его брызгами. От неожиданности он едва не свалился с пирса.

— Женька, ты меня до инфаркта довести хочешь? — завопил Палий возмущенно.

В ответ ему что-то буркнули, плеснули ещё раз, уже не так сильно, и в свете звезд и появившегося из-за гор краешка луны он рассмотрел стремительно рассекающее воду тело. Оно расчетливо проплыло прямо к лесенке, находившейся справа от Палия, почти за спиной. Он обернулся. Крупная, слишком крупная для хрупкой Жени фигура, не спеша, поднималась на пирс, возникая постепенно, словно дядька Черномор из волн. Палий разинул в изумлении рот.

Женщина, а это, несомненно, была женщина, крепко стала на обе ноги, укоризненно погрозила пальцем и произнесла рокочущим баритоном:

— Даже то, что я ненароком слегка обрызгала вас, молодой человек, не дает вам повод для подобной фамильярности! Какая я вам Женька? Евгения Павловна, если уж на то пошло.

— Ммм… — ошарашенно промычал Палий. — Извините, обознался. Я думал, что это моя знакомая развлекается.

Произнеся это, он сообразил, что сидеть даже в такой ситуации невежливо, и хотел встать, но дама повелительным жестом пресекла его попытку и сама уселась рядом, точно так же свесив ноги. Палий искоса пытался рассмотреть её, но, кроме того, что новая знакомая была крупна телом, хотя скорее мускулиста, чем полна, и то, что лет ей немало, никак не меньше пятидесяти, ничего толком рассмотреть не мог. Евгения Павловна стащила с головы резиновую шапочку и хлопнула ею по колену, стряхивая воду. Потом погладила себя по коротко стриженной почти под бокс голове и с удовлетворением констатировала:

— Хорошие шапочки научились делать, не то, что раньше — что есть она, что нет, все одно вымокнешь.

— Да, — нерешительно поддакнул Палий, хотя никогда купальными шапочками не пользовался и о качестве их не задумывался.

— А вас как звать-величать? — светски поинтересовалась дама. — Раз уж мы так неожиданно пересеклись тут, среди звезд и прочих светил, то давайте знакомиться по полной программе.

— Дмитрий Александрович, — церемонно склонил голову вбок Палий. — Но лучше просто Митя.

— Митя? — непонятно чему обрадовалась и даже в восторге всплеснула руками Евгения Павловна. — Замечательное, мягкое и ласковое имя. Дима куда хуже звучит. А меня можно называть Евой, потому что Женя мне категорически не нравится.

Палий засомневался в том, что станет называть новую знакомую Евой, но вынужден был восторженно подтвердить, что имя Ева звучит не менее замечательно, чем Митя. После чего почувствовал себя законченным болваном и льстецом.

— Надеюсь, вы не сообщите хозяину дома, что я без спроса вторглась, да и признаюсь, что и ранее вторгалась в его владения? — абсолютно беззаботно поинтересовалась новая знакомая. — Дело в том, что я обожаю плавать, но слишком удаляться от берега не рискую, у меня наследственная склонность к судорогам. Поэтому и плаваю вдоль берега, когда никто не видит.

— Конечно, нет, — горячо заверил её Палий. — С какой стати я стану вас выдавать?

— Ну и отлично, а то мой кусок берега не так уж велик, — она махнула рукой куда-то влево. — Развернуться просто негде.

— А-а-а… — догадался Палий, — так вы живете по соседству?

— А вы думали, что я из Сухуми приплыла? — гулко рассмеялась Евгения Павловна. — На такие подвиги я, увы, уже не способна. Тем более что вдоль некоторых имений плавать стало просто опасно.

Палию очень понравилось, как она выразилась: «имений», прямо-таки мыльный сериал. А тетушка эта непроста, ой непроста…

— Вот, к примеру, — продолжала она с негодованием, — следующий участок за этим — настоящий бандитский притон! Я как-то случайно заплыла за ихнюю сетку, так буквально ощутила на своем бренном теле лазерный прицел. — Она замолчала в надежде услышать мнение Палия по столь вопиющему факту. Но он промолчал, сильно сомневаясь, что с берега станут наводить лазерный прицел на плывущую впотьмах даму. — И рявкнули в рупор, что заплывать за границу нельзя. Нет, я понимаю — берег, но я же просто мимо плыла и совершенно не собиралась осквернять их берег своим присутствием. К тому же я думаю, что море не может быть чьей-то собственностью, и запрещать по нему плавать вплоть до самой государственной границы — совершенно незаконно. Я что, не права?

Палий насчет принадлежности моря был совершенно не в курсе и вынужден был в ответ промямлить что-то невразумительное.

— Вот и я так считаю, — дама нервно хрустнула суставами пальцев. — Но когда я увидела тот призрачный корабль, то поняла, что больше меня туда ни за какие коврижки не заманишь.

— Какой призрачный корабль? — удивился Палий.

— Вчера… Нет, позавчера я, как всегда, поплыла себе, никого не трогая. Море было на редкость теплое, и я рискнула удалиться от берега чуть более обыкновенного. Было так приятно, словно купаешься в шампанском. А когда-то я… Впрочем, неважно. В общем, я уже миновала этот причал и только хотела перейти с брасса на кроль, как вдруг увидела, что мне навстречу совершенно бесшумно движется нечто вроде «Летучего Голландца» — быстро и совершенно без звуков! Тусклый призрачный свет на мачтах, тишина и на палубе — черные неподвижные люди. Это выглядело совершенно завораживающе. Но я от неожиданности едва не наглоталась воды!

«Кажется, меня угораздило познакомиться с местной сумасшедшей, — подумал Палий. — Плавает вдоль берега по ночам, видит призрачные корабли. Наверняка и русалок встречала…» Словно в ответ на его мысли Евгения Павловна задумчиво добавила:

— И не одна я испугалась, ещё эта маленькая русалка… Она словно вынырнула из моря и бежала к берегу. Вся такая грациозная и серебристая. Не поверите, но когда-то и я была в точности такой же, как она. Именно после этого эпизода я и нашла, наконец, вдохновение, которое так долго мне не давалось!

Сумасшедших Палий не боялся, тем более, что дама не выглядела агрессивной, но его слегка разочаровала предсказуемость её фантазий. Безумцы с оригинальным бредом куда интереснее. Он вежливо порадовался тому, что Евгения Павловна осталась довольна своими необычными впечатлениями, и улыбнулся про себя, подумав, каким образом трансформируется в её прихотливом сознании встреча с ним, Палием на ночном пирсе. Не иначе, быть ему в роли царя морского или какого-нибудь призрака утонувшего моряка.

— А ведь вы, Митя, мне не верите, — проницательно заявила между тем безумица. — Однако, зря. Это все было именно так, и я ничего не выдумываю. Хотя фантазировать я умею… Но мне пора, иначе Мотя станет волноваться и, не приведи господи, поставит на ноги все побережье. Прощайте, милый мальчик! Или — до свидания. Это уж как сложится…

— До свидания! — Палий галантно поцеловал кончики пальцев протянутой руки. Рука была крупной и сильной, на безымянном пальце в лунном свете мелькнуло затейливое кольцо — золотое или серебряное, не разобрать. И как она рискует плавать, не снимая его?

В следующую минуту дама ловко напялила на голову свою шапочку, прощально хихикнула и бултыхнулась с пирса в воду. Вынырнув, она махнула Палию рукой и размашистым кролем поплыла к своей части берега.

Он ещё некоторое время сидел на пирсе, размышляя о новом знакомстве. Потом решил, что и размышлять не о чем — странно встретились и странно распрощались. Нужно идти, иначе тоже начнут русалки и призрачные корабли мерещиться.

Взошедшая во всей красе луна заливала дорожки и деревья неестественным мертвым светом. Палий представил, что в таком освещении его глаза светятся красным, ухмыльнулся и громко щелкнул зубами. Он решил свернуть к ограде и уже оттуда двигаться к дому, выбирая маршрут позамысловатее — скульптура чертенка не шла у него из головы, уже вызывая сомнения в своем реальном существовании. В итоге он почти сразу же наткнулся на неё, вернее, заметил вначале горку из камней и пошел к ней прямо через куртину каких-то цветочков с нежно пахнущими белесыми головками.

Да, чертенок был тут, ухмылялся щекастой рожицей и словно примерялся, как бы ему половчей цапнуть зубами лунную дольку, зажатую в мохнатых лапках. Но скульптура перестала интересовать Палия в тот момент, когда он заметил рядом с горкой лежащую на траве темную фигуру. Она так явно выбивалась из композиции, что не могла быть уложена тут специально. Дьявол!

Он бросился вперед, споткнулся и едва не упал рядом с этим непонятным… чем? Это был человек. Лежал он неподвижно, на боку, отвернувшись от Палия, и не хотелось заглядывать ему в лицо. Но пришлось. Он обошел и наклонился с другой стороны. Закрытые глаза, счастливая улыбка — что могло тут случиться? Почти без всякой надежды он потряс лежащего за плечо, ожидая хотя бы легкого стона.

— Отвянь, — буркнул Вася, подтягивая колени к животу и подсовывая ладонь под щеку. — Отвяжись! Дай поспать!

— Скотина! — разозлился Палий. — Я чуть не умер с перепугу, а он тут дрыхнет! Вставай немедленно!

— Ну что вы ко мне все пристали? — захныкал Вася, почмокал губами и мирно засопел.

Палий огляделся. Что-то блеснуло в траве, и он поднял вначале одну, а потом и другую бутылки. Надписи на этикетках было не разобрать, но судя по запаху из горлышек, пил Вася отнюдь не лимонад. И когда успел? Меньше часа назад сидел в гостиной, почти трезвый и злой, а сейчас валяется, гаденыш такой, в саду вдрызг пьяный и счастливый.

Прикинув свои физические возможности и примерный Васин вес, Палий все же решил позвать кого-нибудь на подмогу. В конце концов, хорошо откормленный Пинчук не раненый партизан, чтобы в одиночку тащить его на себе, рискуя заработать грыжу.

К дому он шагал, внимательно оглядываясь по сторонам — вдруг кто-то ещё решил упиться и забыться на свежем воздухе. Но больше никаких тел на траве не валялось, да и тишина царила почти полная, ни голосов, ни музыки. Словно вымерло все.

Он и в холле никого не встретил, а в гостиной сидели майор Караваев с Диной и мирно беседовали. Заметив Палия, они разом замолчали и уставились на него, словно были уверены, что он должен быть где-то далеко отсюда. Палий пожал плечами и вышел. По лестнице навстречу ему спускалась Алина.

— Где Борька? — громче, чем надо, спросил он.

— Спать пошел. Слишком много выпил, разморило.

— Тут ещё кое-кого разморило. На травке. Прибрать бы надо, да одному мне не справиться, помощь нужна, — буркнул Палий, пиная носком сланца пол и сердясь непонятно на кого.

— Это кого? — прищурила глаза Алина.

Несмотря на усталое осунувшееся лицо и слегка растрепанные волосы, он была очень хороша. Восточная принцесса, да и только. Палий вспомнил, что был когда-то к ней неравнодушен и вздохнул: приятно вспомнить, к скольким девушкам был неравнодушен в молодости! А если взять сегодняшний состав, то ко всем присутствующим дамам, без исключения. Разве что к Ольге меньше других, та как-то слишком стремительно ввязалась в роман с Искандеровым, и Митя моментально охладел к маленькой хищнице. А вот Алина, Дина, Женя, да и Надя была одно время… Палий тряхнул головой и уставился на ступеньки. О чем это спрашивала Алина?

— Васеньку, — сообщил он, с трудом вернувшись в реальность. — Дрыхнет у подножия черта с арбузом.

— Пинчук? — Алина в изумлении вздернула бровь Алина. — Васька же у нас хитрый, может весь вечер с одним бокалом просидеть, с чего это он вдруг назюзюкался? Хотя он и в ту ночь…

Она замолчала, но и так было понятно, какую ночь она имеет в виду. Тогда Вася приволок на пирс меч, и полез с ним на Сашку. И чем закончилась эта шуточка?

— По-моему сегодня он поставил себе цель, и успешно её достиг. Но раз уж среди нас бродит убийца, то лучше его не провоцировать. Ты Гоблина не видела? А то как-то не хочется майора в помощники звать.

Алина задумалась, потом покачала головой. Когда она шла со стороны кухни, вроде бы фигура Никиты где-то мелькнула.

— Посмотри в библиотеке. Если его там нет, то не знаю.

— Гм… надо было мне самому догадаться, — покачал головой Палий, провожая взглядом стройную фигуру в узких брючках.

Лена, бывшая жена тоже любила такие, из ткани… как же она называется? Стрейч? Да, стрейч, тянется, словно резина. Он когда-то пытался сообразить, как её изготавливают, потом плюнул, чего только не придумают ради того, чтобы женщины могли выглядеть поэффектней. Ведь у тех, кто сможет себя лучше преподнести, и шансов больше. Цинично, но факт, он тоже когда-то купился, хотя всегда считал, что уж его-то на мякине не проведешь.

Тогда, в Стокгольме, Лена демонстративно отвергала любые ухаживания коллег. Бродила в одиночестве по улицам, возвращалась в гостиницу одухотворенная и задумчивая. На выставке появлялась ненадолго, скептически рассматривала планшеты с проектами и снова отправлялась гулять одна. Черные брючки, стильные сапожки и серо-голубая короткая шубка. Палий тогда ещё не понял, что она-то уже засекла его, словно умелый охотник дичь и, не спеша, выбирает приманку. Он и клюнул на её независимость и мечтательный взгляд, но и на внешность — тоже, а как же. Хотелось согреть капризную красавицу, защитить, хотелось, чтобы рядом с ним она могла быть собой, нежной и улыбчивой, и только с другими — резкой и своенравной. А вышло…

Палий встряхнул головой, так что заломило в затылке, и отправился в библиотеку.

Гоблин, конечно же, сидел там и читал газеты, дымя сигарой. Лицо его было бесстрастно и отрешенно. Широко расставленные водянистые глаза, нездоровая кожа. Палию пришло в голову, что за все эти годы он так ничего и не узнал о личной жизни приятеля, а ведь она наверняка как-то протекала. Никита всегда был готов выслушать другого, посочувствовать, но ни разу никто от него не услышал: «Да, дела… Но вот у меня ещё хлеще было…» Нет, в лучшем случае упоминал какие-нибудь казусы из жизни знакомых или сюжеты из фильмов. Но о себе — ни гу-гу.

Когда они, спустя полчаса, отволокли вяло сопротивлявшегося Васю в его комнату и даже, уложив на кровать, разули, Гоблин снисходительно улыбнулся:

— Не терпится ему чужие секреты выложить. Столько лет хранил, а сейчас прорвало.

— Да что он такого может сказать, о чем мы не знали, и чего не подозревали? — пожал плечами Палий.

Никита в ответ снова усмехнулся и молча вышел. Сегодня он явно был не расположен к общению. Впрочем, это было его обычное состояние.

Палию же хотелось с кем-то поговорить, рассказать о странной даме, с которой он познакомился на пирсе, да и вообще — надоело бродить неприкаянно, это ненормально, когда вокруг старые друзья. А он, получается, никому не нужен. И не только он, сегодня все куда-то растекаются поодиночке…

Он послонялся по коридору и без всякой надежды постучал в комнату Жени. Никто не ответил. Тогда он повернул ручку и толкнул дверь. И очень удивился, что она открылась.

Да что за вечер сегодня! Палий опять вздрогнул, увидев лежащую ничком на кровати фигуру, закутанную в длинный махровый халат, так что виднелись одни только розовые пятки. Голова лежащей была закутана махровым же полотенцем. На тот раз он взял себя в руки гораздо быстрее, обошел кровать и укоризненно покачал головой. Нервная система у него, однако, ни к черту стала — Женька после душа дрыхнет без задних ног, чему-то хмурится во сне, хотя могла бы и подумать о том, что нужно дверь в комнату закрывать. А он-то хорош — дергается, словно героиня мелодрамы.

Будить Женю не хотелось, дверь снаружи не захлопывалась, а ключа нигде не было видно, скорее всего, он в кармане Женькиного халата. А оставлять её в незапертой комнате Палий не хотел — мало ли что. Поэтому он придвинул кресло поближе к лампе, поднял валявшийся на полу у кровати журнал и принялся бездумно его листать. Единственным удобоваримым текстом в журнале был рассказ про бездомную кошку, и Палий прочитал его, а также интервью с какой-то неизвестной ему кинематографической дивой. Когда читать было уже нечего, пришлось смириться с тем, что на очереди огромный, на весь разворот кроссворд с картинками. Кроссвордов Палий не любил, но взял с тумбочки ручку и принялся за муторное занятие, путаясь в стрелках и клетках.

Время шло, а Женя продолжала совершенно неподвижно и беззвучно спать. В конце концов, Палию стало казаться, что она не дышит, и он, отбросив журнал, наклонился к ней и прислушался. Если бы в этот момент Женя открыла глаза, то глупее ситуацию представить было нельзя. Он, наконец, почувствовал на своей щеке её теплое дыхание и отпрянул.

Некоторое время Палий ещё сидел, тягостно размышляя о том, как его угораздило много лет назад сделать неправильный выбор. Или Женьку угораздило? Или всё равно итог был бы плачевен, и они сегодня уже пришли бы к полному взаимному непониманию?

Палий попытался представить, как они могли бы прожить вместе эти годы — получалось не так уж много вариантов, и совсем уж никудышних среди них не было. И он знал точно — не пришлось бы Жене пахать, как ломовой лошади, чтобы удержать семью на плаву, не было бы у неё этих грустных морщинок в уголках губ. А он не прятался бы с Машкой в старом доме в черноземном районе нашей великой страны, чтобы не дай бог, не примчалась бы бывшая жена с истерическими претензиями и желанием, чтобы их маленький мир вертелся исключительно вокруг неё. Наверное, он слишком заурядный человек, обыватель, лишенный понимания высоких идеалов и предназначений… Но тогда получается, что это Лена ошиблась с выбором его, Палия? А Марк, наоборот, не ошибся — Женька так и терпела бы, если бы его уж совсем не занесло.

Палий старался не запутаться в рассуждениях, но почему-то вдруг прямо перед ним, заслоняя спящую Женю появилась резное креслице. В нем, как всегда, с ногами, сидела Машка. Странно, но за те несколько дней, что они не виделись, Машка стала значительно взрослей и красивей, из гадкого утенка с вечно встрепанными волосами превратилась в изящную красавицу, словно сошедшую с портретов итальянского Возрождения.

— Привет, — сказал Палий.

— Привет, па, — хитро улыбнулся черными глазами его ребенок.

— Ты как тут оказалась?

— Да вот, решила посмотреть, не скучаешь ли ты тут без меня…

Палий смутился, словно Машка застукала его за чем-то неприличным. А он что? А он только сидел и смотрел на спящую Женю. И даже без всяких таких мыслей — просто грустные размышления о несбывшемся. Словно столетний старичок, ей-богу, перед ним лежит красивая и одинокая женщина, а он — о вариантах судьбы и выборе… От такой мысли Палию стало не по себе. Да ещё насмешливый Машкин взгляд, словно она слышит все, о чем он думает.

— Как там Петровна? — спросил он, чтобы что-то спросить. Петровной звали их то ли экономку, то ли домработницу, в общем, уютную пожилую женщину, убиравшую в доме, стряпавшую вкусные обеды и ругавшую Машку за невыученные уроки. На время отсутствия Палия она согласилась переехать к ним, чтобы Машка не оставалась одна.

— Петровна нормально, — сообщил ребенок и пожал плечами, — пирожки печет. С капустой. Ну, ладно, мне пора.

Она легко соскочила кресла, и Палий вытаращил глаза: вместо знакомых до ноготка мизинца дочкиных ног, с круглым шрамиком под правой коленкой, заработанным при катании на роликах, был серебрящийся чешуёй рыбий хвост. Машка боком уселась на подоконник, перекинула свой хвост наружу, помахала ему рукой и спрыгнула со второго этажа вниз. Тут же взлетели брызги, а кинувшийся к распахнутому окну Палий обнаружил, что море подступило к стенам дома, и волны разбиваются о кирпич, и кричат чайки, и хорошо заметный след пересекает воду. Но самой Машки уже нет — уплыла. Русалка… Его дочь — русалка!

— Кто русалка? — послышался знакомый голос, и Палий открыл глаза, в которые огненным водопадом хлынули солнечные лучи. Он заворчал, закрываясь ладонью и отворачиваясь. Тело, особенно шея и плечи, отозвалось тягостным онемением — остаток ночи он проспал в кресле.

Женя стояла перед ним, на месте приснившегося креслица, и насмешливо улыбалась. Она уже успела умыться, причесаться и переодеться в светлое льняное платье. Обнаружив утром в своей комнате спящего Митю, она слегка растерялась. Как он сюда попал? Потом догадалась проверить дверь и поняла.

— Ну и сон мне приснился… — Палий потер затекшую шею. — Жуть какая. Будто моя Машка стала русалкой и уплыла в море. Вот что значит слушать по ночам бред безумных теток.

— Каких теток? — не поняла Женя.

— Да я вчера познакомился с одной весьма странной особой. Она по ночам плавает тут в море, видит призрачные корабли и русалок. Соседка Борьки, между прочим.

Женя, сосредоточенно пытавшаяся застегнуть капризный замочек на босоножке, подняла голову:

— Что-то мне об этой соседке говорил майор. Экзальтированная писательница?

— Не знаю, писательница ли, но что экзальтированная, это точно.

Палий встал и сделал несколько вращательных движений руками, чтобы немного разогнать кровь.

— Черт, спать сидя — издевательство над организмом! — сморщился он и погладил обросшую щетиной щеку.

— Но зато как приятно проснуться и обнаружить, что твой сон охранял мужественный рыцарь, — самым бессовестным образом расхохоталась Женя. — Так что там насчет Найцевой?

— Какой Найцевой?

— Фамилия писательницы, живущей рядом — Найцева. И вроде бы она пишет мистические романы.

— Тогда понятно. Хотя мне она представилась как Евгения Павловна. И её мистические видения теперь понятны — дама бороздит ночные воды в поисках впечатлений, а потом пишет книги. Надо будет купить почитать.

— Так что она видела, можешь, в конце концов, объяснить? — Женя справилась с застежкой и потопала обутой ногой.

— А то и видела: таинственный корабль, отплывший бесшумно от причала другого соседнего с Борькиным участке, призрачные огни, черные зловещие фигуры на его борту, а потом для полноты картины была ещё и бегущая русалка. После этого мне и приснилась ужасная чушь про Машку. — Палий подошел к окну и осторожно выглянул. Слава богу, море было на месте, спящее в штиле, залитое солнцем и абсолютно безмятежное. Впечатление от сна стало пропадать. Надо позвонить Машке, узнать, как она там…

— Стоп, — Женя уселась на кровать и уставилась в черный экран телевизора. — Надежда вчера тоже говорила о соседнем участке. Только она не экзальтированная и мистики не пишет. Поэтому она видела только катер у причала. Но думаю, что какие-то огни на нем были, раз она его увидела. В темноте на таком расстоянии причаленный катер различишь разве что если долго присматриваться, а она его краем глаза заметила. Получается, что они обе видели примерно одно и то же.

— Женька, это значит, что кто-то мог приплыть на катере и убить Вершинина! Кто-то чужой, не наш!

— Пока это ещё ничего не значит, — вздохнула более осторожная Женя. — Но сообщить об этом надо. Может быть, кто-то ещё видел этот катер. И про русалку я все равно не поняла.

— Сообщить, конечно, надо, — согласился Палий. — Но вначале я должен хотя бы побриться, не говоря уж о душе. Ты иди завтракать, я подойду чуть позже.

Они вышли из Жениной комнаты, как назло, именно в тот момент, когда из своей появилась Дина. Палий лучезарно улыбнулся, поклонился и прошествовал мимо, не сомневаясь, что Дина заметила и его помятый вид, и заросшие щеки. Теперь непременно сообщит Лене. Может быть, хоть это лишит его бывшую жену иллюзий? Хотя вряд ли. Спасаясь бегством, он оставил ей записку, в которой предупреждал, что если она попробует найти и отобрать Машку, он покажет в суде те самые выписки из наркодиспансера. И свидетелей будет достаточно. Но как все не совсем адекватные люди, Лена упорно продолжала считать, что имеет право не всё и всех.

И, как ни странно, Динка тоже не до конца понимает ситуацию, хотя видела Лену в её не самые лучшие периоды. Дина вообще из тех, кто пытается помочь всем, кому только можно. Но иногда она просто не может понять, что, помогая, делаешь только хуже. И идею воссоединения их семьи она воспринимает как святую миссию, совсем не учитывая, что в момент расставания это была уже не семья, а черт знает что…

Палий сообразил, что стоит у своей двери, бессмысленно дергая ручку, хмыкнул и достал из кармана ключ.

То, что происходит что-то не совсем обычное, Женя поняла сразу, как только спустилась в холл. Навстречу ей попалась Алина, непривычно бледная, с закушенной губой. Она мимоходом кивнула Жене и бросилась вон из дома. Прошагал майор, разговаривая по мобильному телефону, едва не налетел на Женю, принялся раскланиваться, продолжая бросать в трубку отрывистые реплики. Горничная шла вдоль стенки с ворохом только что срезанных роз, и в глазах её было какое-то смятение. У дверей с сумрачным лицом курил Борис.

Вместо того чтобы идти в столовую, Женя зачем-то свернула в гостиную. Там со вчерашнего вечера остался запах гари и спиртного. Она распахнула одно из окон, чтобы впустить свежий воздух. За цветными стеклами открылся вид на двор с фонтаном и мохнатые леситые горы. Но не вид фонтана или гор привлек внимание Жени: у ворот стояли три машины — два внедорожника и роскошный лимузин, из которого выбирался высокий мужчина в белой рубашке и бежевых брюках. По тому, как чуть ли не в шеренгу выстроилась охрана, было видно, что новый гость далеко не прост. И хотя издали он не производил особого впечатления, был лысоват и несколько горбил плечи, было в нем что-то высокомерно-барственное.

Позади раздались шаги, это была ещё дна горничная, с маленьким пылесосом в руках.

— Доброе утро. Кто-то ещё приехал? — спросила Женя.

— Здравствуйте. Да, нас просили не крутиться под ногами, — девушка улыбнулась дежурной улыбкой. — Но все равно тут надо навести порядок…

— Тогда не буду мешать. — Женя поняла, что горничная либо не знает, кто именно приехал, либо не хочет об этом говорить.

В холле, кроме Караваева, стоявшего с отсутствующим видом, покачиваясь с пяток на носки, никого уже не было. Женя хотела сказать ему про катер, но поняла, что ему сейчас не до неё, вздохнула и вошла в столовую. Там уже суетились две девушки, поспешно убирая грязную посуду. Странно, ведь кто-то ещё не закончил завтрак, а кто-то, как Дина и Женя, и не начинал есть. Гоблин мотнул головой, указывая на дальний угол стола, где были ещё оставлены приборы, и шепнул:

— Советую есть быстро, готовится какой-то шухер.

— Какой шухер? — не дожидаясь ответа, Женя схватила кофейник и налила себе большую чашку крепкого кофе. Без овсянки и яичницы с ветчиной она вполне проживет, а вот кофе — это святое. Невозможно начинать день без кофе.

— Майор кого-то сюда притащил, и нас опять будут коллективно разоблачать. Короче, трубят большой сбор. Борька тут разорялся, чтобы жрали поскорей.

Дина молча положила себе на тарелку кусок вишневого пирога и отошла к окну.

— А Пинчук ещё не появлялся? — спросила Женя.

— Нет, ни Васи, ни Мити не видел, — буркнул Никита, и Жене показалось, что он слегка нервничает, что ему было совершенно несвойственно. — Да и Надежду тоже.

— Просто на глазах коллектив распадается, — прокомментировала Дина.

Ольга, мрачно доела кашу, отодвинула тарелку и откинулась на спинку стула. Инга искоса взглянула на мать и взяла из вазы кисть винограда.

— Я пойду?

— Лучше сиди, чтобы не пришлось опять за тобой бегать, — Ольга нахмурилась, хотела ещё что-то добавить, но промолчала.

В комнату энергичными шагами вошел Палий, словно на буксире таща за собой изрядно помятого Васю. Лицо Пинчука отекло, и глаза превратились в узкие щелочки. Дина охнула.

— Это что с тобой? — подозрительно спросила Ольга.

— Это аллергия, — промямлил Вася, с отвращением рассматривая овсянку. — Выпью-ка я чаю, что-то есть не хочется.

— И на что у тебя аллергия, позволь спросить? — Ольга строго посмотрела на не сумевшую скрыть улыбку дочь.

— На траву какую-то, — промямлил явно не желавший развивать эту тему Вася.

— Этот орел, — изобличающим тоном сообщил Палий и ткнул пальцем в Васину спину, — вчера ночью изрядно нализался и лег спать в окружении тропической флоры. И вот мы видим результат — новый имидж нашего дорогого друга.

Пинчук развел руками, изображая раскаяние, и спросил, нет ли у кого в заначке супрастина. Супрастина не было, а идти разыскивать Алину и спрашивать, где его можно раздобыть, никто не решился.

Прошло ещё четверть часа, появилась Надежда, свежая, словно только что расцветший бутон. Женя только завистливо вздохнула — сама она после попоек обычно выглядела хуже некуда. Все уже успели перекусить и выпить не по одной чашке кофе и чаю, а майор и прибывшие гости так и не появлялись. Зашел Борис, обвел всех озабоченным взглядом, попросил ещё немного подождать, не расходиться. Хотя расходиться и так никто не собирался, всех томило любопытство.

Женя через распахнутое окно с тоской смотрела на море. Странно, но некоторый подсознательный страх перед ним напрочь исчез вчера ночью, когда они с Надеждой совершали свой абсурдный заплыв. И сейчас ей ужасно хотелось на пляж. Наплаваться до звона в голове, растянуться на полотенце и забыть обо всех катерах, арбалетах и мечах, которые только существуют в мире. А потом снова плавать, нырять с открытыми глазами, высматривая на дне всякую морскую мелочь…

Её мечты прервал звук шагов, показавшийся гулким и драматичным. Но это был всего лишь Борис, устало присевший к столу, словно было не начало дня, а конец, и провел он этот день за разгрузкой товарных вагонов.

— Сейчас придут, — буркнул он и разгладил и без того безукоризненно ровную скатерть.

И они действительно вошли — Караваев и тот мужчина, приезд которого Женя наблюдала через окно. С ним были ещё двое. Один независимо глядящий перед собой и отличающийся слишком широкими плечами и низковатым лбом, нес черный кейс. Второй зашел вперед и отодвинул стул, чтобы босс мог без помех усесться за стол. Следом за ними в комнату боком протиснулся Михаил со своим нелепым портфелем. Слава богу, стул майору он не стал отодвигать, и тот уселся самостоятельно. Алина, пропустив мужчин, закрыла за ними дверь. Женя не сомневалась, что снаружи остался ещё кто-то — охранять. Хотя от кого тут было охранять? Впрочем, в доме, где произошло убийство, точно было от кого.

Алина уселась не как обычно, вместе с Борисом, а присела у стены, рядом с Михаилом. Остальные как-то разом перегруппировались, и пространство вокруг стола словно разделилось на три зоны. В одной из них сидел приезжий со своими спутниками, в другой жались друг к другу гости дома, в третьей оказались майор и Борис. Свою папку Караваев положил перед собой, не открывая, и обвел всех взглядом. Очевидно, убедившись, что присутствуют все, он помолчал и начал говорить, не потрудившись представить вновь прибывших.

— Итак, в прошлый раз мы остановились на том, что после Ольги Георгиевны на пирсе с Вершининым разговаривала Надежда Федоровна. По её словам, общались они недолго, убитый пообещал подумать над её предложением и постарался распрощаться. Кстати, у вас, Надежда Федоровна, не возникло впечатления, что он хотел поскорее от вас избавиться?

— Возникло, — неохотно буркнула Надя. — Он начал мне какие-то гадости говорить, и я решила, что лучше с этим хамом общаться, когда он протрезвеет.

Надежда поджала губы. Ещё бы, она не привыкла, чтобы ей говорили гадости, предпочитая делать это сама.

— А у вас, Ольга Георгиевна, не было такого же ощущения?

— Вообще-то было… — Ольга помолчала, явно выбирая слова. — Он предлагал мне сотрудничество и помощь на совершенно неприемлемых для меня условиях. И я сказала, что меня такой вариант не устраивает. Тогда он тоже понес какую-то чепуху. Был совершенно разнуздан и груб. Мне даже показалось, что он под кайфом… То есть, что не только спиртное употребил, — она задумалась. — Но сейчас я думаю, что он просто старался от меня избавиться поскорее, словно я ему мешала.

— В крови жертвы наркотиков не обнаружено, — вставил ремарку майор.

— Вот и я о том, — Ольга вздохнула. Инга сидела рядом с ней, сложив руки на коленях и сосредоточенно глядя вниз. — Он был злой и одновременно какой-то чересчур уж уверенный в себе. Даже для самого себя — чересчур…

Караваев открыл свою папку, озабоченно заглянул внутрь и снова закрыл.

— Получается, что Вершинин в ночь своей гибели явно хотел остаться на пирсе один. Интересно, зачем? — тут майор обернулся и взглянул на Алину. — Может быть, вы, Алина Станиславовна приоткроете эту тайну для остальных?

Алина сцепила пальцы рук в замок и положила ногу на ногу. Где-то Женя читала, что эта поза означает подсознательное желание защититься.

— Вершинин ждал Глеба, — тихо произнесла она.

— Что?! — изумился Борис. — Глеба? Но почему я…

— Потому что мы не хотели впутывать тебя в это дело, — гулким неторопливым баритоном отозвался мужчина, приехавший в сопровождении охраны.

— Позвольте представить вам, господа, — прищурился Караваев, и глаза его сверкнули холодом. — Глеб Максимович Скляров, помощник губернатора нашего благословенного края. Ну, и по совместительству, глава концерна «Ника».

Все уставились на Склярова недоумевающими взглядами. Только в глазах Нади промелькнул страх и почтение, очевидно, это имя было ей знакомо. Остальные, как люди далекие от политики и мало интересующиеся жизнью региональных олигархов мало что понимали. Только вот бледный вид Бориса смущал. Да и нервозность Алины…

— Глеб Максимович, в связи с тем, что преступление произошло фактически в присутствии всех этих господ, я выбрал открытый способ его расследования. — Караваев улыбнулся иезуитской улыбкой. — Так вот, не могли бы вы изложить нам цель вашей встречи с погибшим в ту ночь Вершининым?

— Извини, Алина, — слегка поклонился Скляров в сторону хозяйки дома. — Раз уж ситуация сложилась такая непростая, мне придется рассказать все. А уж с Борисом разбирайтесь сами, он мужик умный, поймет.

Рассказ занял довольно долгое время и сводился к следующему. Недели три назад при загадочных обстоятельствах пропал в краевом центре человек. И не просто человек, а скандально известный журналист. Имя Антона Титаренко было у всех на слуху уже пару лет, а слава его началась в предвыборную кампанию нынешнего губернатора, когда Титаренко что ни день публиковал в трех оппозиционных главному кандидату газетах материалы один сенсационнее другого. Тут были и давние финансовые махинации, и какие-то его аферы с недвижимостью, и подкуп чиновников. Команда кандидата отмахивалась как могла — судебные разбирательства следовали одно за другим. В общем, как всегда — шуму много, кто за ним стоит, понятно, а поди докажи.

В итоге кандидат стал таки губернатором, и Титаренко ненадолго притих, а потом переключился на других. В том числе, зацепил не раз и Склярова, одного из ближайших к руководителю края людей. Скляров реагировал вяло, по большому счету ему было плевать на уколы Титаренко, в большую политику он не стремился, в помощниках губернатора числился скорее номинально. Но когда Титаренко исчез, а потом его тело, кое-как присыпанное прошлогодней листвой и заваленное ветками, было обнаружено в лесопосадке, прокуратура взяла в оборот всех, о ком журналист писал негативные статьи. Не взирая, так сказать, на лица.

И тут вскрылся интересный момент: за день до своей гибели Титаренко встретился со Скляровым на террасе ресторана «Гавань». Разговаривали они один на один, и после этой встречи больше ни одна живая душа журналиста живым не видела. Опрашивались сотни свидетелей, и всё сводилось к тому, что Антон Титаренко вышел из ресторана, перешел площадь и растворился в пространстве, чтобы спустя шесть дней быть найденным с проломленной головой недалеко от железнодорожной платформы «Лазурная». Вот тут Скляров и занервничал по-настоящему. Доказать его вину не могли, но обвинение в убийстве для деятеля такого, как он, масштаба, подобно пожизненному клейму. Но ещё больше Глеба Максимовича задевало то, что выглядел он в этой истории абсолютным дураком — не нашел, дескать, ничего умнее, как засветиться с будущей своей жертвой, и никакого алиби себе не смог обеспечить. В общем, болезненный удар по деловой репутации.

Так что за расследование убийства журналиста, помимо милиции и прокуратуры, взялись люди из команды Склярова. Губернатор хотел подключить ФСБ, но пока решили обойтись собственными силами. Тем более что силы были солидные. Но и им ничего нового практически не удалось узнать. Перерыли все прилегающие к ресторану кварталы и два поселка, расположенных вблизи «Лазурной», но никто ничего нового сказать не мог. Видели местные мальчишки вечером у лесопосадки машину, «жигули» — то ли «шестерку», то ли «копейку». Но видели издали, подходить не стали, потому что спешили засветло домой добежать. Вот и весь улов. А у ресторана вообще смешно — Титаренко вышел из него у всех на виду, в том числе и у охранников Склярова, завернул за угол, в переулок, ведущий к городскому парку, и пропал. К своей девушке, жившей неподалеку от ресторана и ждавшей его, чтобы отправиться в кино, он не дошел, что подтверждает консьержка в её подъезде.

Ситуация складывалась патовая. Доказать невиновность Скляров не мог и от этого ужасно злился.

Поэтому, когда ему позвонила Алина Ротман, которую он достаточно хорошо знал, как по совместной работе с её мужем, так и по выставкам, неизменным меценатом которых он выступал, Глеб Максимович был готов уже на все. Алина сообщила ему, что у неё в доме гостит человек, готовый представить неопровержимые доказательства невиновности Склярова. Вернее, он может продать некую фотографию, которая поможет найти настоящих убийц журналиста.

Глеб Максимович хотел немедленно послать на встречу с этим человеком своего начальника охраны, лицо исключительно доверенное и наделенное самыми широкими полномочиями. Но таинственный спаситель желал видеть только Склярова, и только лично сообщить ему, сколько приятных зеленых бумажек хотел бы он получить за свои услуги. К сожалению, в момент разговора Глеб Максимович находился довольно далеко — в соседней области. Так что о встрече договорились на час ночи — ждать до утра он не хотел.

Возникла одна проблема: Алина не хотела, чтобы о встрече гостя и Склярова знал её муж. Поразмыслив, они сошлись на следующем варианте: в час ночи гость будет ждать Глеба Максимовича на пирсе, ближайшем к участку губернаторской дачи. На дачу Скляров мог попасть в любое время, и там был пришвартован к причалу быстроходный катер, всегда готовый для прогулок по морю. Так что подплыть на нем к пирсу Ротманов и переговорить с гостем конфиденциально, без посторонних свидетелей, было достаточно просто.

Но случилась непредвиденное: в дороге кортеж Склярова задержался из-за камнепада, засыпавшего шоссе. Пока дожидались завершения работ по очистке проезда, прошло больше получаса. А потом ещё минут двадцать потеряли на самой даче, пытаясь разбудить в меру поддатого механика, единственно способного управлять катером, и втолковать ему, что от него требуется. Так что когда тихим ходом практически бесшумно (а как же — моторы со спецнасадкой для подводного выхлопа!) катер с помощником губернатора и его охранником на борту подплыл к пирсу, там уже никого не было. Охранник спрыгнул на пирс, осмотрел пустой шезлонг, пнул пустую бутылку и доложил: «Облом вышел, Глеб Максимович, клиент успел слинять».

Идти и кого-то разыскивать в темноте Скляров не рискнул, Алина умоляла, чтобы не дай бог, Борис не узнал о его приезде. Он уже и так косо смотрел на то, что Глеб Максимович благоволит к его супруге. Хотя напрасно, видит бог, совершенно напрасно. Алина Станиславовна женщина, конечно, исключительная, но Скляров человек чести, и чужие жены, а тем более жены деловых партнеров, для него табу.

В этом месте Скляров перевал дух, выпил два стакана холодного кваса и крахмальным платком отер взмокшее чело. Собственно, это было всё. В ту ночь, увидев, что на пирсе никого нет, он выругался и уплыл восвояси, аки тать в нощи. Пытался дозвониться до Алины, но у неё был отключен мобильник. На домашний телефон он звонить не рискнул. А уже на следующий день ему доложили, что на даче Ротманов произошло убийство. Испугавшись, что его могут приплести и к этому преступлению, Скляров сидел в своем офисе и нервничал, пока не сообразил, что делать. Тут сопровождавший его человек, очевидно, тот самый доверенный начальник охраны, достал из кейса черную пластиковую коробочку и передал шефу. Тот, в свою очередь, протянул её майору.

— Это кассета из камеры видеонаблюдения, установленной на ограждении дачи. С той стороны, рядом с причалом. Камера поворачивается, так что можно рассмотреть все наши действия в ту ночь: как отплыли, как охранник осматривал соседний пирс, и как возвращались — тоже. Дата и время зафиксированы на пленке, изъятие оформлено актом при свидетелях, — пояснил Скляров и ещё раз вытер платком лоб, явно сердясь, что так нервничает.

Воцарилась тишина. Караваев повертел в руках кассету и положил её перед собой. Потом поднял глаза на Склярова и достаточно резко спросил:

— Так когда вы после этого смогли дозвониться до Алины Станиславовны?

— Я не дозвонился, на следующую ночь позвонила она сама, до этого не могла, все время кто-то рядом был. Я уже спал. Она только спросила, не я ли убил того человека, и я заверил, что не я. Какой смысл мне было кого-то убивать? Тем более, того, кто мог меня вытащить из дерьма, в которое меня втянули. Я даже не знаю, что он мне хотел продать…

— Думаю, что вот это, — Караваев вытащил из папки фирменный «кодаковский» пакет и протянул его Склярову. — Это было в вещах убитого, спрятано под дном дорожной сумки. Мы сделали копии, так что можете забрать с собой.

Скляров быстро достал из пакета один единственный снимок и уставился на него, словно на пиратскую карту, где указано, как найти несметные сокровища. Потом протянул: «Понятно» и передал снимок человеку с кейсом. Тот глянул на снимок и нахмурился.

— Узнаете этого человека? — голос Караваева журчал равномерно, словно моторчик вентилятора. — Антон Титаренко собственной персоной садится в машину, номера которой при желании можно разглядеть даже при таком увеличении. И было это именно в тот самый день и в том самом переулке, куда он свернул, выйдя из ресторана «Гавань». Свернул, и сел в машину к убийце.

— Но здесь нет даты времени съемки, — у главного охранника Склярова голос оказался похожим на металлический скрежет.

— Видите на фотографии в небе воздушный шар с рекламой фестиваля детского кино? Этот шар был запущен только в тот день, когда исчез Титаренко, мы проверяли. Киношники не заплатили владельцу шара, он на следующее же утро снял с него рекламу фестиваля, продался казино «Лукас» и до сих пор над городом их логотип летает. А время довольно точно устанавливается по направлению теней от столбов освещения и деревьев на снимке.

— Но откуда у Вершинина могла оказаться эта фотография? — не выдержал Борис.

— Думаю, от жадности, — улыбнулся майор. — На снимке запечетлена молодая парочка, а машина и Титаренко на заднем плане. Каким-то образом Вершинину удалось найти человека, снимавшего в этот момент в этом месте. Скорее всего, это был уличный фотограф, подрабатывающий съемкой экскурсантов, видите, сбоку стоит группа людей… Ведь совсем рядом площадь с музеем. А экскурсионные автобусы останавливаются чаще всего в этом же переулке.

Скляров испепелил косым взглядом своего подчиненного, тот мгновенно сник и погрустнел. Наверняка шеф устроит ему грандиозную взбучку, как только они окажутся наедине. Ещё бы: обученные люди не смогли найти то, что удалось мелкому авантюристу Вершинину. Но мелкому ли? Кто, собственно знал, какую жизнь вел Сашка? Хотя, милиция наверняка выяснила, вот только им не скажет.

Женя взглянула на сидевшего рядом с ней Палия. Он был грустен и задумчив. Остальные выглядели не лучше. И зачем им поведали эту захватывающую историю про убитого журналиста? Только для того, чтобы он поняли — никто со стороны Сашку не убивал, а значит, убийца все-таки среди них. А ведь так надеялись… Хотя, если незаметно смог пришвартоваться к пирсу катер с помощником губернатора, и этого ни единая душа не заметила, значит, мог и ещё кто-то. Та же Евгения Павловна, Ева. Плавала себе в поиске впечатлений, влезла незаметно на пирс, подняла меч… Палий воочию увидел эту сцену: дама жестом разгневанной Немезиды вздымает над головой оружие, Вершинин в ужасе вскакивает на ноги и падает, пораженный насмерть. Нет, не так… Вершинин вскакивает, меч обрушивается на его голову, и он падает навзничь в морскую пучину.

Хм… И после этого Евгения Павловна моет орудие убийства, и, облаченная в купальник и резиновую шапочку, относит меч в гостиную и вешает на стену? Какой бы пьяной к тому времени не была оставшаяся на террасе публика, такую фигуру она бы точно не пропустила. А если Ева дождалась, пока все разойдутся, и только потом проникла в дом? Нет, всё равно бред получается… Чего проще — швырнуть меч в море и поскорее покинуть место преступления. Но убийца все же отнес меч в гостиную. Для чего? Палию показалось, что в ответе на этот вопрос кроется разгадка на вопрос, кто же убил Сашку Вершинина и почему.

Но потом он понял, что никакой разгадки тут нет. Действовал ли убийца спонтанно или целенаправленно, особого смысла в возврате меча на место не было, кроме как показать, что он — один из них. Один из тех, кто знает, где висел меч. А если учитывать, что потом пытались убить и Бориса, то не было ли это знаком именно ему? Только Ротман этот знак не понял, иначе насторожился бы, а не улегся спать с распахнутым на террасу окном.

— Мить, ты чего? — наклонившись к нему, шепнула Женя.

Палий вздрогнул и осознал, что сидит, мрачно уставившись на Дину, которая от его взгляда уже и не знает, куда деться. Интересно, сколько это продолжается? А впрочем, неважно. Скляров со своей свитой уже успел со всеми распрощаться. Майор выглядел невозмутимым и торжествующим. Если Скляров не дурак, то Караваев может вскоре получить предложение сменить работу. А если не дурак майор, то он от этого предложения откажется. Хотя, кто знает, не будет ли потом об этом жалеть.

— Может, перекурим? — предложил Борис, стараясь при этом не глядеть в сторону Алины.

— Немного попозже. — Майор окинул оставшихся за столом, словно пастырь норовящее разбежаться стадо. — Итак. Сейчас мы точно знаем, что в два часа той ночи Вершинин был уже мертв. А значит, осталось установить, кто был на пирсе с ним после того, как ушла Надежда Федоровна, и до того, как туда добрался Скляров. Это примерно двадцать минут.

Голос майора звучал размеренно, как метроном. В наступившей следом тишине было слышно, как тяжко вздохнул Вася. Кажется, все подумали об одном: скорее бы все это кончилось, сколько можно! Они тут всего четвертый день, а кажется, что век прошел.

— Вообще-то, — почти брезгливо произнесла Надежда, — кто угодно мог быть. Когда я вернулась на террасу, там либо все слонялись туда-сюда, либо вообще исчезли. Пойди проверь, действительно ли они спали.

— А ты, Наденька, уже окончательно себя в невинные овечки записала? — буркнул Вася. — Я вот лично не верю во все эти однозначные выкладки с ростом. Мог Сашка в момент удара наклониться? Мог! — Он торжествующе обвел всех заплывшими глазками.

— А ведь правда… — протянула Дина. — Если представить, что Сашка сидел и начал вставать, когда на него замахнулись, тогда и угол удара был бы другой. Так ведь?

— Нет, не так, — покачал головой Михаил-с-портфелем. — Тогда траектория раны была бы иной, мы все варианты на компьютерной модели проверили.

— А программу можешь показать? — сразу оживился Вася. — Посмотрим, все ли…

— Программа в лаборатории у трассологов, если есть желание, можно туда съездить, но только зачем? Они на этом деле собаку съели.

— Да просто ему интересно программу глянуть, — ухмыльнулась Ольга. — Только что ты, Вася, такими глазами увидишь-то? Алина, у тебя в хозяйстве есть супрастин?

— Нет, только пипальфен, — безжизненным голосом отозвалась Алина. — У меня в комнате. Сейчас принесу.

Женя проводила взглядом Алину. В общем-то, даже странно, что она так переживает. Должен же Борис понять… Хотя что там на самом деле за отношения у Алины со Скляровым, неизвестно. Ведь раньше Борька особо ревнивым не был, и его отношениям с женой не была свойственна такая драматичность. Тут до Жени дошло, что майор сидит молча, с невозмутимым лицом опытного рыбака, забросившего приманку, и ждущего, клюнет ли рыба. И рыба, конечно же, клюнула.

— Двадцать минут, — задумчиво пробормотала Дина. — Кажется, что это совсем мало, а на самом деле — целая вечность. Почти каждый за это время мог незаметно исчезнуть и вернуться, как ни в чем не бывало.

— Каждый? — отозвалась Надежда.

— Ну, кроме Борьки, разве что, он ведь все время на террасе сидел и на гитаре бренчал.

— Я в дом пару раз ходил, — заметил Борис. — Я же человек, мне нужно туалет иногда посещать. И потом, я же вам винище таскал и минералку, сами вы себя обеспечивать не желали.

— А остальные все то появлялись, то куда-то уползали, уследить сложно было, — подтвердила Ольга. — И кто, когда, куда — уже не вспомнить — не ночь, а фантасмагория.

— Ещё бы, столько выпить, — вступил со своей партией Митя. — Этот парк с фонариками, море, звезды, и все с бутылками, как сомнамбулы, бродят…

— Не все, как сомнамбулы, — возразила вернувшаяся Алина и положила на стол перед Пинчуком коробку с лекарством. — Кое-кто бродил с конкретными целями.

— Ах, ну да, я забыла, что ты дожидалась приезда Склярова, — не преминула вставить Надежда.

— А вот этого я как раз не дожидалась. Сашка сидел на пирсе и ждал его. Я была уверена, что дождется. Думаю, что заполучить эту фотографию было для него редкой удачей, и денег он за неё собирался огрести немало, поэтому должен был сидеть там, как приклеенный.

Женя попыталась представить себя на месте Сашки. Вот он добредает до пирса. Судя по тому, что фотографию нашли в его вещах, кодаковского пакета с ним не было. Да и логично это — не рисковать, вначале договориться о цене, а потом уже передать снимок. Наверняка Вершинин поэтому и выбрал дом Ротманов для переговоров, не сомневался, что тут команда Склярова будет вести себя корректно. Значит, с собой у него только бутылка коньяка. Вершинин усаживается в шезлонг, чтобы в комфорте дождаться гостей, но в это время каким-то чертом на пирс заносит Васю с мечом. Сашка разозлился, меч отобрал, чтобы Вася им не размахивал у него перед носом, а самого меченосца прогнал. Очевидно, Алина заметила, что на пирсе происходит что-то неладное, и пошла проверить. Вершинин всё ещё злится, говорит Алине гадости про её отношения со Скляровым. Алина уходит, наверняка проклиная в душе Сашку, который хочет заработать на чужих проблемах и беспардонно использует её желание помочь Глебу Максимовичу. После этого на пирс идет Ольга. Конечно, она солгала насчет договоренности о продаже чего-то там. Была у неё какая-то цель, не терпелось поговорить с Вершининым. Но тот не хочет, чтобы кто-то был свидетелем его встречи со Скляровым, и старается поскорее избавиться от присутствия Ольги. Говорит ей тоже какие-то неприятные для неё вещи, иначе она бы так быстро от него не отстала. Но откуда Ольга узнала о том, что Сашка сидит на пирсе? Нужно проверить, не сказал ли ей об этом Вася. Пинчук был сильно выпивши и мог громко высказаться по поводу нанесенных ему оскорблений и изъятия оружия.

В это время Надежда ждет Вершинина в аллее, в японском садике. Она написала ему записку и назначила встречу, но он и не думал приходить на неё. Откуда-то и она узнала, где прохлаждается в данный момент Сашка… Вершинин в бешенстве, он надеялся, что его оставят в покое, и он без проблем встретится со Скляровым. Но его неугомонные друзья, как назло, один за другим появляются на пирсе. Надежда тоже пришла не просто так, ей нужна помощь Сашки в щекотливом деле шантажа собственного супруга. Очевидно, в определенных кругах у Вершинина совершенно определенная репутация, раз Надежда предложила ему такое. Но сейчас не время для новых дел, ему нужно покончить с уже заваренной кашей. Так что Надежду постигает участь Ольги, она, выслушав в свой адрес Сашкины хамские высказывания, вынуждена уйти ни с чем.

Вершинин остался один, раздраженный и злой, ведь назначенное время уже прошло, а Скляров все не появлялся. Что будет, если в этот момент к нему подойдет ещё кто-то? Тут и гадать нечего: если подойдет мужчина, то, скорее всего, полезет в драку. А если женщина? Вряд ли Ольга, Надежда и Алина рискнут вернуться — Сашка в таком состоянии, что лучше дождаться другого подходящего случая, а не лезть на рожон. Остаются Дина, Вася, Никита, Митя и сама Женя. Ещё Борис, но все единодушны: он был почти постоянно на террасе и вряд ли мог смотаться на пирс незамеченным.

Наверняка её мысли совсем не оригинальны и точно такие же выводы сделал майор. Или ещё какие-то? И кто же выточил наконечник для болта и выстрелил в одеяло Бориса? Если Алина не имеет к этому выстрелу отношения, то всё возвращается на круги своя… Один из них убийца, а другой, или тот же самый, покушался на убийство. Она опять с тоской посмотрела в окно, на безмятежное и равнодушное море.

Сидевшая напротив Ольга что-то тихо сказала дочери, Инга довольно резко повернулась к ней, и Женя заметила на её шее красную царапину или след от удара чем-то тонким. Что это могло быть? Неужели Ольга бьет девочку? Инга, заметив взгляд Жени, смутилась и поправила воротник. Она по-прежнему была в своем свитерке без рукавов. И что за смешная мода — пупок наружу, зато шея закрыта почти до ушей… Нужно сегодня непременно позвонить Сеньке, она собиралась сделать это ещё вчера, но как-то вылетело из головы. А ведь раньше для неё это было немыслимо… Хотя, у Сеньки есть телефон Ротманов, и если бы что-то случилось, он бы сам позвонил. Но позвонить нужно, узнать, как он там без неё.

— И все-таки, — тихо спросила Дина, словно уставшая от паузы, — мы можем до бесконечности гадать, кто мог, а кто не мог, это нам ничего не даст.

— Думаешь? — Ольга с сомнением покачала головой. — Я вот уверена, что если мы действительно хотим знать… Но хотим ли мы? Или это нужно только милиции и прокуратуре?

— Неужели ты не видишь, чего они от нас ждут? Чтобы мы устроили тут душевный стриптиз и сами загнали кого-то из нас в ловушку! — Надежда говорила почти зло. — Только вот отчего-то мне совсем не хочется в этом участвовать!

— Знаешь, мне тоже не очень все это нравится, — фыркнула Ольга. — Но тот, кто это сделал, думал о нас? Неужели непонятно, что если убийцу не найдут, то мы уже не сможем по-прежнему относиться друг к другу?

— Тихо, девочки, — попытался вмешаться Палий. — Разве кто-то сомневается, в способностях нашей доблестной и мудрой милиции, а тем более, прокуратуры? Никто не сомневается. И у меня даже крутится такая хитрая мыслишка, что Игорь Иванович уже знает, кто убийца, вот только доказать не может.

— Что ты хочешь этим сказать? — прищурил и без того заплывшие глаза Вася. — Что улик нет?

— И улик нет, и свидетели молчат, и мотив неясен. Но есть группа людей, давно и хорошо знающих друг друга, и причина преступления, скорее всего, может проясниться, если эта группа захочет устроить мозговой штурм и продемонстрировать посторонним темные пятна в своих отношениях. Лично я поддерживаю Надю — мне противно этим заниматься.

— А мне — нет! Тем более что к этим темным пятнам имеют отношение немногие из нас, — Вася упрямо наклонил голову и стал похож на собравшегося бодаться бычка.

— Ну, ты, понятно, тебя прорвало на разоблачения ещё вчера. Только вот не всем это хочется услышать. И уж во всяком случае, не в присутствии работника прокуратуры.

— У меня есть предложение, — вмешался майор, который на самом деле был советником, но никакого значения это не имело, — если я вас настолько раздражаю и мешаю выяснению отношений, я могу уйти. Миша пойдет со мной. К сожалению, покинуть дачу пока мы не можем, кое-кто знает, почему. Но обещаю, что подслушивать вас и требовать донести на кого-то не буду.

Воцарилась тишина. Напряжение, в котором они существовали все эти дни, стало почти осязаемым, надавило на затылки необходимостью сделать выбор. Почти никто не смотрел на других, пряча в глазах решение. Все понимали, что эти их умолчания и нежелание выносить сор из избы ничто по сравнению с тем, что последует дальше. Для кого-то из них.

Не дожидаясь ни от кого ответа, майор встал и вышел. Его помощник вышел следом.

— Ну вот что, ребята, попытки отмолчаться уже стали не только очевидны, но и бессмысленны, — раздраженно проговорила Дина. — Мы похожи на улиток, упорно старающихся спрятаться от действительности и тянуть время. Если кто-то что-то знает, пусть выкладывает. С кого начнем? С Васи?

— Нет, с меня, раз уж такое дело, — неожиданно подал голос Борис. — Тут уже кое-кто знает, что меня пытались ухлопать вслед за Сашкой. Поэтому полиция и сидит безвылазно в доме, меня типа охраняет.

— Это как это — ухлопать? — взволновалась Надежда.

— Тоже по башке пытались? — одновременно с ней бессердечно оживился Вася.

— Не по башке, и не мечом. Меч к тому времени уже из дома забрали. Так что в меня стреляли из арбалета.

— Тогда это несерьезно, Борь, я видел — там, на стреле был резиновый наконечник, — махнул рукой Вася. — Эта пулялка для ролевиков годится, чтобы в бою с орка или гнома картонный шлем сбить. Для тебя, извини, нужно что-то посущественнее.

— А там и было посущественнее, — огрызнулся Борис. — Там был кем-то старательно выточенный железный наконечник, вполне убойный. И заявляю сразу — таких штук у меня в хозяйстве отродясь не было, так что некто не поленился залезть в мастерскую и сделать его на станке.

— Ну, меч у тебя отнюдь не фанерный был, — задумчиво пробормотал Гоблин.

— Знал бы, для чего его используют, повесил бы на стену пластмассовый! — буркнул в ответ Борис.

— Ты, давай, не страдай, а рассказывай внятно, что и как произошло.

Во время рассказа Алина не проронила ни звука, сидела, сгорбившись, зажав коленями ладони и не глядя на Бориса. Сказал ли ей майор о том, что Женя слышала её разговор со Скляровым? И сообщил ли тот же майор об этом разговоре Борису?

Палий незаметно наблюдал за присутствующими, но ничего неестественного в их реакции не заметил. Все выглядели достаточно ошарашенными, кроме, разве что, Жени и Алины. А чего нужно было ожидать — чтобы стрелявший выдал себя горестными вздохами или злорадной усмешкой?

— И какого хрена ты все это время молчал? — сердито поинтересовался Вася, после того, как Борис завершил откровения. — С перепугу? Тут у всех свои тайны, скелеты в шкафах и прочие заморочки. Теперь становится понятно, почему мне никто слова не давал сказать. Не хотите знать, что тогда с Крис произошло — так и скажите!

— Вася, — устало попросила его Ольга, — неужели ты не понимаешь, что мы и так измотаны всем этим. Не дави на психику, пожалуйста. Та история с Кристи была давно, была страшной и горькой, все сполна хлебнули. Но тогда мы были юными дураками и дурами, не умели щадить друг друга, а теперь…

— А теперь всё это нам аукнулось, — насупился Вася. — Если бы я тогда всё сказал, то, возможно, мы бы кое с кем расплевались бы насмерть, и до конца жизни перестали бы их замечать. Но, по крайней мере, выпустили бы пар, и сегодня Сашка был бы жив. Хотя я и не уверен, что сильно сожалею о его гибели…

— Да, Базиль, логика у тебя, как всегда… — Дина поморщилась. — Думаю, что нам надо дать слово этому страдальцу, иначе он нас всех заинтригует до смерти.

— Можно мне при этом не присутствовать? — голос Алины звучал непривычно глухо. — Я и так знаю, что опять обвинят во всем меня…

Она встала и направилась к двери, упрямо вздернув плечи.

— Она права, — заметил Вася, — лучше ей этого не слышать, хотя она тут и ни при чем. Почти ни при чем. Их с Кристинкой разговор стал всего лишь последней каплей, Крыська просто уже до него была не в себе. Она перед уходом в институт мне все рассказала, и я даже не знал, что сказать и сделать… Хотел морду Сашке набить, да тут всё завертелось. А потом я уже не знал, как быть, обещал Крис ничего никому не говорить. Перед смертью обещал, хотя тогда не мог и подумать…

Васина и без того красная физиономия пошла пятнами. Все привыкли к его немного шутовскому характеру, и сейчас казалось, что он вот-вот улыбнется и скажет, как ловко он их разыграл. Не верилось, что он может быть настолько серьезен. Собственно, поэтому все и избегали Васиных откровений — зная Крис, не верили в то, что она выбрала именно его в качестве исповедника. Скорее всего, наболтала девчачьих глупостей, поплакалась о коварстве Бориса, вон с каким каменным лицом тот сидит. И вообще, весь это разговор… Они ведь и тогда боялись узнать правду?

Ответ у каждого был свой.

В то утро Вася нахально проспал первую пару, а потом и вторую — накануне расписывал пульку с ребятами с четвертого курса. Игра затянулась почти до утра, и на лекции идти было совершенно невозможно. В общежитии царила непривычная тишина, только в коридоре шаркала швабра дежурного по этажу, да бубнило за стеной забытое радио. Наконец, Вася решил, что проспать третью пару — это уже чересчур, в деканате могут не понять. По пути в бытовку, где собирался вскипятить чайник и соорудить себе чашку растворимого кофе, он столкнулся в коридоре с Кристиной. Выглядела она так, что Вася вначале её даже не узнал. Кристинка была подвижной симпатичной девчонкой, любившей заплетать волосы в смешные косички и хохотавшей при любом удобном случае. А тут навстречу ему из комнаты вышла ссутулившаяся растрепанная девица с потухшим взглядом и вспухшими красными веками.

— Крис, ты что, ревела? — растерялся Вася. — Ну-ка, ну-ка… Точно, ревела.

Кристина давно нравилась ему, хотя он понимал, что такие толстячки, как он, не имеют шансов у симпатичных длинноногих девчонок. Ну, почти не имеют. Правда, Васе нравились и остальные: резкая смуглянка Алина, светлокожая и синеглазая Ольга, скромная серьезная Дина, поразившая его в самое сердце темными, отливающими бронзой кудрями. Невысокая, похожая на мальчишку, и умевшая улыбаться одними уголками губ Женя тоже безумно нравилась любвеобильному Васе. И только Надежда пугала его своей резкостью и насмешливостью. Хотя тоже нравилась. Но на большом расстоянии.

Кристинке же он как-то даже попытался признаться в своих чувствах. Случилось это на первом курсе во время какой-то вылазки на природу, когда все упились дешевым портвейном, бесконечные запасы которого были обнаружены в ближайшей сельской лавке. Портвейн способствовал романтическому настроению, и Вася рискнул. Правда, получил в ответ от Кристи только дружеский поцелуй в щеку и заверения в том, что она тоже его любит. Но — как брата. Вася, конечно, возмутился и заявил, что на брата он не согласен, после чего некоторое время по-детски дулся на предмет обожания. И вот сейчас вдруг вспомнил этот случай.

— Пойдем, расскажешь, — коротко бросил он Кристине и потащил её в бытовку.

Пока чайник вскипал на плите, Кристина, шмыгая носом, умылась под краном холодной водой и заявила, что её жизнь окончена. Причем сказала это так серьезно и печально, что стало понятно — с ней случилось что-то действительно страшное.

Потом они пили кофе среди бедлама, вечно царившего в его комнате, и чем дольше рассказывала Кристина, тем тошнее становилось Васе. В историю, которую он услышал, не поверить было нельзя, но верить не хотелось.

То, что Кристина давно влюблена в Бориса Ротмана, не видел только слепой. Красавец Борька не одной девчонке из их института вскружил голову. В принципе, Крис давно нужно было отступиться, тем более что своих воздыхателей у неё тоже было предостаточно, да и Борис не так давно начал откровенно ухаживать за Алиной, и все поняли, что на этот раз у него это серьёзно. Но то ли из противоречия, то ли из упрямства, Кристина продолжала надеяться.

И вот две недели назад Сашка Вершинин подкараулил её на лестничной площадке, где они всегда курили в перерывах между лекциями, и под страшным секретом сообщил, что Борька влип, и серьезно. Дескать, занял деньги на ремонт отцовской тачки и сейчас с него трясут долг — три тысячи баксов. И трясут не простые шавки, а настоящие бандиты. И на счетчик поставили, как положено. Так что если Ротман до конца месяца не отдаст долг, то будет возвращать уже четыре тысячи, а ещё через месяц — шесть. Ну, а если не будет платить по счетчику… Тут Сашка мрачно замолчал.

Кристина была вполне в курсе того, что бывает в подобных ситуациях, об этом ходили смутные м страшные рассказы. И примерно месяца два назад Борька действительно разбил отцовскую машину. Причем разбил в таких обстоятельствах, что если бы отец об этом узнал, то Борьке мало бы не показалось. Несмотря на чин, папаша держал отпрыска в ежовых рукавицах, и за езду в пьяном виде вполне мог не только надолго запретить ему пользоваться «ауди», но и лишить весьма существенной материальной помощи. Поэтому Борису пришлось развить бешеную деятельность, чтобы до возвращения родителей с курорта восстановить расквашенный радиатор и замести следы аварии. Но Кристина не знала, что такой ценой.

И тут Сашка предложил её план: он сводит Кристину с Борькиным кредитором, она пытается с тем поговорить. Может быть, уговоры влюбленной девушки подействуют, и Борьке дадут отсрочку.

Кристина колебалась недолго. Возможность помочь любимому и заслужить его благодарность начисто лишили её сообразительности, иначе она поняла бы, что разговаривать с типами, подобными тем, о которых говорил Сашка — дело опасное и бессмысленное. На следующий день они вдвоем пришли в кафе, где их ждал какой-то парень с бритым затылком и золотой цепочкой на шее. Если отвлечься от этих явных кастовых признаков, парень был даже симпатичным — хорошо сложенным, улыбчивым и похожим на актера Шварценеггера.

Именно симпатичность парня и сыграла роковую роль. Через час, выпив шампанского и пару коктейлей и не заметив, когда и куда исчез Сашка, Кристина решила, что дело спасения Бориса уже на мази. Нового знакомца, представившегося Юрой, явно заинтересовала веселая и остроумная девушка, и он легко согласился отсрочить уплату долга. В обмен… ну, в общем, обмен на благосклонность Кристины. Крис не была наивной дурочкой, и понимала, что означает в данном случае благосклонность. Но Юра ей нравился, так что идея показалась ей не такой уж неприятной.

Дальше все происходило, словно в кошмарном сне. На даче, куда захмелевшая Кристина рискнула отправиться с симпатичным Юрой, их ждали ещё трое мужиков. Утром её отпустили, предупредив, что она должна молчать и быть послушной девочкой, потому что все заснято на видео, и если она сболтнет лишнее, то кассеты пойдут на продажу. На дачу её возили ещё несколько раз, и каждый раз снимали, уже не скрывая этого.

Кристина ощущала себя мухой, попавшей в паутину. Она почти не ходила на занятия, притворившись больной. А случайно встреченный на улице Борька первым делом радостно сообщил, что наконец-то расплатился с долгами, и купил ей по этому случаю мороженое. На вопрос, у кого он занимал деньги, Борька ухмыльнулся и сказал, что выручила Алина — у неё дядя оказался владельцем авторемонтной мастерской и восстановил «ауди» недорого и в долг. А денежки он потом в несколько приемов у отца выпросил.

Кристине хотелось убить мерзко и подло подставившего её Сашку. Она прямо так и сказала: «убить». Но Вершинин явно прятался от неё, с гаденькой улыбкой испаряясь при её появлении, так что даже расцарапать ему физиономию ей не удавалось.

А вчера, увозя её с дачи, Юра потребовал, чтобы она в следующий раз для разнообразия позвала с собой подругу. «Любую, они у вас там все красотки». И если подруги не будет… «Ну ты знаешь, детка, фильмы у нас получились что надо, любой перекупщик с руками оторвет». Вот тогда Кристине стало по-настоящему плохо. По сути, ей предлагали устроить такую же подлую ловушку, в которую загнал её Сашка. И кому устроить? Жене, Ольге, Алине? Или Дине… или Наде.

Кристина замолчала, а Вася совершенно не знал, что ей сказать. Что он вообще знал о чужой подлости, домашний мальчик, воспитанный заботливыми родителями и никогда не попадавший в безвыходные ситуации? Он понимал, что Крис дошла до точки, и ей нужно выговориться. Она через каждые два слова умоляла не выдавать её тайну. Особенно Борису. Но ему показалось, что она ещё на что-то надеется. Не на Васю, конечно. Что он один может сделать в такой ситуации? И не на Бориса. Возможно, на всю их компанию. На чудо. На случай. Или на то, что всё это — только страшный гадкий сон, и сейчас она проснется и сообразит, что всего этого не было.

Выложив свои беды Васе, Кристина стала гораздо спокойнее. Печально повздыхав, она решила все же сходить в институт и сдать, наконец, осточертевшие лабораторные.

— А на кафедре она нарвалась на Алину… — тихо проговорила Дина. — Та знать ничего не знала, ляпнула первую пришедшую на ум гадость, не подумав. В тот момент они были на ножах, и ссорились чуть ли не ежедневно. А Кристи решила, что все, включая Борьку, уже знают. И никто не успел…

— Бедная Крис, — голос Ольги непривычно дрогнул. — А Вершинин был настоящей гнидой! Мы, конечно, знали про его тухлую сущность, но чтобы такое…

— История, конечно, мерзкая, — подала голос и Надежда. Почему-то первыми заговорили именно женщины, мужчины хмуро молчали. — Но что она нам дает? И почему ты, Вася, решил, что это как-то связывает между собой убийство Сашки и покушение на Бориса? Я лично связи тут не вижу, кроме того, что Кристинка совершила глупость из-за Ротмана.

— Ребята, клянусь, я ничего об этом не знал… — подал, наконец, голос Борис. — Я видел только, что Алина психует из-за того, что Кристи ко мне неравнодушна, но меня тогда это даже забавляло. А Алька всегда на язык была острой, в выражениях не стеснялась… Черт, как противно осознавать, что это случилось из-за моей глупости. И прощения попросить не у кого…

Он встал и, ни на кого не глядя, быстро вышел из комнаты.

— Вот вам и ответ… — задумчиво проводил его взглядом Палий.

— Ответ на что? — не поняла Ольга.

— На то, как могут быть связаны два события — убийство Вершинина и выстрел в Бориса. Кристина могла ведь ещё кому-то рассказать о том, что с ней происходит. Только этот человек молчал и молчит о том, что знал. — Палий пожал плечами.

— Ты уверен, что молчит? — ухмыльнулась Надежда.

Вася ошарашено уставился на неё.

— Думаешь, что это я? Но зачем? Допустим, что я при виде Сашки снова воспылал желанием отомстить ему за смерть Кристи. Допустим! И я даже не стану отрицать, что такое желание у меня было. Я же тогда поперся на пирс с мечом, спьяну поперся, но в подсознании, видимо, мне хотелось устроить Вершинину взбучку. Мог и во второй раз туда отправиться. Вот только я его уже разозлил, и не думаю, что если бы я снова появился там, то он мне так просто отдал бы меч!

— Это точно, не такой Сашка был дурак, чтобы позволить тебе снова взять оружие, — заметил Никита.

— Допустим также, что я такой хитрый жук, что смог переделать арбалетную стрелу и попытаться ухлопать Бориса. Из тех же соображений — отомстить за Крис. — Вася мрачно умолк. — Хотя лично я не считаю Борьку виноватым, но если предположить, что все-таки считаю, то в остальном я должен все же логично действовать. Так?

— Ну, так, — подумав, согласилась Дина. — Хотя черт тебя знает… Поясни свою мысль.

— Мысль простая. Зачем бы я сам сообщал вам, из-за чего, собственно и совершил злодеяния? Я что, похож на психа? Решил поквитаться за подлость, о которой знал только я, и тут же всем об этом раззвонил!

— Но если убил Сашку ты, в таком поступке рациональное зерно тоже есть, как ни крути… — Ольга поморщилась, словно у неё заболел зуб. — Допустим, ударив Сашку по голове, ты и впрямь действовал спонтанно, а потом сообразил, что самый простой способ отвести от себя подозрения — это выложить нам правду о самоубийстве Кристины. Только дурак способен так подставиться, а все знают, что ты, Вася, отнюдь не дурак.

Воцарилась тишина. Все пытались сообразить, способен ли Вася на такое замысловатое коварство.

Женя подумала, что Ольга, несомненно, была права в одном — Пинчук, несмотря на обманчивую внешность добродушного увальня, обладал острым, хотя и несколько ленивым умом. Про него можно сказать точно — он умел устраиваться в жизни и не требовать от неё чего-то сверхестественного. Уровень комфортности он определял для себя однозначно: безмятежное существование без потрясений и излишних волнений. Сильных страстей для него не существовало, особым честолюбием он не страдал и наполеоновских планов никогда не вынашивал. В их компании Вася всегда играл роль этакого душки и потешника. Нет, на роль убийцы Вася не тянул никак.

А кто тянул?

Ольга, всю жизнь посвятившая попыткам найти мужчину, вокруг которого можно было бы обвиться слабым беззащитным вьюнком, и в результате вынужденная стать опорой самой себе? Гоблин, одинокий и независимый, замкнувшийся в собственном мирке, вход в который был закрыт и для самых близких друзей? Дина, изо всех сил старающаяся жить «правильно», искренняя, и в то же время до невозможности сдержанная и консервативная? Надежда, ничем не гнушавшаяся для достижения цели, но, по сути, хронически несчастливый из-за собственного характера человек? Митя, везунчик и красавчик Митя, всеобщий любимец, неожиданно и болезненно повзрослевший и обросший прочным защитным панцирем? Алина, резкая, талантливая, достаточно стервозная и в то же время ранимая. Или она, Женя? Для себя у Жени не нашлось подходящих определений, кроме «банально обманутая собственным мужем и сидящая у разбитого жизненного корыта». Противно, но факт.

— Интересно, для чего вообще Сашке понадобилось так поступать с Кристиной? — в голосе Дины было искреннее недоумение. — Ведь наша компания была ему все-таки зачем-то нужна… А если бы мы узнали, то послали бы его однозначно куда подальше.

— Послали бы. И морду изрядно набили бы, — отрезал Палий. — Но я вот как это представляю. Сашка был старше нас, прошел зону. Были у него, конечно, дружки из криминальной среды, но он тщательно это скрывал. Отчим поставил ему жесткие условия — учись и веди нормальный образ жизни или никакой поддержки тебе не будет. Вот он и выбрал нас в качестве прикрытия: благополучные детки, наивные и глупые. Щенки. Чуть что, можно продемонстрировать — вот они, мои друзья, белые-пушистые. Помните, пару раз он нас приглашал на дни рождения, так матушка его от нас в полном восторге была.

— Это точно, было такое, — подтвердила Надежда. — И отчим его с нами очень мило общался. Кстати, хороший дядька, мне он тогда понравился.

— Вот и представь себя на месте Сашки. Приходится постоянно лицемерить, изображать раскаявшегося и исправившегося грешника, а душа лежит к иному. Для чего он это делал, вопрос другой. Может, и вправду любил мать и не хотел больше её расстраивать, может, отчим ему серьёзно пригрозил, чтобы больше нервы им не мотал. Но то, что он вел двойную жизнь, теперь очевидно, не так просто он устроил ловушку Кристине — либо заработать хотел, либо просто потешить самолюбие да позлорадствовать. Предложил приятелям использовать глупую девчонку. — Палий помолчал. Никто не проронил ни слова. — Думаю, что мы ему надоели до смерти, и ему хотелось всех нас вот так потихоньку опустить до своего уровня, чтобы жизнь медом не казалась. Того, что Кристи выбросится из окна, он, конечно, не ожидал. Не знаю, испугался ли он. Скорее, нет. Просто решил затаиться на всякий случай. Больше не экспериментировал…

— А вот и нет. Пытался. — Голос Алины прозвучал излишне резко. Она стояла в дверях, и никто не заметил, когда она появилась. — Ребята, я, конечно, подслушивала.

Она горько усмехнулась и села к столу. Выглядела Алина по-прежнему бледной и измученной, но глаза были злыми и решительными. Ольга встала и, подойдя к подруге, погладила её по плечу. Инга смотрела на Алину во все глаза. Кажется впервые девочка не рвалась спрятаться от всех со своими книгами, а слушала и переживала услышанное, словно была участницей событий.

— В общем, я тогда и не поняла, что это было. Решила, что Сашка валял дурака, и послала его подальше. И только теперь поняла, что он мне, похоже, тоже подлянку готовил.

— Рассказывай! — чуть ли не хором потребовали Вася и Дина. А Палий зачем-то встал и пересел на подоконник, словно пытаясь перекрыть Жене вид на вожделенный пляж.

— Да, в общем, история короткая. Мы тогда с Борькой к свадьбе готовились, и он как-то утром поехал на вокзал, чтобы встретить поезд. Дядя его из Тбилиси выслал нам с проводником в подарок несколько ящиков с фруктами и бутыли с грузинским вином. А я пошла по магазинам и встретила недалеко от своего дома Сашку. Он сказал, что Борис его просил передать, будто решил весь полученный презент сразу на дачу отвезти. И я очень нужна ему там. Так что Вершинин с приятелем готовы меня туда подбросить. Приятеля я издали видела — в машине сидел. Но я спешила, мне французские туфли знакомая продавщица должна была оставить, и ехать отказалась.

Алина налила себе из кувшина стакан сока и залпом его выпила.

— А когда я вернулась домой, Борис уже там был, ни о какой даче он и не думал. Потом я у Сашки спросила, с чего он тогда мне врал, а он какую-то ерунду понес о споре с приятелем, что такая красивая девушка с ними не откажется прокатиться. Ну, я его обозвала как-то и забыла об этом эпизоде. А сейчас вот вспомнила. Тот парень в машине, был чем-то на Шварценеггера похож.

— Так… Похоже, у нашего общего друга тогда был интересный промысел, — прокомментировал Вася. — А ну, девчонки, признавайтесь, кого ещё Сашка пытался куда-нибудь прокатить?

— Меня пытался, — отрезала Дина. — Ещё до той, новогодней истории. Меня он на пикник с друзьями звал. Только я с такими типами в машину не сажусь.

Ольга пожала плечами:

— Меня никуда не звал, наверное, девушки с детьми, — она покосилась на Ингу, — их не интересовали. Тем более что молчать я бы не стала, это ежу понятно. А им тихие жертвы нужны были, которые бы за свою репутацию тряслись.

— Меня тоже не приглашали, какая досада… — злобно фыркнула Надежда. — На роль жертвы я не годилась. Сашка меня вообще всегда сторонился и называл мегерой.

— Ну, не знаю, имел ли Вершинин на меня подобные виды, — усмехнулась Женя, — только вот от Марка он как-то чуть по морде не схлопотал. Я после занятий ждала Шереметева около института, а тут Сашка топает с каким-то парнем. Ничего общего с Шварценеггером, кстати. Мелкий, плюгавый и на крысу похож. Остановились, и давай меня в какой-то кабак приглашать. А тут Марк сзади тихонько подошел. В общем, мне пришлось потом перед ним три дня оправдываться. Такая вот сценка… Не думаю, что это то самое было, просто единственное, что могу вспомнить.

— Но всё-таки, народ, объясните мне, каким образом то, что мы узнали, поможет нам вычислить убийцу? — пожала плечами Дина. — Ведь кроме того, что из-за подлости Сашки погибла Крис и могли вляпаться в жуткое дерьмо другие, что мы имеем? Вася, точно Крыська только тебе о своих бедах рассказала? Не говорила она, что ещё кто-то знает?

— Точно, никому не говорила. Я ведь потом много об этом думал, даже расспрашивал осторожно. Выглядел при этом любопытствующим идиотом. — Вася вздохнул. — Но все-таки мне кажется, что кто-то ещё об этом знает. В конце концов, мог ведь услышать от Вершинина или ещё как-то проведать.

— Нет, мне почему-то кажется, что эта история ни причем, — покачала головой Надежда. — Я бы скорее поверила, что Сашка кому-то ещё устроил конкретную гадость, и рассчитались с ним именно за это.

— Ну и кто этот «кто-то»? Что за таинственные намеки и догадки? Если у тебя есть информация, так и говори, — устало попросила Алина. — Какая-то инфантильность из нас всех так и прет… Сашка стал взрослым раньше нас, но мы ведь тоже прожили уже не один десяток лет. И все ещё в тайны играем, как маленькие.

— Хорошо, я скажу, — Надежда тоже налила себе сока. — Эх, выпить бы чего-нибудь посущественней, так ведь не дадут… Вершинин мне тогда, на пирсе, злорадно сообщил, что он Марка из Жениных лапок вырвал. Увез в другой город, к хорошей бабе пристроил, в дело взял, зарплату-«зряплату» платит. В общем, вернул порабощенному мужику смысл жизни. Это не я так говорю, это Сашкины слова! — поспешила она добавить, заметив, как подскочила Женя. — Но разве вы с Шереметевым не разводитесь? Разве он не завел себе другую семью, а?

— Разводимся! Насчет другой семьи я не в курсе, а то, что нашей с ним пришел конец, это факт, — медленно пробормотала потрясенная Женя. — Но про то, что это дело рук Сашки, я впервые слышу. Хотя могла бы догадаться…

— Сашка тогда изрядно пьяный был и злой, — Надежда потерла виски, словно у неё болела голова. Что, в общем, не было бы странным. — Когда я попросила, чтобы он мне помог с мужем разобраться, он захихикал и сказал, что Шереметевой уже помог. Останется, дескать, она без Марка, без жилья и без денег, нищей голодранкой.

Женя уставилась на Надежду в крайнем изумлении. Её не столько ошарашило заявление Надежды, сколько то, что она так долго скрывала от всех такой компромат. Совершенно это не было похоже на обычное Надино поведение. Разве что приберегала его на самый крайний случай. По тому, как отвела глаза Надежда, Женя заключила, что права в своих последних выводах. Но разве этот крайний случай наступил? Не похоже…

— Ну, если уж говорить, у кого повод был, то не только у Жени, — Алина сердито глянула на Надежду. — Мне Вершинин уже дважды угрожал, что сфабрикует фотографии, где я и Глеб… Причем, одновременно что-нибудь такое Склярову подсунет, что и тот от меня шарахаться начнет. Если кто ещё не понял, Сашка был профессиональным шантажистом. Мы с Борькой на эту тему не раз говорили. Думаете, почему он так злится, что я хотела устроить у нас эту встречу? Вершинин умел обделывать на редкость грязные делишки и получал от этого удовольствие. Хобби и источник существования.

— Сволочь! — в сердцах бросила Ольга. — Он был прирожденной сволочью… Я готова сказать спасибо тому, кто его раздавил, как гадину!

— Он и тебя на чем-то поймал? — безо всякого удивления спросила Алина.

— Ещё нет, почти нет… Но мог. Можно я не буду говорить об этом? Это связано с деньгами. Хотя сейчас почти все с ними связано. И откуда только он узнал? — щёки Ольги пошли красными пятнами. Инга успокаивающе прижалась щекой к её плечу.

Повисла растерянная тишина. Никто даже не мог предположить, что Вершинин затаил на них такую злобу, что продолжал и через столько лет пытаться испортить им жизнь. Или это была не злоба, а просто обычный бизнес? Бизнес на несчастьях других. И вот сидит кучка вполне взрослых состоявшихся людей и думает о том, какого черта они ещё тогда, в юности не рассмотрели, какая змея пригрелась около них.

— А вообще, все это похоже на какой-то сериал. Жил-был негодяй… И кого-то он так допек, что тот не выдержал, — хмуро заключил Палий.

— Да, желающих расквитаться с ним оказалось больше, чем достаточно. И это ещё наверняка не все тут исповедались. К примеру, Надюша неспроста ведь хотела с Сашкой встретиться. Наверняка знала, чем он промышляет, — не преминула вставить Дина.

— Кое-что знала, — не колеблясь, парировала Надежда. — Во-первых, в определенных кругах у него репутация человека, способного проворачивать самые щекотливые делишки. Во-вторых, года два назад мы с Сашкой случайно встретились в Италии, жили в соседних отелях. И он мне сам сказал: будут проблемы, обращайся. Вот я и обратилась, чтоб его…

— Но какое отношение к Сашкиным делам имел Борис? С чего это убийца решил и его прикончить? Если принять за гипотезу, что на пирсе он действовал под влиянием импульса, к убийству не готовился…

Палий слез с подоконника и принялся вышагивать вдоль горок с посудой.

— Почему ты считаешь, что не готовился? — перебил его Никита.

— Ну, знаешь ли, если ты готовишься кого-то убить, то, наверное, припасешь пистолет, нож или яд, на худой конец. А рассчитывать на то, что тут будет меч, да ещё кто-то его услужливо доставит к месту убийства… — пожал плечами Палий.

— А может, он и припас, только под руку подвернулось удобное оружие, вот он и воспользовался ситуацией, — усмехнулся Гоблин. — Тут ничего однозначно сказать нельзя. Как и то, что на Борьку покусился тот же человек, что ударил Сашку. Представь себе, что кому-то захотелось под шумок разделаться с Ротманом и свалить вину на другого. Правда, стройную теорию Василия Пинчука это разрушает, но зато расширяет круг подозреваемых.

— Ага, мы теперь можем каждого подозревать по два раза… — хмыкнула Дина. — Предлагаю устроить сеанс саморазоблачений «За что я бы хотел убить Вершинина и Ротмана».

— Глупость какая, — поморщилась Алина. — И потом, вы жрать что, совсем не собираетесь? Обед давно готов. Два раза уже кухарка заглядывала.

— А мы сюда не есть приехали.

— Ага, вы сюда Ротмана с Вершининым убивать приехали!

Было понятно, что у Алины, нервы на пределе. Странно, что она вообще ещё держит себя в руках. Хотя, что ей остается?

Женя встала, подошла к закрытой двери в холл, постучала и скомандовала:

— Борис, заходи, хватит подслушивать! — потом обернулась и покачала головой: — Вы как хотите, но меня скоро уже начнет тошнить от усердия, с которым мы пытаемся разоблачить друг друга. После того, что я узнала о Сашке, мне совершенно не хочется, чтобы одного из нас посадили за эту тварь.

— Точно, — буркнул, протискиваясь в комнату, Борис, уныло щелкнул Женю по носу и поплелся на кухню. В столовой ему явно не сиделось.

— Думаешь, кому-то хочется? Но и жить, зная, что твой друг — убийца, тоже не сахар, — вздохнул Вася. — Как было бы хорошо, если бы оказалось, что это прилетали какие-нибудь агрессивные зеленые человечки, а мы тут совсем ни причем. Или приплыли русалки и…

— Стоп, — внезапно очнулся от размышлений Палий. — С чего ты про русалок заговорил, а?

— В смысле? Про зеленых человечков и русалок? А ты как думаешь? От безысходности, конечно. А не от дедуктивных талантов. — Вся вздохнул ещё горше.

Палий внезапно вскочил, взъерошил волосы и поманил Женю за собой.

— Пойдем-ка, пройдемся к морю, а то мы тут скоро все свихнемся от умственных усилий.

— А обед? — безнадежно спросила Алина.

— А обед мы в ужин съедим. Или в завтрак — как получится. — Эти слова прозвучали уже из-за двери. В столовой наступила подавленная тишина.

— Ты чего сорвался, словно тебя оса укусила? — спросила Женя, когда они выскочили из дома и устремились по правой дорожке, ведущей в глубину зарослей.

Сидя в тяжелой атмосфере взаимных подозрений и страшных открытий, она совсем забыла, какой он, этот мир снаружи — пахнущий солнцем, наполненный зеленым светом и тихим жужжанием насекомых. Равнодушная, самодостаточная и бездумная жизнь южного лета. И словно бы они существовали в разных измерениях — нарядные кусты олеандра и гортензий, старые платаны, морской простор, так и не решившийся хоть немного взволноваться, теплые серые камни, скамейки, прячущиеся в маленьких беседках, и они — встрепанные унылые и раздраженные.

— Сейчас, погоди, уйдем подальше и поговорим, — бросил ей через плечо Палий. Сегодня он снял, наконец, осточертевшие Борькины сланцы и чувствовал себя словно каторжник, избавившийся от цепей. Выбрав скамейку в самом дальнем углу, он плюхнулся на неё, блаженно вытянув ноги, и закурил. Женя остановилась рядом. Сидеть совершенно не хотелось, насиделись уже сегодня.

— В общем, послушай, что мне пришло в голову, — Палий выпустил из ноздрей клуб дыма и от удовольствия по-кошачьи зажмурился. — Вчера Ева… то есть Евгения Павловна сказала мне, что видела корабль-призрак, и я, естественно, решил, что ей он померещился. Но сегодня оказалось, что ничего ей не померещилось — корабль был. Этот самый катер, на котором плыл Скляров на встречу с Вершининым. Евгения Павловна — дама, конечно, экзальтированная, но раз её слова насчет корабля нашли своё подтверждение, то я вспомнил, что она говорила о бегущей русалке. И подумал: что если она и в этом случае могла что-то такое, реальное, видеть? Не русалку, нет. Это её буйная фантазия создала подходящий образ. Но если кто-то действительно в то время носился по другому пирсу, это интересно.

— Ну и что ты предлагаешь? Сказать майору?

— Не знаю. Мне кажется, что лучше мне самому попробовать с этой дамой побеседовать.

— Где она видела русалку? На левом пирсе? Там ведь в это время Инга спала в шезлонге, она не могла не заметить, если бы кто-то мимо пробежал, — Женя тоже достала сигареты.

— А ты представь себе, что крепко уснула, и позади тебя кто-то выбрался на пирс. Босиком, на цыпочках. Ты услышишь?

— Наверное, нет, — согласилась Женя. — Ты думаешь, что кто-то приплыл, убил Вершинина и снова уплыл? Но зачем тогда на пирс взобрался?

— Не знаю. Тем более что убийца ещё и этот дурацкий меч в дом отволок. Зачем? Но если окажется, что эта русалка была с клинком в руках… Хотя трудно представить, что Ева могла такого не заметить, но все же. Возможно, она не сочла нужным упомянуть эту деталь. Короче говоря, я сейчас попробую туда наведаться.

— Через забор полезешь?

— Зачем? По морю поплыву, она же плавает, а я чем хуже? — Палий встал и решительно двинулся обратно к дому.

— Погоди, мне майор говорил, что у Найцевой на участке очень злые собаки, почти людоеды. Они же тебя загрызут, Митька, как только ты ступишь на её берег!

— Женя, любые сторожевые собаки все же обученные звери, не думаю, что они сразу начнут меня есть, — в голосе Палия почти не было сомнения. — К тому же, обычно собак отпускают только на ночь.

— Это обычно, а тут можно ждать чего угодно. Неужели тебе настолько не терпится увидеться с новой знакомой, что ты готов рискнуть ради этого своим здоровьем? — Женя говорила нарочито равнодушно, хотя на самом деле забеспокоилась. — К тому же, как ты себе это представляешь — мы идем на пляж, и ты у всех на глазах плывешь за сетчатое ограждение на соседний участок, где тут же начинается лай и рычание? А я буду на стрёме стоять? Да и какой стрём, если пляж у всех, как на ладони, все только и делают, что пялятся на море. Непременно кто-то заметит и настучит майору. Хочешь, чтобы тебя доставили обратно приводом? Нам же запретили участок покидать. А тут такой наглый побег.

— Ты права, незаметно не получится. А лезть потихоньку через забор, это уж совсем глупо будет выглядеть. Да и забор там такой, что без лестницы не обойтись. Придется плыть ночью.

— Мить, — Женя обогнала его и встала на пути. — Во-первых, куда мы опять несемся? А во-вторых, зачем плыть, если Найцева сама приплывет? Она же сказала тебе, что плавает каждую ночь.

— Женька, тебе кто-нибудь говорил, что ты умница? — Палий остановился и улыбнулся. — Какой замечательный философский подход к решению проблемы! Сидеть на берегу и ждать, пока вода принесет…

— Митя, у китайских философов очень неподходящее к данному случаю продолжение. Не надо нам никаких трупов врагов, хватит с нас трупов! — Женя поежилась. — А вот насчет того, чтобы посидеть и подождать, это верно. Будешь сидеть над ночным морем и смотреть на звезды.

— Но мне одному будет скучно, — капризно заявил Палий. — Придется тебе составить мне компанию. Будем сидеть над ночным морем, смотреть на звезды и… Слушай, а ведь мы с тобой ни разу не целовались!

— А должны были? — удивилась Женя. — Хотя я тебя раньше каждый год целовала, когда с днем рождения поздравляла. Я даже помню, что у тебя щеки всегда колючие.

— Это не считается. Это профанация, а не поцелуи. Итак, вместо того, чтобы немедленно лезть в пасть собак-людоедов, я приглашаю на свидание самую очаровательную в мире девушку, которая спасла меня от этой смертоносной авантюры!

— Митька, прекращай дурачиться!

— А кто сказал, что я дурачусь? — нахмурился Палий. — Я, может, и баламут, но такими вещами никогда в жизни не шутил.

С этими словами он, не оглядываясь, зашагал к дому.

Женя постояла и отправилась за ним, размышляя о том, что Митя очень сильно изменился. Намного сильнее, чем ей показалось вначале. Женя помнила высокого красивого парня, с легкостью заводившего романы и с такой же легкостью их прекращавшего. Вечные джинсы, мягкие свитера, насмешливый и внимательный взгляд. Если бы Женя не влюбилась тогда в Марка, то непременно влюбилась бы в Митьку, уж больно хорош. Да и сейчас рядом с изрядно обрюзгшим и облысевшим Борисом, и уж тем более с Гоблином и Васей, Палий выглядел почти не изменившимся. Только виски поседели. Совсем взрослыми стали те мальчики, которые помнились по первому курсу, по практике в старом монастыре под Новгородом, по вечеринкам в общежитии и на самых разных дачах. Да и девочки — тоже. Не сказать, что так уж сильно побила их жизнь, выплывали, выкарабкивались, как могли. Кому-то помогали, но большей частью сами. И выглядят сейчас отнюдь не так плохо, как могли бы. Но всё равно — грустно сравнивать…

— Жень, погоди, — она обернулась и только сейчас заметила на террасе Дину. Та стояла, опершись спиной на балюстраду, и внимательно смотрела на неё.

Женя вздохнула. Ну вот и настал час объяснений. Допритворялись они с Митькой, доигрались.

— Ты не думай, я всё понимаю, — Дина отвела глаза. — Вы с Палием взрослые люди, он разведен, ты тоже собираешься. И не пыхти так, пожалуйста, думаешь, мне легко об этом с тобой говорить? Ленка всё-таки моя подруга. Ленка, жена Мити. Бывшая жена.

— Дин, не выдумывай глупостей, — Женя устало улыбнулась и уселась на перила балюстрады. — То, что кажется, ещё не есть истина. Перестань донимать Митьку своими уговорами, и он перестанет около меня крутиться. Ну просто дети, ей-богу.

— Ты не понимаешь, — голос Дины дрогнул. — Я не могу видеть, как она без него гибнет. Ленка, умница и красавица, а доводит себя бог знает до чего. Если Митя к ней не вернется, то это кончится очень скверно. В конце концов, она Машкина мать, а он её бросил, сбежал… Увез ребенка, делает всё, чтобы она их не нашла. Разве так можно? Девочка растет без матери.

— Знаешь, Дин, лезть в чужие отношения — последнее дело, — заметив, как потемнели глаза подруги, Женя замахала руками, — я не о тебе, а о себе. Да и о тебе тоже. Что я и ты можем знать, о том, что было между ними?

— Ну, в общем, я-то все знаю. Ленка, конечно, не сахар, с её закидонами долго мириться трудно. Но Митя должен был понимать, что она не домашняя клушка, вроде меня. Ей нужно было постоянно крутиться среди людей, и не просто людей, а среди таких же, как она, веселых, общительных. Митьку же вытащить куда-то — проблема, потом появился ребенок, и он даже слушать не хотел, чтобы няньку нанять, а Ленка для пеленок и кашек не создана. Вот и началась ругань. Палий каким-то ненормальным отцом оказался, я даже не ожидала. Вечно с Машкой на закорках таскался…

— Динка, ну что ты говоришь? — возмутилась Женя. — Сама-то со своими сколько нянчилась? Да и сейчас наверняка носишься то в школу, то ещё куда.

— Я же мать, мой Марцевич работает, а я с детьми, — возразила Дина.

— А ты не работаешь?

— Работаю, конечно, но все равно — не он нянька, а я.

— Вот и подумай, что было бы, если бы ты решила, что тебе недосуг с малышами возиться? — вздохнула Женя. — Неужели твоему Лёне было бы это безразлично? Но я ещё раз говорю, что лезть в чужую семейную жизнь не хочу. Митька, слава богу, взрослый мужик, и сам в состоянии решить, как ему жить.

— Да, но не в том случае, когда от этого зависит жизнь другого человека!

Женя почувствовала какую-то гнетущую усталость. Бессмысленность разговора была очевидна. Патриархальное воспитание Дины в сочетании с её ответственностью и желанием сделать всех абсолютно правильными и счастливыми и раньше удивляли её. Иногда это вызывало улыбку, но чаще раздражало. А ведь Динка по натуре хорошая, добрая, умная. Но понять простую истину, что каждый принимает решение сам и отвечает за них сам, отчего-то не в состоянии.

— Ты не знаешь всего, — тихо продолжала Дина. — Ленка без него погибнет. Это совершенно точно. Она уже почти сломалась, я её такой никогда не видела.

— Дина, говори яснее, или прекрати эти туманные намеки, — попросила Женя. — Она что, вены режет, из окна собирается выпрыгнуть?

— Нет, просто раньше она все-таки старалась ради Мити и Машки держаться, не так часто курила эту дрянь, изредка какие-то таблетки, а теперь… Я заметила, что она носит одежду только с длинными рукавами. Мне страшно, Женька. Около непостоянно какие-то хлыщи вьются, мебели в доме почти не осталось, а она живет, словно во сне.

— Знаешь, Дина, — Женя помолчала, затем осторожно продолжила, — я в таких ситуациях думаю прежде всего о тех, кому приходится жить рядом с наркоманами. И мне их куда больше жаль. А тут — ребенок, маленькая девочка. Митька ладно, он взрослый, сильный. А о ней ты подумала?

— Мне их всех жалко, но если бы твоя лучшая подруга…

— Если бы моя лучшая подруга так поступила со своей семьей, я бы поняла её мужа, желающего спасти дочь, — отрезала Женя. — А насчет меня можешь быть спокойна, мы с Палием валяли дурака, и ничего между нами не было и нет.

Дина пожала плечами с очевидным неверием, но Жене уже было как-то безразлично, верит она ей или нет. Ей вдруг стало жаль Митьку, наверняка пережившего много скверных дней с женой-наркоманкой. Нет уж лучше банальная измена и разрыв, чем такое. По крайней мере, Марк сохранил человеческий облик хотя бы внешне, и ей не приходилось терпеть рядом алкоголика или наркомана, как другим женам. Она вздохнула, припомнив единственный загул Марка. Нет, все-таки он слишком любит себя, чтобы разрушать собственный организм. А совесть… Совесть снаружи не видна.

— Жень, — вдруг спохватилась Дина, — а что такое Надежда говорила, что Сашка виноват в вашем с Мариком разводе? И как он тебя собрался по миру пустить? Я что-то не поняла.

— Я сама толком ничего не знаю, могу только догадываться. — Жене не хотелось посвящать подругу в некрасивые подробности своей семейной жизни. — Марк уехал работать в другой город, там завел какую-то бабу, но я не знала, что к этому приложил лапу Вершинин. Но вне зависимости от того, кто это скомбинировал, терпеть мне надоело. Так что…

— Ну, может, теперь, когда Сашки не стало, Шереметев одумается и вернется, — в голосе Дины послышались знакомые нотки надежды на благополучный исход.

— А нафига это мне теперь нужно? — отрезала Женя. — Чтобы ждать, на кого он меня в следующий раз променяет? Ты бы так смогла?

— Не знаю, — честно ответила, подумав, Дина. — Я такого представить себе не могу, чтобы мой Лёнька…

— Я тоже не могла, но пришлось. Поставили, так сказать, перед фактом.

С этими словами Женя поплелась в дом. Ей захотелось лечь в постель, укрыться с головой одеялом и уснуть. Дня на три. И чтобы все это время в кресле у окна сидел Митька. Бред какой…

Голова не то чтобы болела, но была одновременно какой-то пустой и тяжелой. Как можно сказать о пустоте — «тяжелая»? Ну, скорее — гнетущая. От такой пустоты хочется сбежать, бродить вдоль стен, тыкаясь лбом в углы, или лежать ничком на кровати, стараясь ни о чем не думать. Женя и лежала. Перед глазами медленно сменяли друг друга лица друзей: смеющийся Вася, серьезная Дина, бесстрастный Никита. Ольга, обнимающая за плечи дочь, Алина, бледная, с закушенной губой, взбешенный Борька, кипящая от злости Надежда, иронически вздернувший бровь Митя. Кто из них? Господи, как они все дороги ей… Все, без исключения.

Женя ощутила себя слабой и беспомощной, не способной хоть как-то помочь, защитить их. Да что говорить, она не была уверена и в том, что сможет защитить себя и Сеньку. И что за лето выдалось — собиралась хоть немного прийти в себя, стряхнуть накопившийся в душе мутный тяжелый осадок, а оказалась замешанной в такую гадость. Да ещё и не одна…

Кто-то поскребся у двери, тихонько побарабанил пальцами. Вставать не хотелось, но она опять не заперлась, так что все равно вломятся, кто бы это ни был — её друзья не были приверженцами особых церемоний. И точно — дверь скрипнула, и раздался тихий голос, почти шепот Бориса:

— Ты спишь?

— Нет, — не поднимая голову от подушки, проворчала Женя. — Заходи. Только я лежать буду, голова что-то разболелась.

— Лежи, — согласился Борис, — мне с твоим затылком даже удобнее разговаривать. Слышала, что Скляров рассказывал?

— Странный вопрос, я же не глухая, — хмыкнула Женя.

— Вы-то все не в курсе, сколько шума эта история наделала. Тит, то есть Антон Титаренко, конечно, гнусом был, царствие ему небесное. Только и вынюхивал дерьмо всякое, чтобы обывателя потешить. Я давно Глебу говорил — купи ты этого шакала, чтобы пасть ему заткнуть, а он только отмахивался. Дескать, этого купишь, тут же другой объявиться, святу месту не быть пусту. Но тогда Тит Глеба достал. Раздобыл какой-то компромат, грозил через Склярова губернатора запачкать. Глебу-то его должность даром не нужна, но такой расклад его никак не устраивал. Так что с журналюгой он встречался именно по этому поводу. Договорились о сумме, так что оба должны были остаться довольны. Для Глеба это не деньги, поэтому я с самого начала был уверен, что он к исчезновению Титаренко никакого отношения не имеет. Да и глупо было бы с его стороны так подставиться.

— Борька, — простонала Женя, — да поняла я всё, поняла! Глеб твой — чистый агнец непорочный.

— Сволочь он, — грустно пояснил Борис. — Но сволочь с принципами. Я Альку не ревную, хотя надо бы. Если бы он на неё и имел виды, пока мы вместе дела варим, ни-ни. Вот такая он редкая сволочь.

— Тогда чего ты страдаешь и бесишься? — проницательно поинтересовалась Женя в подушку.

— Понимаешь, раньше Алька от меня ничего не скрывала…

«Боже, какой наивный» — подумала Женя.

— Мы с ней с самого начала договорились, что наша семья — это зона доверия друг другу. Вокруг столько всего… Так что если и мы ещё начнем друг другу врать, то куда вообще податься? И как-то все это время у нас получалось. Даже самое плохое могли выложить. Ну, прооремся, тарелки побьем, и помиримся. А сейчас я даже не знаю, как будет.

— Дурак ты, Борька, — Женя уселась на кровати по-турецки и уставилась на Бориса. — Идеалист-фанатик. Это я к тому, что всё ты прекрасно понимаешь в данном конкретном случае. И тебе сто раз объясняли, что Алина не собиралась тебе врать, просто не хотела, чтобы ты знал о встрече Сашки и Склярова. Ну, представь себе, что она, к примеру, кому-то любовное свидание организовала. Сразу бежать тебе докладывать?

— Женька, я пытаюсь так думать. Только вот если бы она не согласилась, и послала подальше Вершинина с его идеей продать фотографию Глебу, ничего такого бы не было.

— Или было бы. Неизвестно. — Женя подложила под спину свернутый плед и вздохнула. — Если кто-то сильно хотел Сашку укокошить, он бы просто выбрал удобный момент.

Борис мрачно покивал головой. Они помолчали, обдумывая каждый своё. Кто-то прошел по коридору, стуча каблуками. В окно неожиданно дохнул ветер, взметнув легкие шторы. Неужели, заканчивается штиль?

— Но все равно непонятно, кто же хотел укокошить меня, — буркнул, наконец, Борис. — И за что? Если за Крис, то более-менее ясно. У кого-то произошел сдвиг на почве этой истории, и он решил отомстить. Тогда мне вдвойне тревожно, потому что Алина была замешана ещё больше.

— Борь, скажи мне честно, — попросила Женя, — ты знал о том, что с Крыськой тогда произошло?

— Почему ты так решила? — взвился Борис.

— Потому что если знал, то почти наверняка это — месть. И потом ты прореагировал слишком бурно, после рассказа Васи.

— Женька, поверь, я ничего не подозревал. Могу поклясться чем угодно. Видел, что Крис ходит, словно в воду опущенная, думал, что из-за нашего с Алькой романа. Но чтобы такое… Иногда мне казалось, что она мне хочет что-то сказать, но я, если честно, в то время избегал разговаривать с ней. И Алина ещё устроила это безобразное разбирательство на кафедре. Знаешь же, как девчонки могут быть несдержанны на язык. Я вот сегодня только понял, что она именно тогда и наплела ей всяких гадостей, и Крис решила, что я в курсе всего. Поэтому меня всего затрясло. Вспомнил, как мы выбежали во двор, а она лежит у стены…

Борис замолчал и принялся кусать губы.

— Верю, — Женя погладила его по руке. — Не мучайся так, если ты не знал, то и вины твоей тут нет. Но, возможно, кто-то думает иначе. Или есть ещё какие-то причины желать тебе смерти. Думай.

— Да я уже думал. Не поверишь, полночи перебирал все свои грехи. Я, конечно, не сахар и совсем не подарок, но всегда старался держаться подальше от криминала. У меня ведь жена и сын. Бывало, всякое предлагали…

— А с тем же Скляровым не может быть связано? Я так поняла, что он тот ещё тип.

— С Глебом у меня абсолютно чистые дела. Исключено. Я майору вчера сразу назвал имена тех, кто мог бы на меня зуб иметь. Он проверяет, но их-то никого в ту ночь на участке быть не могло. Разве что с вертолета по лестнице на террасу спустились.

— Тогда другой вопрос — кто знал о мастерской?

— Да кто угодно! Все, кто тут хоть раз бывал. А в тот, первый вечер за ужином Митька пожаловался, что у его машины мотор барахлит, стучит что-то там. Ну, я пообещал, что мой механик посмотрит. А потом, как дурак, хвастался, что у меня целая автомастерская на дому. И про станки тоже что-то плел.

Женя вспомнила, что такой разговор действительно был, только её такие вещи мало интересовали, и она пропустила его мимо ушей.

— Ну, тогда я не знаю, Борь, — пожала она плечами. — Вообще, я ничего в этой истории не понимаю. Если о причинах Крыськиного самоубийства знал один Вася…

— Митька тоже мог знать, — горячо перебил её Борис.

— Митька? — Женя вытаращила глаза в изумлении.

— Именно Митька. — Борис помолчал. — Помнишь ту историю с великим уходом Дмитрия Палия из родных пенат?

Женя помнила. Случилось это в начале третьего курса. Они встретились после каникул, и всем немедленно приспичило закатить по этому поводу вечеринку. Как назло, в это время ужесточили пропускную систему в общежитии, и попасть туда в полном составе не удавалось: Дина, Борис и Митя были «городскими», провести их мимо бдительного вахтера не удалось, а все окна первого этажа неожиданно оказались зарешеченными — и где только денег взяли. Тогда Митя предложил поехать в мастерскую его отца, тот как раз был на даче. Пару раз они уже устраивали в огромном помещении под крышей старого четырехэтажного дома весьма удачные пирушки. Неудобство составляли громоздящиеся повсюду подрамники с холстами, которые имели дурную наклонность падать от малейшего прикосновения. Зато в мастерской была сохранившаяся с прежних времен изразцовая печь, которую в холодное время топили всяким деревянным хламом.

Веселье было в самом разгаре, и вся компания лихо отплясывала при свечах под ритмы «Бони Эм», когда дверь открылась, и появился Александр Викторович. Кто-то, ничего не замечая, продолжал ещё скакать, а кто-то в темноте шарахнулся от неожиданности. Раздался грохот. Что было дальше — неприятно вспоминать. Холст с почти законченным портретом, который Александр Викторович писал на заказ, оказался безнадежно порванным и размазанным. Кто-то ещё пытался оправдываться и защищать Митю, но скандал случился нешуточный. У обоих Палиев характеры были взрывоопасными, и когда младший, злой и всклокоченный, через полчаса спустился к поджидавшей его у дома компании и заявил, что домой ночевать он не поедет, никто особо не удивился. Пару недель Митя кантовался на даче у Дины, а потом сердобольный декан выхлопотал ему место в общежитии, где он и обитал почти до весенней сессии в комнате по соседству с Васиной. А стены между комнатами были сделаны чуть ли не из фанеры — практически каждое слово слышно.

— Теоретически, слышать мог, — пришлось согласиться Жене. — Но ведь в тот день наша группа с утра сидела на семинаре по истории градостроительства.

— И Митька на нем присутствовал?

— Погоди, дай вспомню. Тот день совершенно сумасшедшим был. На семинаре мы сидели с Марком сзади, а Митя… Точно, он сидел впереди и наискосок! Ольга может подтвердить, они резались в морской бой. Баруздин ещё злился, что половина группы не явилась, а те, кто пришел, дурака валяют. А потом мы были на лекции вместе с вашей группой. Вспомни, вы ещё с Марком и Митей опоздали, потому что ходили в пирожковую.

— Ну и память у тебя, — изумился Борис. — Феноменальная!

— Знаешь, такие дни потом и захочешь забыть — не сможешь.

— Да уж…

За окном громко захохотала чайка, и оба вздрогнули.

— Ладно, пойду я, отдыхай, — поднялся Борис.

Когда дверь закрылась, Женя снова повалилась ничком на кровать. Господи, какими же они оказались беспомощными и растерянными. Все. И Борис, и Митя, и она сама. Да и остальные тоже. А казалось, что жизнь и доставшееся им сумбурное время должны была их закалить и приучить к умению постоять за себя. А получается, что ни за себя, ни за других постоять толком не выходит. Но сейчас ей уже откровенно хочется, чтобы того, кто убил Вершинина, никогда не нашли. Пусть после этого они уже не смогут до конца доверять друг другу, пусть на том, что их связывало столько лет, появится тень недоверия и подозрительности. Только бы все выбрались из этой истории без потерь. Вряд ли они теперь будут встречаться так беззаботно и радостно, как раньше. Возможно, они уже никогда не захотят встретиться. Это не слишком большая цена за чью-то судьбу. Что-то она хотела сегодня сделать, что-то нужно было сделать обязательно. Позвонить Сеньке! Сейчас она ещё немножко полежит, не глядя на этот мир, а потом пойдет и позвонит сыну.

Через несколько минут Женя заставила себя встать и спуститься в холл. В библиотеке было пусто, и она уселась к аппарату, стоявшему на специальном столике. Забралась с ногами в кресло, набрала номер и приготовилась ждать — Сенька обычно не торопился взять трубку. Но на этот раз ответил почти сразу.

— Детёныш, это я, — виновато сообщила она.

— Объявилась! — радостно завопил ребенок. — И куда ты пропала?! Я тут уже на ушах стою. Уехала — и с приветом! Трудно было позвонить?

— Сенечка, милый, ты только не ругайся. Я всё расскажу, когда приеду. Как ты там?

— Я-то нормально, научился варить суп с вермишелью и жарить омлет с сыром. Не волнуйся, я тут не погибну, — солидно сообщил сын. — Денег ещё полно, даже тете Тане сто рублей занял, до её пенсии. Она ко мне заходит с ревизиями, бдит. Должна настучать, что я пиво с Костиком пил!

— А ты пил? — Женя хотела рассердиться, и не смогла. Она представила Сеньку, лохматого, ещё по-мальчишески нескладного, сидящего с телефонной трубкой на столе (ну что за дурная привычка — вечно усаживаться на стол!) и едва не расплакалась. Так захотелось домой, в привычное расположение вещей, в вечерний уют вязания у телевизора, в звуки компьютерных «стрелялок», доносящиеся из Сенькиной комнаты, что защемило сердце.

— Пил, — покаялся ребенок, — две банки. Это не смертельно?

«Не смертельно» — подумала она. А сама сказала:

— Две банки?! Сенька, если ты будешь пить столько пива, у тебя отрастет кругленькое пивное брюшко. И представь, как это будет выглядеть с твоими тощими ножонками. Не хихикай, не хихикай!

— Ма, я просто ужасно рад тебя слышать. Ты когда вернешься?

— Пока не знаю. Придется тут немного дольше задержаться. Я скучаю, Сенька…

— Я тоже скучаю. А море от тебя близко?

— Близко. Метров пятьдесят.

— Везет. Поедем на следующее лето вместе на море?

— Поедем, детёныш. Обязательно поедем.

Кто-то заглянул в библиотеку, но, увидев, что она разговаривает по телефону, заходить не стал.

— Обещаешь? — обрадовался ребенок. — А как же в институт поступать?

— Вот поступишь, и поедем. В августе.

— А если не поступлю? — взволновался Сенька.

— Если не поступишь, тогда тем более поедем — нервы лечить. Сенька, ты там не сильно скучай, и пивом не злоупотребляй. Тете Тане передавай привет. Отец звонил?

— Не звонил, не приезжал — тишина, как в танке. Тебе уже пора? — в трубке послышался вздох.

— Пора. Целую тебя, лохматик.

Она положила трубку и некоторое время сидела, почти бездумно рассматривая книжные полки. Потом выковыряла из одной из них томик Мика Спиллейна и отнесла его в свою комнату. Голова, кажется, уже не болела, и Женя решила, что на пляж она все же отправится. Вопреки всему.

Ещё утром гладкая, как шелк, вода теперь слегка подернулась рябью от налетающих порывов ветра, пока ещё слабых и нерешительных. Женя бросилась в море, словно прося у него прощения за то, что в прошедшие дни испытывала к нему неприязнь. Море ни в чем никогда не виновато — оно слишком огромно, чтобы различать, кто копошится и погибает в нем: хомо сапиенсы или глупые креветки и медузы, оно привыкло к миллионам ежеминутных смертей и принимает их с царственным равнодушием. И нет в нем никаких перемен оттого, что ещё чья-то жизнь растворилась в соленой воде.

На пляже она была в полном одиночестве, никто не собирался присоединяться. Ну и пусть! Ей достаточно солнца, моря и собственных мыслей.

Женя вышла на берег, встрепала мокрые волосы, чтобы быстрее сохли, и растянулась на полотенце. Загорать она не любила, но хотелось вернуться домой хоть с какими-то следами южного солнца на коже. Мгновенно навалившаяся горячая истома расслабила все мышцы, тело словно таяло и плавилось, а глаза заволокло золотым туманом. Блаженство…

Мысли тоже начали растекаться, Женя ещё пыталась на чем-то сосредоточиться, но теплая дрема поглотила все её усилия. О чем-то она не успела подумать, о чем-то важном, замеченном совсем недавно, очень странном. О чем? Вопрос испарился, словно капля воды с её спины, и наступил полный покой, которого ей так хотелось.

— Эй, соня, ты так совсем сгоришь! — кто-то топтался рядом, хрустя галькой. Голос был Митин. — Да Женька же! Нельзя спать на таком солнцепеке!

— Отстань! Мне хорошо, — Женя все-таки перевернулась на спину, нашарила свалившуюся с головы косынку и накрыла ею лицо.

— Ну и балда ты, Шереметева! — посетовал голос Ольги. — К вечеру будешь красная, как шкварка!

— Шкварки, вообще-то, коричневые, — уточнил Митя.

— А она будет красная шкварка. И пузырями пойдет, — злорадно сообщила Ольга. — Ладно, Мить, пусть полежит, а мы пока окунемся. А потом как следует обольем морской водой эту самоубийцу. Хорошее средство, чтобы разум вернуть.

Некоторое время они ещё переговаривались, потом голоса удалились. Купаться ушли. Женя, решив не дожидаться от друзей обещанного холодного душа, уселась по-турецки и огляделась. Солнце уже начало клониться к закату, но все ещё было обжигающе-жарким. Ветер опять стих, но появились небольшие, медленные волны, с легким шорохом набегавшие на берег. На террасе Женя заметила Васю, из-под руки глядящего в сторону моря. И на балконе, как всегда, маячила пушистая голова Инги.

— Ну и как ты? — подбежала мокрая улыбающаяся Ольга, обошла вокруг Жени, посмотрела на её спину. — Обгорела, конечно, но не сильно. Жить будешь.

— А Митька где? — забеспокоилась вдруг Женя, припомнив недавний разговор и желание Палия попасть на соседний участок.

— Да никуда не делся твой Митя, — Ольга подчеркнула слово «твой», — вон, за пирсом плавает. А у меня что-то нога разболелась, суставы, наверное, к перемене погоды ноют. Старенькая я уже.

— Ну-ну, старушка, — ухмыльнулась Женя, — ты полегче! Забыла, что я тебя на два месяца старше?

— Слушай, — предложила Ольга, подтаскивая лежак и укладываясь на нем, — а давай мы мою Ингу и твоего Сеньку поженим! И будут у нас внуки общие, и будем мы образцово-показательными бабушками…

— А что у Инги с шеей? — неожиданно спросила Женя.

— А что у неё с шеей? — удивилась Ольга. — Поцарапала где-то, теперь воротником прикрывает. Я ей по шее не давала, если ты это имеешь в виду. Я вообще на редкость демократичная мамаша и рукоприкладством не занимаюсь.

— Ладно, демократичная мамаша, пойду я тоже поплаваю немного.

— Вот-вот, остынь немного, — пробормотала Ольга, озабоченно роясь в пляжной сумке. — И куда это я очки подевала?

Женя прошла по пирсу и нырнула в воду. Они устроились на пляже слева, почти у самой ограды, подальше от того самого места. И плавали тоже тут, словно поделив и море, и берег незримой чертой между пирсами.

Открыв под водой глаза, она увидела дно, уходящее в прозрачную темноту, к камням, поросшим бурыми водорослями, пару больших медуз и шарахнувшуюся в сторону рыбью мелочь. Слегка размытый и пронизанный солнечными лучами подводный мир до боли напомнил о детстве, когда она вот так же плавала, вылезая на берег с покрасневшими глазами и переполненная счастьем. Вернуть бы это ощущение…

Она проплыла столько, сколько смогла, вынырнула и увидела Палия, спешащего ей наперерез размашистым кролем.

— Нет там никаких собак, я не видел! — сходу сообщил он Жене.

— Если майор сказал, значит, есть. Зачем ему врать?

— Может всё-таки попробовать прямо сейчас там высадиться? Неохота ждать до ночи.

— Митька, мы же договорились! И потом — как ты объяснишь свой визит? Приплыл, дескать, расспросить про русалку?

— Ну, в общем, да — так и скажу. А что?

— А то! Представь себе, пришлепывает к даме мужик в одних трусах и просит рассказать про русалку. Какой бы экзальтированной она не была, в её глазах ты будешь выглядеть просто чокнутым.

— Да уж…, — расхохотался Палий, едва не наглотавшись воды. — Значит, как стемнеет, приходи на пирс, — продолжил он, отплевавшись. — Только из девчонок никого с собой не тащи, а то устроите тут громкий треп и спугнете объект.

— Ладно, а теперь давай возвращаться к берегу, а то далеко уплыли, ещё решат, что мы хотим удрать в Турцию.

— Жень, погоди. Ответь мне только на один вопрос.

Настроенная на шутливый тон, Женя поморщилась, слишком серьезно прозвучал голос Палия. Неужели он все-таки сомневается, что это не она убила Сашку? А ей казалось…

— Давай! — она резко обернулась, бултыхнув ногой.

— Скажи, сейчас, если Марк решит вернуться, ты его простишь?

— Знаешь, — подумав, ответила Женя, — не прощу. Вернее, простить могу, но жить вместе — нет. Даже ради Сеньки. Марк мне стал… неприятен, и ничего тут не поделать.

— Понятно, — Палий резко взмахнул руками и поплыл к берегу.

— А ну, стой! — ринулась за ним Женя. — Ты почему такие вопросы мне задаешь?

— Потому что переживаю за тебя, дурочку! — бросил через плечо Палий, прибавляя скорость.

Он первым доплыл до пирса и вскарабкался по лесенке. Женя могла бы его догнать и даже обогнать, но зачем? Мужчина должен постоянно получать подтверждения своего физического превосходства, и щелчки по самолюбию тут совершенно ни к чему. Куда приятнее, когда тебе потом помогут взобраться по ступеням, протягивая руку, словно ты бессильное анемичное существо и сама бы никогда не осилила подъем на метровую высоту. И, если честно, разве не умиляют такие трогательные условности?

Прыгая на одной ноге, чтобы вытрясти из ушей воду, Женя заметила на дне рядом с пирсом те же ракушки, что и в прошлый раз. Но лезть обратно не хотелось. Ладно, потом — море, вроде бы, штормить не собирается, а раз их не унесло прошедшими отливами, то никуда не денутся.

Нужно было возвращаться в дом и чем-то там заниматься, разговаривать, ужинать. Ничего этого не хотелось. И мысли были какими-то путанными, метались, словно в загоне, из которого не было выхода. Лучше всего было бы вообще не думать, но как этого добиться?

Вечер надвинулся стремительно, словно бесконечно тянувшийся день устал, наконец, и решил, что пора бы и честь знать. За ужином все были непривычно молчаливыми и какими-то потухшими. Молча ели, пили терпкое красное вино, почти не разговаривали. Инга отчего-то дулась на Ольгу. Глаза её были красные, словно она недавно плакала. Митя попытался рассказать что-то веселое, но реакция была такая вялая, что он умолк и принялся складывать из салфеток полотняных журавликов. Майор был грустен и даже тосклив. Женя решила, что он получил нагоняй от начальства.

Алина выглядела словно тень, и за все время, проведенное за столом, не проронила ни слова.

Черт возьми, и это их веселая компания, которая знавала всякие времена, но никогда не унывала. Никогда. Даже в ту весну, когда они ревмя ревели после похорон Кристины, не было такой гнетущей атмосферы. А сейчас они словно навсегда расставались друг с другом, думая только об одном — кому будет хуже всех? И только один из них знал, кому.

От такой обстановки хотелось поскорее сбежать. Женя вышла на террасу, закурила и решила забрести куда-нибудь подальше. Она теперь знала, насколько разнится парк справа и слева от дома. Слева — заросший могучими старыми деревьями, кустарником и лианами. А справа — изысканно-восточный, ухоженный и просторный. Конечно же, она полезла в заросли, в аллею с облупленными скамеечками и гнущимися под тяжестью дикого винограда и плюща беседками. Огонек сигареты привлекал наивных светлячков, и они проносились почти у Жениного носа, заставляя её вздрагивать.

Хорошо, что она улизнула одна. Митя, наверное, отправился на пирс караулить свою пловчиху-писательницу. Женя обещала, что тоже придет. Хотя, собственно, зачем? Но раз обещала… Только немного погодя. Послоняется тут, пытаясь понять, что с нею творится. Нужно не раскисать, разложить мысли по полочкам, как она всегда привыкла делать: ничего не забыть, все обдумать, знать, как поступить и что будет в результате. А может, она все это время зря так делала? Однажды Марк обронил фразу: «Ты не женщина, ты органайзер!» Это в том смысле, что у неё все всегда было распланировано и расписано по дням и часам, осталось только расставить галочки «выполнено». Она забывала о том, что нужно быть женственной, взбалмошной, непредсказуемой, вот ему и захотелось… Господи, о чем это она? Опять о Марке? Женя помотала головой. Ну точно — словно вычеркнула из списка… Ужас.

Она растоптала остаток сигареты и решила не злиться на себя. Ну что поделаешь, если она такая? Что бы было, если бы она жила, как Марк — только сегодняшним днем? Ничего хорошего. Опять Марк?! Если уж ты вычеркиваешь, дорогая, то делай это старательно. Иначе можно подумать, что Митька не зря задавал ей тот вопрос. Наверное, у него тоже было такое, когда все мысли сводились только к одному — вычеркнуть.

Митька. Слишком много он стал значить для неё в последние дни. И зачем только она придумала эту дурацкую мистификацию со сланцами? Хотя и до этого умудрилась выплакаться ему в жилетку. Не могла, что ли, привлечь для этой цели Ольгу или Динку! Динуська была бы в самый раз — утешила бы, посочувствовала, надавала бы кучу советов по восстановлению семейного союза. Но подвернулся умный, красивый, разведенный Митя, и пожалел её. А Женя очень не любила, когда её жалели. Или любила, просто не знала об этом? Или знала, но делала вид, что не любит? И вообще, при чем тут Митя, если нужно думать о том, чем всё это безобразие с убийством может закончиться. Вот они с ним вдвоем и думают. Пинкетоны.

Женя зачем-то свернула на тропинку, ведущую к гаражам, прошла мимо ограды, свернула к дому и по лестнице спустилась к пляжу. Запоздало подумала, что лучше бы выйти через японский садик — так меньше шансов встретить кого-нибудь. Но и тут было пустынно.

Палий ждал её на пирсе, его силуэт был хорошо заметен даже в темноте. Женя подошла и уселась рядом, так же, как он, свесив ноги к воде.

— Поразительно, правда? Словно летишь на космическом корабле.

— Я совершенно не против действительно улететь, — вздохнула Женя. — У меня гадкие предчувствия. У тебя тоже?

— У меня тоже. Все, словно улитки, прячутся в свои домики, все ждут. А этот милиционер, как паук, караулит, у кого раньше всех сдадут нервы.

— Он не из милиции, а из прокуратуры, — машинально поправила Женя.

— Да какая разница? Я никогда не видел, чтобы следствие вели такими странными способами. Притащил этого типа с охраной, тот нам исповедался, ему вручили ценную улику в награду. Так разве делают?

— Я не знаю, как делают. Наверное, он думает, что так проще нас в угол загнать. А мы — то друг за друга горой, то наизнанку выворачиваться начинаем. Ещё немного, и мы все совершенно перестанем общаться.

— Вот и я о том же.

— Митя, я тут разговаривала с Борькой, и он одну гипотезу высказал. Ты только не возмущайся сразу, просто — вспомни тот день, когда Крис погибла.

— А чего возмущаться, я его, в общем, довольно хорошо помню. Особенно вторую половину…

— А ты вспомни первую. Дело в том, что Борька намекнул, что ты мог слышать Крыськин рассказ, через стенку. Ты ведь тогда рядом с Васей жил.

— Точно. Я жил в комнате вместе с двумя обалдуями с пятого курса. Они накануне бухали всю ночь напролет, а я ушел с утра на первую пару, чуть не опоздал… — Палий вдруг замолчал, и даже в темноте было заметно, что он дернул плечом.

— И что? — нетерпеливо спросила Женя.

Палий помолчал, потом мрачно сообщил:

— А чуть не опоздал я потому, что приперся Гоблин сдирать курсовик по строймеханике. И когда я уходил, он остался там. А курсовик немаленький был, со сложными эпюрами, так что — часа на два-три работы. А сколько он просидел на самом деле, кто знает. Ты помнишь, когда он в тот день в альма матер появился?

— Не помню. Тебя помню. Борьку и Алину — точно видела утром. Ольга была. А остальных — хоть убей. Потом я уже и не помню, кто там был, такое творилось… — Женя поёжилась, вспоминая звенящую пустоту в голове, взгляд во двор-колодец и жуткий бег вниз по лестнице, где каждая ступенька была ударом сердца: «нет… нет… нет…»

— Если это Гоблин, — пробормотал Палий, — то нужно с ним поговорить. И почему я не помню, как он реагировал на Васькин рассказ?

— А потому, что он никак и не реагировал. Вечная гоблиновская бесстрастность. Постепенно перестаешь его замечать. Он ведь к этому и стремится.

— Разве? — в голосе Палия прозвучало недоумение. — Хотя ты права…

Женя промолчала. Если кто-то в их компании и создавал себе имидж сознательно, так это Никита. Они ведь все остались практически такими же, какими встретились восемнадцать лет назад, никто не скрывал, каков он есть, даже не пытались. Влюблялись, ругались, выясняли отношения, демонстрировали все недостатки характеров. И только Гоблин стал иным, сумел свои комплексы и ожидание насмешек трансформировать в полную невозмутимость и аристократическую отстраненность. Но это и выдавало его ранимость и желание создать свою собственную защиту. Вряд ли Палий понимал такие тонкости. Он видел результат, не пытаясь понять причин.

— Да, не думаю, что Никита пойдет на откровенность, — пробормотал Митя. — Тихо! Слышишь?

Но Женя и сама уже прислушивалась к отдаленным звукам. Похоже, что кто-то плыл. Но плеск раздавался совсем в другой стороне, откуда-то справа. Как назло, ночь была совершенно безлунной, и различить что-то в темноте было невозможно, сколько они не всматривались. Потом всё стихло.

— Ну вот, кажется, мы своими разговорами отпугнули твою знакомую, — посетовала Женя. — Она предпочла проплыть подальше от нас.

— Что-то не похоже, вчера она шлепала, как колесный пароход, только гул стоял. А сегодня очень тихо и далеко.

— Услышала нашу болтовню и решила не мешать.

— Придется ждать, когда поплывет обратно, — вздохнул Палий. — И разговаривать совершенно на другие темы. Я же тебе обещал. Помнишь?

— О чем?

— О том, что я теперь совершенно не представляю, как ты будешь без меня жить, — тихо шепнул он ей на ухо.

Его дыхание на её щеке показалось обжигающим, словно пар из чайника. От неожиданности Женя совершенно не знала, что сказать. Слишком много он стал значить в последние дни. Слишком много. И как она будет без него? А он без неё? Нет, он-то вполне будет…

— Ну, что ты молчишь? — продолжал он шептать. Совершенно не видя его лица, Женя, тем не менее, чувствовала, что Митя улыбается. Нахально улыбается, зная, что своим вопросом загнал её в тупик.

— Как-нибудь буду, — пробормотала она только для того, чтобы он не решил, что теперь имеет право спрашивать о таких вещах.

— Вот именно, как-нибудь, — тут же рассердился Палий. — Оба мы будем как-нибудь. Ты совершенно не понимаешь, что говоришь.

— А что я говорю? — осторожно спросила она, только тут заметив, что его рука лежит на её плече. — И что должна говорить?

— Ужас, — в голосе Палия действительно звучало что-то, похожее на панику. — Если бы я оборвал подходящую цветочную клумбу, ты наверняка была бы понятливей. Ты должна сказать: «Митенька, я совершенно не могу теперь без тебя жить!» Повтори!

— Митенька, — послушно начала Женя, пытаясь не хихикнуть, — я совершенно… Да ну тебя, Митька! Вечно ты все превращаешь в балаган!

— Ага, поняла, наконец, что ситуация до предела серьёзная, — вздохнул Палий. — Два взрослых человека совершенно не в состоянии внятно объясниться в своих чувствах.

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как легкая волна шлепает о бетон. Где-то вдалеке залаяла собака и умолкла.

— А ты считаешь, что нужно? — тихо спросила Женя. Всё происходящее казалось ей каким-то ирреальным.

— Думаешь, можно обойтись без этого? — с сомнением спросил Палий. — А как тогда я смогу растолковать, почему жить без меня ты совершенно не сможешь? Просто потому, что тебя замучает совесть, Шереметева! И что за кошмарная фамилия — Шереметева? Какой-то бархат в нафталине! Палий — куда лучше, правда? Женька, ты ведь согласишься взять мою фамилию?

— Мить, ты мне что, таким образом делаешь предложение? — изумилась Женя. — Вот так, с бухты-барахты? Или все-таки дурака валяешь?

— Ну, во-первых, не с бухты-барахты, тут ты не права, — мрачно возразил Палий, и его рука на Женином плече слегка шевельнулась, так что ей показалось, что он её сейчас уберет. Но он только легонько притянул Женю к себе, прижался боком, словно боясь, что она сбежит. — Я все обдумал самым тщательным образом. Не воспользоваться ситуацией, когда такая умная и красивая женщина оказалась свободна, было бы с моей стороны, согласись, верхом идиотизма. А во-вторых, я хоть и порядочный балбес, но такие вещи говорю только с самыми серьёзными намерениями.

— Скорее всего, я сплю, — Женя пристально смотрела на крупную, подмигивающую ей с неба звезду. А, может быть, это была планета. Хотя планеты, кажется, не мигают. — И мне снится ночь, море и балбес Митька, — со вздохом сообщила она звезде.

— Ты лучше помолчи, — теплая ладонь накрыла её губы, но тут же опустилась на подбородок, поворачивая её лицо так, что звезду она больше не видела. — Или нет, сначала ответь, что ты решила насчет фамилии?

— От спящего человека требовать немедленного ответа на сложные вопросы совершенно негуманно. Митька, а почему это меня совесть замучает? — спохватившись, поинтересовалась Женя.

— Потому что, ты каждую минуту будешь вспоминать мои грустные глаза и прощальную улыбку, если решишь, что я тебе совершенно не нужен, — его губы, легко, словно ночная бабочка касались её волос и виска. — Потому что я буду вспоминать эти дурацкие дни и думать о том, какие у тебя были грустные глаза и прощальная улыбка. Потому, что нам будет плохо друг без друга, Женька. Ты это знаешь? — Он осторожно поцеловал её в уголок губ.

— Палий, мы эгоисты, — она ткнулась носом в его теплое плечо, чтобы он не заметил её улыбку. — Причем, законченные эгоисты.

— Точно! Два эгоиста над звездным морем. — Он наклонился к её лицу. — А ты ещё и ужасно вредный эгоист, потому что не отвечаешь на мои вопросы. Ни на один!

— Митька, ты слишком большой и слишком рядом, чтобы я могла соображать, что именно нужно отвечать. Ещё немного и мы просто свалимся в воду, — жалобно простонала Женя. — Нельзя задавать женщине вопросы и одновременно её целовать.

— Можно! Можно и нужно. Если ты мне откажешь, то я хотя бы запомню, как пахнет твоя кожа. И волосы. И какие холодные у тебя пальцы… — он поднес её руку к губам и поцеловал ладонь.

— Ну вот, — Женя перевела дыхание, — и что я теперь скажу Динке? И Ольге. Тем более что они вместе с майором наверняка подсматривают за нами из дома или из кустов.

— И почему меня меньше всего волнуют эти проблемы? Наверное, потому, что я не врал направо и налево, что кое-кто мне совершенно безразличен, — хмыкнул Палий. — Ну так как, в последний раз спрашиваю — останешься ты со своей шуршащей родословной фамилией или согласишься украсить собой жизнь шута и вечного балбеса Митьки Палия?

— Ты самый лучший в мире шут, — она ткнулась в темноту, туда, где ей казалось, были его губы. Но там была пустота, и она испугалась, что на самом деле нет рядом никакого Мити, а весь этот несуразный разговор она сама и придумала. Было бы ужасно обидно. Поэтому она торопливо проговорила: — Я, Митька, наверное, соглашусь.

— Ну вот и славненько, девушка, — внезапно раздалось откуда-то у них из-под ног, — сколько же можно тянуть?

— Опа… — только и смог пробормотать Палий.

— Тут везде подсматривают и подслушивают! — возмутилась Женя. — Одни шпионы вокруг, никуда не спрячешься!

— Признаюсь, я подслушивала из чисто меркантильных соображений, — без всякого смущения сообщил все тот же голос. Раздался плеск, и через минуту та, которую они давно поджидали, взобралась на пирс.

— Здравствуйте, Евгения Павловна, — церемонно приветствовал её Палий, вскакивая на ноги. Женя тоже нехотя поднялась. Дело — прежде всего.

— А так вот, кто моя тезка, за которую меня вчера приняли, — дама приветственно взмахнула рукой. — Не обижайтесь, дети мои, но искушение подслушать ваше воркование было сильнее меня. Тот, кто постоянно находится в поиске новых сюжетных коллизий, безусловно не осудил бы столь низменный порыв.

— Сомневаюсь, что воркование такого сорта годится для серьёзного сюжета, — пробормотала Женя.

В эту ночь луна явно не торопилась появиться на небе, и рассмотреть что-либо, кроме силуэта писательницы на фоне освещенного дома, было невозможно.

— А вот и нет, — Найцева энергично помотала головой. — Мне было весьма любопытно услышать, как это происходит в современной жизни, а не в слащавых мелодрамах. Весьма и весьма.

«Ещё не хватало нам с Митькой попасть на страницы какой-нибудь безумной книги» — с досадой подумала Женя.

— Ева, — Палий спохватился, что их разговор заходит куда-то не туда, и заговорил вкрадчиво и проникновенно. — У нас к вам просьба. Это очень важно.

— Если не нужно куда-то далеко ехать и паясничать перед прессой, то я готова вам помочь, молодые люди.

«Господи, да какие мы молодые! — улыбнулась про себя Женя. — Хотя, все познается в сравнении».

— Нет, все просто, расскажите нам подробнее о русалке, которую вы тут видели. Помните?

— О русалке? — писательница заметно обалдела. — Ничего подробно я о ней сказать не могу, я и видела-то её всего несколько мгновений. Слишком уж та ночь была странной. Ничего такого тут раньше не происходило. Я ведь, знаете ли, веду очень уединенный образ жизни, и меня устраивало, что соседи попались не слишком шумные.

— Так какая она была? — Палий решил не дать писательнице снова свернуть на разговоры о самой себе.

— Помните сказку Андерсена? — Евгения Павловна дождалась, пока они оба кивнули, и продолжила: — Так вот, когда я её увидела, сразу вспомнила Русалочку, которой удалось обрести ноги, чтобы бросится к своему красавчику-принцу. Вот так и это серебристое создание, словно только что покинув море, бежало, почти не касаясь грубого бетона. — Для наглядности дама топнула босой ногой по пирсу.

— А в руках у неё ничего не было?

— Ну откуда мне знать, Митя? Я не могла заметить таких подробностей издали.

— Но это довольно большой предмет — меч, причем довольно тяжелый, — пояснила Женя.

— Меч? Нет, меч бы я наверняка заметила. Это так романтично — русалка с мечом в руках. Но ничего такого не было, — пробормотала писательница, озабоченно почесав пятку. — Кажется, я наступила на камешек или ракушку.

Последняя реплика Найцевой чем-то зацепила память Жени, но сосредотачиваться на этом она сейчас не могла.

— Значит, это была бегущая женщина, и в руках у неё меча не было? — с настойчивостью туповатого полицейского переспросил Палий.

— Это была юная девушка, совсем девочка, одетая во что-то серебристое или белое. Вы заметили, что в лунном свете белое кажется серебряным? Она мерцала, словно рыбка, и движения её были стремительными. С мечом в руках она была бы похожа на амазонку, а так — настоящая русалка.

— Юная девушка… — в голосе Жени чувствовалось напряжение. — Значит, это Инга. Больше у нас никто на юных девушек не тянет.

— Но Инга говорила, что проснулась гораздо позже, — заметил Палий.

— Говорить можно что угодно. Евгения Павловна…

— Ева!

— Ева, а не мог это быть кто-нибудь постарше? Примерно моего возраста?

— Женечка, моё зрение обмануть можно, но подсознание — вряд ли. Слишком хрупкая, слишком стремительная. Хотя, если вы обнаружите среди подозреваемых леди, которая издали поразительно напоминает тинейджера, то я готова сдаться и признать, что ошиблась.

— Таких леди у нас нет… — задумчиво произнес Палий.

— А почему вы заговорили о подозреваемых? — настороженно спросила Женя.

— Мотя мне сказала, что вроде бы убили тут кого-то, — писательница усмехнулась. — Так что остальное сообразить было несложно. Жаль, я детективов не пишу, а то бы заинтересовалась.

— А эта девушка появилась до того, как вы увидели призрачный корабль, или после?

— Почти одновременно, — Найцевой явно начал надоедать этот разговор, похожий на допрос. — Я плыла отсюда, — она махнула рукой в сторону своей дачи, и вначале увидела её, а миновав пирс, заметила корабль. Я ещё подумала, что он-то её и напугал.

— Значит, это происходило около двух часов ночи, — если Скляров подплывал к тому пирсу. И Сашки там уже не было. — Женя схватила Палия за руку. — Инга могла видеть, кто его убил! Именно это её испугало, и она теперь молчит.

— Насколько я успел узнать эту девочку, она на редкость разумна, — возразил он. — Какой смысл ей, если она действительно единственный свидетель убийства, молчать, ведь это очень рискованно? Скорее всего, она могла испугаться катера. Спросонок увидела нечто, бесшумно плывущее в море, испугалась и убежала, а потом решила, что ей попросту не поверят, если расскажет. По-моему, это больше похоже на правду.

— Ребенка, читающего «Некрономикон», никакой призрачный кораблю не испугает!

Евгения Павловна слушала спорящих, поворачивая голову то к Жене, то к Мите. Потом пожала плечами и заявила:

— Ну, дети мои, мне пора, я сегодня ещё почти не плавала. Нужно выполнять дневную, то есть ночную норму. А потом — трудиться и трудиться. В поте лица.

— А разве это не вы плавали в сторону губернаторской дачи? — удивилась Женя.

— Нет, я практически сразу услышала ваши голоса, нырнула и укрылась в тени пирса. Как какой-нибудь нинзя, — писательница похлопала себя по голове, затянутой в резину. Шапочку на этот раз она почему-то не сняла.

— Странно, — пробормотал Палий. — А кто тогда там плавал?

— Митька, мне все это не нравится. Не могу представить, что кто-то из наших полез ночью в море. Разве что по пьяни… Нужно сказать Борьке.

Они торопливо простились с Евгенией Павловной и поспешили к дому. Позади раздался гулкий хлопок и плеск — это неуемная писательница погрузилась в пучину вод.

Из-за деревьев наконец-то появился краешек бледной луны, похожей на непропеченный омлет. Наступив на крупный камень, Женя споткнулась и только благодаря успевшему удержать её от падения Палию не расшибла колени. Он подхватил её, и, мимоходом нежно чмокнув в нос, повел дальше, обнимая за плечи.

На террасе никого не было, в холле — тоже. Женя заглянула в пустую библиотеку, потом в гостиную. Там у неразожженного темного камина сидели Алина и Вася, оба хмурые и недовольные.

— Ребята, вы не знаете, кто недавно купался? — спросил Палий, но в ответ получил только пожатие плеч.

— А Борис где? — опять демонстрация неведения. Возможно, они помешали какому-то разговору. Пришлось подниматься на второй этаж, где царила все та же пустота и тишина, только за какой-то из дверей едва слышно бубнил телевизор. Женя заглянула на балкон, где в кресле белела страницами оставленная Ингой книга. Дом был похож на брошенный экипажем корабль.

— И что делать? — спросила Женя. — Пройтись по комнатам и проверить наличный состав? Тогда нужно начинать с Борькиной спальни. Но сначала зайдем ко мне, я хочу причесаться.

— Ты опять не заперла дверь, — укоризненно пробормотал Палий, пропуская Женю вперед.

— А от кого мне её закрывать? — она нажала клавишу выключателя и подошла к туалетному столику.

Палий хотел объяснить ей, от кого, но не стал. Действительно, замок на двери не слишком большое препятствие, и если кому-то понадобиться…

— Митя, — позвала Женя, — смотри. Тут, кажется, записка.

В её руках была открытая косметичка, обычная пластиковая сумочка с кучей всевозможных мелочей. И поверх этих мелочей лежали свернутые вчетверо белые листочки бумаги. Почему-то было страшно брать их в руки и разворачивать. Так ей было страшно в детстве распечатывать полученные телеграммы после того, как в одной из них дедушка сообщил, что умерла бабушка Алёна. С тех пор она всегда оставляла бланки свернутыми и склеенными до прихода родителей. Словно перекладывала на них ответственность за то, что могло таиться на развороте.

Палий взял из её вдруг ставших ледяными пальцев косметичку, и только потом извлек из неё записку. Листов оказалось три, исписанных шариковой ручкой. Он не сразу узнал почерк, и посмотрел на подпись: «Никита».

— «Женя!» — прочитал он. — Женька, Гоблин написал тебе, может ты…

— Читай!

— Хорошо, — покорно согласился Палий. — «Женя, я пишу это тебе, потому что всегда чувствовал, что ты лучше других меня понимаешь. Я настрочил признание в убийстве, отдай его этому лощеному майору или как его там, пусть успокоится и отстанет от всех остальных. А эту записку сожги, сразу. Потом, когда все закончится и уляжется, можешь рассказать ребятам, как все было. Хотя сомневаюсь, что вы теперь скоро встретитесь в нормальной обстановке. Единственное, из-за чего муторно на душе, это то, что я втянул всех. Но не прикончить эту гниду Вершинина я не мог, хотя все, в общем, произошло неожиданно. И настолько просто, что я до сих пор не могу до конца в это поверить.

Тогда ночью я здорово напился. Но потом слегка протрезвел, вспомнил про меч, который зачем-то выволок из дома, и спросил у Васи, где он. Васька был пьяный в зюзю, но вспомнил, что оставил его Сашке и махнул рукой в сторону пирса. Мне только хотелось разыскать эту железяку, чтобы её случайно в море не утопили. И я поперся на пирс. Меч валялся там, я его поднял, а Сашку вначале не заметил, он сидел в этой дурацкой плетеной штуке, спиной ко мне, и его совсем не было видно. Но он услышал, как я звякнул мечом о бетон или об асфальт, не помню, чем там покрыт причал. И встал. Он был зол. Не столько пьян, сколько зол. Тогда я неизвестно почему и сказал ему, то, что хотел сказать давно — что он гнида и дерьмо.

Я-то ещё тогда, в тот самый день, знал, из-за чего погибла Кристина, я в то утро сидел в соседней комнате, что-то списывал у Митьки, а она говорила громко, плакала. У неё была истерика, но я все равно расслышал почти всё. Я пошел в институт, чтобы найти Сашку, разбить ему рожу и заставить отстать от Крис. Но не нашел. А потом было уже поздно. Наверное, я трус, потому что все эти годы я боялся рассказать вам правду. И Васька тоже молчал. Но моё молчание было хуже — я любил Крис, хотя вряд ли она об этом догадывалась.

В общем, я назвал Сашку тем, кем он был, а он внезапно стал ржать и назвал меня слюнявым идеалистом и ханжой. А потом предложил подарить пленку. Там, где Кристину снимали. Дескать, ему она уже надоела, а мне в самый раз… он ещё что-то говорил, подходил всё ближе, и я ударил, почти не глядя. Только чтобы он замолчал. Если бы я его не ударил, то потом презирал бы себя всю жизнь. Он отступил назад, мотая головой, и свалился с пирса. А я вымыл меч в море и отнес на место. Все получилось удачно — прошел через кухню и никого не встретил. Ещё догадался перед тем, как повесить меч на стену, вытереть его рубашкой. Потом лег спать.

Труднее всего было смотреть, как вы нервничаете и переживаете. Несколько раз хотел признаться… и молчал. А сегодня, кажется, нашел выход. Только что я позвонил одному человеку и обо всем договорился. Он обещал помочь. Вряд ли меня найдут. Сидеть в тюрьме за эту мразь я не собираюсь. Как видишь, не такой уж я идеалист.

Борьке передай, что в него стрелял не я. Хотя я это и майору напишу. Не знаю, какая сволочь это сделала, но — не я.

Ещё раз прошу — сожги эту записку.

Удачи вам с Митькой.

Никита»

Палий замолчал. Женя сидела, уткнув лицо в ладони, и молчала. Потом подняла голову и спросила:

— А то, что майору?

Митя пошелестел бумагой и вздохнул:

— Тут все куда проще и лаконичней. Признание. Пришел, взял меч, убил, вымыл, вытер, повесил. Ну, Гоблин…

— Митька, значит, это он плыл… Туда, к Склярову.

— Думаешь?

— Уверена. Как ещё он мог слинять? Только через соседние участки, ведь на воротах охрана, а через ограждение не перелезть. А тут нужно просто проплыть несколько десятков метров, и если тебя там ждут…

— Вообще-то, похоже. Но как он с ним связался?

— Митя, телефон Склярова наверняка есть у Алины на сотовом. Если бы я захотела позвонить ему, то достаточно было бы стащить Алькину трубку. И я, если бы была на месте Никиты, тоже в первую очередь обратилась бы к нему. Во-первых, этот Глеб Максимович явно заинтересован, чтобы убийство в доме Бориса раскрыли без лишнего шума и пыли. А, во-вторых, Гоблин — друг Алины, да к тому же, убив Сашку, он сэкономил Склярову немалые денежки и невольно помог выпутаться из истории с журналистом. Довольно простая логика даже для меня.

— А почему Гоблин уверен, что его не найдут? — почесал переносицу Палий.

— Значит, договорился, что не найдут, — туманно пояснила Женя. Сама она догадывалась, что Никита договорился со Скляровым о конкретных вещах. Скоре всего, о пластической операции. Или об отъезде в такие края, где его не будут искать. Но это были только предположения. — Господи, помоги ему, — прошептала она.

Палий достал зажигалку. Женя поняла и кивнула. Записку они сожгли над унитазом и тут же спустили воду. Глядя на черные хлопья, исчезающие в клубящейся в фаянсовой белизне воде, оба молчали.

— Значит всё? — спросил Палий, когда они вернулись в комнату. — Когда ты собираешься отдать это, — он покосился на два оставшихся листа, лежащих на кровати, — майору?

— Завтра. Нужно, чтобы Никита смог уехать подальше. Наверняка у Караваева с логикой гораздо лучше, чем у меня, и он все быстро вычислит. Если ещё не сделал это… Вот чего я боюсь. Слишком уж он старается создать впечатление неведения. Митька, не верю я в то, что он зашел в тупик и только и ждет, что мы сами дадим ему разгадку. Не может быть следователь прокуратуры таким растяпой… Если бы это было так, то не примчался бы сюда Скляров со своими излияниями.

— Жень, я тоже не верю. Это подлый, ужасный и коварный тип! — горячо заверил её Палий. — И если я ещё увижу, что ты с ним шастаешь по ночам в темном парке…

— Митька, не изображай Отелло, у тебя плохо получается! Я, между прочим, для дела шастала. И вообще… — Женя неожиданно смолкла и побледнела, словно увидела привидение.

— Что с тобой? — испугался Палий. — Плохо? Сердце? Сейчас я принесу воды. И не слушай ты меня, дурака, я просто так ляпнул!

— Нет, всё нормально, — удержала его на месте Женя. — Всё нормально, Митя. Только мне кажется, что Сашку убил не Никита.

— Ты сошла с ума? — с надеждой спросил Палий. — Мы же вместе читали его записку. И вот — признание для господина советника. Неужели ты думаешь, что Гоблин врет, чтобы снять с нас подозрение? Не похоже это на него. Никогда за ним склонности к такому масштабному альтруизму не замечал.

— Я сама ничего не понимаю, но смогу разобраться только утром, когда рассветет. Митька, до меня только сейчас дошло, что я видела… — Женя обессилено села на кровать и потерла щеки. — И если это именно то, что я думаю, все может перевернуться с ног на голову. Ты только сейчас у меня ничего не спрашивай.

— Хорошо, не буду, — согласился Палий. — Ты только меня не гони, ладно? — он взял её ладони и подул в них. — Я — самое лучшее в мире успокаивающее, — объявил он голосом Карлсона, который живет на крыше.

Женя проснулась, едва только мобильный телефон Палия, исполняя роль будильника, зачирикал «Танец маленьких утят». Шесть часов. За шторами угадывалось розовато-серебристое утро и свежесть пока еще прохладного воздуха. Митя, не открывая глаз, нашарил на полу трубку и выключил назойливую мелодию. После чего уткнулся в подушку и замер.

— Вставай, соня, — Женя пальцами ноги отыскала его пятку и пощекотала. Никакой реакции. Вылезать из-под одеяла не хотелось. Вчера они уснули поздно… Зарыться поуютнее, свернуться калачиком и слушать дыхание того, кто рядом. И уплывать в сладких волнах сна. Но разве дадут?

— И кто из нас соня? — Палий сунул ей под ухо проклятую трубку, и танцующие утята запрыгали прямо у неё в голове. Ужасная мелодия!

— Убери, пожалуйста, — простонала Женя, — я сейчас, сейчас…

— По-моему, это была твоя идея, — даже не открывая глаз, она чувствовала, что он улыбается. Сон слетал радужной пленкой, Женя ещё пыталась удержать остатки разнеженности, но ей мешали его руки, его губы.

— И учти, — шепнул Палий, — эти птички будут плясать каждые полчаса, пока мы не встанем.

— Кошмар, — она прижалась губами к его шее, там, где в ложбинке легонько стучал пульс. И замерла, чувствуя легкую солоноватость его кожи, едва уловимый запах одеколона и почти не вслушиваясь в то, что он говорит.

— … а ещё у нас живет лохматая собака Лайка. И я второй год, как больной, копаю во дворе бассейн. Но мне все время кажется, что он еще мал, хочется побольше. И я копаю дальше. Это жадность? Или уже мания? — его лицо появилось в щелочках полузажмуренных Жениных глаз. — Ты меня слышишь?

— Не совсем, — она засмеялась и погладила его скрипучую от щетины щеку. Лежать, тесно прижавшись друг к другу и говорить глупости… Оказывается, в мире существует множество способов быть счастливой. Вопреки всему.

И ещё — прокрасться на кухню, напугав повариху, и выпросить большой кофейник самого крепкого кофе. И пить его вдвоем в огромной столовой под завистливыми взглядами фарфоровых пастушков и пастушек. Рассказывать, что случилось с тобой в прошлом году, когда был ураган, и ты вернулась домой с зонтиком, в котором были переломаны все спицы, и синяком под глазом от слетевшего с чьего-то подоконника пирожка. Такой вот глупый ураган — пирожками разбрасывается…

Но потом все равно нужно идти к морю. Потому что там — возможная разгадка. Разгадка чего? Лучше бы этого не знать. Но если не узнать, то это останется в душе саднящей занозой, и будет причинять боль. Так что выбор невелик — смириться с этой занозой или понять все до конца. Только не врать себе, что все уже ясно и понятно. Потому что…

— Ты что бубнишь, кара миа? Что ты все время шепчешь себе под нос, любовь моя? — Палий шагал за нею, засунув руки в карманы брюк, щурился на восходящее солнце и тоже начинал нервничать.

Женя обернулась и пожала плечами.

А потом почти побежала к пирсу. Тому, что слева. Она хорошо помнила, что это около второй тумбы. Или кнехта, или как его там…

— Смотри.

Он смотрел в расцвеченную утренним солнцем водную гладь, и не видел. Такие мелочи трудно рассмотреть, только случайно зацепить краешком зрения, оставить в краешке памяти, чтобы потом вернуться.

Женя сбросила сарафан и, оставшись в купальнике, подошла к краю пирса. Палий смотрел на её беззащитную спину, разведенные лопатки и чувствовал неуверенность и беспокойство. Она наклонилась и нырнула как-то внезапно, легко и ловко, почти без всплеска канула в безмятежное море. И её долго не было. Палий сверху смотрел, как она двигается под водой, изгибаясь и поворачиваясь почти у самого дна, словно охотница за жемчугом.

Наконец, Женя появилась на поверхности и помахала ему сжатым кулаком, что-то сказала, но он не расслышал. Спросил:

— Что?

Но она молча поплыла к лесенке. Взбираться ей было неудобно, и Палий ухватил тонкое мокрое запястье и легко её поднял на пирс.

— Осторожно, твоя рубашка вымокнет, — серьёзно глянула ему в глаза Женя.

Она отступила и разжала, наконец, кулак, поднесла ладонь почти к самым глазам. Он смотрел на влажно блестевшие розовые раковинки и ничего не понимал. Какая угроза может быть в этих милых дарах моря, в крошечных перламутровых завитушках?

— Видишь?

Она взяла раковину двумя пальцами и повернула так, что Палий рассмотрел круглую дырочку в её выпуклом боку. Увидел, но не понял.

Женя высыпала свои находки ему в руку и побрела, ссутулившись, вдоль кромки бетона. Остановилась и, присев на корточки, поковыряла пальцем основание чугунной тумбы. Над головой закричала чайка, пролетела подальше и уселась на воду. Он пересчитал раковинки. Их было шесть. И что это означало?

— Пойдем. — Женя взяла из его рук сарафан и неловко натянула его на мокрое тело, раковинки сунула в карман. — Хотя, погоди.

Она вернулась назад, зачем-то подвигала, поворачивая в разные стороны, шезлонг, потом второй. Вздохнула и ещё некоторое время топталась возле них. Палий ничего не понимал.

В дом они возвращались медленно, никуда уже не торопясь. Жене хотелось свернуть в пронизанную зеленым светом аллею, отсидеться где-нибудь, послушать возню утренних птиц в ветвях деревьев. Хотелось курить, только молча, без вопросов и ответов. Кто-то позвал их сверху. Оба подняли головы и увидели в окне второго этажа улыбающуюся и машущую им рукой Ольгу.

— Завтракать пойдете? — прокричала она. Но Женя только покачала головой.

— Мрачные вы какие-то, — констатировала Ольга и скрылась.

— Может, все же объяснишь? — Палий стоял, сутулясь и глядя себе под ноги.

— Митя, сейчас всё поймешь. Я и сама пока не во всем разобралась. Так что толком объяснить пока не могу. Пошли в дом.

Её голос звучал жалобно, и в нем была печальная усталость. Слишком много всего навалилось, слишком многих это коснулось.

Из столовой доносился чей-то смех и звон посуды. Борис курил у входа и кивнул им. Женя заглянула в распахнутую дверь: опять полный разброд, кто-то завтракал, кто-то уже поел и собирался уйти, кого-то ещё не было. Хотя в этом есть своё преимущество — Никиты пока не хватились. Майор с верным Мишей молча пили кофе. Алина за что-то выговаривала горничной, указывая на блюдо с традиционным омлетом. Ольга ещё не пришла. Инги тоже в столовой не было.

Они обнаружили её на балконе. Уткнувшись в книгу, девочка жевала ванильную булочку, запивая её соком из большого стакана. Услышав шаги, она подняла голову и улыбнулась. Но серые глаза смотрели настороженно и грустно.

— Привет, вы с утра купались, я видела.

Женя опустилась во второе кресло, а Палий остался стоять рядом. Потом, подумав, отошел к перилам и оперся на них спиной.

— Привет. Я почти не купалась, я только немного поныряла. А ты не хочешь? — Женя чувствовала, что её голос звучит до предела фальшиво, и ничего не могла с собой поделать. Ей было больно и отчего-то стыдно.

Инга резким движением поправила ворот, словно он мешал ей, потом спохватилась и медленно опустила руку.

— Нет, я не умею нырять. И плаваю совсем плохо. Когда я была маленькой, то чуть не утонула в школьном бассейне, и с тех пор боюсь воды, — Инга тоже пыталась говорить беззаботно, но взгляд метался от сидящей рядом Жени к стоящему сбоку Палию, и не мог остановиться на ком-то одном.

— В то утро ты не смогла донырнуть и достать вот это, хотя и старалась? — Женя высыпала на стол раковинки. — Там не очень глубоко — метра два.

— В какое утро? — тихо и безнадежно переспросила Инга, стараясь не глядеть на перламутровые кругляшки.

— Гулька, ты знаешь, о чем я. Но прежде, чем отвечать, прочитай вот это.

Женя достала из кармана слегка помятый листок. Девочка читала быстро. И перечитала дважды. Подняла глаза, кусая губы, смотрела куда-то вверх. Ей очень не хотелось расплакаться, она сильная, она сможет. За эти дни ей почти удалось взять себя в руки — не только на людях, но и наедине с собой. Она решила, что нужно забыть, и изо всех сил старалась.

— Его арестовали? — Голос Инги звучал спокойно. Почти спокойно.

— Нет. Надеюсь, что он уже далеко и ему ничто не грозит. — Женя взяла из тонких пальцев девочки листок и снова свернула его. Протянула Палию, чтобы больше не мять. Уже и так видно, что она таскала его достаточно долго. — Ты знала, что это он?

— Нет, — чуть более торопливо, чем хотела, ответила Инга. — Я вообще тогда ничего не поняла. — Она замолчала и подавила то ли вздох, то ли всхлип. — И была уверена, что это я его… И ведь так и есть.

— Подожди, детка, — Жене хотелось обнять девочку за плечи, вытереть ей глаза, в которых медленно копились слёзы. И пусть молчит. Всё уже решено — она отдаст майору признание Никиты, они будут его искать и вряд ли найдут. Всё будет кончено, всё как-то утрясется. А Инга будет дальше жить с этим на душе. Сможет ли?

— Я теперь не смогу, — словно отвечая на Женины мысли, пробормотала Инга. — Может быть, это и к лучшему. Женя, мне так страшно…

— Девчонки, может, мне уйти? А вы уж тут сами, — не выдержал Палий.

— Митя…

— Не уходите, пожалуйста. Иначе я разревусь и ничего не смогу объяснить.

Палий промолчал и остался, хотя ему очень хотелось немедленно сбежать, чтобы не видеть, как мучаются обе.

— Я тогда сидела на пирсе и вначале дремала, наверное, устала в поезде. И вообще, у моря сидеть ночью очень здорово… Кажется, что паришь в звездном небе. — Инга помолчала, шмыгнула носом и заговорила чуть увереннее. — И я как-то незаметно заснула. Но потом меня разбудил голос, вернее, голоса. Хотя я четко слышала только этого… Вершинина. Это я теперь знаю, кто он, а тогда просто по голосу узнала. Я его видела недолго, только за столом, и он мне не понравился, взгляд скользкий и голос такой — наглый. Он говорил громко, а второй человек совсем тихо. Я не стала разбираться, в чем там дело, все ведь выпили и могли шуметь. Мне они не очень мешали, тем более что слышно было то громче, то тише. Наверное, ветер менял направление. После на некоторое время наступила тишина. И снова голоса. Я не знаю, кто там был, уже не прислушивалась. Хотелось спать, но не удавалось.

Девочка взяла стакан и выпила залпом почти весь оставшийся сок.

— А потом я услышала мамин голос. Её я сразу узнала. И тут я навострила уши. Я знала, что у мамы неприятности с деньгами, она никак не могла с долгами рассчитаться — то арендную плату за магазин повышали, то приходилось взятку давать, то товар приходил некачественный. Но я не знала, кому она эти деньги должна, просто должна, и всё. И тут я услышала, как она стала просить этого Вершинина отсрочить уплату и снизить проценты, потому что взять у неё всё равно нечего. А он в ответ засмеялся гаденько и сказал, что у нее есть… — Инга замолчала и посмотрела на Женю в упор. Та молчала, чтобы не сбить девочку. Но пауза затянулась.

— Ты хочешь сказать?

— Да, — ожесточенно подтвердила Инга. — Он сказал, что если она мама уговорит меня поехать с ним куда-то в горы, то он простит ей половину долга. В горы, на один день. И добавил… в общем, я не хочу это повторять.

— А мама? — Женя не чувствовала, что её ногти впиваются в ладони, но Палий заметил, как побелели костяшки пальцев на её сжатых кулаках. Он бы и сам сейчас сжал кулак и шарахнул им по чему-нибудь от души.

— Мама послала его подальше. Она это умеет. И он тогда сказал, чтобы деньги отдавала в срок, иначе хуже будет. А меня… можно увезти, так что она никогда не узнает, где я и что со мной. Он хихикал и буквально прогнал маму. Обзывал по-всякому…

— Инга, если хочется, лучше поплачь, — Женя пыталась сама успокоиться. Её трясло, пожалуй, посильнее, чем девчонку. Та рассказывала как-то отстраненно, было видно, что она уже много раз пережила произошедшее и смогла с ним смириться. А что ей оставалось делать?

— Я осталась сидеть там, хотя мне было уже зябко. И страшно. Я боялась, что тот человек заметит меня с соседнего пирса, ведь ночь была лунная, и рассмотреть кое-что можно было. Я потихоньку постаралась повернуть своё кресло так, чтобы оно стояло к нему спинкой, тогда меня было бы совсем не видно. Хотя он ведь был пьяный, ничего бы, скорее всего, и не разглядел. Но я затаилась, залезла с ногами, как-то пригрелась и уже не слушала, что там происходит неподалеку. А потом мне стало сниться что-то ужасное — я бежала, и за мной гнался парень с бритвой. Такое блестящее острое лезвие. Я прячусь, стараюсь от него спрятаться, но куда ни бегу — везде он меня поджидает с ухмылкой и совершенно белыми глазами. Эти глаза были страшнее бритвы, и я опять бежала по каким-то дворам и переулкам. А потом вдруг почувствовала, что он меня схватил и душит… Вцепился в шею, очень больно. И я очнулась… — Инга схватилась за горло, словно его сдавил спазм, и смотрела куда-то сквозь Женю. — Луна светила ему прямо в лицо, и глаза были страшными, белыми. Но я его сразу узнала — это был тот самый человек, Вершинин. И я его оттолкнула, изо всех сил оттолкнула! Женя, я так испугалась. Это было как продолжение кошмара.

— Я понимаю, — тихо сказала Женя. — Я бы тоже до смерти перепугалась.

— По шее что-то полоснуло, словно бритвой. А он подался назад, зашатался и упал в море, только брызги полетели. И стало тихо. Я сидела там и даже убежать боялась, всё ждала, что он снова полезет на пирс. Потом все-таки встала и посмотрела, но в воде ничего не заметила. Подумала, что он уплыл. Прошла до конца причала — никого. А потом увидела, что плывет какая-то большая лодка, и испугалась ещё больше. В общем, я улизнула и пробралась в нашу с мамой комнату. Зашла в ванную и увидела на кофте небольшие пятна крови. Сначала подумала, что это оттого, что у меня на шее — она отогнула воротник и показала узкую красную полоску и пояснила. — Он порвал мои бусики из ракушек. Схватился за них, и когда я его толкнула, ремешок впился мне в кожу и порвался. Но из ранки не текла кровь. И тогда я испугалась ещё больше…

— Ты поняла, что случилось?

— Нет, я не могла и представить. Я даже подумала, что это не кровь. Но тогда что? Пока не пришла мама, я успела выстирать кофточку, легла в постель и притворилась, что сплю. А на рассвете пошла на пирс.

— Ты видела там… его? — Женя вспомнила своё состояние в то утро и представила ужас Инги.

— Видела. И ещё я смыла кровь с пирса, там немного было. Набирала воды в шапочку и оттирала, ведь она уже успела засохнуть. Собрала ракушки, которые там валялись, и нашла оборванный кожаный шнурок, все это выбросила потом в мусорный бак. А нырнуть за теми ракушками, которые отлетели в море, не смогла, боялась. Он ведь там недалеко плавал… мертвый.

— Но ты пробовала?

— Да, но сразу вылезла. Поняла, что не смогу.

— Значит, это твой след я видела в то утро на гальке?

— Наверное. Я уже возвращалась, когда вы появились в окне. Я еле успела спрятаться за кустами. А мама ещё спала.

Инга замолчала и принялась катать по столу блестящие раковинки. Только сейчас Палий сообразил, что их яркость — от розового лака. Возможно, обычного лака для ногтей. Остатки смешной дешевенькой поделки — «Привет с моря!». Если бы не приметность раковинок, Женя и не разглядела бы их на дне.

— Я потом, вечером, ещё раз ходила на пирс, — тихо сообщила девочка. — Нашла ещё одну ракушку, она в щель около железного столбика закатилась. Милиция ничего не заметила.

— Они, по-моему, там тщательно и не смотрели. Тем более — ракушки… — Палий пожал плечами. — Если специально не искать, то и внимания не обратишь. Я вот до сих пор удивляюсь, что ты, Женя их разглядела и поняла, что это такое.

— Митя, я сразу после приезда видела бусы на Инге. Поэтому подсознательно отметила там, в воде, что-то знакомое. Но поняла гораздо позже. Их хорошо было видно, когда солнце всходило, и лучи падали сбоку. — Она подставила раковинку под пятнышко света, пробивающегося сквозь листья раскидистой монстеры, и она сверкнула розовым бликом.

— Это я его убила? — внезапно спросила Инга.

Два взрослых человека быстро переглянулись, не зная, что ей ответить.

— Я думаю, что это был просто несчастный случай, — осторожно ответил Палий. — Ты же не знала, что он ранен. И ранен серьёзно. Он напугал тебя, и твоя реакция была абсолютно естественной.

— Я все время думаю, что если бы меня не было на том пирсе, то он остался бы жив, — прошептала Инга. — И не случилось бы всего этого ужаса.

«Ужас мог бы случиться. Но это был бы другой ужас и в другое время, — подумала Женя. — Тот, о смерти кого ты сожалеешь, девочка, мог бы с наслаждением растоптать тебя и твою жизнь, как сделал это с Кристиной». Но говорить это вслух она не стала.

Внезапно её послышался какой-то шум снаружи. Палий обернулся и глянул вниз, потом пожал плечами. Где-то за углом кто-то громко топал по каменным плитам и громко разговаривал, почти кричал.

— Что там? — Женя и Инга тоже встали. Что-то стукнуло, потом завелся двигатель автомобиля, захлопали дверцы.

— Там явно что-то происходит, — глубокомысленно сообщил Палий. — Но касается ли оно нас?

— Думаю, что касается. Похоже, что сейчас нас касается, всё, что тут происходит, — вздохнула Женя. Инга только пожала плечами.

— Тогда пойдем, взглянем, — Палий ещё раз попытался, что-то разглядеть, но безрезультатно. — Инга, ты с нами или тут останешься?

— Я лучше посижу, — девочка вернулась в кресло. — Не беспокойтесь, со мной всё в порядке. Честное слово. Что бы ни было…

Женя присела перед Ингой на корточки и внимательно посмотрела ей в глаза. Припухшие, покрасневшие веки, но взгляд сравнительно спокойный. Похоже, что девочка, выплеснув на них свою беду, чувствовала облегчение — переложила на других какую-то её часть. Но вот какую часть? Никто пока не знал.

— Мы скоро вернемся. Обязательно дождись нас тут.

— Да, хорошо, — кивнула Инга. — Идите. Потом расскажете, что там за ажиотаж.

Откуда Женя знала, что девочка выполнит обещание, и будет тут, среди книг и растений и ждать их возвращения? Но знала она это совершенно точно.

Далеко идти не пришлось. На лестнице их едва не сбила с ног горничная, с безумным глазами и прижатыми к щекам ладонями, бегущая им навстречу. Что за переполох творился, понять было сложно, почти все собрались в холле и недоуменно переговаривались. Едва Женя хотела спросить, что случилось, как в дверь вломился мрачный, как туча, Борис. Створка из натурального дуба так хряснулась о стену, что послышался гул и треск.

— Идиот! — ткнула кулаком в спину мужа следовавшая за ним Алина. — Дверь-то тут причем?

— Идиотская дверь! — рявкнул Ротман. — Сколько раз говорил, чтобы фиксаторы на неё поставили! И как об стенку горох!

— Тебе самому фиксаторы нужно ставить! — не осталась в долгу супруга и уже потише спросила у притихшей компании: — Ребята, у кого-нибудь сигареты есть?

Борис громко фыркнул, а Алина вытащила сигарету из предложенной пачки и нервно затянулась. Все продолжали молчать, но физиономии гостей выражали неподдельный интерес. Было понятно, что произошло что-то если не чрезвычайное, то экстраординарное — Алина Ротман бросила курить сразу после защиты диплома и больше за этим занятием замечена не была.

— Ладно, рассказывайте, не томите, — попросила Дина. — Убийцу поймали?

— Не убийцу, — буркнула Алина. — А покусителя.

— Не поняла…

— А чего тут понимать? Вычислили того графа Монте-Кристо, который Борьке одеяло из арбалета продырявил. Пижон! Мститель, блин!

— А я… — попытался вставить Борис.

— А ты — идиот! Поиграл в благородство, вот и доигрался! Будешь теперь всеобщим посмешищем!

— Алинка, ты чего такая свирепая? — попытался грудью прикрыть Бориса Вася. — То такая была из себя идеальная супруга и мать детей, а то вдруг принялась кормильца…

— И поильца! — вставил Палий.

— … и поильца идиотом ругать. Нам интересно — пошто?

— Вот он пусть сам и расскажет, — швырнула Алина окурок в плевательницу. — Жаль, что ему эту железку в задницу не всадили — в самый раз было бы!

— И кто это сделал? — не выдержала Женя. — Хватит интриговать, толком скажи.

— Пашка, водитель наш! Борец за справедливость и счастье брошенных детей.

Борис как-то странно хрюкнул, махнул рукой и демонстративно направился в столовую. Все поплелись за ним, словно цыплята за наседкой. Кто-то оборачивался, проверяя, идет ли Алина, потому что надежды на то, что Борька все расскажет правдиво, были смутные. А вот Алька в гневе… Фраза про брошенных детей прозвучала уж очень зловеще и интригующе.

Кто-то наливал остывший кофе и разыскивал брошенный в спешке особо вкусный пирожок, кто-то ворчал, что пора бы уже всем повзрослеть и не носиться, и не пинаться. А кто-то, наоборот, сетовал на то, что тяжелы стали на подъем.

Борис мрачно сидел у стены и сопел в ответ на все вопросы. Алина же выглядела разъяренной, но странно довольной. Появился Караваев, один, без верного Михаила. Лицо его было серьезным и озабоченным. Как всегда.

— Ну что, уже все в курсе? — быстро спросил он, оглядывая собравшихся.

— В курсе, что вредитель обнаружен, — пробубнил Вася. — Теперь бы ещё понять, с чего это он хотел нашего Борьку пристрелить. И вообще, кто тогда Сашку убил? Он же?

— Нет, не он, — покачал головой Караваев. — Павел Мишанин ту ночь, когда погиб Вершинин, провел у своей девушки. Это подтверждают соседи — девушка живет в коммунальной квартире. Так что алиби у него железное. А вот с чего он арбалет утащил и решил в окно спальни выстрелить… Борис Михайлович, Алина Оскаровна, может, вы сами эту историю расскажете?

Воцарилась тишина, только Надежда равномерно звякала ложечкой, упорно размешивая сахар в холодном кофе. Алина пожала плечами:

— Отчего же, вполне могу. Надеюсь, что это всех развлечет.

История в изложении Алины с некоторыми ремарками майора выглядела следующим образом. Около полутора лет назад, когда ремонт дачи был в начальной стадии, жить можно было только в части дома, на первом этаже, потому что все остальное отделывалось и переделывалось. Но Ротманы решили, что пора обзавестись хоть какой-то прислугой, которая могла бы готовить и убирать в пригодных для жилья комнатах. Через бюро по найму подыскали двух с виду очень приличных местных девушек. Одна из них до сих пор служит в доме, а вот вторая…

Лена, миловидная блондиночка, видимо, начитавшись любовных романов, сочла, что вполне способна вскружить голову богатому хозяину. В ход пошли полупрозрачные блузки, невинное хлопанье глазками и всевозможные обольстительные ужимки. Вначале Борису даже понравилось, что он ещё может служить для юной девицы объектом охоты, но потом, когда Алина не на шутку разнервничалась, он счел нужным объяснить Леночке, что ведет та себя, мягко говоря, неправильно. Девушка вроде бы приняла услышанное к сведению и стала вести себя исключительно корректно, так что все вздохнули с облегчением.

Но радовались рано — через пару месяцев Лена во всеуслышание объявила, что ждет ребенка. От Бориса. Ротман обалдел. Никаких шашней он с горничной не заводил, предпочитая если и погуливать порой, то на стороне, а не в собственном доме. Он был практически безупречным семьянином, а тут такая наглая ложь и клевета! Алина восприняла новость с потрясающим хладнокровием. Для Лены была немедленно снята однокомнатная квартира, ей привозили туда качественные продукты, наблюдал за течением беременности хороший платный врач. Условие было поставлено одно — генетическая экспертиза после родов. Если окажется, что ребенок действительно Борькин, то пусть отец решает сам, как дальше быть. А уж если нет — извините. Битье Ротмана кулаком себя в грудь, клятвы и вырывание и без того изрядно поредевших волос супругой во внимание не принималось.

То ли Лена была столь наивной, что считала возможным ввести в заблуждение экспертизу, то ли хотела пожить немного на халяву, то ли просто мстила Борьке и наслаждалась его страданиями, неизвестно. Но в установленный срок она родила девочку, и анализ ДНК подтвердил — дочь Лены таки никакого отношения к безвинно оклеветанному Ротману не имеет. Пришлось шантажистке возвращаться в свою коммуналку несолоно хлебавши.

Но Бориса, видимо, разжалобило бедственное положение, в которой оказалась юная мать. И он тайком от Алины стал посылать Лене ежемесячно то сотню, то пару сотен долларов — чтобы было чем кормить ребенка. Конверты с деньгами отвозил шофер Ротманов — Павел. Таким образом он познакомился с Леной и закрутил с ней роман. Девица была не промах, практически сразу она сообщила новому возлюбленному, что родила дочку от Бориса, но злобная фурия Алина подделала результаты экспертизы, так что она, жертва коварства, доказать теперь ничего не сможет. А денежки, которые посылает негодяй-отец — это свидетельство того, что он всё знает о ребёнке и таким образом успокаивает нечистую совесть. Подлец сам живет в роскоши, а она с младенцем вынуждена с хлеба на воду перебиваться.

Павел был человеком легковерным, но все же он расспросил вторую горничную и «мастера на все руки» Сан Саныча, бывших свидетелями мелодраматических событий в доме Ротманов. Оба подтвердили, что Ленка называла отцом своего будущего ребенка Бориса и то, что экспертиза доказала обратное. Это в точности соответствовало версии самой Лены, а значит — всё правда, решил Павел. И загорелся идеей наказать негодяя. Скорее всего, эту мысль подспудно внушила ему сама дама сердца, но разве сейчас он признается, Зорро местного разлива?

Когда произошло убийство Вершинина, Павел ночевал у Лены, и его видели практически все соседи — жарил картошку на кухне, а потом прибивал вешалку в коридоре. Узнав о преступлении, Мишанин решил использовать ситуацию и под шумок выполнить давно задуманное. Орудие произошедшего убийства было довольно экзотическим, и это натолкнуло его на мысль об орудии возмездия. Очень удобно — пусть считают, что оба раза действовал один и тот же человек!

В юности Павел увлекался ролевыми играми и умел стрелять из арбалета. Утащить оружие проблемы не составило — он попросту влез в незапертое окно гостиной и снял его со стены. Никто ничего не заметил — охранники в этот момент двором не интересовались, один ужинал, а второй пошел кормить собак. Спрятав арбалет в мастерской, Павел крикнул парням, что уходит домой. Те открыли калитку, он стукнул створкой, сделав вид, что вышел, а сам прокрался обратно — под окном и вдоль стены. Он верно рассчитал «мертвую зону» видимости. Таким образом он вернулся в мастерскую — нужно было сделать боевой наконечник, ведь легкая стрела не годилась для задуманного мероприятия.

Подготовив оружие, Павел выждал, когда все улягутся, погаснет свет и дом затихнет. Ждать пришлось довольно долго. Потом он прокрался на террасу, отлично зная, где находится окно спальни Бориса. Но одно дело замышлять страшную, но справедливую месть, а другое дело — выстрелить в беспомощного спящего человека. К Паше Борька относился вполне нормально, не гнобил и не унижал. И вот он должен его ранить или даже убить… Тут Борьке приспичило в туалет, а Павлу неожиданно пришла в голову спасительная мысль, что страх — тоже месть. Пусть боится! Пусть трепещет, ведь смерть была совсем рядом!

Выстрелив в ещё теплую Борькину постель, Павел ретировался и спокойно проспал до рассвета в мастерской, потом тщательно протер ветошью ложе арбалета и все металлические детали. Прокравшись в спящий дом, сунул его в первый попавшийся шкаф — топить в море такую красивую игрушку ему было жаль.

Потом поболтался для вида на глазах охраны, словно только что появился, и уверился в том, что никто его не заподозрит.

Не учел Павел одного — камера наблюдения не зафиксировала ни его ухода, ни прихода. Внимания на это поначалу никто не обратил — разве кто-то всерьёз следит, когда приходят и уходят водители? Главное, чтобы вовремя на месте были. Именно поэтому вычислили Павла не сразу. А вычислив, и мотив нашли — Лена и не скрывала своей ненависти к Ротманам, так что соседи по квартире и все её приятельницы были в курсе.

— Вот так, добросердечие нашего Бори, переходящее в обычную глупость, чуть не стоило ему продырявленной задницы, — злорадно констатировала Надя.

— Почему вы все считаете, что целью этого идиота была именно моя задница?! — раздраженно завопил Ротман. — Если бы он попал в голову, то мне однозначно пришел бы каюк!

— Но ведь не попал же, — отрезала Надежда.

— Ну, он ведь благородно поступил, помогал бедному ребенку и одинокой матери, — немедленно принялась оправдывать Бориса Дина. — Кто же знал, что так выйдет? Интересно, что будет теперь с этим недоделанным Робин Гудом?

— А это пусть суд решает, — равнодушно обронил Караваев. — Преступный умысел у него был, орудие преступления подготовил…

— А я бы судила не его, а эту подлую Леночку, — не очень вежливо встряла Ольга, — за шантаж и подстрекательство.

— И тогда она загремит в тюрьму, ребенок лишится матери, и Борька с чистой совестью его усыновит. Или удочерит? — подлила масла в огонь Надежда и принялась выбирать в вазе яблоко порумяней.

— Да ну вас, циников! — вскинулся Борис, но под ехидным взглядом жены сник. — Не нужно бы вообще никого судить. С этой парочкой я сам разберусь, мозги вправлю так, что имя моё забудут. А то и впрямь буду выглядеть каким-то извергом. Но если я ещё хоть раз услышу…

— … про мою неподстреленную задницу, — услужливо подсказал Вася под общий хохот.

— Вот гады! — Борис вымученно улыбнулся и махнул рукой. — Вместо сочувствия — одни хиханьки да хаханьки. Всё, проехали и забыли!

— Люди, а кстати, где у нас Гоблин? Кто-нибудь его сегодня видел? — Алина обвела присутствующих взглядом, словно квочка, проверяющая, весь ли выводок собрался вокруг неё.

— Неужели ещё спит? — Борис был явно рад сменить тему.

Женя поняла, что тянуть дольше уже не удастся. Под удивленными взглядами друзей она встала и протянула майору сложенный листок. Ей показалось, что Караваев совсем не удивился. Пару минут он молча читал написанное, потом аккуратно расправил бумагу и вложил её в папку. И так же молча встал и вышел.

— И что это значит? — недоумевающее спросил Вася?

— По-моему, это значит, что наш Пинкертон рысью помчался по новому горячему следу, — с насмешкой прокомментировала Надежда.

— Женька, не молчи! — Дина вскочила с горящими глазами и с громким стуком поставила стакан в тарелку. — Что за записку ты ему дала?

— Ребята, давайте потерпим. Я так думаю, что наш доблестный Игорь Иванович вскоре вернется и всё нам подробно разъяснит, — меланхолически произнес Палий, сворачивая из салфетки заячьи уши.

— Тут, с какой стороны ни глянь, получается, что среди нас завелась пятая колонна… — начала Надежда, и Женя вдруг подскочила, словно её ужалили:

— Что ты сказала?

— А что я сказала? — Надя тоже повысила голос. — То, что разговоров о нашем нерушимом братстве — море, а на деле…

— Нет, повтори первую фразу!

— Пятая колонна среди нас! — удивилась Кузьменко. — Это такое…. В переносном смысле…

— А до этого?! Что ты до этого сказала?

— Ничего, вроде, а что?! Чего ты ко мне прицепилась, как репей?!

— «С какой стороны ни глянь…» — вот что ты сказала! Умничка! — Женя подскочила к Надежде и чмокнула её в нос.

С этими слова ми она бросилась к дверям.

— Куда?! — заорал Борис. — А объяснить?!

— Я с тобой! — Палий разом утратил меланхолию.

— Все окончательно и бесповоротно рехнулись! — Надежда задумчиво почесала нос. — А Гоблин ещё и пропал куда-то.

— Куда ты несешься сломя голову? — пытался остановить Женю Палий. — Думаешь, Караваев действительно рванул в погоню за Никитой?

— Нет, мне нужно срочно его спросить… — Женя грохнув дверью, выбежала на террасу и огляделась. Никаких следов майора не было. Неужели он уже уехал? Но ведь он не дурак и должен понимать, что теперь никакая прыть не поможет. Или пока ещё не понимает?

Правильнее всего было бы подождать Караваева и спокойно обо всем спросить. Но там, на балконе сидит девчонка, считающая себя убийцей. И кто знает, что сейчас копится у нее в душе? Женя помнила себя в её возрасте, помнила, как любая неприятность могла разрастись в полудетском сознании до размеров вселенской катастрофы и показаться непоправимой. А они оставили её. И вернуться сейчас, не поговорив с этим испарившимся майором-советником, Женя не может. Или может?

Она затормозила и вгляделась в море. Так и есть, она все правильно вспомнила. И это значит… Что это значит, может сказать только Караваев. Где он, черт возьми?! Сияющий благодушный мир, в котором то умирают, то исчезают люди, показался Жене ирреальным и расплывающимся. Она вцепилась в руку Палия, словно он тоже мог в любой момент испариться и стать только воспоминанием.

— Смотри! Ого, какая туча идет! — он сжал её пальцы.

Она обернулась и подняла голову. Из-за угла дома были видны горы и нависшая над ними свинцовая тьма. Она надвигалась медленно и неуклонно, лохматая по краям и тягуче-плотная в середине. Покрытые лесом вершины уже скрылись, и почти физически ощущалось, как обреченно замерли деревья на склонах.

— Будет дождь, Женька! Будет настоящий дождь!

Словно в подтверждение его слов тучу разорвало двойным холодным зигзагом и спустя несколько секунд загромыхало.

— И гроза, — невольно улыбнулась Женя. — Наконец-то…

Безоблачное голубое небо, на которое наползала гроза, выглядело словно огромная сцена, на поворотном круге которой происходила смена декораций. Означало ли это, что наступал заключительный акт драмы, в которой им, при всем нежелании, пришлось принимать участие? Хотелось думать, что так.

— Евгения Аркадьевна, можно вас на минутку? — раздался позади голос Караваева. — Извините, Дмитрий Александрович…

— Я понимаю, — хмуро кивнул Палий, выпустил пальцы Жени и чуть ли не подтолкнул её к майору. — Я подожду.

Она вернулась в дом и шла за Караваевым по каменным плиткам пола. Из окон все ещё лился солнечный свет, но она знала, что скоро все вокруг потемнеет и заполнится шумом дождя. Потоки воды будут полоскать листья, цветы, стекать по ступеням террасы, унося с собой прогретую солнцем пыль, пыльцу и горечь последних дней. Жаль, что унесут не все.

— Простите, Евгения Аркадьевна, — обернулся к ней Караваев, — я вам помешал.

— Вообще-то, мы искали вас, — Женя пожала плечами. — Мне неожиданно пришла в голову мысль…

— Входите, — он распахнул перед нею двери библиотеки. — А мне показалось, что вы любуетесь надвигающейся грозой.

Среди книжных полок царил полумрак, и пахло мастикой для пола. Тут почти ничего не изменилось с тех пор, как Женя впервые вошла сюда и с напряженной спиной уселась в обитое коричневой кожей кресло. Только ворох газет на столе стал больше. И стопка книг с краю — тогда их не было. Да ещё телефон кто-то переставил на бюро. Жене захотелось набрать номер и услышать в трубке Сенькин голос.

— Курите? — Караваев пододвинул латунную пепельницу и достал сигареты. В тот раз он ей закурить не предлагал.

— Спасибо, — она достала пачку своих и вспомнила, как Митя ругал сигареты майора.

— Так какой вопрос вы хотели мне задать? Или вначале я задам свой? — Игорь Иванович галантно щелкнул зажигалкой.

Женя покачала головой. Ей нужно было узнать это срочно. Пусть потом спрашивает о чем хочет.

— Игорь Иванович, — за окном опять громыхнул гром, но дождь ещё не начинался. — Скажите, на видеозаписи, переданной вам Скляровым, видно, с какой стороны подплывал к пирсу катер, на котором он спешил на встречу с Сашкой?

— Видно, конечно. Он причаливал к пирсу с той стороны, где причальные тумбы — слева, если смотреть с берега. Иначе как бы он пришвартовался?

— А если в тот момент на его пути был плывущий Сашка? Раненый, но вполне способный плыть?

Караваев усмехнулся. Потом внимательно осмотрел сигарету, зачем-то стряхнул ещё не успевший толком образоваться пепел и пробормотал себе под нос:

— А ещё говорят, что женщины не способны к дедукции.

— Значит вот как… — Женя моментально разозлилась. — Вы знали это уже некоторое время. И молчали! Изображали бурную деятельность, искали убийцу, доводили нас своими расспросами до белого каления. Если бы вы сказали, что Вершинина утопил этот проклятый катер, и если бы не он, был бы наш дорогой друг Сашка жив, хотя и не очень здоров, то Никита не скрылся бы. Одно дело убийство, и совсем другое — ранение! Не сомневаюсь, что Гоблин сразу бы признался. А теперь…

— Если бы вы знали, Евгения Аркадьевна, что мне пришлось претерпеть, пока я тут разбирался с вашими взаимоотношениями, — легонько побарабанил пальцами по столу Караваев. — Один Скляров сколько крови выпил. Губернатор звонит прокурору, прокурор — моему начальнику, начальник — мне. Управление внутренних дел, опять-таки, житья не дает… Покушение на депутата краевой Думы, это вам не фунт изюму. Если бы этот доверчивый кретин Мишанин не струсил, то полетели бы головы.

— Ничего не понимаю! Какой депутат, какие головы, вы о чем?

— Борис Ротман — депутат, неужели вы не в курсе?

— Совершенно не в курсе. Даже странно, что Борька нам не похвастался.

— Да, депутат, черт его раздери! А сами знаете, как у нас в средствах массовой информации любят шум поднимать, когда народных избранников на тот свет отправляют. Не приведи господь! Пусть даже их из-за такого идиотизма, как в этот раз, убивают, всё равно — в лучших традициях: виноваты милиция, прокуратура, а иногда и кто повыше. Виновника найти обязаны! Вот этому-то все и стояли на ушах.

— Что-то я не заметила, чтобы тут кто-то особо суетился, — с сомнением покачала головой Женя. — Вначале — да, резво взялись за дело, а потом…

— А потом пришлось основное внимание уделять покушению на Ротмана. А тут и Скляров со своей записью подоспел. То-то наши медэксперты удивлялись, что здоровенный мужик с таким ранением не смог выплыть. Сердце здоровое, рана хоть и рубленная, но неглубокая. Поначалу предположили, что ему просто не дали выплыть, или что плавать он не умел.

— Он и выплыл, Сашка умел плавать очень неплохо, насколько я помню. Но вылез он на другой пирс.

— Там, где Инга Рыжова сидела? Я что-то такое и предполагал, — почти равнодушно пробормотал Караваев, выпуская дым.

— Да. Он сильно напугал её, схватил в темноте. Наверное, он мало что соображал в тот момент, всё-таки по голове стукнули. А Инга его с перепугу столкнула опять в воду и удрала. Она же не знала, что он ранен.

— В любом случае, девочка тут ни при чем. Обстоятельства дела уже вполне ясны: Дунаев ударил Вершинина по голове. Ударил не смертельно, тот успел прикрыться рукой и основной удар пришелся на неё. Но от неожиданности всё же свалился в воду. Там сознание не потерял, а поплыл… Наверное, ориентацию потерял. Плавал-плавал, и угодил под катер. Тот его и притопил, так что выплыть он уже не смог. На катере следов, конечно, никаких, днище широкое, плоское, из стеклопластика. А вот ссадины на голове и шее трупа… — майор заметил, как закусила губу Женя, и быстро поправился: — на теле Вершинина есть. Небольшие, но есть.

Женя не стала возражать. Если нужно, чтобы все выглядело так, то пусть. Пусть Сашка плавает в море минут десять, пока Никита моет меч и уходит. Нестыковки во времени можно объяснить. Что такое пять-десять минут? Ерунда, в конце концов. Кому интересны подробности о том, что приключилось этой ночью с девочкой по имени Инга? Это ничего не меняет. Удар — Сашка в воде. Плывет — навстречу двигается катер с подвыпившим рулевым.

Она будет молчать, и Митя тоже, так будет лучше для всех них. И в первую очередь для Инги. Нужно ли рассказать обо всем Ольге, пусть решает сама девочка. Может быть, когда-нибудь и скажет.

Майора, или как его там… советника?.. В общем, этого ужасного типа, похоже, интересует только собственная карьера и взаимоотношения с начальством. Хотя и его понять можно. Рулевого катера не привлечешь к ответственности — он ночью наверняка не мог видеть, что там перед ним в темноте плавает. Гоблина, конечно, разыскивать станут, но не за убийство, а за нанесение телесных повреждений, а это совсем другое дело. Но главное — благодаря стараниям и деловым способностям бравого советника Караваева раскрыт заговор против депутата чего-то там Борьки Ротмана. Виват!

А убийство… Не все, далеко не все убийства раскрываются и далеко не все виновные в них несут наказания. Да будет так.

— Всё нормально, Евгения Аркадьевна?

— Да, все в порядке, Игорь Иванович. Я пойду.

— Идите.

— Но вы, кажется, тоже хотели тоже что-то у меня узнать?

— Да, — спохватился майор. — Там утром принесли приглашение на какой-то званый ужин от писательницы по фамилии Найцева. Для Мити и Жени. Интересно, когда вы успели столь близко познакомиться с этой ужасной особой?

Женя успела только загадочно и мстительно улыбнуться в ответ, как вместе с оглушающим громом на землю обрушился дождь. Именно такой, какой она ждала — неистовый, тропический ливень. Словно обезумивший джазист-барабанщик он выбил по подоконнику дробь и зашумел за окном сплошной водяной завесой.

Женя вскочила — господи, там же Инга на балконе, одна, в грозу!

Где-то хлопали окна и раздавались смех и вскрики. Скорее, вверх по лестнице, на балкон!

Девчонка стояла к ней спиной, и только худенькие лопатки вздрагивали при очередном раскате грома. Протянув руку под льющуюся с неба воду, она наблюдала за разлетающимися прозрачным веером каплями. Женя подошла и тихо, чтобы не испугать неожиданным появлением, стала рядом. Потом они посмотрели друг на друга.

— Всё не так плохо, дорогая, — сказала Женя.

— Я тоже люблю дождь, — ответила не услышавшая её за шумом воды Инга.

И тогда Женя просто обняла её за плечи, мокрые от брызг, и улыбнулась.

Ещё будут объяснения, долгие разговоры и попытки вернуть все, что можно, на круги своя. Будут гневные крики Бориса в адрес Караваева и его команды. И долгое шушукание с Ингой, так до конца и не поверившей в то, что она совсем не виновата — ни в чем. Будет прощание со странным домом, приютившим их, кажется, только для того, чтобы заставить страдать, бояться неизвестности и ещё больше — известности. Это будет позже, они решат остаться ещё на пару дней, чтобы побыть вместе, а не разбегаться без надежды когда-нибудь восстановить разрушенное. И никто не будет винить Гоблина, разве что в сердцах обзовут идиотом и дураком, а будут думать, где он теперь и что с ним. И даже Инга, наконец, впервые за последние дни улыбнется не только губами, но и глазами. Всё будет. Не так радужно и прекрасно, как хотелось бы. Но всё же они расстанутся почти умиротворенными.

А сейчас есть только дождь, в котором где-то потерялись все остальные. Который шумит среди густой южной зелени, становится лужами и ручейками и течет по бетону, а потом между округлыми камешками. Течет к морю, и становится морем.

Рыжая лохматая собака валялась в траве, иногда поднимая голову, чтобы оглядеть вверенную ей территорию и затем лениво перевернуться на другой бок. День выдался для начала июня чересчур жаркий и томный, и Женя, развешивая во дворе выстиранное белье, время от времени поглядывала на несущиеся по небу белые барашки облаков — не приближается ли гроза.

— Мам, — басом позвал из распахнутого настежь окна Сенька, — ты вроде бы почту проверить хотела. Так я модем не отключаю?

— Не отключай, я сейчас.

Крашеный деревянный пол приятно холодил босые ноги. Сенька прошлепал ей навстречу в одних шортах, худой, лохматый, с толстенным томом математического справочника под мышкой и миской клубники в руках. Так, ребенок, кажется, вспомнил, что грядут вступительные экзамены в университет, и решил позаниматься. Или опять примется болтать с Машкой? Та как зависла после обеда с книжкой в гамаке, так теперь до ужина из него не выкарабкается.

А к вечеру непременно будет гроза, вон как парит.

Женя села к компьютеру и уставилась в монитор. Письма скачивались долго — фирма, в которой раньше трудилась Женя, регулярно подбрасывала ей работу, и графические файлы шли один за другим. Восемь штук, два проекта. Придется ночью посидеть, когда все угомонятся и жара спадет. Митя, конечно, станет ворчать, он всегда ворчит, когда она допоздна не ложится спать. Вечная борьба закоренелого жаворонка с пристрастиями полуночницы-совы.

Ветер взметнул штору и зашуршал страницами брошенного на подоконнике журнала. Всё-таки гроза идет, придется снимать развешенное белье.

— Женя, сейчас будет дождь! Мы с Сенькой белье сами снимем, — словно в ответ на её мысли раздался звонкий Машкин крик. Залаяла собака. Молодец Машуня, умеет всех поднять на ноги.

— Снимайте! — не отрываясь от экрана монитора, согласилась Женя.

Если они ничего не вываляют в пыли, это будет удивительно…

И где Митька? Если начнется ливень, то машина может не въехать по глинистому косогору к их дому. Нужно ему позвонить, чтобы поспешил.

Всё, почта получена.

Женя щелкнула мышкой и открыла последнее письмо.

«Привет, ребята! Вот я и нашел вас. Женька, улыбнись, это я, Гоблин. И у меня, как ни странно, всё не так плохо, как могло бы быть…»

У ворот загудела машина — Митя успел вернуться до дождя. И одновременно где-то совсем рядом загремел гром. А Женя, улыбаясь, всё перечитывала:

«… я живу на другой стороне нашего земного шарика, но всё равно знаю, что когда-нибудь мы ещё встретимся».