Единственный сын Карла Орлеанского Людовик стал поздним ребенком: когда мальчик родился (1462 год), его отцу было 67 лет. Король Людовик Одиннадцатый на появление нового родственника отреагировал со свойственным ему цинизмом: стать отцом в 67 лет, имея жену, которая почти на 32 года моложе? Курам на смех! Еще большой вопрос, чей это ребеночек на самом деле. Официально король, разумеется, ничего не заявлял, но в узких кругах озвучивал свое мнение открыто и не стесняясь.

Теорию о внебрачном происхождении Людовика Орлеанского охотно развивает Робер Амбелен. По его словам, юная Мария Клевская вовсю строила глазки симпатичным придворным, а ее престарелый муж делал вид, что ничего не замечает. Разговорчики о незаконнорожденности начались еще в 1457 году, когда у супругов родилась дочь, и отцом ребенка все без колебаний называли некоего оруженосца по имени Рабаданж. Якобы Мария даже не пыталась скрыть связь с ним, более того, демонстративно выставляла ее напоказ. А уж когда спустя пять лет родился сын Людовик, никто не сомневался в отцовстве оруженосца. Карл же продолжал невозмутимо вести себя так, словно ничего не происходит, и немедленно признал новорожденного мальчика своим наследником. Амбелен пишет, что вскоре после смерти Карла Орлеанского в 1465 году красавица герцогиня поспешила выйти замуж за своего низкородного любовника. Трудно сказать, можно ли верить Амбелену. В надежных источниках я подтверждений этой теории не нашла, зато в Википедии указано, что Мария Клевская в 1480 году тайно вышла замуж за своего камер-юнкера из Артуа. Между 1465 и 1480 годами – 15 лет. Вряд ли о таком сроке можно говорить «вскоре» и «поспешила». Но, как мы знаем, Википедия далеко не всегда надежна, а Амбелен не всегда опирается на фактологию.

Мог ли Людовик в детстве засматриваться на французскую корону? Ну разве что в самых туманных мечтах. Правящему монарху всего сорок с небольшим, и у него имеется младший брат, совсем молодой и полный сил. Сыновья могут родиться и у одного, и у второго, так что до орлеанской ветви дело вряд ли дойдет. И в самом деле, в 1470 году у короля рождается сыночек. Между Людовиком Орлеанским и троном стоят и сам король Людовик Одиннадцатый, и его сын, и его брат. Претендентов многовато, а шансов, напротив, маловато. Но ведь в Англии когда-то дождался своей очереди четвертый, самый младший, сын короля Иоанн Безземельный, а во Франции – третьи сыновья Филиппа Четвертого Красивого и Карла Шестого Безумного…

Ну, коль так, можно пока помечтать о прекрасной Италии. Бабуля Людовика, миланская принцесса Валентина Висконти, имела права на герцогство Миланское, вот эти-то права и нужно будет реализовать.

В 1472 году погибает младший брат короля, тот самый последыш Карл, и Людовик Орлеанский становится на одну ступеньку ближе к трону. В 1476 году подростка практически насильно женят на принцессе Жанне. Людовик уворачивается как может, но король строго приказывает посещать спальню хромоногой супруги и выполнять свой долг. Отметим этот момент, он нам впоследствии пригодится.

Когда в 1483 году умирает Людовик Одиннадцатый, между принцем Орлеанским и престолом остается только одна ступенька: юный король Карл Восьмой. Регентом назначена старшая сестра короля Анна де Божё, и с ней вполне можно повоевать за власть. Для решения этой задачи очень пригодится герцог Бретонский Франциск Второй и его малолетняя дочка Анна. Хорошо бы на ней жениться! Правда, предварительно придется развестись с Жанной, но это в принципе решаемо. Герцог Бретонский против альянса не возражал, и стороны договорились. Найдя поддержку среди тех, кого обидел покойный король, Людовик Орлеанский ввязался в военное противостояние, получившее название безумной войны, под тем предлогом, что нужно освободить молодого короля от влияния дурных советников. В этой войнушке Орлеанец проиграл и оказался в тюрьме, где его продержали три года без суда и следствия. На свободу он вышел только благодаря заступничеству своей нелюбимой жены Жанны. Жанна, по уши влюбленная в своего красавца-мужа, долго уговаривала регента Анну де Божё, старшую сестру, смягчиться, но Анна проявила стойкость, граничащую с жестокосердием. Тогда Жанна обратилась напрямую к братишке, королю Карлу, и тот не смог отказать. Он даже взял на себя смелость освободить Людовика, не спрашивая согласия сестры Анны. Произошло это в июне 1491 года, и, вероятно, как раз в этот момент Анна де Божё и поняла, что ребеночек вырос и больше не нуждается в наставниках и руководителях. Ей остается дожать бретонский вопрос, женить брата на Анне Бретонской – и можно отходить в сторону.

Вышедший на свободу Людовик оказался в непростом положении. Пока он сидел под стражей, герцог Бретонский умер, а его наследница устроила себе брак с Максимилианом Габсбургом. Да, брак заочный и заключен в нарушение договора, то есть без королевского разрешения, так что его легко можно опротестовать и расторгнуть. Но… На руку Анны претендует король Карл Восьмой. Тот самый Карл, который только что освободил Орлеанца, и не просто освободил, а вернул ему все отобранные права и свое монаршее расположение. И как это будет выглядеть, если в ответ на такое великодушие Людовик попытается, во-первых, отбить у короля невесту, а во-вторых, бросить его родную сестру? Бросить Жанну, которая вымолила для него прощение. Жанну, которая, не боясь заразиться, самоотверженно ухаживала за мужем, когда тот заболел оспой… Нехорошо выйдет.

И Людовик отступился от задуманного. Как ни странно, Карл Восьмой относился к нему очень хорошо, любил принца и доверял ему, и именно Людовик в качестве советника короля вел переговоры с Анной Бретонской насчет брака.

Король женился на Анне, и в октябре 1492 года, меньше чем через год после свадьбы, у пары родился первенец, мальчик, Шарль-Орлан. Пришлось принцу Орлеанскому опуститься на одну ступень ниже: между ним и короной уже не один человек, а двое. Людовик участвовал вместе с Карлом в итальянской кампании, пытаясь реализовать свою давнюю мечту о Миланском герцогстве, там не все было гладко, но в целом Орлеанец вел себя по отношению к королю вполне лояльно.

И вдруг в 1495 году малыш Шарль-Орлан умирает. Королева Анна исправно рожает каждый год (зря она тащила с собой вторую кровать, ясно же, что не пригодилась), но ни одному королевскому потомку выжить не удалось. И Людовик начинает понимать, что все не так безнадежно: король не блещет здоровьем, у его супруги явные проблемы с выживаемостью потомства. А ведь в брачном договоре Карла и Анны четко прописано: если супруг умрет, не оставив наследника, его вдова обязана выйти замуж за преемника. Так что есть шанс, есть! Можно и королем стать, и на Анне жениться. (Некоторые авторы совершенно уверены, что Людовик Орлеанский был влюблен в Анну Бретонскую и хотел жениться на ней не только из политических соображений, но и из глубокой личной симпатии.)

И шанс реализовался! Карл Восьмой стукнулся о косяк и умер, выживших сыновей нет, следующий король – Людовик Орлеанский, принц крови, ближайший родственник по мужской линии.

Правление свое Людовик Двенадцатый начал мудро: отнесся к недавним противникам и соперникам с добротой и великодушием, чем привлек их на свою сторону. Вот, например, Анна и Пьер де Божё: уж сколько кровушки Людовик в свое время из них высосал своей борьбой за регентство! Казалось бы, нет у нового короля более яростных ненавистников. Ан нет, и их приручил. Дело в том, что Пьер уже стал герцогом Бурбонским, но, к сожалению, единственный сын супругов де Божё умер в том же году, что и Карл Восьмой, осталась лишь дочь, и возникла серьезная опасность, что права на Бурбоннэ станут оспаривать более дальние родственники мужского пола. Король пожаловал супругам де Божё грамоту, в которой закреплял наследственные права их дочери Сюзанны, и в благодарность за это Анна и Пьер примкнули к тем, кого можно было считать надежной опорой трона. Сюзанну и ее наследство постараемся не забыть, пригодится очень скоро.

И вообще Людовик не стал, в отличие от своих предшественников, сводить счеты. Он полагал, что раз он теперь король Франции, то не должен помнить обиды, нанесенные когда-то герцогу Орлеанскому.

Едва заняв престол, Людовик Двенадцатый озаботился разводом с Жанной и новым браком. Действовал он через Чезаре Борджиа, внебрачного сына папы Александра Шестого. Молодой Чезаре вроде бы шел по стопам отца, делал духовную карьеру и уже пребывал в сане кардинала, но как раз в то время решил, что ему все это надоело и он хочет жить как обычный человек. В августе 1498 года папа римский и коллегия кардиналов впервые в истории католической церкви приняли решение, согласно которому Чезаре Борджиа официально разрешили вернуться к жизни мирянина. Людовик Двенадцатый подсуетился и выступил с предложением: мы тебе подберем очень достойную жену из знатных дворян и отпишем приличных размеров земли, а ты попроси папу (в обоих смыслах этого слова) не препятствовать моему разводу с Жанной и принять все мои доводы без критики.

Сказано – сделано. Папа аннулировал брак Людовика и Жанны, признав его недействительным. Людовик на суде заявил, что за 22 года супружества консумации так и не произошло. Жанна настаивала на том, что брак был полностью осуществлен. Поскольку ход процесса был предрешен, понятно, к чьим показаниям прислушались, а к чьим – нет.

И вот здесь мы возвращаемся к тому моменту, на который я просила вас обратить внимание чуть выше. Людовик Одиннадцатый, видя, что зять не рвется в объятия хромоногой супруги, настоятельно требовал исполнения всего, что нужно. Хитрый и подозрительный, мог ли король и здесь пустить дело на самотек, положившись на честное слово принца Орлеанского? Уверена, что нет. За дверьми королевских спален всегда находятся слуги, и днем, и ночью, таковы правила. А состояние постельного белья с королевских кроватей обсуждается горничными, фрейлинами, прачками, служанками, да всем двором, если на то пошло. И не из любви к пустым сплетням, а в связи с пониманием важности вопроса: речь идет о производстве наследников королевской крови, это вам не кот начхал. Если бы принц Орлеанский нагло манкировал и не исполнял приказание короля, Людовик Одиннадцатый сразу же узнал бы об этом, после чего принцу мало не показалось бы. Жанна, давая показания на суде, точно знала, что есть свидетели, которые подтвердят ее слова. Но ее это, увы, не спасло. Разве свидетели имеют хоть какое-то значение, если суд куплен на корню? И вообще, слово короля имеет вес куда больший, нежели слова любого другого человека. И еще вопрос: зачем нужно было в буквальном смысле трясти перед папским судом интимными подробностями и прочим грязным бельем, если можно было просто сослаться на недопустимую степень родства? Чисто, красиво, без всяких сомнительных моментов, унижающих достоинство обоих супругов. Однако Людовик Орлеанский почему-то поставил во главу угла деликатный вопрос интимного свойства. По чьей вине брак не консумирован? По вине Жанны, которая слишком уж уродлива? Это оскорбительно для женщины. По вине ее импотента-мужа, который за 22 года ни разу «не смог»? Это ужасно для Людовика. Тогда зачем все это?

Наверное, на том судебном заседании велся протокол, и его можно найти в библиотеке Ватикана. Во всяком случае, без документального подтверждения мы сегодня никак не сможем судить о том, почему расторжение брака Людовика Двенадцатого и Жанны Французской было обставлено таким отвратительным образом, когда все можно было сделать элегантно и достойно.

Людовик получил вожделенный развод, обеспечил Жанну материально, чтобы ни в чем не нуждалась, и через несколько месяцев женился на Анне Бретонской. А в благодарность за содействие посвятил Чезаре Борджиа в рыцари ордена святого Михаила и даже усыновил его, сделал членом королевской семьи с правом иметь на своем гербе три королевские лилии. Ну и насчет земель и выгодной женитьбы король не обманул, все сделал, как обещал: Борджиа получил графство Валентинуа, которое ради нового владельца сделали герцогством, и сестру короля Наварры в жены.

Развод короля Франции все-таки выглядел скандальным, и Людовик не рискнул короновать свою новую жену сразу после свадьбы, выждал еще пять лет, пока страсти не утихнут. К моменту коронации Анны в 1504 году у супругов трижды рождались дети, но выжила только дочь по имени Клотильда (Клод), а двое сыновей умерли: один при рождении, другой во младенчестве (или, согласно другим источникам, один родился мертвым, а другой прожил всего несколько часов).

Да, первый же ребенок пары, девочка Клод, родившаяся в 1499 году, выжила, но дальше все шло неудачно: либо мертворождение, либо младенческая смерть, либо выкидыши. И Людовик понял, что все не так радужно, как он себе представлял. В первом браке у Анны Бретонской было семь беременностей и только один жизнеспособный ребенок (скончавшийся от кори Шарль-Орлан), так какие основания надеяться на то, что во втором браке будет принципиально иначе? Анна стала старше, да и сам король не молодеет, и здоровье его лучше не становится, совсем даже наоборот: он болеет все чаще. Нужно начинать думать о том, кому достанется французская корона, если у Людовика Двенадцатого так и не будет сына.

Говорят, брак Людовика и Анны был крепким, супруги жили в любви и согласии. Единственным поводом для ссор и споров за все годы супружества стал вопрос о выборе мужа для Клод. Вопрос необычайной важности, ведь муж Клотильды станет герцогом Бретани, а если у Людовика так и не появится сын, то зять может начать претендовать на французский трон. Салическое право, будь оно трижды неладно, не позволяет самой Клотильде стать правящей королевой. И вот по этому пункту позиции мужа и жены кардинально разошлись. Анна стремилась максимально обезопасить свою родную любимую Бретань от притязаний короны и выбрала в зятья… Знаете кого? Внука своего несостоявшегося мужа императора Максимилиана Габсбурга. Напоминаю: от брака с Марией Бургундской у Максимилиана осталось двое детей. Дочку Маргариту сосватали Карлу Восьмому, потом нахально развернули и отправили домой вместе с приданым. Вспомнили? А сынок Филипп Бургундский вырос и женился на испанской принцессе Хуане Кастильской, вошедшей в историю под именем Хуаны Безумной. Если вы немножко помните историю Англии, то Хуана – родная сестра Екатерины Арагонской, первой жены Генриха Восьмого Английского, той самой, которая не давала мужу развода и умерла, продолжая считать себя королевой и законной супругой несмотря на то, что король уже женился на Анне Болейн. Так вот, в 1500 году у Филиппа и Хуаны родился мальчик Карл, который, вполне вероятно, будет наследовать и своему знаменитому дедушке-императору, и своему отцу, имевшему в тот момент вполне реальные виды на испанскую корону. В общем, партия неплохая, надо признать. Хотя «вполне вероятно» не означает «наверняка». Анна Бретонская по старой привычке видела спасение Бретани в Габсбургах. Она очень любила родное герцогство, постоянно отстаивала его независимость и не хотела, чтобы Клотильда принесла свое наследство французской короне, ведь в брачном договоре Анны и Людовика было четко прописано: Бретань принадлежит Анне и только Анне, а также ее потомкам любого пола.

Людовик же имел иное мнение. Отдать Бретань иностранцу? Никогда! Самый близкий родственник по мужской линии – двоюродный племянник Франциск Ангулемский. Кто таков? Давайте считать: у Людовика Первого Орлеанского (убитого в 1407 году) и его жены Валентины Висконти было двое сыновей. Старший – Карл Орлеанский, отец нашего Людовика Двенадцатого, и младший – Жан. Сын Жана Карл Ангулемский приходился королю Людовику двоюродным братом, а внук, сын этого Карла, по имени Франциск, соответственно, двоюродным племянником. Конечно, это еще совсем ребенок (Франциск родился в 1494 году), но в любом случае он может стать королем Франции как самый близкий кровный родственник по мужской линии, других-то нет, отец Франциска, герцог Карл Ангулемский, уже умер. Людовик Двенадцатый считал, что Франциск является куда более подходящей партией для его дочери: если все сложится неблагоприятно и у него самого сыновей так и не будет, то девочка станет королевой.

И у той, и у другой точки зрения нашлись сторонники. Позицию королевы Анны поддерживал кардинал Амбуаз, человек, к мнению которого прислушивался Людовик и которому очень доверял. Позицию короля отстаивал маршал Франции Пьер де Роан (Роган), которому Людовик доверял ничуть не меньше.

Амбуаз победил. Людовик не смог противостоять умному и энергичному кардиналу, который являлся движущей силой многочисленных реформ и преобразований, затеянных королем. Десятого августа 1501 года был подписан договор о будущем браке между почти двухлетней принцессой Клод и полуторагодовалым Карлом Габсбургом. Ах, если бы Людовик точно знал, что этот ребенок и в самом деле станет и королем Испании, и императором Священной Римской империи! Как вы думаете, он еще сильнее сопротивлялся бы или, наоборот, поддержал бы идею дорогой супруги? Согласно брачному договору, Карл объявлялся наследником Бретани после смерти Анны Бретонской. Спустя три года, после длительных переговоров с императором Максимилианом, дедушкой жениха, подписали еще один договор, по которому Клод получала огромное приданое: не только Бретань, но и герцогство Миланское, и Бургундию, графства Блуа и Асти, и даже территорию Генуэзской республики, оккупированную Францией.

Однако прошло всего около года – и помолвка принцессы Клод с Карлом Габсбургом оказалась разорвана. Людовик болел все чаще и сильнее, а выживших сыновей все не было, хотя беременела Анна по-прежнему регулярно. Становилось совершенно очевидно, что французский престол перейдет к Франциску Ангулемскому, и король не мог допустить, чтобы его наследнику и преемнику досталась страна, от которой отрежут огромные территории, предназначенные в приданое Клотильде. Было составлено новое брачное соглашение, теперь уже с юным Франциском. Получилось, что во втором раунде боя за руку малолетней принцессы победила партия маршала Роана. Анна Бретонская не простила Роану своего поражения и добилась через парламент, чтобы маршала предали суду (якобы за измену). Так Пьер де Роан-Жье удалился в почетную ссылку, местом которой стало одно из его поместий.

В течение последующих нескольких лет у Анны Бретонской не случилось ни одной доношенной беременности, только выкидыши, пока в 1510 году не родилась дочь Рене. В 1512 году – снова не выживший мальчик. А в 1514 году королева Анна скончалась.

Людовик очень горевал по своей супруге, но надежд на появление сына-наследника все же не терял и женился в третий раз. Ему было 52 года, невесте, Марии Тюдор, младшей сестренке английского короля Генриха Восьмого, – 18 лет. Да, на мужскую силу Людовик Двенадцатый никогда не жаловался, женщин любил, но годы и болезни брали свое. Принято считать, что король умер от излишнего усердия в постели. (И как тут не вспомнить короля Филиппа Шестого, который польстился на юность и красоту Бланки Наваррской и умер спустя несколько месяцев после женитьбы!) Трудно сказать, так ли это на самом деле, все же Людовик был не вполне здоров. Некоторые авторы, например В. Дюрюи, высказывают более деликатную точку зрения: юная Мария Тюдор была полна жизненной энергии и требовала празднеств, увеселений, турниров и прочих развлечений. Так стареющий король в угоду молодой супруге вынужден был радикально изменить образ жизни. Если раньше, например, он ложился спать в шесть вечера, то теперь – за полночь; если раньше он завтракал в восемь утра, то теперь – в полдень. И подобный режим его доконал. Что ж, возможно, так и было.

Третий брак Людовика не продлился и трех месяцев: сыграл свадьбу 9 октября 1514 года, а скончался 1 января 1515 года. Его молодая супруга беременной не была.

Орлеанская ветвь, таким образом, быстро прервалась. Пришел черед ангулемской ветви: корона Франции досталась Франциску, двоюродному племяннику и одновременно зятю покойного короля. Уже зятю? Да, Клод Французская и Франциск Ангулемский поженились 18 мая 1514 года, через четыре месяца после смерти королевы Анны.

Хорошим ли правителем был Людовик Двенадцатый? Специалисты-историки полагают, что одним из лучших во Франции. Он приложил огромные усилия к усовершенствованию управленческой и правовой систем, к развитию экономики, к полному пресечению практики покупки должностей. В общем, сделал очень много полезного для своей страны. Хозяйства крепли, население богатело и не могло нарадоваться на своего короля, который настолько рачительно относился к бюджетным деньгам, что пышные похороны Карла Восьмого и собственную свадьбу с Анной Бретонской оплатил не из казны, а из своего кармана. На протяжении всех лет правления Людовик Двенадцатый оплачивал личные нужды и нужды королевской семьи только из доходов с принадлежащих ему земель. «Пусть лучше люди смеются над моей жадностью, чем плачут от моих расходов», – говорил король, отменяя выплаты содержания, которые ранее щедро назначались родственникам, фаворитам и всяким заслуженным чиновникам. И никаких разорительных праздников! При Людовике прямые налоги сократились на одну треть, а доходы государства тратились на содержание армии, строительство общественных объектов, поддержание производства и сельского хозяйства. Ну можно ли было не любить такого монарха? Народ Франции искренне оплакивал его кончину и дал ему прозвание «Отец народа».

Кто из нас не слышал совет посмотреть на будущую тещу, прежде чем жениться на ее дочери? С неменьшим основанием можно посоветовать взглянуть попристальнее на мать будущего короля, чтобы примерно понимать, каким он станет правителем. Именно поэтому я позволю себе ненадолго остановиться на личности Луизы Савойской, матери Франциска Ангулемского. Почему матери, а не отца? Да потому, что отец его, Карл Ангулемский, скончался, когда Франциску было чуть больше годика, и уже не мог оказывать влияния на воспитание наследника. А вот мать смогла, да еще как!

Начнем с того, что прадедом Луизы по материнской линии был небезызвестный Жан Бесстрашный. Воспитывалась маленькая Луиза при дворе Анны де Божё и очень сдружилась с Маргаритой Австрийской, юной невестой дофина Карла, будущего Карла Восьмого. Впоследствии, как вы уже знаете, Маргариту отвергли и отправили домой, но детская дружба с Луизой Савойской оказалась крепкой и выдержала испытание временем. Постарайтесь не забыть сей факт, он потом пригодится.

В 11 лет девочка стала супругой Карла Ангулемского, в 15 лет родила первого ребенка, дочь Маргариту, а в 18 лет подарила супругу мальчика Франциска. Между прочим, сына Луиза родила на следующий день после своего восемнадцатилетия. А ведь мог бы двойной праздник получиться, и молодая мать сделала бы себе самый лучший подарок ко дню рождения.

В 19 лет молодая женщина овдовела. Дочери еще четырех лет не исполнилось, сыну – чуть больше годика. И Луиза взялась за воспитание детей. Она была дамой весьма образованной и начитанной, прекрасно играла в шахматы, любила итальянское искусство, интересовалась наукой. Все свои пристрастия она решила передать детям, в особенности – обожаемому сыночку, в котором души не чаяла, баловала, захваливала и все ему позволяла. Жила Луиза со своими детьми вдали от двора, сначала в родовом имении Коньяк, затем в Амбуазе: почему-то у нее были сложные отношения с королевой Анной Бретонской. В Википедии написано, что причиной взаимной неприязни женщин была зависть, которую королева питала к Луизе Савойской, но в чем истоки этой зависти – не указано. Может быть, это всего лишь домысел автора текста, помещенного в Википедии, но, возможно, вы покопаетесь в разных источниках и найдете что-нибудь любопытное о конфликте двух дам. А. Моруа тоже отмечает нелады между Анной и Луизой, но весьма скупо: «Анна ненавидела Луизу». И никаких объяснений.

Жизнь в Амбуазе была для Франциска прекрасной и вольной: мама боготворит его и потакает любым желаниям и прихотям, никто не заставляет делать то, что не хочется, можно целыми днями охотиться или кататься верхом в компании друзей, двое из которых – самые близкие, самые классные. Запомните их имена: Анн де Монморанси и Гийом де Бонниве, двоюродные братья. Оба воспитывались вместе с Франциском, только были чуть постарше: Анн на 2 года, Гийом – на 6 лет. Помимо мальчишеских забав, в распорядке дня присутствовали также регулярные занятия науками и иностранными языками: Луиза хотела, чтобы сын свободно владел итальянским и испанским, разбирался в искусстве и вырос образованным человеком.

После подписания договора о браке Франциска с принцессой Клод мальчик вместе со старшей сестрой переселился в Париж, а Луиза вернулась в Коньяк. В Париже Франциск продолжал жить в свое удовольствие, предавался сумасбродствам и излишествам. Рослый, крупный, спортивный красавец, владеющий приемами тонкого обхождения, отказа у женщин он не знал, чем и пользовался в полный рост. Да и вообще с «отказами» у него было не очень: юный Франциск их сроду не встречал и не понимал, как это возможно – не получить того, что хочется. Обычно авторы-историки описывают будущего короля с любовью и восхищением, а вот у Людовика Двенадцатого, утратившего после смерти очередного сына в 1512 году последние надежды на появление наследника, мнение было более скептическим. «Этот толстый мальчуган испортит все», – удрученно предрекал тяжело больной стареющий король. Впрочем, данное высказывание короля кочует из одного исторического труда в другой с небольшими изменениями: «толстый мальчуган» (В. Дюрюи), «парень», «здоровенный детина» (А. Моруа). Парень – слово вполне нейтральное, а вот между толстым мальчуганом и здоровенным детиной дистанция огромного размера. Чьей вольности здесь больше, самих авторов или их переводчиков? Если вы владеете французским, то можете найти оригинальные тексты, прочитать и сделать свои выводы.

Поскольку брак с принцессой Клод был, как водится, договорным, Франциск не считал, что имеет перед женой какие-то моральные обязательства, и после свадьбы продолжал волочиться за юбками как ни в чем не бывало. Когда на горизонте появилась очередная супруга короля Людовика Двенадцатого, юная Мария Английская, ситуация приобрела мутноватый оттенок скандальности. Дело в том, что у Марии был сердечный дружок, герцог Саффолк, давний, еще с детства, любимый товарищ ее старшего брата короля Генриха Восьмого. Саффолк сопровождал Марию во Францию, а далее мы вступаем в область предположений, сплетен и непроверенных доказательств. Каждый автор, будь то хронист-современник или исследователь-историк, излагает ситуацию по-разному. В виде установленных фактов картина выглядит следующим образом: после скоропостижной смерти мужа-короля Мария, не испросив соизволения Генриха Восьмого, то есть грубо нарушив правила, вышла замуж за своего любовника Саффолка. Генрих какое-то время негодовал и сердился, отказал влюбленным от дома, заставив жить в глуши, потом смягчился, наложил на них огромный штраф и разрешил вернуться ко двору. Однако вокруг такого, казалось бы, простого скелета авторы навертели столько разнообразного «мяса», что разобраться непросто.

Одна версия гласит, что Мария, пребывая в законном браке с Людовиком Двенадцатым, бегала по ночам на свидания к Саффолку. Об этом узнала Луиза Савойская (нашлись доброхоты, донесли) и страшно перепугалась. Старый (по меркам того времени) и больной король вряд ли сумеет сделать свою прелестную женушку беременной, а вот любовничек – запросто. И если, не дай бог, Мария родит мальчика, то корона пролетит мимо сыночка Франциска. Луиза предприняла кое-какие шаги и ловко переключила внимание Саффолка на молоденькую хорошенькую супругу некоего адвоката. В том, что супруга адвоката не станет возражать, Луиза была уверена, поскольку милостями этой дамочки уже в течение двух лет пользовался сам Франциск.

Согласно другой версии, Франциск влюбился в Марию сразу же, как только та прибыла во Францию, и между ними начался откровенный флирт, довольно быстро перешедший в интим. Опять же, об этом узнала Луиза… и далее по тексту: соображения о возможной беременности, которая лишит ее обожаемого отпрыска короны. Это было бы вдвойне обидно для Франциска: уступить трон собственному незаконнорожденному сыну в обход себя самого. Далее подключается все та же сговорчивая супруга адвоката, в объятиях которой Франциск отвлекается от своей страстной любви к королеве Марии. Считается, что имя этой прелестницы – Жанна Лекок, однако упоминания о ней я встречала только в художественной литературе у двух разных авторов (Ги Бретон и Симона Вилар, она же Наталья Гавриленко), так что складывается впечатление, что один придумал, а другой у него списал, не проверяя.

Оба вышеописанных варианта звучат вроде бы сомнительно, однако А. Моруа, не вдаваясь в подробности, их не опровергает, описывая ситуацию со свойственной настоящему мастеру деликатностью: «Но и незаконнорожденный наследник был не менее опасен, чем законный. Луиза и ее дочь Маргарита Наваррская стали посменными попечительницами королевского лона». Во как! Посменными, значит. То есть круглосуточно, сменяя друг друга, следили, с кем королева забавляется. Интересно, сутки через сутки или «два через два»? И кстати, все-таки «лона» или «ложа»? Мы ведь уже знаем, как своевольничают порой и редакторы, и корректоры. Знатоки французского могут заглянуть в оригинальный текст А. Моруа. Хотя сути это, конечно, не меняет ни на миллиметр: что лоно, что ложе – все едино, главное – не дать никакому ребенку-бастарду встать между Франциском и троном.

Еще одна версия этого любовного многоугольника звучит так: после смерти Людовика Двенадцатого Франциск, став королем, начал подбивать клинья к юной красавице-вдове и даже хотел жениться на ней, невзирая на уже имеющиеся брачные узы. Да подумаешь, большое дело! У других получалось – и у него получится, за примерами далеко ходить не надо, взять хоть того же Людовика Двенадцатого. Вариантом этой версии являются утверждения, что Франциск Первый настойчиво предлагал Марии Английской положение не королевы, а только фаворитки, официальной любовницы.

Было что-то между новым королем и вдовой его предшественника или не было – покрыто мраком, достоверно ничего не известно. Но дым, как вы сами понимаете, без огня не появляется, стало быть, какие-то основания для подобных слухов все-таки имелись.

Если верить Ги Бретону, беспокоилась Луиза Савойская вовсе не напрасно. После смерти мужа Мария заявила, что беременна. Двор настороженно наблюдал за вдовой, рассматривая ее фигуру во всех ракурсах. Сперва талия округлилась, потом появился животик. Луиза заподозрила неладное и потребовала, чтобы Марию осмотрели врачи. Ну и, ясное дело, на свет божий оказались извлечены подушечки и прочие подкладочки, при помощи которых вдова надеялась выиграть время, чтобы добиться регентства. Так утверждает Бретон, но концы с концами тут явно не сходятся. Регентства над кем? Ребенок-то не родится. Или Мария изо всех сил старалась быстренько забеременеть от какого-нибудь любовника, чтобы получить ребенка, а с ним и место под французским солнцем? Со сроками «плюс-минус месяц» вполне можно было выкрутиться. Но устраивать интимные встречи не так-то просто, учитывая повышенное внимание двора к королевской опочивальне и стоящих на страже лона (или ложа) Луизы Савойской и ее дочери. Может, имелось в виду регентство над Франциском? Так ему уже 21 год, он ни в каких регентах не нуждается, тем более в тех, которые младше него по возрасту. И потом, зачем ему регентство молоденькой вдовы предыдущего правителя? У него родная мама есть, умная и опытная. Так что рассказ Ги Бретона при всей своей яркости никакого доверия лично у меня не вызывает. Но вы, опять же, можете сами все прочитать и сделать собственные выводы. Я на своей правоте не настаиваю.

Едва усевшись на престол, Франциск Первый затеял очередной поход в Италию (куда ж без итальянских войн-то!). Регентом на время своего отсутствия король назначил мамулю, Луизу Савойскую, которую безмерно уважал и которой готов был подчиняться во всем. В этой войне он одержал блестящую победу при Мариньяно (1515 год), отвоевал Миланское герцогство и вернулся домой в полном блеске воинской славы. Шедевры итальянского искусства, увиденные королем во время похода, настолько поразили его воображение, что Франциск решил сделать культуру Возрождения своим самым ценным завоеванием. Он покупал произведения искусства и сумел убедить ряд итальянских мастеров поехать с ним во Францию. В числе этих мастеров были Леонардо да Винчи и Андреа дель Сарто. Именно после того итальянского похода начинается во Франции эпоха Ренессанса. Что бы там ни говорили о Луизе Савойской, постоянно вмешивавшейся в жизнь сына, но благодаря ее воспитанию королевство получило мощный толчок к расцвету литературы и искусства. Франциск окружил себя учеными и поэтами, собрал прекрасную библиотеку, открытую для общего пользования, вознамерился основать школу древних языков и предложил знаменитому философу Эразму Роттердамскому ее возглавить, но тот отказался. Увлекшись архитектурой и скульптурой, Франциск Первый занялся строительством дворцов, над его замком Фонтенбло работал Бенвенуто Челлини. Именно этот период жизни великого мастера описан в романе А. Дюма «Асканио».

Еще в 1515 году у Франциска и Клод родилась дочь Луиза, и король, желая как-то наладить отношения с Карлом Австрийским (он же Карл Габсбург), предложил ему свою годовалую дочку в жены. Карл согласился. Жениться на дочери предыдущего короля у Габсбурга не получилось – можно с теми же политическими выгодами жениться на внучке, какая, в сущности, разница? Но не срослось: в 1518 году малышка Луиза умерла. К этому времени Карл Австрийский уже стал королем объединенных Испании и Арагона.

А в 1519 году открылась вакансия императора Священной Римской империи: умер Максимилиан Первый, дед Карла. Документы в тогдашний избирком заранее подали три кандидата: сам Карл, король Англии Генрих Восьмой и король Франции Франциск Первый. Заранее – чтобы избежать смутного периода междуцарствия. У семерых выборщиков должна быть вся информация, а также время для обдумывания и консультаций. Франциск искренне полагал, что шансы у него неплохие: его поддерживал папа Лев Десятый, а в последние пару лет король усиленно дружил с немецкими курфюрстами, обещав им всяческие блага и финансовые вливания. Он даже пытался подольститься к Карлу, но ничего не вышло. Во главе империи встал Карл Пятый. Франциск обиделся и решил вступить в альянс со вторым аутсайдером выборов – Генрихом Восьмым.

Историческая встреча двух монархов поражала воображение своей невероятной пышностью и дороговизной; место встречи до сих пор известно под названием «Поле золотой парчи». Англия изо всех сил старалась доказать, что она богаче Франции и вообще лучше во всех отношениях. Франциск только посмеивался над своим английским коллегой: пышность пышностью, а с наследниками-то у француза дело обстояло куда лучше. Генрих уже 11 лет женат на Екатерине Арагонской, тетке императора Карла Пятого, а ни одного живого сына не появилось, есть только дочь Мария. А у него, Франциска, после пяти лет брака уже двое сыновей, королева Клод носит под сердцем пятого ребенка и через пару месяцев родит. Помимо разных важных политических вопросов, высокие стороны договорились о браке старшего сына короля Франции, дофина Франциска, с единственной дочерью короля Англии Марией. Да, эта Мария тоже зовется Марией Тюдор, как и сестренка короля, вдова Людовика Двенадцатого, так что не перепутайте. Мария-сестра радостно живет в браке со своим любимым Саффолком, а Мария-дочь пока еще совсем кроха четырех лет от роду. Новоиспеченный жених еще младше, ему не то два года, не то три (встреча на Поле золотой парчи состоялась в июне 1520 года, а дофин Франциск родился то ли в 1517 году, то ли в начале 1518 года, в разных источниках сведения не совпадают).

В целом вся встреча 1520 года была пронизана духом чисто пацанского соперничества. Франциску 25 лет, Генриху вот-вот исполнится 29, оба высокие, красивые, очень спортивные и накачанные, оба гордятся своими физическими кондициями и готовы их демонстрировать даже в поединке «король на короля». И оба не очень-то доверяют друг другу.

Правильно делали, что не доверяли. Потому что Генрих Восьмой обманул Франциска Первого, вступив за его спиной в сепаратные переговоры с новоявленным императором Карлом Пятым. Во-первых, Карл – это Фландрия, а Фландрия, как вы помните, это торговля шерстью, поддержка со стороны купечества и ремесленников. Во-вторых, Карл – сын Хуаны Безумной, а Хуана – родная сестра королевы Екатерины Арагонской, супруги Генриха. Проще говоря, император приходится королю Англии племянником, пусть и не кровным. И в-третьих, но отнюдь не в-последних: на союзе с Карлом Пятым очень настаивал кардинал Уолси, который с самого начала правления Генриха Восьмого был правой рукой короля, главным советчиком и вообще практически руководил Англией вместо монарха, который больше любил охоту и развлечения, нежели скучные государственные дела. Уолси имел свой интерес: Карл Пятый пообещал ему содействие в обретении папской тиары, если Генрих перестанет дружить с Францией и сольется в экстазе со Священной Римской империей. Да уж, треугольники бывают не только любовными!

Вполне возможно, Генрих Восьмой вдобавок ко всему банально ревновал, чтобы не сказать – завидовал: Франциск моложе, у него есть сыновья, его жена красивее Екатерины. А от зависти до вражды и ненависти всего один шаг. Дружить с Карлом было психологически проще, ибо император, он же король Испании и Арагона, король Германии плюс король или герцог еще кучи территорий, был весьма некрасив, худ и бледен.

Франциск Первый возмутился таким подлым предательством и пошел на Карла Пятого войной. Регентом, само собой, снова стала мама Луиза. После первых побед французской армии удача отвернулась от Франциска, он начал проигрывать одну битву за другой, а тут еще предательство коннетабля Шарля де Бурбона, который перешел на сторону врага и начал успешно помогать Карлу и его войскам.

С этим предательством тоже не все просто. Шарль был мужем Сюзанны де Бурбон. Вы наверняка уже забыли это имя, так что не ворчите – я напомню. Сюзанна – дочь Пьера и Анны де Божё, герцога и герцогини Бурбонских. В самом начале своего царствования Людовик Двенадцатый, дабы склонить их на свою сторону, официально узаконил права Сюзанны на наследование титула и земель Бурбонов, поскольку выживших сыновей у супругов де Божё не случилось. Сюзанна после смерти отца стала герцогиней и в завещании передала все права своему мужу Шарлю. Когда Сюзанна в 1521 году умерла, Шарль, естественно, захотел вступить в права на герцогство, но на его пути встала Луиза Савойская. Ее мать Маргарита де Бурбон – родная сестра Пьера де Божё, герцога Бурбонского, стало быть, Луиза и покойница Сюзанна – двоюродные сестры и имеют при отсутствии кровных наследников мужского пола равные права на Бурбоннэ. А завещание и какие-то там покрытые пылью разрешения давно умершего короля Людовика Двенадцатого – это тьфу и не стоит внимания. Франциск Первый, не дожидаясь решения суда, своей властью отобрал Бурбоннэ в пользу короны, и это, разумеется, совсем не понравилось вдовцу Шарлю де Бурбону.

Далее начинается история не доказанная, но очень похожая на правду и озвученная многими авторами: Луиза Савойская предложила себя овдовевшему Шарлю в законные супруги. Ги Бретон уверен, что она давно уже пылала тайной страстью к красавцу коннетаблю, который был на 14 лет младше, а за несколько лет до скандала стала его любовницей. Другие авторы так далеко не заходят и в своих утверждениях или предположениях ограничиваются лишь фактами. Дескать, Луиза предложила, а Шарль де Бурбон отказался. Почему она предложила? Из нежных чувств или грубого расчета? Понятно, что если просто так герцогство не заполучить, то можно стать женой герцога и добиться того же самого результата. Однако какова бы ни была причина, следствие выглядело для Луизы Савойской чрезвычайно оскорбительным. Ее, стареющую королеву-мать, отверг молодой красивый мужчина. И немножко зная характер этой дамы, мы вполне можем предположить, что она начала мстить и интриговать, доведя в конце концов военачальника Бурбона до белого каления. Фон Рейбниц пишет, что король полностью поддержал матримониальную инициативу матери и публично поздравил Шарля де Бурбона с предстоящим браком. Вероятно, чтобы окончательно отрезать до неприличия богатому герцогу пути к отступлению. Бурбон же весьма дерзко ответил, что после того, как он был женат на лучшей из женщин, он не собирается жениться на самой худшей. Почему худшей? Потому что рядом со стареющей Луизой постоянно крутились кавалеры, желающие скрасить одиночество королевы-матери, которая в определенном смысле ни в чем себе не отказывала. В общем, репутация у мадам Савойской была не самой безупречной. Луиза потребовала, чтобы сын заставил коннетабля жениться на ней; король припугнул Бурбона, дескать, если не женишься на моей маме, я тебя по судам затаскаю, а уж парламент (на самом деле – высший суд государства) легко найдет правовые основания отнять у тебя все в пользу маменьки Луизы. И затаскал, сдержал слово. В итоге спустя много месяцев тяжбы парламент вынес решение о конфискации земель Бурбона. Вот тогда коннетабль окончательно порвал с двором Франциска Первого и стал изменником.

Впрочем, существует и несколько иное описание происходившего: мол, слишком много вокруг короля Франциска было разговоров о том, что он полностью подпал под влияние женщин (в данном случае – матери и мадам Шатобриан, любовницы), и тень унизительного положения подкаблучника падала на все ближайшее окружение монарха, в том числе и на гордого честолюбивого Бурбона, с чем последний смириться не пожелал. С другой стороны, если все дело было в домогательствах Луизы Савойской, то герцога Бурбона вполне можно понять: ему нужен сын, а разве можно ожидать появления наследника от немолодой матери короля? Если он согласится на брак с Луизой, то все огромное наследство Бурбонов в результате отойдет короне, а не родной кровиночке. Как бы там ни было, император Карл Пятый не дремал и вовремя подсуетился, гарантировав коннетаблю, что в случае победы императорской армии Бурбон получит все, на что претендует, плюс бонусом Дофине, Прованс и Лион, объединенные в отдельное королевство. Более того, Карл пообещал Бурбону в жены свою сестру Элеонору. Ну как было не соблазниться!

О роли матери в жизни сына мы уже получили кое-какое представление, скажем несколько слов о фаворитке того периода. Франсуаза де Фуа, графиня де Шатобриан, была, вероятно, очень красивой и очень сексуальной особой. В 10 лет ее обручили с Жаном де Лавалем, сеньором Шатобрианом, но это был совершенно не тот случай, когда помолвленные жених и невеста не знают друг друга и со скукой и тоской ждут официального бракосочетания. О нет! Насчет истинных чувств судить не берусь, но, похоже, молодой сеньор де Шатобриан был увлечен своей будущей женой и ждать ее совершеннолетия не собирался. Во всяком случае, ребенок у них родился в 1508 году, когда Франсуазе было всего 13 лет, а венчание состоялось только через год. Точного указания на возраст Жана де Лаваля я не нашла, но, судя по всему, он был старше жены лет на 9–10 (в одном из источников указан 1486 год его рождения). Вот эта-то обворожительная красотка и стала примерно в 1517 году официальной фавориткой Франциска Первого, который и без того баловался во всех постелях без разбора. Но и женой не пренебрегал: в 1523 году в королевской семье появился уже седьмой ребенок. Годом позже совсем еще молодая (ей было 24 года) королева Клод скончалась, оставив сиротами троих сыновей и трех дочерей. Самый первый ребенок, дочь Луиза, обещанная когда-то в жены Карлу Пятому, умерла еще в 1518 году. Вторая дочь, Шарлотта, тоже обещанная Карлу после смерти Луизы, умерла в тот же год, что и ее мать, несколькими месяцами позже. Вот же невезучий этот Карл Пятый! Три попытки породниться с французской короной (Клод и две ее дочери) – и все три мимо.

Франсуаза де Шатобриан действительно играла большую роль в жизни короля, и понятно, что Луиза Савойская ее за это ненавидела, ревновала, тянула одеяло на себя, подстраивала всякие пакости. Например, довела до сведения сына, что Франсуаза изменяет ему с его лучшим другом, адмиралом де Бонниве. Да-да, тем самым Гийомом де Бонниве, вместе с которым Франциск рос в Амбуазе. В общем, сами понимаете, что война двух влиятельных женщин не могла не сказаться на судьбах придворных.

Бонниве был славным парнем, но плохим полководцем и противостоять военным талантам изменника Бурбона не сумел. В 1525 году в ходе очередной Итальянской войны, в битве при Павии, войска Франциска были разбиты, а сам король ранен, взят в плен и спустя несколько месяцев увезен в Испанию. Начались переговоры об условиях выкупа, которые тянулись чуть меньше года. Говорят, обращались с Франциском при испанском дворе не больно-то уважительно, особо не церемонились, а когда он тяжело заболел, не утруждали себя уходом. Правда, позволили приехать сестре Франциска Маргарите, которая и выхаживала захворавшего брата. В итоге договорились: Франциск получает свободу, но за это отдает ряд территорий, ежегодно выплачивает в пользу Англии солидную сумму, восстанавливает предателя и изменника Шарля де Бурбона в правах на герцогство, женится на сестре Карла Пятого Элеоноре (а ведь император обещал ее Бурбону, подлый обманщик!) и оставляет в заложниках двоих из трех маленьких сыновей. Круто, да? Одному сыну, Франциску, всего 8 лет, второму, Генриху, 7. Мальчики просидели в Испании четыре года, с 1526 по 1530 (по другим источникам – до 1529 года). А их жизнерадостный, энергичный и обаятельный папаша вернулся домой.

Закрутился новый роман. Властолюбивой и ревнивой Луизе Савойской удалось отдалить от сына ненавистную Франсуазу де Шатобриан и подставить вместо нее молоденькую красавицу Анну де Писслё д’Эйли. Возможно, это имя вам ничего не говорит. А вот когда Франциск подберет для нее покладистого «правильного» мужа, который с готовностью согласится носить «королевские» рога, и даст ему приличный титул, девушка превратится в герцогиню д’Этамп. Сразу стало легче, правда? И сразу на память приходят прочитанные в детстве романы, где мы встречаем многолетнюю пассию короля Франциска Первого. Считается, что именно с той поры официальных фавориток стали делать замужними дамами, выдавая их за мужчин, готовых жить с закрытыми глазами.

А как же Франсуаза? Смирилась и отошла в сторону? Считается, что так и было. Она уехала к мужу и жила с ним, поддерживая активную переписку со своим бывшим любовником-королем. Умерла она в 1537 году, но существует версия, согласно которой Жан де Лаваль-Шатобриан вдруг ни с того ни с сего передумал мириться с любовью супруги к постороннему мужику, запер ее в темном помещении без окон и в течение полугода держал там, как в тюрьме, а после этого вообще убил. Ну не знаю… Звучит как-то слишком кровожадно и сомнительно. Хотя чего в жизни не бывает!

И что же случилось после возвращения Франциска из плена? Все условия и обещания, записанные в Мадридском договоре 1526 года, оказались нарушенными. Императорскому посланнику в популярной форме объяснили, что король Франции подписывал договор, будучи под давлением, лишенный свободы. А теперь отказывается от выполнения тех обещаний, к которым его принудили силой. Тем более папа римский его в этом вопросе полностью поддерживает.

Что ж, ход ловкий и не сказать чтобы совсем уж коварный. Франциск, находясь в плену, понимал, что придется соглашаться на неприемлемые условия, поэтому подстраховался: в присутствии нотариуса составил бумагу, в которой заявил, что на него давят, его принуждают и все в таком роде, и тот документ, который он потом подпишет, нельзя будет считать действительным. В январе 1526 года накануне официального подписания Мадридского договора он повторил эти слова в присутствии своих посланников и бургундских рыцарей, приглашенных на церемонию. И как только король оказался на свободе, Бургундия объявила, что не намерена исполнять договор и подчиняться Карлу Пятому, она останется с Францией, которой присягала на верность. А вот от женитьбы на Элеоноре Австрийской, сестре Карла, Франциск не уклонялся, но сочетался с ней браком только в 1530 году.

Отказ от исполнения Мадридского договора возмутил императора, а Франциск тем временем сколотил антиимператорскую коалицию и снова затеял войну, которая закончилась заключением так называемого «дамского мира». Помните, я просила вас держать в памяти факт давней теплой дружбы между Луизой Савойской и Маргаритой Австрийской, дочерью Максимилиана Габсбурга? Маргарита приходилась императору Карлу теткой (отец Карла – ее родной брат Филипп), более того, теткой любимой и почитаемой; она с детства воспитывала и пестовала племянника, а впоследствии стала его мудрым советчиком. Маргарита дважды побывала замужем и дважды овдовела, детей у нее не было, зато были репутация и полномочия: с 1507 года она являлась штатгальтером (наместником) Нидерландов. Луиза и Маргарита, две подружки, понимали, что их любимым «мальчикам», сыну и племяннику, нужно как-то прекратить войну, не потеряв при этом лицо. Самих «мальчиков» до переговоров не допустили, их представляли мать и тетушка, а король и император только подписали документ. Итогом переговоров стал Камбрейский мир, который больше известен под названием «дамский мир». По этому договору Франциск отдавал Карлу завоеванные итальянские территории и некоторые французские, в том числе Фландрию и Артуа, и снова обещал жениться на Элеоноре. Карл же Пятый, в свою очередь, отказывался от притязаний на Бургундию и возвращал во Францию двоих маленьких принцев-заложников.

Однако мирный договор означал всего лишь прекращение военных действий, а вовсе не начало вечной любви и дружбы. Противостояние трех великих правителей – Франциска Первого, Генриха Восьмого и Карла Пятого – продолжалось: они то объединялись в комбинации «двое против одного», то интриговали, заключали политические союзы и расторгали их. Так они и воевали с короткими передышками еще много лет.

Итак, в 1530 году Франциск Первый женился на Элеоноре Австрийской, которую также именуют Элеонорой Португальской, поскольку в первом браке она была супругой короля Португалии. Детей в этом браке не появилось, так что дальше мы будем разбираться с пятью выжившими детьми короля, рожденными королевой Клод.

Первые две дочери королевской пары, Луиза и Шарлотта, умерли в раннем детстве. Следующим ребенком, а также наследником престола, был сын Франциск, родившийся в 1518 году. После смерти матери дофин Франциск стал еще и герцогом Бретани. Ничем себя не проявил, жениться не успел, умер в 1536 году, попив холодной водички после активных занятий спортом. Где-то мы уже встречали нечто подобное…

Парню было всего 18 лет. Разумеется, немедленно пошли разговоры об отравлении дофина. Кто заинтересован? Конечно же, император Карл Пятый! А кто подсыпал принцу яд? Тот, кто подавал стакан воды. А кто подавал? Граф Себастьяно Монтекукколи, комиссар императора. Ну и началось: арест, суд, смертный приговор, казнь через четвертование. Но не было ни признания обвиняемого, ни доказательств.

Современные исследователи считают, что Франциск на самом деле умер от туберкулеза, которым начал болеть еще в Испании, находясь в плену. Похоже, условия содержания у мальчиков там были вовсе не царскими.

Но разговоры об отравлении не утихли с казнью графа Монтекукколи, потому что имелся еще один подозреваемый. И тут мы плавно переходим к следующему ребенку Франциска Первого, сыну Генриху, родившемуся в 1519 году.

Генрих пребывал в плену вместе со старшим братом, вернулся во Францию, а в 1533 году отец подобрал ему политически выгодную супругу: внучатую племянницу папы Климента Седьмого Екатерину Медичи, рано осиротевшую богатую наследницу 14 лет от роду. Поскольку дофин Франциск не женат и детей не имеет, то после его смерти титул дофина, а затем и корона перейдут Генриху. Логика, в общем, понятная, и Екатерину тоже подозревали. Тем более она из Италии, где, как известно, широко практиковалось в те времена применение ядов в политических или корыстных целях.

А что с остальными детьми короля? В 1520 году у Франциска Первого родилась дочь Мадлен. Девочка была хрупкая, слабая здоровьем, ее растили вдалеке от Парижа, в той части Франции, где климат получше. У Франции имелась давняя договоренность с Шотландией о браке шотландского короля Якова Пятого с какой-нибудь французской принцессой. Этой принцессой и должна была стать Мадлен, но Франциск беспокоился за здоровье дочурки и не захотел отдавать ее в страну, где холодно и сыро. Вместо Мадлен он предложил королю Якову другую невесту, девушку из Бурбонского дома. Якову это не очень понравилось, однако он все же согласился, приехал во Францию, чтобы жениться на Марии де Бурбон, но… увидел Мадлен. И с «бурбонскими планами» Франциска все было кончено. Отныне король Шотландии хотел только эту хрупкую прелестную девицу и больше никого. Франциск сопротивлялся, Яков проявил настойчивость. Сама Мадлен выказала к Якову живейший интерес, молодой шотландец ей очень понравился. Любовь может сломать любую преграду, сломила и эту: 1 января 1537 года принцесса Мадлен стала супругой короля Шотландии Якова Пятого. А в июле того же года молодая жена скончалась. Опасения ее отца оказались не напрасными: здоровье, и без того уже пошатнувшееся, подвело, организм не выдержал сурового климата. У Мадлен был туберкулез.

В 1522 году родился принц Карл. Он тоже не успел жениться, хотя невесту ему уже подыскали. Говорят, он был самым красивым из сыновей Франциска Первого, несмотря даже на то, что ослеп на один глаз после перенесенной оспы. Карл и повоевал в очередной антигабсбургской кампании, и повраждовал со старшим братом Генрихом, чем вызвал крайнее неудовольствие своего венценосного батюшки. Умер принц Карл, герцог Орлеанский, в 1545 году от чумы.

Последним ребенком Франциска и Клод стала дочь Маргарита, родившаяся в 1523 году. Ее планировали выдать замуж за Филиппа, сына императора Карла Пятого, но помолвка продлилась совсем недолго: договоренность расторгли. Маргарита вышла замуж только в 36 лет, уже после смерти своего отца. Любопытно было бы узнать, почему так вышло: принцесса, девица из королевской семьи – и столь поздний брак. Практически старая дева. Может, с ней что-то было не так?

Франциск Первый был не только яркой личностью, но и ярким правителем. При нем Франция переживала экономический подъем, а уж деяния короля в качестве мецената, покровителя наук и искусств вошли в историю на много столетий. Ценитель красоты и любитель женщин, страстный охотник и до безрассудства отважный воин, он в полном смысле слова считал себя центром вселенной и до конца своих дней оставался мальчиком, не знающим отказов и не принимающим слова «нет». «Чего хочет король – того хочет закон», – таков был лозунг короля, полностью сосредоточившего в своих руках законодательную функцию. В этом смысле он очень напоминал Филиппа Четвертого Красивого. Парламент мешал Франциску – ну его к лешему. За все годы правления король созвал Генеральные штаты только один раз. Одним словом, Франциск творил что хотел, приближаясь к эталонному абсолютному монарху. Яркую и емкую характеристику дает королю А. Дюма: «Он ценил превыше всего внешний блеск и ни к чему не относился серьезно. Войны для него были турнирами, а управление государством – искусной игрой. Этот монарх, одаренный блестящим умом, увлекался самыми странными, рискованными и поэтическими идеями, а из своего царствования сделал театральное представление, аплодировать которому должен был весь мир».

И денег на себя любимого король не жалел. Энергичный и непоседливый, он не жил постоянно в каком-то одном месте, а перемещался по всей Франции. С одной стороны, такое поведение, конечно, похвально: правитель должен своими глазами видеть страну, которой руководит, и людей, которые в этой стране живут. Но с другой стороны, подобные турне страшно обременительны для казны, поскольку Франциск – это вам не Людовик Одиннадцатый, который ненавидел и не признавал роскошь и излишества, и не Людовик Двенадцатый, скуповатый и экономный. Франциск кочевал по Франции в сопровождении такой толпы придворных и обслуги, что просто удивительно, как госбюджет выдерживал. И ведь с королем ехали не только придворные со всей челядью, но и гужевой транспорт с мебелью, коврами, посудой, палатками и прочим скарбом. Если двор перемещался с королем в полном составе, то… получалось 18 тысяч (!) лошадей. Если не в полном, то как минимум 12 тысяч. И когда они куда-то прибывали, то всю эту ораву требовалось где-то разместить и как-то накормить. Часто бывало, что разместиться в помещении мог только король с ближайшим окружением, остальные сопровождающие вынуждены были искать себе пристанище где-нибудь поблизости или ночевать в палатках. Бенвенуто Челлини, сопровождавший Франциска в одной из таких поездок, писал в своих мемуарах: «Мы должны были следовать за двором, и это было непрекращающееся мученье. Ибо за королем постоянно следует кортеж из двенадцати тысяч лошадей, и это самое меньшее… когда весь двор в сборе, это составляет более восемнадцати тысяч человек. Иногда мы приезжали в такие места, где едва ли было два дома, и на манер цыган ставили хижины из холста, и мне часто приходилось много страдать». Однако королю все тяготы были нипочем. Для него важно было знать свое королевство не по докладам и рассказам, он устанавливал личный контакт с подданными.

О любовных связях Франциска написано столько, что нет смысла пересказывать здесь многочисленные подробности, в том числе и пикантные. Мадам Шатобриан и герцогиня д’Этамп – долговременные связи, а ведь были еще и короткие, и мимолетные. Обо всем этом вы можете сами прочитать, в частности, у А. Дюма и у Ги Бретона. Отмечу только, что к моменту женитьбы короля на Элеоноре Португальской, сестре Карла Пятого, герцогиня д’Этамп занимала настолько важное место в жизни монарха, что его супруге до самой своей кончины приходилось находиться в тени: на нее не обращали почти никакого внимания. Как вы думаете, пожалела ли Элеонора о том, что ее не выдали за коннетабля Бурбона? Возможно, с ним ее супружеская жизнь сложилась бы куда счастливее. Впрочем, как знать, ведь Шарль де Бурбон погиб в мае 1527 года при осаде Рима, сражаясь на стороне императорской армии. Бенвенуто Челлини в своих мемуарах хвастается тем, что самолично убил знаменитого полководца, и следом за ваятелем эту версию повторяет А. Дюма в романе «Асканио», хотя желающих приписать себе честь подвига нашлось в те времена немало.

А вот о чем имеет смысл сказать несколько слов, так это о религиозных воззрениях Франциска Первого.

Примерно со второго десятилетия XVI века в Европе начало распространяться учение Мартина Лютера, направленное против злоупотреблений римско-католической церкви. Если не вдаваться в детали, то в самых общих чертах теория Лютера сводилась к тому, что душу можно спасти только силой веры (а не купленными за деньги индульгенциями или добрыми делами); монастыри и монахи не нужны; священники – не какие-то особенные лица, стоящие выше обычных смертных, а такие же люди, как остальные прихожане, только лучше разбираются в Библии и могут проповедовать, то есть разъяснять смысл содержащихся в ней постулатов; из таинств должны остаться только крещение и причастие, все остальные подлежат отмене; не должно быть культа святых; во время мессы хлеб и вино не превращаются в плоть и кровь Христову, а остаются хлебом и вином (то есть таинство пресуществления тоже отменяется). Тех, кто разделял вероучение Лютера, называли протестантами, и во Франции их оказалось очень даже немало. Король Франциск относился к лютеранству с симпатией, его родная сестрица Маргарита стала убежденной протестанткой, а вот матушка Луиза Савойская исповедовала католицизм. В целом идеи реформации церкви королю нравились, их высказывали еще до Лютера известные ученые, к которым Франциск относился с огромным уважением. Наверное, король и сам рано или поздно перешел бы в протестантскую веру, если бы в Германии не вспыхнула война: малограмотные крестьяне увидели за призывами Лютера «отринуть священников-папистов» лозунг «долой хозяев» и пошли на своих феодалов с оружием в руках. Война была невероятно кровавой, и Франциска это здорово испугало: бунт против папы римского в любой момент может обернуться бунтом против королевской власти, а этого допускать нельзя. Король решил, что идеи, конечно, неплохие, даже правильные, но пусть они существуют где-нибудь подальше от Франции.

Первое время репрессии против протестантов были довольно умеренными, потом стали усиливаться. Сам-то король не был чрезмерно набожным, для него вопросы религии были вопросами скорее политическими. Но вот в 1534 году возникло «дело о пасквилях»: по Парижу и многим другим городам распространили листовки о «больших и нетерпимых злоупотреблениях папистской мессы». Даже появилась легенда, которую с удовольствием эксплуатировали многие авторы художественных произведений: якобы одна из таких листовок была прибита к дверям королевской спальни, что, естественно, повергло Франциска в неописуемую ярость. Начались аресты и казни.

Сестра же короля Маргарита относилась к протестантскому вероучению иначе, видела в нем сильную гуманистическую составляющую. Остановимся ненадолго на этой особе королевской крови, чтобы лучше понимать то, что будет происходить спустя несколько десятков лет.

Она была на два года старше Франциска, в возрасте 17 лет выдана королем Людовиком Двенадцатым замуж за герцога Алансонского, провела в этом бездетном браке 15 лет, похоронила мужа и через два года вышла замуж за Генриха д’Альбре, короля Наварры. Ей было почти 35 лет, и второго мужа Маргарита выбрала сама. Поговаривают, что как минимум из личной симпатии, если уж не по любви, но возможно, и по чисто политическим соображениям. Через год у пары родилась дочь Жанна. Постараемся не забыть эту девочку, она нам будет важна позже.

Брак с королем Наварры оказался не очень удачным: Генрих был человеком грубым и жестоким. Воспитывать дочь Маргарите не позволили, брат-король потребовал, чтобы Жанна росла при его дворе, а не с матерью. И Маргарита полностью посвятила себя религии и литературе: она была известной писательницей, сочиняла новеллы и поэмы, вела обширную переписку с учеными-протестантами, покровительствовала писателям и поэтам, которые поддерживали идеи Реформации.

После смерти принца Карла у Франциска Первого остались всего двое детей: дофин Генрих и дочь Маргарита. Король очень тяжело переживал утрату младшего сына, принца Карла, и через полтора года скончался. Но не от горя, а от опухоли, которая доставляла ему страдания в течение последних двух лет жизни.

У этого короля были все шансы с первого же момента заявить себя хорошим руководителем и остаться таковым в истории. Обстоятельства складывались очень благоприятно. Да, он долгое время пребывал на положении всего лишь второго сына и именовался герцогом Орлеанским, но на протяжении последних одиннадцати лет, с 1536 года, когда внезапно умер дофин Франциск, Генрих был уже наследником престола. Ему тогда исполнилось 17 лет, и перед ним открылась прекрасная возможность набираться опыта, знаний и умений, чтобы быть полностью подготовленным к восшествию на престол.

Воспользовался ли Генрих таким шансом? Давайте посмотрим. Начнем, как водится, с детства. Годы пребывания в испанском плену вместе с братом Франциском не могли не оставить свой след в душе мальчика. Детей постоянно перевозили из замка в замок, чтобы исключить возможность подготовки побега. Если вспомнить, что именно в эти годы у маленького Франциска начался туберкулез, то можно представить, в каких условиях содержали малолетних французских принцев. Ненависть к императору Карлу Пятому Генрих пронес через всю жизнь.

После возвращения домой Генрих увидел, что он – типа пустого места. Следующим королем станет старший брат Франциск, при этом любимец отца – младший, Карл. А он, Генрих, ничего не значит. Его можно использовать как разменную монету. Даже жену ему приискали некрасивую, итальянку Екатерину Медичи, пусть и богатую, но из семьи торговцев. Подобное супружество в глазах дворян и самого Генриха выглядело мезальянсом. В этом браке были существенные политические выгоды, поскольку Екатерина – родственница папы Климента Седьмого, но папа умер спустя всего несколько месяцев после свадьбы Генриха, и выгоды исчезли. Теперь 14-летний Генрих оказался один на один с перспективой влачить унылое существование рядом с физически непривлекательной супругой, от которой ни ему лично, ни его родной стране нет никакой пользы. Да еще и отец его ни в грош не ставит.

Надо ли удивляться, что юноша полностью подпал под чары и влияние красавицы Дианы де Пуатье, вдовы скончавшегося в 1531 году Луи де Брезе. (Для справки: Луи де Брезе был сыном незаконнорожденной дочери Карла Седьмого и Агнессы Сорель, то есть, по сути, королевским внуком.) Бытует легенда, что именно Диана на прощание поцеловала семилетнего принца в лоб, когда тот вместе с братом отбывал в Испанию, и это произвело на ребенка такое неизгладимое впечатление, что по возвращении он немедленно влюбился в Диану, которая была старше на 19–20 лет, а через некоторое время стал ее любовником. Сколько лет было Генриху, когда началась эта связь, никто точно сказать не может, но считается, что к моменту женитьбы на Екатерине Медичи все уже случилось. А женился он, как известно, в 14 лет.

Диана де Пуатье стала фавориткой принца, а с 1536 года – фавориткой дофина. Но ведь при дворе уже есть «первая дама», которой является, как вы знаете, отнюдь не королева Элеонора, а любовница короля герцогиня Анна д’Этамп. И началось соперничество двух женщин. Обе красавицы, обе жаждут влияния и власти. Но Диана – католичка, а вот герцогиня, пусть и не вполне открыто, поддерживает Реформацию. В общем, война между фаворитками шла не на жизнь, а на смерть, что дало писателям обильную пищу для размышлений. Если верить все тому же А. Дюма, дворяне из лагеря герцогини носили лиловое, а сторонники Дианы – голубое. Впрочем, возможно, эта деталь является всего лишь плодом авторской фантазии. А вот то, что Диана де Пуатье использовала в своей одежде только два цвета – черный и белый, можно считать достоверно установленным фактом, ибо о нем пишут все без исключения исследователи.

В целом о личности Генриха достоверно известно немного. Если посмотреть, до какой степени разнятся его описания, приходится сделать вывод, что говорить с уверенностью никто сегодня ничего не может. Одни авторы пишут, что он был вежливым, воспитанным, очень добрым и мягкосердечным, доступным, всегда принимал посетителей, не отказывал в аудиенциях; другие утверждают, что вопросами политики он мало интересовался, зато любил спорт, военное дело и охоту. У одних авторов Генрих тщательно следил за фигурой и весом, мало ел и много времени уделял физическим упражнениям, у других – он обладал тяжеловесной комплекцией. В. Дюрюи называет Генриха тугодумом, у которого не было ни ума, ни изящества его отца. Указания на любовь к спорту и равнодушие к образованности встречаются у всех, поэтому эти две черты Генриха Второго можно считать доказанными.

Через три года после женитьбы Генрих стал дофином, у него, как пишет Райнер Бабель, «появилось собственное политическое мнение», отличное от мнения правящего короля Франциска Первого. Дофин в присутствии множества свидетелей позволил себе высказаться против решения, принятого отцом. Это был вызов, и далеко не последний. Когда Франциск усилил гонения на еретиков, Генрих, напротив, продолжал поддерживать тесные связи с немецкими протестантами, давая понять, что готов защищать их единоверцев во Франции.

И повоевать Генрих успел при жизни отца, причем достаточно успешно. Его наставником и «куратором» в военных походах был Анн де Монморанси, еще один друг детства Франциска Первого, назначенный в 1538 году коннетаблем Франции. Потом король Франциск чего-то с ним не поделил, и Монморанси попал в опалу. Возможно, причина разногласий лежала в религиозной плоскости: коннетабль хоть и исповедовал католицизм, но к кальвинистам (французским протестантам) относился вполне нейтрально.

В супружеской жизни все было трудно. Спать с Екатериной Генрих не хотел, но ведь наследники должны как-то рождаться. А как? Диана де Пуатье была женщиной умной, она поддерживала вполне дружелюбные отношения с Екатериной Медичи и при этом деликатно управляла Генрихом, объясняя ему, что нужно все-таки периодически посещать спальню супруги. Генрих превозмогал себя, делал что мог, но первые одиннадцать лет брака к результату не привели. Однако Екатерина, образованная и не менее умная, чем Диана, сумела наладить с мужем нечто похожее если не на дружбу, то по крайней мере на взаимное уважение и доверие.

Да, Диана де Пуатье была для Генриха всем. Но, видимо, существует что-то более объемное, нежели «всё», и всегда остается свободное место, определенный зазор, в который может поместиться много чего интересного. Например, дама по имени Филиппа Дучи, которая в 1538 году родила от Генриха Второго дочь Диану. Полагаю, вы не удивитесь, если узнаете, что девочку отдали на воспитание Диане де Пуатье. Она же – «всё», она – главная в жизни Генриха, всем ведает и всем управляет.

В 1544 году у дофина и его законной супруги родился сын Франциск, через год – дочь Елизавета. И Генрих приободрился: пусть его брак политически бессмыслен, но он хотя бы не бесплоден.

В день своего рождения, 31 марта 1547 года, дофин Генрих получил подарок: стал королем Франции Генрихом Вторым. И жена, Екатерина Медичи, в третий раз беременна. Жизнь удалась! Теперь можно все сделать по-своему.

«По-своему» означало в его понимании перестать пытаться завоевать Италию, как делали и отец Генриха, и предшествующие правители, а полностью сосредоточиться на Габсбургах и германском вопросе. Император Карл Пятый стремился объединить немецких князей в единую Германию и установить наследственную, а не выборную монархию. Генрих же хотел этому помешать: пока немецкие княжества раздроблены, они не станут достаточно сильны, чтобы угрожать Франции. Ну и вообще, Карл – объект непреходящей ненависти, так что в данном случае личное удачно переплелось с общественным, государственным.

Кое в чем Генрих Второй действовал старыми, давно опробованными методами: убирал подальше тех, кто влиял на политику при прежнем короле, и приближал к себе тех, кого покойный монарх обидел. Естественно, одной из первых жертв стала герцогиня д’Этамп, папина любовница: ее изгнали из Парижа. А вот опального маршала Монморанси молодой король не только приблизил, но и возвысил: до самой смерти Генриха этот человек оставался вторым в государстве по силе влияния, то есть фактически – вице-королем. Генрих в буквальном смысле смотрел коннетаблю в рот и вел себя с ним как ученик со строгим учителем.

Думаете, такой взлет Монморанси остался без последствий? Как бы не так! Нашлись деятели, которые сами хотели бы стать первыми среди равных или вторыми наравне с первым. Иными словами, те, кто хотел быть рядом с королем и влиять на его решения, а еще лучше – полностью заменять правителя. Вот и пришла пора поговорить о семействе де Гизов. Никуда от них не денешься, Гизы постоянно появляются на страницах романов и в фильмах об этом историческом периоде, так что надо их вам представить.

Гизы – одна из ветвей Лотарингского дома, семейство могущественное и влиятельное. Все де Гизы были убежденными католиками. В годы правления Генриха Второго самую большую роль при дворе и в политике играли братья Франсуа и Шарль де Гизы. Франсуа, ровесник Генриха Второго, был блестящим военным, неоднократно прославившимся в битвах с армией императора Карла. Шарль, младший брат, – архиепископ Реймсский, а при Генрихе – уже кардинал. Оба брата являлись ловкими и умелыми политиками. А их родная сестрица Мария де Гиз, между прочим, очень удачно вышла замуж за короля Шотландии Якова Пятого, который после смерти горячо любимой первой жены Мадлен, дочки Франциска Первого, женился во второй раз. В этом браке родилась дочь Мария, наследница престола, так что у Гизов в арсенале было еще и близкое родство с будущей королевой Шотландии. Думаю, вы уже и сами догадались, что девочка Мария, племянница братьев де Гизов, не кто иная как печально знаменитая королева Мария Стюарт. Мы о ней еще поговорим.

Сколько лет правил Генрих Второй, столько лет и длилось противостояние двух лагерей: Монморанси и Гизов. Монморанси – правая рука короля, Гизы стремятся его оттеснить и занять важное место. Монморанси – умеренный католик, Гизы – католики фанатичные. Монморанси, несмотря на воинскую доблесть и отвагу, все-таки полагал, что лучше договариваться с врагами и заключать мир, Гизы же рвались в бой и считали решением проблемы только полностью разгромленного и уничтоженного противника. Кроме того, боевой опыт у Монморанси был существенно солиднее, чем у Франсуа де Гиза, и побед он одержал больше, поэтому старший де Гиз хотел войны и только войны: а как иначе он сможет сравняться в славе с коннетаблем? Выходило, что по вопросам внешней политики обе стороны тоже резко разошлись.

Что любопытно: точно так же резко расходятся и мнения специалистов-историков по поводу правления Генриха Второго. А. Моруа, например, считает, что «он был одним из наших самых великих королей», а Д. Норвич пишет, что с А. Моруа трудно согласиться, потому что Генрих «активнее проявлял нетерпимость, чем его отец, варварски ужесточив гонения на протестантов». Немецкий историк Райнер Бабель, отмечая позитивную роль административной реформы во Франции, говорит: «Было ли все это собственным творением Генриха или на эти шаги его толкало окружение, кто мог стоять за кулисами в качестве движущей силы? Даже если не он был инициатором описанных административных реформ, все равно своей позитивной ролью в их претворении он показал, что у него хватало и политического смысла, и способности к рассуждению. Но достаточно ли этого, чтобы оценить эпоху Генриха Второго положительно?» И в самом деле, очень трудно судить о конкретном правителе, если знаешь, что он был крайне подвержен влиянию фаворитов. Где чья заслуга? Чья была идея? Поди разберись теперь…

Очень интересную характеристику Генриха Второго как правителя дает все тот же Р. Бабель, отмечающий две особенности монарха. Первая: Генрих придавал большое значение внешнему оформлению своего королевского величия. Например, по его требованию был разработан целый ритуал «королевских выходов», чтобы все понимали: вот перед ними появляется не обычный смертный, а великий руководитель, солнцеликое божество, и все должны трепетать и кланяться.

Второй особенностью была склонность подводить оправдывающую идеологическую основу под все действия, особенно касающиеся внешней политики. «Внешняя интервенция в большинстве своем прикрывалась идейной мотивацией: речь шла при этом о “защите” – защите немецкой свободы, сословной свободы, защите Пармы или Сиены от габсбургского владычества в Италии. Конечно, это маскировало собственные стратегические интересы», – пишет Р. Бабель. Ага, мы вторгаемся в немецкие земли, чтобы помочь несчастным немцам защитить свою свободу, а то они сами не справятся. По мнению историка, Франция делала вид, что борется с Габсбургами, которые стремятся создать мировую монархию и стать единственной силой, заправляющей мировым порядком. А в действительности Франция сама хотела стать такой силой, поддерживающей порядок в христианском мире. Проще говоря, для публики оглашался лозунг: «Долой Габсбургов, которые хотят все захватить и всем рулить», на самом же деле стратегической целью было «мы все захватим и будем устанавливать свой порядок». В общем, ничего нового. Или мне это только кажется?

Но вернемся к семье короля.

Король Англии Генрих Восьмой умер в том же году, что и Франциск Первый. Английская корона перешла к единственному сыну Генриха Восьмого, юному Эдуарду Шестому. И тут для Франции усматривалась определенная проблема. Дело в том, что существовала договоренность о браке Эдуарда и маленькой Марии Стюарт, наследницы шотландской короны. А это означало, что Англия и Шотландия перестанут бесконечно воевать и начнут, наконец, дружить. Франции это не выгодно, ведь Англия – извечный враг, а католическая Шотландия – наоборот, друг. Допустить брак Эдуарда и Марии означало бы потерять друга и укрепить силы врага. Ну глупо же! Тем более и королева-регент, верная католичка Мария де Гиз, категорически против того, чтобы выдать дочь за Эдуарда Шестого, воспитанного в протестантской вере и защищающего англиканскую церковь, которая порвала с папой римским.

И французский король принял меры: Мария Стюарт, дочь Марии де Гиз и покойного короля Якова Пятого, выйдет замуж за дофина Франциска, сына Генриха Второго. Понятно, что в принятии такого решения ведущая роль принадлежала де Гизам. Их вечный противник коннетабль Анн де Монморанси в это время (вот удача-то!) попал в плен к испанцам после очередной битвы, и братья Гизы получили полный доступ к уху короля. Нельзя упускать возможность посадить девочку из рода Гизов на французский трон. Сказано – сделано: брачный договор заключили, 5-летнюю королеву Марию доставили в 1548 году во Францию, а Генрих объявил себя покровителем Шотландии. Малышку Марию король любил, позаботился о том, чтобы девочка получила разностороннее образование, а в 1558 году устроил пышную свадьбу своего старшего сына Франциска и юной королевы Шотландии.

Да, Франциск уже стал старшим сыном, потому что после одиннадцати лет «застоя» Екатерина Медичи принялась бесперебойно рожать королевских потомков: вслед за Франциском и Елизаветой на свет появились еще восемь детей. Выжили, как обычно, не все, но к 1559 году у Генриха Второго было четыре сына и три дочери. Отличные показатели супружеской жизни! И трон есть кому оставить, и есть кого выгодно выдать замуж.

Я уж молчу о том, что в 1551 году у Генриха появился еще один внебрачный ребенок, которого родила дама по имени Джейн Флеминг, гувернантка Марии Стюарт. Джейн со скандалом выпроводили назад в Шотландию, а сыночка король официально признал, оставил при себе, воспитывал вместе со своими детьми. Что любопытно: мадам Флеминг было в ту пору 49 лет, Генриху – на 17 лет меньше. Похоже, у короля имелся устойчивый интерес к женщинам, по возрасту годящимся ему в матери. Об этом мальчике, названном Генрихом в честь своего отца, я упоминаю не из любви к пикантным подробностям интимной жизни королей, а для дела: Генрих получит имя шевалье Ангулемского (или Бастарда Ангулемского) и чуть позже сыграет заметную роль при французском дворе.

Второго по старшинству ребенка, дочь Елизавету, тоже пристраивали замуж с дальним политическим прицелом. В женихи ей определили Карлоса, принца Астурийского, инфанта Испании, внука императора Карла Пятого и сына правящего в то время короля Филиппа Второго. Если вы подзабыли историю Англии, то позволю себе напомнить: король-протестант Эдуард Шестой умер в 1553 году совсем юным, и на английский престол взошла Мария Тюдор, его единокровная сестра, дочь Генриха Восьмого от первого брака с испанкой Екатериной Арагонской. Постарайтесь не перепутать ее с другой Марией Тюдор, младшей сестрой Генриха Восьмого. Королева Мария Тюдор была истовой католичкой, ее мужем стал испанский король Филипп Второй, молодой вдовец, имевший от первого брака сына Карлоса. Вот за этого Карлоса, своего ровесника, и должна была выйти принцесса Елизавета. Все вроде бы шло как полагается, стороны готовились к свадьбе, но в 1558 году Мария Тюдор умерла, и испанский король овдовел во второй раз. А дальше история повторилась (вспоминаем Филиппа Шестого Валуа, его сына Иоанна и Бланку Наваррскую): Филипп Второй Испанский расторг помолвку своего сына и заявил, что сам хочет жениться на Елизавете. Его, видите ли, посетило большое и светлое чувство. С точки зрения геополитики для Франции разницы не было: так или иначе, но французская принцесса становится королевой Испании. В смысле возраста все тоже выглядело вполне прилично, невесте Елизавете 13 лет, дважды вдовому Филиппу всего 31 год. А вот с точки зрения родительских чувств… Как отнеслись к такой замене Генрих Второй и Екатерина Медичи, учитывая ситуацию? Что сам себе говорил король Испании, уводя у сына невесту? Но тут уж не нам судить. Приготовления к свадьбе продолжились, только жених был уже другим. Может, оно и к лучшему: как выяснилось впоследствии, у инфанта Карлоса имелись серьезные проблемы с психикой, и отцу-королю пришлось держать молодого человека в заточении до самой смерти инфанта. Ходили даже разговоры, что король Филипп дал указание отравить сына. Эта душераздирающая история вдохновила многих творцов: Фридрих Шиллер и Томас Отуэй написали пьесы, Джузеппе Верди и Дмитрий Бортнянский – оперы.

Третий ребенок Генриха Второго, дочь Клод, в январе 1559 года в возрасте 11 лет стала супругой герцога Лотарингии. Девочку проводили, помахали ей на прощание платочками и вернулись к подготовке свадебных франко-испанских торжеств. В интересах закрепления очередного мирного договора решено было усилить позиции еще одним браком: у Генриха, если помните, оставалась незамужняя сестра Маргарита, старая дева, образованная и интеллигентная дама. Вот ее и сосватали Эммануилу Филиберту Савойскому. Обе свадьбы решили праздновать одновременно, в честь чего планировали пышное празднество и, разумеется, турниры, куда ж без них.

Кончилось все плохо. Генрих Второй, обожавший спортивные затеи, тоже принял участие в рыцарском единоборстве, но его противник граф Монтгомери нанес королю смертельную рану обломком копья, которое попало в глаз. Генриха выхаживали лучшие врачи, в том числе и знаменитый хирург Амбруаз Паре, но сделать ничего не смогли. Десятого июля 1559 года Генрих Второй скончался. Королева Екатерина Медичи все дни безотлучно находилась у ложа смертельно раненого супруга, а Диану де Пуатье к нему не допустила. Даже несмотря на то, что Генрих очень просил дать ему возможность повидаться со своей самой большой любовью.

Все понимали, что граф Монтгомери ничего плохого не хотел. Более того, все зрители на турнире видели и слышали, как после первого раунда Монтгомери предложил королю прекратить схватку и разойтись с «почетной ничьей», но Генрих категорически настаивал на продолжении. Никто не виноват в том, что король подустал, а его противник оказался более сильным и ловким. Или, как считают некоторые исследователи, наоборот, неловким: не сумел вовремя отвести от головы короля обломок копья. В любом случае, злого умысла в действиях графа не было. Но злопамятная и мстительная Екатерина Медичи его не простила. Спустя много лет, в 1574 году, в ходе религиозных войн между католиками и гугенотами (протестантами) граф Монтгомери, сражавшийся на стороне «еретиков», оказался в руках королевской армии. И Екатерина настояла на том, чтобы его казнили. Казнь состоялась 26 июня 1574 года на Гревской площади.

Если с местью графу Монтгомери пришлось ждать целых 15 лет, то с Дианой де Пуатье овдовевшая королева расправилась немедленно. Уже на следующий день после смерти дорогого супруга Екатерина отправила свою невестку Марию Стюарт к Диане с требованием вернуть драгоценности, подаренные королем и принадлежащие короне, а также ключи от письменного стола Генриха и от кладовой. Согласно другим источникам, к Диане был послан новый король Франциск Второй, но сути это не меняет. Какая разница, кто ездил к Диане, король или его жена? Бывшей фаворитке было сказано, что за дурное влияние на покойного короля она заслуживает самого сурового наказания, но ее, так и быть, прощают. Пусть больше не показывается при дворе, вернет все, что требуется, и может считать себя свободной. От двора отлучили не только саму Диану де Пуатье, но также ее дочь и зятя, младшего из братьев де Гизов.

На престол взошел новый король Франции, 15-летний Франциск Второй. Но на самом деле на престол взошла его мать Екатерина Медичи, хотя заметили это не сразу.

Юный король Франциск Второй не блистал ни умом, ни здоровьем. А. Моруа пишет, что он был золотушным, прыщавым и страдал аденоидами. Вообще-то по французским законам он уже два года как достиг совершеннолетия и ни в каком регентстве не нуждался, но все прекрасно понимали, что мальчик не справится. Он не готов. И быть готовым, похоже, не собирается. У него на уме только красавица-жена и юношеские развлечения. Понятно, что при таком раскладе все заботы о государстве оказались в руках дядюшек де Гизов – Франсуа (герцога Франциска де Гиза) и Шарля (кардинала Карла Лотарингского).

Дальше придется рассказывать не столько о личности короля и его семье, сколько о политике, хоть я и обещала вам избегать сложных и скучных тем. Но мы подошли к той точке, когда на политической арене появляются персонажи, которых мы видим на страницах романов Александра Дюма, Генриха Манна, Проспера Мериме, Кристофера Гортнера и других авторов. И не разобравшись хотя бы вкратце, кто есть кто и откуда взялся, мы не можем двигаться дальше. В конце концов, эта книга пишется как раз для того, чтобы при чтении романов или при просмотре кинофильмов из французской истории было куда заглянуть, как в шпаргалку.

Напрягаем память и вспоминаем сестру Франциска Первого, писательницу и гуманиста Маргариту Ангулемскую, которая вторым браком вышла за Анри д’Альбре, короля Генриха Наваррского. Я просила вас не забывать, что в этом браке родилась дочь Жанна, унаследовавшая наваррскую корону. Жанна выросла и вышла замуж сначала за Вильгельма Клевского, потом, после аннулирования первого брака, за Антуана де Бурбона, человека слабого и достаточно легкомысленного, не имевшего твердых убеждений и легко поддававшегося влиянию со стороны. Поженились они в 1548 году, а через семь лет Жанна получила после смерти отца корону Наварры, и Антуан де Бурбон на правах мужа стал королем. Маргарита, как уже говорилось, поддерживала идеи протестантизма и дочь Жанну воспитала в протестантской вере.

Сам по себе Антуан де Бурбон особой политической силы не представлял, но у него был младший брат по имени Луи. Людовик де Бурбон-Конде, или принц Конде. Жесткий, целеустремленный, бескомпромиссный. И убежденный протестант. Смотрите, что получается: Бурбоны – принцы крови, то есть принадлежат к семейству, которое стоит в очереди на французский трон и надевает корону, если правящая ветвь обрывается в связи с отсутствием прямых наследников. Все они происходят от Роберта, графа де Клермона, младшего сына Людовика Девятого Святого. При этом Антуан – муж племянницы короля Франциска Первого. Антуан де Бурбон – король Наварры. И рядом с ним находится братишка Людовик Конде, который «влияет». А смесь-то может оказаться взрывоопасной!

Жанна Наваррская была протестанткой. Антуан – католиком. Конечно, это вносило определенный разлад между супругами. Однако под влиянием сильного брата религиозные воззрения Антуана де Бурбона стали меняться, и идеи протестантизма обрели в его глазах некоторую привлекательность. В итоге ко времени смерти Генриха Второго и восшествия на престол неопытного Франциска «главными протестантами страны» стали братья Бурбоны, Антуан и Луи. А против них – «главные католики» братья де Гизы, Франсуа и Шарль.

Незадолго до смерти Генрих Второй подписал эдикт, согласно которому чрезвычайно ужесточались меры против еретиков-гугенотов: дома, в которых собираются протестанты, должны быть разрушены; смертная казнь отныне грозила не только самим гугенотам, но и тем, кто не принял меры и позволил им устроить собрание. Более того, к еретикам отныне причислялись те, кто не донес о каком-либо протестанте, даже если сам провинившийся «недоноситель» – католик. По стране прокатилась волна обысков, трясли всех без разбора. Взаимная вражда католиков и протестантов переместилась из высшего дворянского слоя в народные массы, и теперь простой люд устраивал кровавые стычки и массовые драки на религиозной почве. Сам-то Генрих Второй умер через месяц после подписания эдикта, так что всех этих ужасов не увидел, но братья де Гизы сделали все возможное, чтобы именем нового короля преследования гугенотов обретали все более и более чудовищные формы.

Разумеется, среди дворян оказалось очень много недовольных, которые и стали собираться вокруг энергичного и смелого принца Конде. В феврале 1560 года, через полгода после смерти Генриха Второго, на тайной встрече дворян-протестантов было вынесено решение о вооруженной акции, направленной против братьев де Гизов. В некоторых источниках (но далеко не во всех) указывается, что планировали похитить короля, чтобы вырвать у Гизов рычаг управления страной. Операцию разрабатывали тщательно, но один из заговорщиков вдруг опомнился, испугался и побежал доносить кому следует. Гизы обо всем узнали, перевезли семейство короля в Амбуаз и стали готовиться к обороне. В результате попытка штурма Амбуаза провалилась: со стороны королевских войск стоял опытный талантливый военный командир Франсуа де Гиз, мятежники же состояли большей частью из плохо организованных ремесленников и крестьян. Много народу погибло, многие попали в плен и были осуждены как изменники. Далее последовали массовые казни.

Да, Гизы, судя по всему, поняли, что зашли слишком далеко, еще тогда, когда только узнали о заговоре. За две недели до нападения на Амбуаз, едва им сообщили о доносе неустойчивого заговорщика, на королевском совете решили объявить амнистию тем протестантам, которые изъявят готовность вернуться в католичество. Но это не помогло, и теперь братья де Гизы столкнулись с тем, что в окружении короля все настойчивее звучали обвинения: это именно они, Гизы, своей жесткой политикой в отношении протестантов довели страну до мятежа, нужно было проявлять разумную терпимость и идти на компромиссы, а не рубить с плеча.

И кто же у нас оказался таким миротворцем, призывающим к религиозной толерантности? Кто озвучивал и продвигал идею взаимной терпимости? Вы не поверите: итальянка-католичка Екатерина Медичи. Нет, разумеется, идеи протестантизма не были ей близки. Так в чем же дело?

А в том, что она была матерью правящего короля и его братьев-принцев. И она хотела, чтобы в стране, которой руководит ее сын, было мирно и спокойно. Двадцать пять лет, со дня свадьбы и до дня смерти мужа, она провела в тени, почти безгласная, бесправная, униженная самим фактом существования Дианы де Пуатье и открытым пренебрежением короля. Своим девизом Екатерина Медичи сделала два слова: «Ненавидеть и ждать». После смерти Генриха Второго власть захватили Гизы, но хладнокровная и прагматичная Екатерина видела, что сынок Франциск слаб здоровьем и осталось ему недолго. Не будет Франциска – не будет и Марии Стюарт, а значит, власти Гизов придет конец. Нужно только дождаться. Когда корону наденет ее следующий сын, Карл, все будет по-другому. А пока следует принять меры к тому, чтобы религиозная рознь не разорвала и не погубила страну окончательно. До тех пор, пока радикальные католики Гизы обладают силой и влиянием, Франция не увидит мира и не будет знать покоя.

Поддержку она нашла в лице одного из видных протестантов, адмирала Гаспара де Колиньи. Колиньи тоже был сторонником взаимной терпимости. И кроме того, он люто ненавидел Гизов. Добавим сюда и высказываемую некоторыми авторами версию о том, что между королевой Екатериной и адмиралом возникла личная симпатия, почти дружба, чтобы не сказать больше. Ну и последнее: Гаспар де Колиньи был племянником коннетабля Монморанси. А принц Конде был женат на племяннице самого Колиньи.

В августе 1560 года Колиньи при поддержке Екатерины Медичи организовал собрание нотаблей – представителей дворянства и духовенства, назначенных королем для обсуждения и решения важных административных и финансовых вопросов. На собрании непримиримая политика Гизов была жестко раскритикована, поскольку вела к конфессиональному расколу и гражданской войне. Гизы вынуждены были пойти на ряд уступок и признать, что в ограниченных масштабах религиозная терпимость действительно необходима. Они и в самом деле поняли, что так будет правильно? Или только делали вид, чтобы от них отстали?

Ну что ж, со стороны католиков веротерпимость вроде бы признали. Теперь следовало добиться того же самого со стороны протестантов, во главе которых стояли король Наваррский и его младший брат принц Конде. На собрании нотаблей они не присутствовали. Их причастность к Амбуазскому заговору не была доказана, они же не участвовали в штурме, а у Конде вообще железное алиби: во время мятежа и какое-то время после него он безотлучно находился при дворе, его все видели. На самом деле никто не сомневался, что у Конде рыльце в пушку, и бесконечные намеки на его связь с мятежом так достали принца, что он покинул королевский дворец и уехал на юго-запад Франции: основные силы протестантов обосновались в Провансе и Дофине.

Королева-мать и Гизы пытались втолковать Франциску, что нужно вызвать короля Наварры и его брата ко двору и дать им возможность публично, при всех, оправдаться, сняв с себя обвинения в причастности к заговору. Не нужно нагнетать, не нужно обострять, нужно искать возможность примириться и снять конфликт. Наконец, Антуан де Бурбон и Луи Конде приехали. А глупый Франциск взял и все испортил: в самых резких выражениях обвинил принца Конде в государственной измене и отдал приказ о его аресте. Принца предали суду, признали виновным и вынесли смертный приговор. Понятно, что поднялся ужасный шум, переходящий в скандал: Людовик де Бурбон-Конде не мальчик с улицы, а принц крови. К тому же приговор не был вынесен судьями единогласно, нашлись и несогласные с доказанностью обвинения. Конде был умен и предусмотрителен: являясь негласным руководителем заговора, он позаботился о том, чтобы не оставить ни свидетелей, ни доказательств своего участия. Он не подписал собственноручно ни одного документа, а из руководителей мятежа его знал в лицо только один человек, дворянин из Лимузена по имени ла Реноди. Но ла Реноди погиб во время штурма Амбуаза. Так что все обвинение строилось на косвенных уликах, которые сегодня назвали бы показаниями с чужих слов: все говорят, что… всем известно, что… ну а кто же, если не он, – и так далее.

Гизы, конечно, требовали немедленно привести приговор в исполнение, чтобы навсегда избавиться от врага, но на них начали давить, и братья отступили. Давление организовала все та же Екатерина Медичи. Она прекрасно понимала, что если Гизы сейчас сумеют настоять на своем, то докажут свою силу и влиятельность. Страна снова окажется в их руках, а протестанты все равно не угомонятся, не простят короне казни своего лидера и опять возьмутся за оружие. Зачем же своими руками усиливать радикализацию противников? С ними надо договариваться. Лучше приручать, чем открыто враждовать.

Но король-то каков! Наверняка это братья Гизы подговорили юного Франциска на такой неосмотрительный шаг. Число недоброжелателей у этой парочки резко возросло.

А здоровье Франциска все ухудшалось, у него в ухе образовался свищ, шансов на выздоровление не было. Екатерина Медичи понимала, что при следующем короле, ее 10-летнем сыне Карле, встанет вопрос о регентстве. Гизы сойдут со сцены, но на нее выйдут принцы крови – братья Бурбоны. Тоже ничего хорошего. Во-первых, они протестанты. Во-вторых, они начнут мстить Гизам и их сторонникам. И снова начнется фракционная борьба. Принц Конде находится под стражей, но король Наваррский – на свободе. Его нужно как-то обезвредить, мягко, без применения силы, чтобы не спровоцировать новый мятеж и вооруженные столкновения. А учитывая легковесность и душевную слабость Антуана де Бурбона, его достаточно будет всего лишь напугать. Но напугать убедительно.

И Екатерина сумела это сделать. Она в присутствии Гизов обвинила короля Наварры в государственной измене и заявила, что такой ненадежный человек, как он, не сможет быть регентом при несовершеннолетнем правителе. И тут же намекнула, что если Бурбон будет вести себя правильно, то получит звание «генерал-лейтенант королевства». Антуан поклялся, что ни в чем не виноват, поблагодарил за обещание и отказался от своих прав на регентство в пользу Екатерины. Что, собственно говоря, и требовалось.

И даже умирающего сына, короля Франциска Второго, Екатерина сумела использовать: уговорила его сделать на смертном одре заявление, мол, решение об аресте принца Конде король принял единолично, ни с кем не посоветовался, никто его к этому не подстрекал. Поступил самовольно и глупо, а теперь раскаивается. Благодаря этому заявлению с Франсуа и Шарля де Гизов были сняты обвинения в неподобающих и неправомерных действиях по отношению к принцу крови. Может, не зря Екатерину Медичи называли Змеей? По хладнокровию, хитрости и коварству ей не было равных. И все эти качества она мастерски скрывала от общественности на протяжении четверти века!

Пятого декабря 1560 года Франциск Второй скончался. Корона перешла к его младшему брату Карлу. Что ж, Екатерина Медичи получила регентство, добившись относительной независимости. Гизы ей обязаны, Бурбоны – обязаны, а сама она, королева-мать и регент Франции, не обязана никому.

Но без слухов, разумеется, и тут не обошлось. Поговаривали, что королева подговорила Амбруаза Паре, лечившего короля, влить больному в ухо яд. Отравить собственного сына! Да неужели Екатерина могла пойти на такое?! Но тем не менее эту точку зрения разделяли очень многие, дескать, только таким путем королева могла обеспечить свою власть, потому что пока жив Франциск – Гизы у руля. Насколько правдивы эти слухи – судить не берусь, но они были и циркулировали весьма оживленно. На них опирался тот же А. Дюма в романе «Две Дианы»: дескать, инициатором вливания отравы в ухо короля был коннетабль Монморанси, потому что короли должны умирать на поле боя, а не от ножа хирурга. А матушка Екатерина знала и не воспрепятствовала.

Новому королю Франции Карлу Девятому Валуа исполнилось 10 лет. Здоровьем мальчик тоже не отличался, как и его старший брат Франциск, любил охоту и ручной труд, немного интересовался искусством, баловался поэзией. Был нервным, раздражительным, подверженным внезапным вспышкам гнева и ярости. Как видите, не самые лучшие данные для того, чтобы стать толковым руководителем.

Первой заботой Екатерины Медичи после похорон сына стала судьба его вдовы, юной Марии Стюарт. Ее нужно было куда-то пристроить так, чтобы не вышло вреда ни для Франции, ни для самой королевы-матери. Поступило неплохое предложение от Филиппа Испанского: на Марии мог бы жениться его наследник, инфант Карлос. Да-да, тот самый дон Карлос, который должен был стать мужем Елизаветы, дочери Екатерины и Генриха Второго, но в итоге стал ее пасынком. Однако союз Испании и Шотландии Екатерину не устраивал. Кроме того, сейчас Елизавета – королева Испании, муж-король ее обожает, но она мягкая и деликатная девочка, а что же будет, когда рядом с ней появится блистательная самоуверенная Мария Стюарт? Вероятно, мысленно Екатерина добавляла: «И наглая».

Да, у королевы-регента имелись все основания сильно не любить свою невестку. Она хорошо помнила, как Мария когда-то позволила себе достаточно язвительные высказывания насчет происхождения Екатерины, мол, она из семьи торговцев и нечего ей делать среди особ королевских кровей. Королева ничего не забывала и не прощала.

Был вариант подсунуть Марию в качестве жены новому королю Карлу Девятому, такая тема тоже обсуждалась, но Екатерина не стала бы терпеть ненавистную невестку рядом с собой еще долгие годы. Кроме того, по вполне понятным соображениям не хотелось оставлять в семье племянницу де Гизов.

Вопрос с испанским браком рассосался, Мария Стюарт какое-то время погостила у своих родственников Гизов и уехала домой, в Шотландию. Несмотря на показное дружелюбие Екатерины, молодая вдова понимала, что во Франции ей жизни не дадут.

Как вы думаете, оставила бы Екатерина свою невестку во Франции, если бы знала, что Мария Стюарт окончит жизнь на английской плахе? Почему-то мне кажется, что нет, наоборот, выпихивала бы ее в Шотландию с утроенной силой. Тоже, кстати, подходящая тема для сценического монолога. Екатерина Медичи, как известно, очень уважала алхимиков и астрологов, пользовалась их услугами и доверяла их суждениям. И вот представьте: она узнает, что Марии Стюарт предсказана страшная смерть от усекновения главы, и нужно принять решение, что делать с наглой девчонкой. Оставлять во Франции, выдавать здесь замуж и терпеть ее выходки, или пусть едет навстречу нелегкой своей судьбе, переживет убийство нового мужа, изгнание, суд и взойдет на эшафот. С одной стороны, Екатерина – королева, она должна радеть о судьбе страны, которой предстоит править ее малолетнему сыночку. Но с другой стороны, она – добрая католичка и должна следовать библейским заповедям… Как быть? Какое решение принять?

Разобравшись с невесткой, Екатерина переключила внимание на усмирение религиозных разногласий. Гизов не тронула, оставила их в королевском совете, Антуану де Бурбону дала, как обещала, звание генерал-лейтенанта королевства и назначила королевским наместником, а его брата Луи Конде освободила. Королева приложила огромные усилия к тому, чтобы состоялось мероприятие, известное под названием «коллоквиум в Пуасси», где самые видные и авторитетные представители двух вероисповеданий должны были обменяться идеями и найти путь к компромиссу. Но замысел королевы провалился: вместо согласия дискуссия привела к еще более резкому разладу. Тогда стало понятно, что придется идти на заметные уступки, и в январе 1562 года появился эдикт, согласно которому протестантам давалась свобода строить храмы и проводить богослужения в соответствии с их правилами, но… Не всюду. А только за пределами города. В самих же городах собрания протестантов разрешались только в частных домах, то есть никаких городских храмов иметь нельзя.

Католики посчитали, что протестанты получили слишком много, и начали консолидироваться, чтобы «не дать этим гугенотам окончательно распоясаться». Даже коннетабль Монморанси возмутился до такой степени, что объединился со своими давними врагами Гизами. Ну а про самих братьев де Гизов и говорить нечего: они аж зубами скрипели от ярости.

Скрипеть пришлось недолго. Уже в марте 1562 года, через полтора месяца после принятия эдикта, герцог Франсуа де Гиз, проезжая через свои владения в Шампани, увидел, что в деревне Васси в риге происходит богослужение по протестантскому обряду. В неположенном месте! Это же нарушение! Разогнать несанкционированное мероприятие добрым словом не удалось, но ведь известно, что доброе слово, подкрепленное оружием, бывает куда более действенным. Результат – более 60 убитых протестантов и около 200 раненых.

И началась эскалация конфликта: противостояние перешло в настоящую войну, которой суждено было длиться больше 30 лет. Протестантов возглавил Луи Конде. А что же Антуан де Бурбон, старший брат, король Наваррский? А он сменил веру. Перешел в католичество. Наварра ведь граничит с Испанией, и Филипп Второй Испанский пообещал Наварре кое-какие территориальные уступки, если Антуан будет паинькой и бросит своих плохих друзей-протестантов. Он и бросил.

Побоище в Васси произвело на протестантов огромное впечатление. Конде стал усиленными темпами вербовать солдат, Гизы охраняли короля и его семью, опасаясь, что противники предпримут еще одну попытку захватить монарха. Протестанты занимали города – католики стремились их отвоевать. В ноябре 1562 года в ходе военных действий в Руане погиб Антуан де Бурбон, король Наварры, через три месяца при осаде Орлеана убили Франсуа де Гиза (пишут, что ему три раза выстрелили в спину из пистолета). Коннетабль Монморанси попал в плен к гугенотам, Луи Конде – к католикам.

Потом-то пленных руководителей, конечно, освободили, но не сразу. Нет больше Антуана де Бурбона, живого символа, означающего, что переход в католичество – это хорошо и правильно. Хуже того: его смерть могла расцениваться неустойчивыми личностями из числа гугенотов как предостережение от перемены веры. Королевская армия осталась без двух ведущих военачальников, Гиза и Монморанси. Екатерине Медичи нужно было срочно искать возможность установить хотя бы временное затишье в военных действиях. А тут как раз подоспело совершеннолетие короля (июнь 1563 года), парнишке исполнилось 13 лет, пора показать его народу, а ему самому показать страну, которой он правит. И мама повезла сыночка по Франции. В течение почти двух лет королевский двор перемещался из провинции в провинцию, из города в город, дабы демонстрацией королевского величия укрепить авторитет короны. Все прошло довольно достойно, хотя и не без шероховатостей и инцидентов.

Война то затихала, то снова разгоралась, перемирия заключались и нарушались. В 1567 году погиб коннетабль Монморанси, и Екатерина, не найдя ему достойной замены, поняла, что войну нужно остановить во что бы то ни стало. Любая гражданская война подрывает авторитет власти, поскольку народ видит, что король не в состоянии установить мир и порядок и защитить жизни своих подданных. Начались переговоры, и в 1568 году в Лонжюмо был подписан мирный договор, согласно которому гугенотам предоставлялась свобода вероисповедания. Поскольку понятие «договор» подразумевает наличие как минимум двух договаривающихся сторон, а документ был подписан только королем Карлом Девятым, то для упомянутого документа часто употребляется название «эдикт». Однако некоторые авторы утверждают, что в Лонжюмо был подписан договор между короной и Людовиком де Бурбон-Конде.

Тринадцатого марта 1569 года в битве при Жарнаке погиб Луи Конде. Отныне лицом партии протестантов становится сын королевы Жанны Наваррской и Антуана де Бурбона Генрих де Бурбон, 15 лет от роду, воспитанный матерью в протестантской вере. Второе лицо в партии – адмирал Гаспар де Колиньи. И вместе с ними, разумеется, стоит плечом к плечу сын Луи Конде, юный Генрих.

Но оставшийся в живых брат Франсуа де Гиза Шарль, он же кардинал Карл Лотарингский, мириться с таким положением не собирался. Теперь он стал главой католиков и начал укреплять свое влияние в королевском совете. После убийства брата кардинал стал еще более непримиримым и яростным борцом с протестантами. Ведь Франсуа не погиб в ходе сражения, о нет! Он был коварно убит гугенотом по имени Польтро де Мере, который притворился перебежчиком, проник в лагерь католиков и застрелил герцога де Гиза. Не лицом к лицу, а в спину! И за эдакую подлость Карл Лотарингский готов был мстить всеми возможными способами. Ведь понятно, что Польтро де Мере не сам все придумал, его послали, его направили, его научили, а возможно, и заплатили. Кто? Да ясно же, адмирал Колиньи, формально – второе лицо в стане гугенотов, а на самом деле – первое, поскольку мальчишки Бурбон и Конде мало что пока еще могут сами. Семейство Гизов требовало от короля правосудия, король счел, что адмирал Колиньи не причастен к убийству герцога, но Гизы продолжали настаивать на своем мнении и открыто заявили, что оправдательный приговор, вынесенный королем, они считают несущественным. Отныне Гаспар де Колиньи превратился в первую и главную законную цель для Гизов.

Вот теперь можно и к делам семейным вернуться. Давайте вспомним, что происходит с детьми Генриха Второго и Екатерины Медичи. Пойдем по старшинству.

Старший ребенок, сын Франциск, побыл королем Франции и умер.

Елизавета (родилась в 1545 году) – королева Испании, жена Филиппа Второго.

Клод (родилась в 1547 году) – замужем за герцогом Лотарингии.

Людовик (родился в 1549 году) – умер во младенчестве.

Карл (родился в 1550 году) – сидит на престоле под именем Карла Девятого.

Эдуард-Александр (родился в 1551 году) – при конфирмации взял имя Генрих в честь отца. Пока еще носит титул герцога Орлеанского, не женат. Помимо титула герцога Орлеанского, носит титулы герцогов Анжуйского, Бурбонского и Овернского. Генрих – самый любимый сын Екатерины Медичи. После гибели коннетабля Монморанси назначен генерал-лейтенантом короля с широкими полномочиями, чтобы немножко уравновесить влияние Луи де Конде, который являлся все-таки «первым принцем крови». А ведь Генриху тогда было всего 16 лет!

Маргарита (родилась в 1553 году) – юная девица на выданье. Очаровательная, получившая хорошее образование, живая и остроумная. Когда нужно было расстроить брачные планы Филиппа Испанского насчет инфанта Карлоса и Марии Стюарт, Маргариту предлагали в качестве замены, но, к счастью, обошлось. Потом имели место переговоры с Португалией, длились очень долго и кончились ничем: замуж за короля Себастьяна девочку не отдали. Еще одним потенциальным женихом Маргариты был Генрих де Бурбон, сын Антуана де Бурбона, наследник наваррской короны.

Эркюль (родился в 1555 году) – при конфирмации взял имя Франсуа в честь покойного брата-короля. В годы правления Карла Девятого носил титул герцога Алансонского.

В 1556 году Екатерина родила девочек-близнецов, но одна из них родилась мертвой, вторая прожила всего около месяца.

Итак, резюмируем: помимо сына – правящего короля, у Екатерины Медичи имелись две замужние дочери, два сына (Генрих, любименький, и Эркюль Франсуа) и пока еще незамужняя дочь Маргарита.

Среди детей согласия по поводу религии тоже не было. Например, Эдуард-Александр, будущий Генрих, склонялся к протестантизму. В своих мемуарах Маргарита вспоминает, что во время диспута в Пуасси, на котором присутствовала вся королевская семья (1561 год), 10-летний Генрих требовал от 8-летней сестры, чтобы она отреклась от «религии ханжей» и прислушалась к тому, как «проповедуется правда». Даже угрожал побить сестренку, если та откажется. Сестренка не только отказалась, но еще и маме наябедничала. Узнав об «ошибочных воззрениях» сына, Екатерина «изрядно наказала» мальчика, а его гувернерам строго-настрого приказала воспитывать герцога Орлеанского в духе истинной святой веры, то есть католицизма. Королева-мать своего добилась, сына перевоспитала, сделала из него доброго католика. Но стал ли он таковым в действительности или ловко и умело притворялся – большой вопрос. И вопрос этот возник не у меня одной, многие историки тоже сомневаются.

К концу 1560-х годов время золотого детства миновало для всех отпрысков Екатерины Медичи. Генрих в 16 лет стал генерал-лейтенантом королевства и начал потихонечку засматриваться на корону. Разумеется, не в буквальном смысле, а в переносном. Ну а что? Карл Девятый все еще не женат, наследниками не обзавелся, проявляет чисто юношеское легкомыслие, посвящает себя охоте и удовольствиям, а вовсе не государственным заботам. А он, Генрих, блестяще проявил себя в нескольких сражениях (1568–1569 годы), у него теперь есть не только властные полномочия, но и репутация. Если мать поймет, что Генрих во всех отношениях лучше Карла, то передаст любимому сыну бразды руководства, а король пусть остается номинальным правителем, носит свою корону, если уж так хочется, и ни во что не лезет. Пока что Карл – не фигура, однако есть опасность, что от природы храбрый, но душевно слабый, нервный и пока еще легкомысленный братец-король рано или поздно возмужает, почувствует в себе силы встать во главе армии и отстранит младшего брата от должности главнокомандующего.

И Генрих сообразил, что ему нужен агент влияния. Человек, который будет постоянно находиться рядом с королевой Екатериной, слушать, что говорит королева, доверительно беседовать с ней, мотать на ус и подбрасывать нужные идеи в том плане, что Карл, мол, не тянет, зато Генрих – ого-го! И кто же подойдет на эту роль лучше, чем сестренка Маргарита? Нужно только правильно настроить девочку. Она уже не ребенок, пора заниматься делами, а не только танцами и увеселениями.

Генрих настроил. Маргарита, польщенная высоким доверием брата, согласилась помочь и пообещала сделать все в лучшем виде. Она очень старалась, приходила в спальню матери к моменту ее пробуждения и целый день крутилась рядом, в том числе и в рабочем кабинете, и во время деловых разговоров. Слушала, запоминала, передавала Генриху, который исполнял свои воинские обязанности вдали от дворца. В подходящие моменты вставляла нужное словцо.

То, что происходило дальше, имеет две версии, довольно сильно отличающиеся одна от другой. Но в обеих фигурирует Генрих де Гиз, сын погибшего Франсуа де Гиза, получивший титул герцога после смерти отца. Этот бравый молодой человек уже в 13 лет принимал участие в осаде Орлеана вместе с Франсуа де Гизом, которого как раз во время той осады и убили выстрелами в спину; в 16 лет воевал в Венгрии против турок; по возвращении сражался против протестантов и покрыл себя славой.

Так вот, в ряде источников утверждается, что Генрих де Гиз закрутил роман с Маргаритой. Братья принцессы, Карл и Генрих, об этом узнали, пришли в негодование, Маргариту изолировали, ее кавалеру наваляли. Если влюбленные поженятся, это недопустимо усилит позиции Гизов во власти. Поэтому нужно срочно искать для любвеобильной сестры более подходящего мужа. Эта версия выглядит очень привлекательной для писателей-романистов и сценаристов, поэтому именно ее мы чаще всего и встречаем в художественных произведениях.

Справедливости ради стоит отметить, что среди современников Маргариты Валуа было широко распространено мнение о ее нетрадиционных сексуальных пристрастиях: постоянно ходили разговоры об интимной связи принцессы с родными братьями – Генрихом, Карлом и Франсуа (Франциском Алансонским). Документальных подтверждений, сами понимаете, нет, ролики в интернет никто не выкладывал, но у каждой сплетни есть какой-то корень, пусть даже микроскопический. Во всяком случае, у короля и его брата Генриха, по всей видимости, были основания бояться невоздержанности своей младшей сестренки.

Вторая версия озвучена в мемуарах самой Маргариты и подтверждается некоторыми документами, в том числе письмами представителей семейства Гизов. Согласно этой версии, Гизы очень хотели породниться с королевской семьей и мечтали женить Генриха де Гиза на красавице Маргарите, но сама Маргарита была не в курсе подобных матримониальных планов. Для нее оказалось полной неожиданностью, когда брат Генрих вдруг холодно заявил, что больше не нуждается в ее услугах шпионки при матери, потому что сестра собралась замуж за молодого герцога Гиза и сливает ему информацию.

Если вдуматься, то обе версии друг другу не противоречат. Маргарита и де Гиз могли вступить в отношения, прекрасно зная, что готовится их бракосочетание. Тогда получается, что первая версия просто опускает момент взаимной информированности. Могло быть и иначе: Маргарита действительно не знала о проекте де Гизов, но с удовольствием приняла ухаживания молодого герцога и даже перешла грань дозволенного приличиями. Понятно, что в своих мемуарах королева Наваррская умалчивает о деликатных подробностях семейного скандала. Мемуары – штука ненадежная, авторы, как правило, стараются представить себя белыми и пушистыми, да и память подводит всех без исключения. Путаются даты, вольно или невольно подтасовываются факты, что-то выпячивается, о чем-то умалчивается… В конце концов, мемуары пишутся именно для того, чтобы общественность с ними ознакомилась, а кому же захочется выглядеть не лучшим образом?

И вишенка на торте: в найденной на просторах интернета статье о Бастарде Ангулемском, внебрачном сыне Генриха Второго от гувернантки Джейн Флеминг, говорится, что «король Карл Девятый поручил ему устранить герцога Гиза за его связь с сестрой короля Маргаритой, но покушение не удалось, поскольку Гиз был вовремя предупрежден». Автор текста ссылается на источник – монографию Ж. Балто о Генрихе Ангулемском, изданную в Париже в 1936 году.

Какая версия ближе к правде – сказать трудно, но результат известен: чтобы избежать чрезмерного усиления католической партии и не позволить слишком заметно изменить баланс сил, нужно было искать другого мужа для принцессы Маргариты. Вот есть прекрасная кандидатура, Генрих де Бурбон, принц Наваррский, сын Антуана де Бурбона, родной племянник Луи де Конде (по отцу) и внучатый племянник Франциска Первого (по линии матери). Чем плохо? Королева Жанна Наваррская еще жива, но после ее смерти парень станет правителем Наварры. Вполне себе достойная партия для сестры короля.

Маргарита не была в восторге от такой перспективы, все-таки она – католичка, а жених – из протестантского дома Бурбонов. Но волю матери и брата-короля приняла с покорностью хорошей дочери и сестры. Начался этап переговоров между двором и королевой Жанной: нужно было утрясти условия брачного контракта. Кроме того, в урегулировании нуждался важный и тонкий вопрос процедурного характера: как должно проходить бракосочетание католички и протестанта? Обряды-то разные, не говоря уж об идеологической подоплеке. Протокол церемониала тщательно и скрупулезно разрабатывали две королевы лично: Екатерина Медичи, мать невесты, и Жанна Наваррская, мать жениха. По согласованию сторон обряд венчания должен был проводить кардинал Карл де Бурбон, единственный католик в доме Бурбонов, младший брат Антуана де Бурбона и Людовика де Бурбон-Конде. Иными словами, дядя жениха. Но «правильного» вероисповедания.

Королева Наваррская прибыла в Париж для окончательного согласования и подписания документа. И 9 июня 1572 года вдруг умерла. В самый разгар подготовки свадебных торжеств. Сегодня пишут, что скончалась она от туберкулеза, но в те времена смерть Жанны посчитали внезапной и тут же заговорили об отравлении. Мы уже не удивляемся, правда? И имя «отравителя» для нас тоже не новость: конечно же, Екатерина Медичи. Это она, она, Змеюка, траванула добрую протестантку Жанну Наваррскую, чтобы устранить все возражения и возможные препятствия к браку принцессы Маргариты с лидером гугенотов. Версия оказалась настолько «вкусной», что мимо нее даже спустя 300 лет не прошли писатели: историю с отравленными перчатками, которые Екатерина якобы подарила Жанне, использовали и А. Дюма, и П. Мериме.

Объявили траур, но свадьбу при этом не отменили, она состоялась 18 августа 1572 года, торжества должны были продолжаться целую неделю. Вместе с женихом Генрихом Наваррским, который так удачно превратился из принца в короля за два месяца до бракосочетания, в Париж прибыли толпы гугенотов, чтобы порадоваться за своего лидера. Уж не говоря о том, что Бурбона сопровождала свита примерно из 800 дворян-протестантов. Население Парижа было в основном католическим, и такое нашествие иноверцев не могло оставить парижан равнодушными. В день свадьбы в католических церквях слали проклятия в адрес гугенотов, протестанты же, в свою очередь, устраивали на улицах всевозможные провокации.

О том, как готовилась Варфоломеевская ночь и что именно там происходило, историки дискутируют до сих пор. Полной информации нет, ясности тоже нет. Одни считают, что организаторами и вдохновителями выступили де Гизы, другие приписывают авторство коварного плана Екатерине Медичи, отводя Гизам роль исполнителей. О событиях августа 1572 года написано так много, что я даже не буду пытаться разбираться в разных точках зрения и анализировать их. Остановлюсь только на нескольких моментах.

Двадцать второго августа, через четыре дня после свадьбы принцессы Маргариты и Генриха Наваррского, было совершено покушение на адмирала Гаспара де Колиньи. В него стрелял некто Шарль де Лувье, сеньор де Моревер, профессиональный киллер, состоявший на содержании у герцога де Гиза. Колиньи был ранен, но остался жив. Карл Девятый чрезвычайно разволновался и немедленно назначил расследование обстоятельств покушения. И верхушка католической партии сумела убедить короля, что гугеноты обязательно захотят отомстить за своего руководителя, поэтому необходимо нанести упреждающий удар. Тем более момент такой удачный: все руководство протестантов под рукой, в Париже. Убрать одним махом 20–30 человек из числа лидеров, обезглавить врага – и дело в шляпе. Войны с гугенотами все равно не избежать, примирение невозможно, так уж лучше провести одно сражение в Париже и гарантированно выиграть его, чем дать пожару полыхать по всей стране. Неуверенный и легко внушаемый Карл дал разрешение провести акцию. Он не был кровожадным, но ведь ему пообещали всего 20–30 жертв, а это такие мелочи в сравнении с государственными интересами.

Акция началась в ночь на 24 августа по сигналу колокола. Готовились к ней заранее, это только перед королем делали вид, что приняли решение после покушения на Колиньи, на самом-то деле все давно придумали и обдумали. Городское руководство проинструктировали: ворота закрыть, никого не выпускать, капитанов и лейтенантов держать наготове. Двери домов, где жили протестанты, пометили белыми крестиками.

Генрих де Гиз в сопровождении верных людей пошел к Колиньи. Подниматься в спальню, где лежал раненый, не стал, послал туда своего человека, который всадил адмиралу меч прямо в грудь, после чего выбросил тело через окно на улицу. А уж Гиз, как утверждает В. Дюрюи, добивал умирающего ногами. Отомстил адмиралу за смерть отца, коварно убитого выстрелами в спину. А знаете, кто был в числе тех «верных людей», которые пошли вместе с Гизом убивать адмирала? Бастард Ангулемский! И не имеет значения, что совсем недавно он собирался лишить жизни самого Гиза, тут ведь «ничего личного, чисто бизнес»: Ангулему велели – он выполнял, работа у него такая. А теперь – внимание, вопрос: если Бастарда Ангулемского действительно налаживали убить Генриха де Гиза, а теперь он с ним в одной связке, то не сам ли Бастард слил герцогу информацию о готовящемся покушении? Тогда понятно, почему они вместе в Варфоломеевскую ночь. Может, они давно дружили, а Карл Девятый этого не знал? Или знал, но посчитал, что указание царственного брата важнее дружеского расположения, а Ангулем посчитал ровно наоборот. Но вполне возможно, что Бастард руководствовался чисто корыстными соображениями и информацию о покушении продал де Гизу за деньги или еще что-нибудь стоящее, после чего герцог приблизил его к себе. В общем, вариантов, как обычно, великое множество.

Резня продолжалась три дня. Ситуация в Париже полностью вышла из-под контроля, горожане-католики убивали протестантов, так что ликвидацией одной лишь верхушки гугенотов дело не ограничилось. Люди уничтожали не только гугенотов, но радостно пользовались случаем и избавлялись от кредиторов, врагов и соперников. К процессу подключился и криминальный элемент, куда же без него: воры и разбойники рисовали на своих шляпах кресты, повязывали вокруг руки белые платки и бодро грабили и убивали намеченных жертв, делая вид, что борются с иноверцами.

А что же король Карл Девятый? Как воспринял происходящее? Некоторые авторы пишут, что сначала он был полон веселого энтузиазма и с молодецким азартом стрелял по пробегавшим под его окнами гугенотам из аркебузы. Другие авторы утверждают, что он бросал в них камнями. Третьи обходят этот момент молчанием. Но все единодушно признают: когда Карл увидел горы трупов, он огорчился до невозможности, понял, что натворил, и впал в депрессию, из которой так окончательно и не вышел до последнего дня своей жизни.

Число жертв Варфоломеевской ночи точно не установлено, цифры называют разные, но в основном исследователи полагают, что наиболее близкое к истине количество – 2 000. Это только в Париже. А ведь побоища перекинулись и в провинции, там тоже немало гугенотов полегло.

И за 450 лет так и не выяснили точно, кто же именно и какую роль сыграл в трагических событиях, начавшихся 24 августа 1572 года в день праздника святого Варфоломея. Р. Бабель констатирует: «Многие вопросы, связанные с Варфоломеевской ночью и ее последствиями в провинциях, остаются открытыми. <…> Ответственность за нее окончательно не выяснена и, возможно, никогда не будет выяснена. Однако достоверно известно, что никто не хотел того, что произошло». В общем, хотели как лучше, а получилось как всегда. Все повторяется.

Состоялось парламентское слушание, и Карл Девятый взял на себя ответственность за произошедшее даже несмотря на то, что изначально ему обещали «совсем маленькую локальную акцию на 20–30 трупов, не больше». Он заявил парламенту, что протестанты (якобы) готовились к открытому бунту, и он был вынужден принять радикальные меры, чтобы спасти страну от неминуемого нового витка гражданской войны. Что любопытно: король в этой ситуации проявил незаурядное личное мужество. Ведь он вполне мог сказать, что его банально надули, и спихнуть всю вину на тех, кто его неверно информировал. Но нет, взял на себя, молодец. Интересно, он сам додумался или кто-то его научил так сказать? Покойный батюшка короля Генрих Второй тоже широко использовал тему превентивного удара в целях защиты отечества. Наверное, эта идея передается по наследству на генном уровне.

Адмирал Гаспар де Колиньи хоть и погиб, но суда не избежал, пусть и посмертного. Он был признан виновным в подготовке мятежа, а тех людей из его окружения, которым удалось уцелеть во время трехдневной резни, приговорили к смерти и казнили.

А Генрих Наваррский, новоиспеченный муж принцессы Маргариты, испугался и быстренько пообещал перейти в католичество. Они вместе с молодым Конде, сыном покойного Луи Конде, своим двоюродным братом, находились в королевском дворце в качестве протестантов-пленников еще два года и, надо признать, проводили там время легко и весело. Всем бы такой плен! Конде, кстати, тоже ради безопасности сменил веру. Но впоследствии оба передумали и вернулись к прежним религиозным воззрениям.

Ничего хорошего для короны из Варфоломеевской трагедии не вышло, хоть и Испания, и Рим радостно осыпали Францию поздравлениями и похвалами за яростную борьбу с ересью. Авторитет французской королевской власти упал в глазах других государств, особенно протестантских, потому что все поняли: монарх, Карл Девятый, ничего не контролирует и ничем не управляет. А разозленные протестанты восприняли Варфоломеевскую ночь как испытание, ниспосланное им свыше, и вполне логично сделали вывод: те, кто выжил, обязаны приложить все усилия к укреплению веры и самого движения. Их не сломить!

Война продолжалась, а Карл Девятый болел и слабел. Еще в 1570 году он женился на Елизавете Австрийской, младшей дочери императора Максимилиана Второго; через два месяца после Варфоломеевской трагедии у короля родилась дочь Мария Елизавета. Еще через полгода, в апреле 1573 года, родился сын-бастард, его матерью была Мари Туше, официальная фаворитка Карла с 1566 года. Сына король, как водится, признал, но ситуацию с престолонаследием это не изменило: первым законным наследником короны по-прежнему считался следующий по старшинству брат короля Генрих Анжуйский.

Очень скоро, летом и осенью 1573 года, расстановка сил стала меняться. Младший брат короля Генрих, он же герцог Орлеанский и герцог Анжуйский, сблизившийся ранее с Гизами и ставший сильным центром притяжения власти, баллотировался на «должность» короля Польши. Екатерина Медичи, без памяти любившая именно Генриха, хотела для своего ненаглядного хоть какой-нибудь короны. Если у Карла все-таки появится сын, то королем Франции Генриху не бывать, так пусть станет королем хотя бы Польши. Об этом мы позже поговорим чуть подробнее, а пока ограничимся тем фактом, что Генрих Анжуйский получил польскую корону и уехал по месту нового назначения. А в игру вступил самый младший сын Генриха Второго и Екатерины Медичи Франсуа, герцог Алансонский, которому в 1573 году исполнилось 18 лет. Четвертый сын, не имеющий никаких реальных перспектив стать королем (хотя история показывает, что нет ничего невозможного), с лицом, изуродованным после перенесенной в детстве оспы. Самый старший брат, Франциск Второй, был королем. Следующий брат – действующий король. Третий брат стал королем Польши. Сестричка Маргарита удачно вышла замуж и превратилась в королеву Наваррскую. Сестричка Елизавета уже умерла, но тоже побыла королевой Испании. А он? Он что, хуже всех? Почему на него никто не обращает внимания, почему с ним никто не считается, а брат Генрих насмешливо называет обезьянкой или макакой? У Франсуа Алансона наверняка была куча комплексов, его снедали ревность и зависть, но ума и талантов, похоже, не хватало.

Франсуа сделал ставку на тех дворян, которые не любили Гизов. В первую очередь это было семейство покойного коннетабля Монморанси, а также целый ряд родовитых протестантов, для которых имя Гизов было как красная тряпка для быка. Генрих уехал в Польшу, должность генерал-лейтенанта освободилась, Франсуа потребовал ее для себя – Карл Девятый брату отказал. Алансон начал строить козни и планировать заговоры с целью прорваться к власти. Ближайшими друзьями, советниками и помощниками стали Жозеф Бонифас, сеньор де Лерак де Ла Моль, и граф Аннибал де Коконнас. Вспоминаем роман А. Дюма «Королева Марго» и понимаем, что нас снова обманули (в который раз уже!). Во-первых, Ла Моль на самом деле католик, а не гугенот. Во-вторых, не молодой граф, а дядька 46-48 лет и без титула. Был ли он любовником Маргариты Наваррской? Документально не установлено, все на уровне сплетен, хотя писателям идея, разумеется, нравится. А вот Аннибал де Коконнас и вправду граф. Оба – фавориты Франсуа Алансонского, его миньоны.

О том, кто выдал Екатерине Медичи информацию об очередном заговоре, суждения не совпадают. В одних источниках написано, что всех сдал Ла Моль, в других – неизвестно кто, в третьих – что Франсуа сам признался по совету Ла Моля, но когда Екатерина призвала сына к ответу, тот быстренько слил своих подельничков, Ла Моля и Коконнаса, в обмен на прощение. Тридцатого апреля 1574 года обоих миньонов герцога Алансона четвертовали на Гревской площади.

Ровно через месяц, 30 мая 1574 года, король Карл Девятый умер, не дожив четырех недель до своего 24-го дня рождения. Все тот же Амбруаз Паре провел вскрытие и огласил вывод: плеврит, развившийся на фоне туберкулеза. Ну и, как водится, понеслись слухи об отравлении. Но отравить, мол, хотели вовсе не короля, а Генриха Наваррского, мужа Маргариты, специально подготовили книгу, пропитанную ядом. Дескать, Бурбон возьмет ее в руки, отрава проникнет через кожу… А книга по случайности попала не к Наваррцу, а к королю. Кто хотел отравить короля Наварры? В одних источниках говорится, что Генрих Орлеанский (он же Анжуйский), в других – что Франсуа Алансонский, то есть либо один брат короля Карла Девятого, либо другой. Хотелось бы заметить, что Генрих Орлеанский никак не мог быть исполнителем преступления, потому что находился в это время в Польше. Но заказчиком и вдохновителем все единодушно называют Екатерину Медичи.

Где правда? В результатах вскрытия и посмертном диагнозе? Или Амбруаз Паре исполнил волю королевы-матери и огласил фальшивое заключение судмедэкспертизы, прикрывая факт отравления? Доказать невозможно ни первое, ни второе.

А Мари Туше, давняя возлюбленная Карла Девятого и мать его внебрачного сына, вышла замуж через четыре года после смерти своего венценосного любовника. Ее мужем стал Франсуа де Бальзак, губернатор Орлеана. Это отнюдь не излишняя подробность: об их дочери Екатерине Генриетте де Бальзак, маркизе д’Антраг, мы очень скоро услышим.

Наконец-то очередь дошла до любимого сыночка Екатерины Медичи! Справедливости ради нужно отметить, что он был самым физически здоровым из всех выживших детей королевы и самым умным из ее сыновей. Все-таки много поколений Валуа злоупотребляли близкородственными браками, что не могло, в конце концов, не сказаться на телесном и интеллектуальном благополучии представителей этого рода.

Но мальчику, при рождении нареченному Александром-Эдуардом, повезло: с ним все было в полном порядке. Он старательно учился, много читал, с ранних лет, как и положено дворянину, занимался спортом и овладевал воинскими навыками, под руководством любящей маменьки освоил итальянский язык. Общим надзором в деле воспитания королевских детей занималась Диана де Пуатье, фаворитка Генриха Второго, однако все принцы и принцессы имели своих, отдельных, учителей, людей образованных и достойных, с хорошей репутацией. Одним из таких учителей Генриха и Маргариты был, например, Жак Амио, знаток греческого и латыни, который перевел на французский язык «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и которого заслуженно называли принцем переводчиков. После конфирмации Александр-Эдуард стал именоваться Генрихом.

В детстве, как вы уже знаете, Генрих заинтересовался идеями Мартина Лютера и Жана Кальвина и даже пытался приобщить к ним младшую сестричку Маргариту, но Екатерина Медичи жестко пресекла ересь в своей католической семье. Ну, во всяком случае, ей так казалось. Как мы увидим дальше, притворяться этот принц умел так, что любой голливудский актер нервно курил бы в сторонке. Стал ли Генрих истинным католиком – неизвестно, но в своей взрослой жизни он особой набожностью не отличался. Пару правил соблюсти, какой-нибудь обряд выполнить – и можно считать себя свободным. Вероятно, именно такое религиозное легкомыслие позволило Екатерине вырастить из любимого сына своего последователя. Королеве-матери удалось передать Генриху приверженность идее конфессиональной терпимости: неважно, во что и как верят другие; важно, чтобы в королевстве не было вражды и войны с теми, кто верит иначе. Ни один религиозный фанатик не смог бы разделить такую позицию, а вполне умеренный Генрих – смог.

Юность у Генриха Анжуйского получилась блистательной, уже в 16–17 лет он считался прекрасным военачальником, показавшим себя в битвах. Правда, победы одерживались благодаря военному таланту и опыту полководцев, но поскольку командовал всеми принц, то и слава доставалась ему. Заботливая мама Екатерина настояла, чтобы ради Генриха создали новый титул «генерал-интендант короля», и теперь любимый сын стал кем-то вроде вице-короля, то есть первого зама по всем вопросам.

Генрих был в те годы по-настоящему храбрым, прекрасно показал себя в ратном деле, а при дворе покорял сердца обаянием, изяществом и элегантностью. В нем словно бы жили два разных человека. Один – жаждущий славы и власти начинающий политик, другой – модник, который любит яркие вычурные наряды, носит в каждом ухе по серьге с подвесками из драгоценных камней и заботится о белизне лица и рук. Что ж, «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Вроде бы он даже в женские платья любил наряжаться, и это давало повод к бесчисленным сплетням о странных нюансах гендерной ориентации.

Екатерина Медичи, стремившаяся установить мир между католиками и протестантами, задумала сразу два межконфессиональных брака: дочь Маргарита должна была выйти замуж за гугенота Генриха Бурбона, а сынок Генрих предполагался в женихи английской королеве Елизавете. Генриху идея не нравилась. Во-первых, он совершенно не стремился уезжать из Франции ради сомнительного положения короля-консорта при жене-протестантке; во-вторых, королева Англии существенно старше (на целых 18 лет!). Принц сопротивлялся проекту изо всех сил, и, в конце концов, решили оставить парня в покое и заменить его кандидатуру на Франсуа Алансонского, у которого разница в возрасте с потенциальной невестой была еще значительнее (22 года). Забегая вперед, скажу: из сватовства Франсуа тоже ничего не вышло, хотя коварная и лукавая Елизавета довольно долго, чуть ли не полтора года, морочила голову молоденькому жениху и выказывала заинтересованность в этом браке.

Пока готовился брак Маргариты и Бурбона, Генрих не на шутку влюбился. Предметом его обожания стала Мария Клевская, на которой принц захотел жениться, но матушка Екатерина запретила категорически. Отказаться от королевы Елизаветы Английской и отдать предпочтение какой-то провинциальной дворяночке?! Ни за что! Тем более у королевы-матери были на Марию Клевскую определенные виды: ее запланировали в жены молодому принцу Генриху де Бурбон-Конде, сыну того Луи Конде, который раньше возглавлял протестантов и погиб в 1569 году. Мать прелестной Марии – родная сестра Луи Конде, то есть жених – двоюродный брат невесты, но кого это могло смутить? Так было выгодно для политики межконфессионального согласия. Жениться на горячо любимой девице принцу Генриху не позволили, и он с тоской и душевной болью смотрел, как 10 августа 1572 года Мария выходит замуж за другого. До свадьбы сестры Маргариты оставалась неделя, до Варфоломеевской ночи – 14 дней.

В самых общих чертах мы уже говорили о Варфоломеевской ночи, но уж поскольку сейчас Генрих Анжуйский рассматривается как бы отдельно, то имеет смысл вернуться к вопросу о его участии в тех событиях. Еще раз повторю: никто ничего не может утверждать, и, как пишет историк И. Мик, «из-за плохого состояния источников легче сказать, чего не было, чем обосновать какие-то позитивные высказывания». Так вот, до сих пор не известно, причастен ли Генрих Анжуйский к подготовке убийства адмирала Колиньи и знал ли он о планах резни. Да, его сестра Маргарита думала, что причастен и знал. Но так она написала в мемуарах, а что она думала на самом деле? И даже если она написала именно то, что думала, то насколько ее знания и мысли соответствовали действительности? На протяжении столетий принято было считать, что убийство Колиньи подготовлено Екатериной Медичи и ее сыном Генрихом. Однако чем больше исследований проводилось, тем больше споров вызывала эта версия. Теперь уже в преступлении некоторые авторы видят руку испанского короля Филиппа Второго. Сомнению подвергается и ситуация принятия Карлом Девятым рокового решения о резне: Маргарита в своих мемуарах утверждает, что короля уговаривал маршал де Рец, а ученые-историки настаивают на том, что «в какой-то момент ночью Карл Девятый уступил ультиматуму, предъявленному испанско-гизской партией, и дал согласие на убийство гугенотских вождей – и только о них шла речь». Стало быть, не маршал пришел поздним вечером к королю побеседовать тет-а-тет, а целая группа товарищей, некие представители ярых католиков, причем не только французских, но и испанских?

К построению версий на тему «как же так вышло?» подключились не только специалисты-историки, но и писатели. Проспер Мериме, например, полагал, что вся комбинация была придумана Карлом Девятым, чтобы одним махом избавиться от двух влиятельнейших фигур, не дававших ему свободно дышать королевской грудью. Подговорить Гиза убить Колиньи, потом обвинить и казнить самого Гиза – и дело сделано! Но все вышло из-под контроля… Именно такая картина предлагается читателям в романе «Хроники времен Карла Девятого».

Как бы там ни было, но король взял на себя ответственность за резню, и после этого гугеноты, естественно, отвернулись от него. Одним из самых протестантских городов Франции была Ла-Рошель, и ее жители после Варфоломеевской ночи стали демонстрировать абсолютное неповиновение королевской власти. Пришлось прибегнуть к оружию.

Управление войсками взял на себя герцог Анжуйский. Началась осада города, длившаяся несколько месяцев. Генриха даже немножко ранили, совсем не опасно. И тут…

Да, тут начинается интересное. Военные действия вокруг Ла-Рошели начались в ноябре 1572 года, а в июне 1573 года Генриху сообщили, что в конце мая его избрали королем Польши. Ничего себе поворот!

Вернемся немного назад. Итак, жил-был король Сигизмунд Второй Август из династии Ягеллонов, правил Польшей. В 22 года, когда он еще не был королем, женился в первый раз, но его маме не понравилось, что сноха может помешать ей по-прежнему влиять на сына. Мама отослала Сигизмунда управлять Великим княжеством Литовским, а сама тем временем отравила его жену. Надо ли упоминать о том, что эта мама была итальянкой, принцессой Миланской? Я крайне далека от мысли о том, что способ убийства может быть связан с национальной принадлежностью самого убийцы. Но полтысячи лет назад эта мысль уютно существовала в умах обывателей, поэтому если в окружении лиц итальянского происхождения кто-то внезапно умирал, мгновенно начинались разговоры об отравлении. Отравила ли Бона Сфорца, мать Сигизмунда, свою сноху? Утверждать не берусь, но так говорят.

Сигизмунд снова женился. Тайком от мамы и никого не спрашивая. Похоже, по великой любви. Мама разгневалась, сейм возмутился, от Сигизмунда требовали расторжения брака. А тут как раз умер отец Сигизмунда, сам Сигизмунд стал королем и сумел настоять на том, что любимая женщина останется его законной супругой. Но счастье длилось недолго: вторая жена тоже вскоре умерла, прожив всего пять месяцев после своей коронации. И очень похоже, что Бона Сфорца приложила руку и к этой смерти. Во всяком случае, разговоры такие ходили.

Польский король женился в третий раз. На родной сестрице своей первой жены. Но и в этом браке ничего путного не сложилось, и в самом скором времени Сигизмунд стал требовать развод. Папа римский развод не одобрил, но супруги все равно расстались и жили отдельно. Сигизмунд махнул рукой на попытки наладить семейную жизнь и ушел в разгул, предаваясь излишествам в обществе людей с пониженной социальной ответственностью.

Ни в одном из трех браков не появилось ни одного ребенка. И когда Сигизмунд в 1572 году начал серьезно болеть и стало понятно, что дело идет к концу, возник вопрос о преемнике. Умирающий Сигизмунд никого не назначил, и следующего короля следовало выбрать «демократическим» путем. Претенденты начали засылать резюме. Ну и Генрих Анжуйский свои документы тоже подал. Поначалу шансов у француза было маловато, потому что Варфоломеевское побоище случилось как раз в те дни, когда посол, направленный в Польшу для ведения переговоров, находился в пути. Приехал – и на тебе! Выходило, что посол явился продвигать кандидатуру человека, в чьей стране устраивают массовую резню еретиков. А среди поляков много протестантов… Пришлось прилагать массу усилий, чтобы доказать, что Генрих «не такой», он ни в чем не участвовал, был категорически против, а когда все началось – даже укрывал у себя гугенотов.

Конкуренты у французского принца были серьезные, среди них – русский царь Иван Четвертый, он же Иван Грозный. Но, как ни удивительно, Генрих получил большинство голосов «избирателей». Известие о результатах выборов застало его в Ла-Рошели. Нужно было срочно сворачивать осадные мероприятия, подписывать какой-нибудь мир на любых условиях и мчаться в Польшу получать свою корону.

Вроде бы все классно, да? Но была одна загвоздка. По условиям конкурса победитель получал не только польский трон, но и обязательство жениться на Анне Ягеллонке, сестре покойного короля. А Анна, между прочим, 1523 года рождения, то есть почти на 28 лет старше молодого красавчика Генриха Анжуйского. К тому же старая дева, никогда замужем не была.

В августе Генрих уже был в Париже, в сентябре ему привезли из Польши документы, которые следовало подписать по итогам переговоров французского посланника с сеймом, и торжественно вручили грамоту об избрании его королем. Документы Генрих подписал, однако новоявленному польскому королю пришлось призадуматься: в них содержались обещания много чего сделать и от многого воздержаться. То есть получалось, что король всем должен и мало что может своей волей. Генрих ведь не догадывался, что польское дворянство давно уже потихонечку теснило королевскую власть и совершенно не считало ее «Богом данной» и «абсолютной». Польша, как вдруг выяснилось, это совсем даже не Франция, и королем Генрих будет каким-то игрушечным, не настоящим, с сильно урезанными полномочиями. Да еще и со старухой-женой в придачу. Кому такое понравится?

Он тянул сколько мог, придумывая какие-то спешные дела, болезни и прочие причины, вынуждающие его откладывать отъезд из Франции. Уезжать не хотелось еще и потому, что Карл Девятый начал серьезно болеть, сыновей у него так и не появилось, и Генриху ярко засветил французский престол, ведь он – следующий в очереди. Да, Карл официально объявил Генриха своим преемником, но под ногами крутится тщеславный и завистливый Франсуа Алансон, младшенький братишка, большой любитель мутить воду, и кто знает, как он поведет себя и какую подлянку подстроит, если король умрет, а преемник окажется далеко за границей…

Но ехать все-таки пришлось. Мать и сестра Маргарита провожали Генриха аж до Лотарингии, а там уже и немецкая земля рядом. По этой немецкой земле Генрих Анжуйский со своей свитой продвигался целых полтора месяца, никуда не торопился, проводил встречи, с удовольствием устраивал приемы. Оказавшись на территории Польши, три недели тащился до Кракова. И хотел бы еще медленнее, да уж некуда.

В Польше Генриху не нравилось. Во-первых, это не монархия, а «какое-то республиканское королевство», чуть ли не анархия. Как управлять таким государством, Генрих не представлял. Во-вторых, он решил, что ни за какие коврижки не женится на Анне Ягеллонке, старой и некрасивой. И в-третьих, он скучал по родной Франции и тосковал по любимой Марии Клевской. Ее муж Генрих де Бурбон, принц Конде, вернулся в протестантство и сбежал в Германию, примкнув к единоверцам, а Мария, которая вынуждена была вместе с мужем принять католичество, осталась при дворе. Одна, между прочим. И это вселяло в душу Генриха Анжуйского романтические надежды.

Нравы и обычаи польского двора весьма значительно отличались от нравов и обычаев двора французского. Поначалу Генрих и его свита вызывали удивление и даже отторжение непривычной глазу одеждой и излишней фривольностью в обращении. Но через какое-то время Генрих сообразил: пора срочно менять имидж. Он выглядит на польском троне абсолютно инородным телом. До тех пор, пока он остается в глазах местного дворянства истинным французом, к нему будут относиться с опаской и подозрением и торопить с женитьбой на Анне Ягеллонке, чтобы покрепче привязать правителя к той стране, которой он в данный момент руководит. О том, что нынешний король Франции Карл Девятый серьезно болен и его кончина не за горами, тоже все знали и подозревали, что Генрих в любой момент может сорваться в побег за короной. Что же, в Польше настанет период «бескоролевья», которого как раз старались избежать? Этого допустить нельзя, и за Генрихом наблюдали внимательно и настороженно. Поляков следовало успокоить, усыпить их бдительность, прикинуться своим парнем, тогда можно будет и с нежеланной свадьбой потянуть подольше, а там – глядишь – оно как-нибудь и рассосется само.

И Генрих разительно переменился. Он забросил свои экстравагантные французские наряды, стал одеваться по польской моде, рассыпать дворянам комплименты, учился танцевать полонез и пить непривычное ему до той поры пиво. Даже с Анной Ягеллонкой начал общаться любезно и дружелюбно, подавая надежды на скорое заключение брака.

В середине июня 1574 года до Генриха дошло известие о смерти брата-короля. В тот же день доставили письмо от Екатерины Медичи: она просила сына как можно скорее вернуться и сообщала, что до его возвращения приняла на себя регентство. Генрих не колебался ни минуты.

План большого обмана разработали быстро. Генрих всем сообщил, что, мол, пусть мама будет регентом, она умная и опытная, тонкий политик и умелый дипломат, а он, со своей стороны, пока подумает, не назначить ли ему кого-нибудь вице-королем Франции. Нет, конечно же, господа польские дворяне могут быть совершенно спокойны, он не покинет польский престол, он сделает все от него зависящее, чтобы родная Франция как-нибудь управилась без него, Генриха. И вообще, Польша уже стала его второй родиной, и никуда уезжать он не собирается.

Этот пропагандистский фейк Генрих беспрерывно выдавал на протяжении четырех дней. Весть о смерти Карла Девятого и письмо от матери пришли 14 июня 1574 года, а на 18 июня король назначил большой пир. Спиртное лилось рекой, и в какой-то момент, когда все были уже изрядно навеселе, король просто смылся. Сказал, что устал и идет спать, его проводили, как и положено, в опочивальню, и оставили отдыхать. А Генрих свалил потихоньку посреди ночи, пока его никто не видит. С собой взял нескольких приближенных и доверенных людей. Отрыв был достаточно большим, и погоня настигла беглецов только на территории Австрии. Руководитель погони граф Тенчинский, тот самый, который провожал Генриха в последний раз в опочивальню, был твердо намерен вернуть Польше законно избранного короля, но Генрих его уболтал. Дескать, не беспокойтесь, я только туда и обратно, потом вернусь, и вообще, я молодой и сильный, легко смогу управлять двумя государствами, все будет в порядке. Еще и бриллиант графу подарил. Тенчинский поверил, подарок с благодарностью принял (ха-ха!), вежливо откланялся и вернулся в Краков. Некоторые источники прямо и грубо утверждают, что польский дворянин взял взятку, но я не осмелюсь быть столь категоричной. Вы сами можете решить, был граф Тенчинский взяточником или доверчивым и чистосердечным дворянином, который положился на честное слово короля.

На путь к родному дому у Генриха ушло немало времени, он делал длительные остановки как для увеселительных мероприятий, так и для ведения деловых переговоров. Например, в Вене он встречался с императором Максимилианом Вторым, который настойчиво сватал новому королю Франции свою дочь Елизавету Австрийскую, вдову почившего Карла Девятого. Однако кандидатура Генриха не устроила. Его сердце по-прежнему принадлежало Марии Клевской, но если не получится жениться на ней, то хотелось выбрать такую жену, которая хотя бы не будет давить на мозги и лезть не в свое дело. Матушкиного руководства ему вполне достаточно, накушался досыта. Он уже и невесту себе на всякий случай присмотрел, когда несколько месяцев назад ехал из Франции в Польшу и остановился погостить у своей сестренки Клод, жены герцога Лотарингского: Луизу Лотарингскую-Водемон, родственницу герцога. Милая девушка с мягким характером была полной противоположностью властной Екатерине Медичи.

Выбор новый король сделал, конечно, не сразу по возвращении. Сперва он прикидывал, нет ли возможности как-нибудь объявить недействительным брак Марии Клевской и принца Конде. А что? Принц сбежал в Германию, с женой не живет, Мария – фактически соломенная вдова. Правда, глубоко беременная, но кого это могло смутить? Пока Генрих рассматривал варианты решения вопроса, несчастная Мария умерла родами. Это случилось через месяц после того, как король приехал во Францию. Утрату любимой он перенес крайне тяжело, слег с лихорадкой и много дней не выходил из своих покоев. Когда же Генрих наконец появился на людях, на нем было платье, расшитое черепами. Говорят, при дворе это не вызвало ничего, кроме насмешек. Прошли столетия, мода на изображение черепов вернулась и уходить, кажется, не собирается. Может, в отместку за то, что над ней когда-то посмеялись и не приняли всерьез?

Ну горюй – не горюй, а жениться надо, ведь королевский род нуждается в потомках, сыновьях, наследниках престола. Мать, Екатерина Медичи, настоятельно рекомендует шведскую принцессу, император Максимилиан – свою вдовую дочь. Сам Генрих сначала примеривался к Екатерине де Бурбон, сестре Генриха Наваррского, умнице и красавице, но мама отговорила: слишком уж она непримиримая протестантка, надо бы кого-то поумереннее, поспокойнее. В числе кандидаток даже мелькало имя малолетней инфанты Изабеллы-Клары-Эухении, родной племянницы Генриха, дочери его сестры Елизаветы и испанского короля Филиппа Второго. Но он после недолгих раздумий остановил свой выбор все-таки на Луизе де Водемон, чем немало изумил матушку: ему предлагают королевских дочерей, а он что? Но вскоре Екатерина сообразила, что Луиза – это очень даже неплохо. Она тихая, аполитичная, к власти не рвется, не будет совать нос куда не следует, и мамочка сохранит решающее влияние на сына, как было всегда. Вот и хорошо.

Забавно получилось: Екатерина намеревалась использовать мягкий характер Луизы, чтобы удержать власть над сыном, а сын рассчитывал, что нрав жены позволит ему из-под этой власти как раз вырваться и обрести полную самостоятельность.

Однако история с возвышенной любовью к недосягаемой Марии Клевской отнюдь не означает, что Генрих был нежным целомудренным романтиком. О нет, мама Екатерина всегда заботилась о том, чтобы ее сыновьям был доступен «секс для здоровья» без каких-либо обязательств и последствий. Даже организовала так называемые «летучие отряды», состоявшие из красавиц с облегченной нравственностью, которые сопровождали принцев в любых поездках. Ибо «правильные девушки» должны постоянно быть под рукой, чтобы принцы, не дай бог, не связались с «неправильными». Так что наш Генрих, герцог Анжуйский, а впоследствии Генрих Третий, был полностью обеспечен здоровыми и необременительными контактами с женскими телами. Любовницы у него были, а вот внебрачных детей не было. Во всяком случае, о таковых никто не знал. Обратим на это внимание, пригодится.

Одной из фавориток Генриха еще до отъезда в Польшу была Рене де Рие, фрейлина Екатерины Медичи и член «летучего отряда». Она снова заняла свое место, когда Генрих вернулся во Францию, но уже через несколько месяцев это место потеряла: король решил порвать с порочными связями и сосредоточиться на семейной жизни. Правда, проделал он это довольно своеобразно. Луиза де Водемон, между прочим, собиралась замуж вовсе не за короля, у нее был жених, так вот Генрих решил выдать свою любовницу Рене де Рие за этого жениха. И Луизу освободить от обязательств, и себе руки развязать. Мы не знаем, как отнеслась к такому плану сама де Рие, а вот жених Луизы отказался категорически и уехал. То есть он, конечно, не посмел вот так взять и отказать самому королю, он попросил отсрочку «на подумать», а сам быстренько собрал вещи и покинул двор, объяснив спешный отъезд неотложными делами. Потом, правда, вернулся и верно служил.

Как бы сильно ни горевал король по покойной Марии Клевской, душевная боль быстро прошла и уступила место нормальному интересу к женскому полу. Генрих снова обрел способность покоряться силе женской красоты и в очередной раз влюбился по пути в Реймс, куда двор направлялся для проведения двух церемоний: сначала коронации Генриха Третьего, затем бракосочетания с Луизой де Водемон. Влюбился он в девушку из свиты своей невесты, более того – в ее родственницу. Девица оказалась хваткой, вцепилась во влюбленного жениха всеми когтями и чуть было не расстроила свадьбу, благо Екатерина Медичи вовремя вмешалась и объяснила пылкому, потерявшему голову сыночку, что такое хорошо и что такое плохо. Не с точки зрения морали, разумеется, а для интересов королевства.

Какое-то время после бракосочетания король держал данное себе слово, потом снова принялся заводить романчики и интрижки. Но! Во-первых, он никогда не делал этого открыто, ни одну из своих пассий не возводил в ранг официальной фаворитки. Во-вторых, он очень нежно и уважительно относился к законной жене, постоянно посещал ее спальню и никоим образом не демонстрировал пренебрежения. Луиза оправдала ожидания Генриха, стала его надежной психологической опорой, человеком, которому можно довериться и который не подведет, подарит душевное тепло и радость, но в то же время не станет ни на чем настаивать, давить и требовать.

А вот с детьми, наследниками, что-то не получалось. Примерно через год после свадьбы Луиза тяжело заболела, будучи беременной. Доктора давали ей сильнодействующие лекарства, и, похоже, лечение спровоцировало выкидыш. После этого королевской чете ни разу не удалось зачать ребенка. Современные исследователи уверенно пишут, что причиной бесплодия Луизы стал искусственный химический аборт. Но во времена Генриха Третьего таких терминов еще не знали, поэтому в отсутствии наследника винили самого короля. Ну а как иначе-то? Любовниц всю жизнь было пруд пруди, а внебрачных детей нет. Значит, все дело в нем, у него семя слабое. Почему-то никому не приходило в голову, что бастарды у Генриха вполне могли быть, просто он их хорошо прятал и вообще не стремился выставлять напоказ свои любовные связи. До сих пор мы так и не знаем, были у Генриха Третьего внебрачные дети или нет. Слухи-то ходили и о Рене де Рие, которая якобы родила от Генриха, и еще об одной его даме сердца, но достоверно ничего не известно.

Тот факт, что Луиза все-таки забеременела, хоть и неудачно, говорил о том, что с ее мужем все в порядке и иметь детей он может. Но общественность, как известно, формирует свои суждения, основываясь не на фактах, а… Короче, лучше спросить у социологов, которые прекрасно знают, как велика роль настойчиво продвигаемой информации в формировании общественного мнения, даже если эта информация противоречит широко известным фактам. Французы были уверены, что именно король виноват в отсутствии наследников.

А вот королева Луиза винила себя, молилась, просила у Господа помощи, отправлялась в паломничества, делала все от нее зависящее, чтобы подарить Франции долгожданного наследника. Но ничего не выходило, хотя они с Генрихом оба очень старались.

В конце концов Генрих Третий пришел к убеждению, что отсутствие детей является наказанием за грехи и недостаточно сильную веру, и превратился в глубоко набожного человека. Один из монастырей сделал своим самым любимым и постоянно на протяжении ряда лет уезжал туда на несколько дней, чтобы побыть в одиночестве, побеседовать с Богом и насладиться душевным покоем. Он демонстрировал в повседневной жизни такое религиозное рвение, что его перестали понимать и мать, и даже верная и преданная супруга, не говоря уж о подданных. Вероятно, Генрих действительно жил в соответствии с однажды высказанными словами: «Что я люблю, я люблю до конца». Никаких компромиссов.

Так каким же человеком был Генрих Третий? Здесь мы подходим к тонкой черте, отделяющей пошлость от невольных домыслов, а домыслы – от правды. На протяжении столетий принято было считать Генриха человеком нетрадиционной ориентации. Формированию такого впечатления способствовал ряд фактов, каждый из которых сам по себе ни о чем таком не свидетельствовал, но собранные вместе, они давали плодородную почву для суждений. У него нет детей, значит, он не интересуется женщинами. У него есть особенно близкие друзья из числа придворных, которых называют его миньонами, и этим друзьям король дарит земли, титулы и привилегии. Он любит необычно и роскошно одеваться, носит слишком много драгоценностей и пользуется благовониями. Одним словом, «не наш человек» (ибо «наши люди в булочную на такси не ездят»). И только в двадцатом веке новые исторические исследования позволили восстановить репутацию этого короля. Да, он казался странноватым, не похожим на других королей и на большинство дворян – своих современников. Но в известном смысле он был совершенно нормален. А что касается фаворитов-мужчин, так у кого их не было? Взять хотя бы английского короля Ричарда Второго: уж какими только милостями и подарками он ни осыпал своих любимчиков! Причем совершенно незаслуженно. Именно эти фавориты довели короля до того, что монарха свергли дворяне, не желая больше терпеть беззакония и самоуправства. И что? Разве кто-нибудь заикнулся о том, что Ричард – гомосексуалист? Даже в голову не пришло! Нет детей? У Ричарда Второго их тоже не было, ни мальчиков, ни девочек. И это за 12 лет вполне счастливого брака. Однако литераторы-беллетристы с удовольствием эксплуатировали эту тему. Много внимания уделил поведению принца Анжуйского – впоследствии короля Генриха Третьего – немецкий писатель Генрих Манн в романе «Молодые годы короля Генриха Четвертого». И, кстати, отравление Жанны Наваррской тоже без внимания Манном не оставлено.

Французский историк Пьер Шевалье на основе скрупулезного исследования документов уверенно утверждает: «Генрих Третий и его фавориты – необоснованная и клеветническая легенда». Немецкий ученый И. Мик пишет: «Генрих был необычным ребенком для своего времени и своих родителей. Однако на протяжении столетий никто не желал признать этого». Необычный ребенок. А раз необычный, то есть не похожий на большинство, значит – плохой, источник зла и всяких пакостей. Ну типичная ксенофобия, иррациональная ненависть ко всему «непохожему», «не нашему». Вам не кажется?

Что же касается характера, то В. Дюрюи, например, считает, что Генрих был злым человеком, злым тотально и во всем, каждый день и каждый час, а не только в минуты гнева: «Ему было совершенно неведомо то, что заставило бы многое простить его брату, – сожаление». Так написано в русском переводе, но мне кажется, речь здесь идет не о сожалении по поводу совершенных ранее поступков, а о проявлении сочувствия и милосердия, о способности к сопереживанию и эмпатии. Этому утверждению можно поверить, а можно и усомниться в его справедливости. Обратите внимание: Дюрюи сравнивает Генриха Третьего с его братом Карлом Девятым, но ведь Карл не был воином, в то время как Генрих с младых ногтей участвовал в военных действиях, видел кровь, смерть и жестокость. Трудно ожидать, что он сохранит мягкость, доброту, милосердие и способность к сопереживанию. Теперь-то, когда описана симптоматика ПТСР[2], мы можем куда лучше понимать особенности личности и поведения средневековых правителей, правда?

А религиозные войны все не утихали. Нет-нет, не бойтесь, я сейчас буду писать не о политике, а исключительно о престолонаследии. Поскольку у короля Генриха нет сына, следующим в очереди на престол является его младший брат Франсуа, который раньше был герцогом Алансонским, а когда Генрих стал королем и освободил титул герцога Анжуйского, этим Анжуйским стал уже Франсуа. И вдруг в июне 1584 года Франсуа умирает. Это стало катастрофой для правящей династии. Никаких Валуа больше не осталось. То есть они, конечно же, имеются, но… только по женской линии. А нужно, чтобы корону надел потомок по мужской линии. И первым таким претендентом являлся Генрих Наваррский, внучатый племянник Франциска Первого (через сестру Франциска Маргариту и ее дочь Жанну Наваррскую). Если совсем просто, то у Генриха Наваррского и всех детей Екатерины Медичи и Генриха Второго ближайший общий предок – Карл Ангулемский, отец Франциска Первого, который всем им доводится прадедушкой. На первый взгляд кажется, что это тоже по женской линии. Правильно. Однако если проследить родословную по мужской линии, то она упрется в Людовика Девятого Святого, правившего три столетия назад. Авторитетные исследователи пишут, что это было родством 22-й степени, но Д. Норвич считает, что всего лишь 9-й. У меня получилось, что Генрих – десятый потомок Людовика Святого по прямой мужской линии. Ну и как правильно? Думаю, вы и сами сможете подсчитать поколения, проследив родословную, вся необходимая информация есть в интернете. С одной стороны, Генрих Наваррский – муж принцессы Маргариты, сестры короля Генриха, то есть вроде как член семьи. Но с другой стороны, он – гугенот. И что же это выйдет, если во главе страны встанет протестант? Да, Екатерина Медичи четверть века истово боролась за взаимную веротерпимость, но она хотела только одного: чтобы в стране, которой правят ее сыновья (по очереди), царили стабильность и покой. Все-таки во Франции большинство населения – католики, а протестанты хоть и сильны, но пребывают в численном меньшинстве. И королева-мать, умный и жесткий политик, совсем не хотела, чтобы на троне сидел гугенот.

Позвольте, но ведь Генрих Наваррский сразу после Варфоломеевской ночи принял католичество, разве нет? Да. А потом переметнулся назад к протестантам. Такой вот он был… флюгероподобный.

Братья Гизы… Ах да, я забыла вас предупредить, что у нас на сцене межконфессиональной борьбы три родных брата из этого славного семейства, сыновья убитого Франсуа де Гиза: Генрих, Карл и Луи. С Генрихом де Гизом вы уже знакомы, его младшие братья активно поддерживали своего старшего и разделяли его убеждения. Франция не должна перейти в руки еретика! Братья Гизы посоветовались с Испанией и заявили, что самым лучшим кандидатом на французский престол должен стать Карл де Бурбон, он же кардинал Бурбонский, единственный ревностный католик в доме Бурбонов. Ну, помните, тот, который венчал Маргариту Валуа и Генриха Наваррского. Решение было по типу «и вашим – и нашим»: да, мы согласны, что против родословной не попрешь и преемник будет из Бурбонов, но не еретик, а католик. Тем более он на одну ступень ближе к Людовику Святому, не десятый потомок великого короля, а девятый. Если вы уже потерялись в бесконечном потоке информации о родственных связях, напомню: Карл де Бурбон – родной брат Антуана де Бурбона, отца Генриха Наваррского, то есть приходится дядюшкой другому кандидату на престол. Но, как говорится, есть нюанс: Карл – младший брат Антуана. А Генрих, получается, сын старшего брата, то есть имеет преимущество, поскольку старшая ветвь всегда главнее. В общем, непросто все это.

Гизы и созданная ими Католическая лига были сильны. Генрих Третий проявил уступчивость, и Екатерина Медичи сдалась, у нее просто силы закончились. Столько лет стоять у руля и править вместо неудалых сыновей страной, которую раздирают беспрерывные войны, – такое не каждому по плечу. В июле 1585 года пришлось подписать Немурский эдикт, согласно которому во Франции под угрозой смертной казни запрещалось исповедовать протестантизм и осуществлять любую гугенотскую деятельность. Генриху Наваррскому тут же официально объявили о том, что он больше не является наследником престола. А через два месяца папа римский отлучил его от церкви как еретика. Наварра не стерпел, началась так называемая война трех Генрихов – короля, Гиза и Наварры.

Дошло до того, что Генрих де Гиз стал требовать отречения короля от престола. Дескать, только при этом условии Генриху Третьему можно сохранить жизнь. Король потихоньку сбежал из Парижа, а Екатерина, героическая мать, умело прикрывала его побег. Более того, она придумала новый план: пусть Генрих (король) усыновит своего племянника, сыночка родной сестры Клод и герцога Лотарингского. Напоминаю: Гизы – младшая ветвь Лотарингского дома, то есть мальчик приходится родней и королю Генриху Третьему, и братьям Гизам. И все будут довольны, когда его объявят наследником престола.

Движение Гизов к королевской власти становилось все более стремительным. Генриху пришлось делать вид (а уж в этом он был большим мастером, как мы знаем), что он примирился со старшим де Гизом, которого народ обожал и называл королем Парижа. Он даже уволил некоторых министров, на отстранении которых настаивала Католическая лига. А потом взял да и объявил Генриха и Луи де Гизов бунтовщиками и потребовал их убить. Братьев ликвидировали, как водится, без суда и следствия. Генриха де Гиза окружили королевские гвардейцы и закололи, когда он шел на заседание Генеральных штатов. На следующий день примерно так же убили его младшего брата Луи, кардинала Лотарингского.

Третий брат, Карл, пытался сопротивляться и даже возглавил революционное правительство. В ответ Генрих Третий и Генрих Наваррский объединились и пошли с войсками на Париж.

Екатерина Медичи не ожидала такого коварства и жестокости от любимого сына. Она была уже немолода и нездорова, переживания окончательно подкосили королеву-мать. Екатерина слегла и больше не вставала, а через две недели, 5 января 1589 года, скончалась в возрасте 69 лет. Нет-нет, никто ее не отравил, хотя наверняка желающих нашлось бы более чем достаточно. Вскрытие показало, что легкие были в очень плохом состоянии, и современные исследователи называют плеврит возможной причиной смерти великой и ужасной Екатерины Медичи.

В августе 1589 года, через семь месяцев после убийства братьев Гизов, молодой монах-доминиканец отомстил королю за то, что тот объединился с еретиком Наваррой и предал всех католиков Франции. Он притворился посланником, доставившим некое важное письмо, которое король должен прочесть лично. Охранники дали монаху подойти поближе к Генриху, а сами деликатно отступили: раз сказано «прочесть лично», значит, там государственные секреты, не предназначенные для посторонних. Монах вытащил нож и вонзил в тело короля, вспоров ему живот. Имя того монаха – Жак Клеман. Его, конечно, тут же схватили и убили. Считается, что Клеман, хоть и был религиозным фанатиком, все же не сам додумался совершить убийство монарха, его отправили на дело Карл де Гиз, герцог Майеннский, уцелевший брат Генриха и Луи де Гизов, и его сестрица Екатерина-Мария Лотарингская, герцогиня Монпансье, активная участница Католической лиги и верная соратница своих братьев. Робер Амбелен, между прочим, уверен, что герцогиня Монпансье соблазнила чрезмерно темпераментного Клемана, авансом расплатилась с ним через постель, после чего воодушевленный доминиканец и отправился на дело. Он был уверен, что совершает подвиг, угодный Господу: король связался с Генрихом Наваррским, отлученным папой от церкви; любой отлученный больше не защищается церковью и является законной целью любого истинного верующего; убить отлученного – правильно и хорошо; убить его сообщника – тоже правильно и тоже хорошо. Ну, логика, в общем, понятна.

Раненого короля прооперировали, но спасти не смогли. На смертном одре Генрих Третий в присутствии свидетелей назвал имя своего преемника: Генрих Наваррский. И тут же повелел дворянам принести клятву Наварре и признать его следующим королем. Поскольку преемник стоял рядом, король дал ему напутственный совет: Францией не сможет править протестант, тебе, дружок, придется переменить веру и снова перейти в католичество.

Ну, Наварре не привыкать…

Новому королю 35 лет. За плечами огромный политический и военный опыт. Казалось бы, чего еще желать подданным? Но нет. Генрих Четвертый – протестант, а население страны преимущественно католическое. Хуже того, он не просто гугенот, он еще и папой римским объявлен еретиком и лишен права наследовать корону Франции. Да и родство с королевским домом у него какое-то далекое… А тут и уцелевшие Гизы подсуетились, заявили, что у их Лотарингского дома больше прав на престол, потому что по мужской линии они являются потомками и прямыми наследниками Карла Великого, а Капетинги (соответственно, и Валуа как их младшая ветвь) происходят от Гуго Капета, который был узурпатором и сидеть на троне вообще никакого права не имел. Население же видело в Генрихе чужеземца: родился не там, где все короли, а где-то далеко, в По, в провинции Беарн, на юге, возле самых Пиренеев. Короче, далеко от берегов Луары.

Король понимал, что страна его не принимает и право не только называться, но и быть монархом придется отвоевывать с оружием в руках. И еще он понимал, что как ни выкручивайся, а придется снова переходить в католичество, потому что без этого он не сможет получить прощение Рима и короноваться: помазанником Божиим не станет тот, от кого отвернулась церковь.

Четыре долгих года Генрих Четвертый воевал за то, чтобы сидеть в Париже и руководить страной. Его поддерживали не только протестанты, но и очень многие католики из числа умеренных. Как было бы хорошо создать во Франции новую церковь, галликанскую, по примеру англиканской! Частично католическая, частично протестантская, она смогла бы в конечном итоге примирить народ. Шанс на это, хоть и совсем маленький, но имелся, и Генрих все тянул с переходом в католичество, надеясь на то, что, может быть, удастся достичь национально-церковного согласия. Кроме того, король очень не хотел обижать своих соратников-протестантов, которые столько лет его поддерживали и воевали вместе с ним.

Он колебался, искал приемлемое решение, а католики из числа его сторонников начали заметно нервничать: когда же король перейдет в их веру и станет полноправным легитимным правителем? Возникла реальная опасность, что они отойдут от Генриха и примкнут к тем, кто продвигает на высшую должность католического кардинала Карла де Бурбона. Да и Филипп Второй, король Испании, зашевелился, а это уж совсем ни к чему…

И Генрих решился. Двадцать пятого июля 1593 года в соборе Сен-Дени он отрекся от протестантизма и в очередной раз перешел в католичество. Но теперь уже окончательно. Считается, что именно тогда Генрих Четвертый произнес знаменитые слова «Париж стоит мессы», но говорил ли он такое на самом деле – еще большой вопрос. Не исключено, что это всего лишь изящный исторический анекдот, гуляющий по страницам как серьезных трудов, так и художественных произведений.

Вы, может быть, подумаете, что как только король переменил веру, так сразу и в Париже осел? Ничуть не бывало! К признанию своих властных полномочий Генриху Четвертому пришлось продвигаться постепенно, шаг за шагом. Договариваться с бывшими соратниками и бывшими противниками. Короноваться. И только через восемь месяцев ему удалось войти в Париж. Еще два года ушло у французских дипломатов на то, чтобы добиться от папы римского отпущения грехов короля и возвращения его в лоно церкви.

Вот теперь можно было начинать обустраивать родную Францию. Во-первых, окончательно разобраться с Католической лигой; во-вторых, закончить воевать с Испанией; в-третьих, утвердить в стране принципы религиозной терпимости. Больше никаких войн на исстрадавшейся и измученной французской земле!

С лигой удалось покончить быстро и бескровно. Главное – щедро платить. Денег, правда, в казне – кот наплакал, но Генрих напряг своих финансистов и дипломатов, набрал в долг, перекупил всех, кого надо, и переманил на свою сторону. Даже Карла де Гиза, герцога Майеннского, приручил. Покончить с испанским вопросом помог папа Климент Восьмой, а когда в 1598 году умер король Испании Филипп Второй, стало куда спокойнее: более или менее урегулированную проблему Филипп уже не поднимет.

Тринадцатого апреля 1598 года был подписан Нантский эдикт, который положил конец религиозным войнам католиков и протестантов. Эдикт провозглашал свободу совести по всей стране и полную правоспособность для гугенотов, которые отныне получали беспрепятственный доступ ко всем должностям в государстве. Правда, в эдикте ограничивались места проведения протестантских богослужений. Например, в католическом Париже и в радиусе пяти миль – запрещено. Как обычно, нашлось много недовольных в обоих лагерях, но главная цель была достигнута: прекратилась война.

Пришла пора заняться восстановлением страны, обескровленной и ослабленной беспрерывными военными столкновениями. Генрих Четвертый взялся за укрепление экономики, уделял большое внимание развитию ремесел и торговли, в частности, принял меры к тому, чтобы у Франции появилось собственное производство шелка, поощрял продвижение купеческой активности в колонии Нового Света, особенно в Канаду. О градостроительстве король тоже не забывал. Неудивительно, что этот монарх получил прозвание «Великий».

Стиль правления у Генриха был весьма своеобразным: он не изобрел ничего нового, и тем не менее все прежние управленческие механизмы работали при нем иначе. Он был поборником узкой специализации, разбил совет на маленькие ведомства, чтобы за конкретные сферы внутренней и внешней политики отвечали наиболее знающие чиновники, а не все вместе по всем вопросам, как это было до него. При этом у короля все заметнее проявлялась черта, которую Эрнст Хинрикс назвал авторитарным высокомерием: Генрих полагал, что его богатый жизненный опыт позволяет разобраться в любом вопросе лучше кого бы то ни было. Чтобы принять правильное решение, касающееся будущего, нужно очень хорошо знать прошлое и разбираться в нем, а уж с его-то, Генриха, опытом… Он обладает более обширными и глубокими познаниями, чем кто-либо другой. Помните, в школьном курсе истории нам рассказывали, что Людовик Четырнадцатый принес во Францию абсолютную монархию? Так вот, в новых, современных исследованиях основателем абсолютной монархии во Франции называют Генриха Четвертого, который любовно взрастил семена, посеянные еще Людовиком Одиннадцатым. Генрих избрал для себя форму личного правления и сам за всем надзирал и все контролировал.

С личной и семейной жизнью у короля было непросто. С девятнадцати лет женатый на Маргарите Валуа, Генрих не был счастлив в браке. Впрочем, как и его супруга. Надо значит надо – и оба терпели и приспосабливались как умели. Но, признаться, не особенно старались. О любовных похождениях и Генриха, и Маргариты написано очень много, так что повторяться смысла нет. При этом Генрих своих фавориток не скрывал, рожденных ими детей любил и официально признавал, что же касается его жены, то ей приписывают многочисленных любовников, однако достоверно подтверждены лишь двое: граф де Бюсси и Жак де Арле, сеньор де Шанваллон. Насчет них у исследователей нет ни малейших сомнений. Ученые-историки так и называют этих двух господ: «доказанные любовники». Потому что имеются документальные свидетельства. Все прочие, в том числе и небезызвестный Ла Моль, – под вопросом.

То, что брак будет, мягко говоря, прохладным, оба поняли почти сразу после свадьбы: Варфоломеевская ночь вынудила Генриха Наваррского и его двоюродного брата Генриха Конде почти два года прожить в Лувре в так называемом плену; новобрачным пришлось много времени проводить бок о бок, и очень быстро стало очевидным, что они друг другу совершенно не подходят. Оба самостоятельные и независимые, они не желали ни подчиняться, ни уступать. Но и ссорились редко. Каждый просто жил своей жизнью. Правда, бывали моменты, когда Маргарита все-таки вскипала, если Генрих вел себя уж слишком вызывающе. Поводом для семейного скандала стала, например, любовная связь Генриха, тогда еще только короля Наваррского, с Шарлоттой де Бон-Самблансе, по первому мужу – мадам де Сов. Шарлотта была фрейлиной Екатерины Медичи и членом «летучего отряда». Коварная Екатерина использовала красавицу де Сов, чтобы рассорить Генриха Наваррского, своего зятя, с Франсуа Алансонским, собственным сыном. Фрейлина завела роман с обоими, кавалеры дико ревновали, отношения между ними разладились, а королева-мать удовлетворенно потирала ладошки. Если верить мемуарам Маргариты Валуа, то комбинацию затеяла не мать, а брат, король Генрих Третий, при этом мадам де Сов заодно и с герцогом Гизом закрутила, однако другие авторы утверждают, что да, с Гизом было, но всего один раз. Как бы там ни было, открытые любовные страдания мужа не оставили Маргариту равнодушной, а заинтересованные лица использовали этот факт, чтобы внести политически окрашенный разлад между супругами. Генрих отдалился от жены, перестал делиться с ней своими замыслами, а Маргарита переметнулась на сторону младшего братишки, Франсуа.

Детей в браке с Маргаритой не появилось, но вне брака они у короля были, так что вина за бездетность целиком лежала на супруге Генриха. Отношения с мадам де Сов длились несколько лет, причем вышеуказанная дама, как пишет Маргарита (и историки это полностью подтверждают), «также была в связи с герцогом де Гизом, Ле Га, г-ном де Сувре и многими другими дворянами», которых она любила куда сильнее, чем Генриха Наваррского и Франсуа Алансонского. Эти «другие дворяне» не боялись ревности ни того, ни другого, а Генрих и Франсуа просто не обращали на это внимания. То есть друг к другу бешено ревновали, а к другим – нет, пусть пользуются, не жалко. Крайне любопытный психологический выверт, не находите? Тоже, между прочим, неплохая тема для развернутого монолога или диалога, готовый сценический номер. Какими нюансами может отличаться чувство ревности, которое испытывает принц крови, от ревности, которую испытывает обычный, хотя и высокопоставленный, дворянин? И есть ли разница, к кому именно ревновать, к равному по рангу или к низшему?

В середине 1580-х Генрих (тогда еще король Наварры) помимо легких интрижек завязал отношения с Дианой д’Андуэн, графиней де Гиш, которая помогала ему финансами в борьбе с католиками и давала умные советы. Этот роман был из категории серьезных, но Генрих без всяких страданий прекратил его, поскольку, как деликатно высказывается Эрнст Хинрикс, «обстоятельства слишком часто заставляли его отлучаться, что способствовало неверности с обеих сторон». Короче, с глаз долой – и во все тяжкие. Нас-то учили, что, дескать, разлука укрепляет чувства… Обманывали, получается?

А вот после того как Генрих Наваррский превратился в Генриха Четвертого, все стало иначе: стабильно и, так сказать, по месту жительства, а не на выезде. Официальной фавориткой король объявил молоденькую Габриэль д’Эстре, девицу далеко не целомудренную. Ее матушка, как утверждают многие авторы, продавала своих дочерей за вполне достойные суммы вполне достойным дворянам, продала и Габриэль, да не кому-нибудь, а самому Генриху Третьему за 6 000 экю. Королю девочка не сильно приглянулась, он короткое время попользовался ею и дал отставку. После короля Габриэль побывала в руках одного из братьев де Гизов (кардинала), затем перешла к итальянскому финансисту, затем гуляла по разным высокородным дворянам, пока ее не присмотрел новый король, Генрих Четвертый. Двадцатилетняя девушка сразила Генриха своей несравненной красотой, и он влюбился по самые уши, сделал Габриэль сперва просто любовницей, потом официальной фавориткой, приискал ей подходящего муженька, немолодого, непритязательного и покладистого. В общем, все как полагается.

Любовь с Габриэль д’Эстре длилась на протяжении семи лет, с 1592 по 1599 год. Габриэль родила королю троих детей и вела себя как королева, требовала, чтобы Генрих развелся и женился на ней. А что же Маргарита? А она рассорилась на политической почве со всеми, с кем можно, еще в 1583 году, и с тех пор жила где угодно, только не при королевском дворе. Сперва в Нераке, при дворе своего мужа, потом в Ажене, в своем собственном графстве, потом король Генрих Третий запер ее в замке Юссон за то, что Маргарита снова связалась с Гизом и примкнула к Католической лиге. Через два месяца герцог де Гиз выкупил ее у коменданта и сделал хозяйкой замка, в котором Маргарита и прожила следующие 18 лет, до 1605 года. Так что ей, по большому счету, было совершенно все равно, с кем там крутит ее законный супруг, ставший в 1589 году королем.

А Габриэль тем временем забеременела снова и со всей возможной настойчивостью поставила вопрос о разводе с Маргаритой и собственном замужестве. Она очень хотела стать законной королевой, ей мало было занимать положение королевы фактической. Генрих был по-настоящему влюблен, и вполне возможно, начал бы дело о разводе, но Габриэль внезапно умерла, произведя на свет мертворожденного сына. О причинах ее смерти высказывались самые разные предположения. Ну, вы догадываетесь, какие, правда же? Ведь женщина, которая стремится развести короля и стать королевой, не могла не иметь врагов при дворе. Генрих обожает свою фаворитку и готов жениться на ней, а разве такая супруга нужна монарху? Если уж разводиться с Маргаритой Валуа, то только ради весомой политической и экономической выгоды, а всяких там голубоглазых красоток нужно убирать с дороги. Доктора вынесли официальный вердикт: эклампсия. Однако слово «отравили» еще долго гуляло по закоулкам дворца, после чего плавно переместилось в письменные тексты хронистов и историков, а оттуда – в художественную литературу (снова отсылаю вас к Г. Манну, на сей раз – к роману «Зрелые годы короля Генриха Четвертого»).

Давила Габриэль сильно, окружение короля опасалось, что Генрих вот-вот прогнется под мать своих троих детей, и когда фаворитка скончалась, многие с облегчением перевели дух. Развод с Маргаритой Валуа никаких проблем не принес, королева не возражала, и папа римский, поупиравшись пару месяцев для виду, достал из заднего кармана шпаргалку со старой проверенной схемой: оказалось, что крестным отцом Генриха был в незапамятные времена сам король Генрих Второй, отец Маргариты. Другими словами, супругов связывает «недопустимое духовное родство», и их брак следует признать недействительным. Подумайте только, какая неожиданность! Свадьба состоялась в 1572 году, больше четверти века никто об этом духовном родстве не знал и не вспоминал, а тут вдруг выплыло.

Новую жену следовало подбирать с умом, чтобы Франции выходила немалая выгода, казна-то трещит по швам. Нашли. Мария Медичи, дочь великого герцога Тосканы, рано осиротевшая и превратившаяся в самую богатую наследницу Европы, симпатичная и пышнотелая, хорошо образованная. Девица не обладала самостоятельностью мышления и привыкла во всем полагаться на мнение окружающих. Одним словом, очень даже подходящая супруга для монарха с пустыми карманами и пустой детской. Маргарита детей не родила, а те, которые от Габриэль, не в счет, они бастарды, их нужно любить и пестовать, но на трон сажать нельзя.

В марте 1600 года подписали брачный договор, а в декабре состоялось бракосочетание. Первая брачная ночь датируется 17 декабря, а первый ребенок появился на свет 27 сентября 1601 года, ровно через 9 месяцев и 10 дней, как в сказках «Тысячи и одной ночи». Генрих расслабился: приданое получено, наследник престола есть, можно и личной жизнью снова заняться, а то как-то скучно. И король пустился во все тяжкие. Он и прежде-то мало в чем себе отказывал, а тут сумел поразить даже свой двор, который вообще-то чопорностью давно уже не отличался. А. Моруа, например, пишет, что «история обнаружила более пятидесяти шести имен его любовниц», но при этом добавляет, что даже греческой богине Клио, покровительнице истории, известно далеко не все. То есть 56 любовниц – это что-то вроде доказанного минимума, а на самом деле число женщин Генриха Четвертого наверняка куда больше.

Но мелкие похождения были, так сказать, фоном. Потому что наряду с королевой Марией Медичи у Генриха Четвертого имелась и официальная фаворитка. Уж как он вроде бы любил свою Габриэль, а буквально через неделю после ее смерти положил глаз на очередную красавицу. Знаете, кем она была? Дочерью Мари Туше. Что, уже забыли? А ведь я предупреждала: не выбрасывайте из памяти официальную любовницу короля Карла Девятого, ее дети от брака с маркизом де Бальзаком д’Антраг нам еще пригодятся. Итак, на сцене появляется Генриетта Екатерина де Бальзак д’Антраг, маркиза де Верней (Вернейль).

Габриэль умерла 10 апреля 1599 года, а уже 10 октября того же года Генрих с дурна ума подписал бумагу, согласно которой он обязуется жениться на Генриетте, если в течение шести месяцев она забеременеет и в положенный срок родит сына. Это, так сказать, самое весомое условие, но были и другие, помельче: сто тысяч экю и титул маркизы. Только при выполнении всего объема обязательств (деньги, титул плюс письменное обещание жениться) Генриетта станет королевской любовницей. А до того – ни-ни. Представляете, до какой степени был влюблен Генрих, если позволил семейке де Бальзак так собой манипулировать!

Подписал король документик и предался радостям любви. А министры и дипломаты тем временем вели переговоры насчет женитьбы короля на Марии Медичи. Надо заметить, брачный договор заключили, когда еще не истекли шесть месяцев с исторического дня 10 октября. А что получилось бы, окажись Генриетта беременной? Срок-то в документе был четко установлен: 10 апреля 1600 года. Если фаворитка окажется в тягости до этого дня и потом родит сына, то король должен на ней жениться. Ну как же так-то? Получается, Генрих банально кинул любовницу и ее корыстолюбивое семейство? Хоть бы подождал для приличия еще месяц, а после 10 апреля утвердил бы брачное соглашение с Марией Медичи.

Все висело буквально на волоске. Генриетта д’Антраг и вправду забеременела от короля и родила ему сына. Чуть-чуть не успела: бастард появился на свет только через полтора месяца после того, как Мария Медичи 27 сентября 1601 года родила королю первого наследника, дофина Людовика. Малыш Гастон-Анри, сын короля и Генриетты, родился 3 ноября 1601 года, однако в одной из интернет-энциклопедий написано, что Гастон родился немного раньше, чем Людовик. То есть 3 ноября – это раньше, чем 27 сентября? Серьезно? Вот еще одно предупреждение нам, доверчивым потребителям информации: все нужно перепроверять. В бумажных и электронных текстах огромное количество «глазных» ошибок, опечаток, неточностей перевода, а то и откровенной халтуры.

Генрих Четвертый не особо заморачивался приличиями, поселил фаворитку в покоях рядом с покоями законной жены. Понятно, что обе дамы на дух не переносили друг друга и постоянно ссорились. Генриетта не ограничивала себя рамками приличий, и с ее легкой руки королеву Марию начали за глаза называть толстой банкиршей.

Очень скоро созрел заговор. Не первый и далеко не последний за время царствования Генриха Четвертого. И я снова призываю вас вспомнить Карла Девятого и его фаворитку Мари Туше. У нее ведь дети не только в браке рождались. Я уже рассказывала, что в 1573 году, через восемь месяцев после Варфоломеевской ночи, Мари родила королевского бастарда, которого нарекли Шарлем (в честь отца-короля, вероятно) и которому счастливый папаша дал свое родовое имя – Валуа. Умирая, Карл Девятый поручил брату Генриху, своему преемнику, позаботиться о маленьком Шарле. Генрих Третий просьбу выполнил и даже подарил племяннику титул графа Овернского. Если будете искать об этом персонаже дополнительную информацию, то имейте в виду: чаще всего его называют Шарлем Ангулемским, хотя это неправильно. Титул Ангулема он получил только в 1619 году от Людовика Тринадцатого, а при правлении Генриха Четвертого Шарль де Валуа именовался графом Овернским и других титулов не имел.

Так вот, Шарлю де Валуа, графу Овернскому, почему-то очень не нравилось, что его единоутробная сестрица Генриетта живет с королем во грехе. Жениться обещал, если Генриетта родит сына? Обещал, вот и документик имеется. Она родила сына? Родила. Король выждал положенные шесть месяцев, прежде чем отказаться от выполнения обязательства? Нет, не выждал. И Шарль примкнул к заговорщикам, которые ставили перед собой некоторые политические цели, но среди прочих выдвигали требование, чтобы король развелся с Марией Медичи, женился на Генриетте и признал маленького Гастона-Анри дофином Франции. Вот так, ни больше ни меньше. Отец Генриетты тоже принял участие в заговоре. Вся семейка Антрагов решила побороться за «настоящего дофина» и его право наследовать французский трон. Заговорщики планировали устранить (читай – убить) короля и маленького Людовика и посадить на его место сына Генриетты.

Заговор вовремя раскрыли, руководителя, герцога де Бирона, главного маршала Франции, казнили. А Шарль Овернский сдал всех сообщников, потому и уцелел. Папаша д’Антраг тоже отделался легким испугом. (Если возьметесь читать Генриха Манна, то с удивлением узнаете, что Бирона казнили еще до того, как король женился на Марии Медичи. Ну и вообще, сделаете массу «открытий чудных».)

Однако отношения Генриха и его возлюбленной становились все хуже, они беспрерывно скандалили, а Генриетта еще и изменяла. Король, конечно, тоже в стороне не оставался, но он – мужчина, ему можно, а женщина должна себя блюсти. Антраги почуяли, что дело пахнет керосином: еще чуть-чуть – и король даст отставку своей фаворитке, несмотря даже на наличие уже двух общих детей (после Гастона-Анри родилась дочь Габриэль-Анжелика). А как же семья? Они же лишатся всех плюшек и конфеток!

Отец Генриетты и ее единоутробный братец Шарль де Валуа, граф Овернский, замутили новый заговор, да еще короля Испании вовлекли. Идея состояла в том, что брак Генриха Четвертого и Маргариты Валуа не был аннулирован по всем правилам, то есть король оставался женатым и, следовательно, не имел права вступать в новый брак с Марией Медичи. Отсюда вывод: дети Генриха и Марии – бастарды (к этому времени у королевской четы родился уже второй ребенок – дочь Елизавета, она же будущая королева Испании Изабелла Французская). А коль они бастарды, то корону по праву должен наследовать маленький Гастон-Анри, сын Генриетты, поскольку есть бумажка, скрепленная подписью короля, в которой он обещает непременно жениться. Испанский король бумажку изучил, идею поддержал и сказал, что отдаст свою дочь в жены малышу Гастону-Анри и сделает его королем Франции. Ну еще кое-что подкинул с барского плеча, например, щедрую пенсию маркизе де Верней и ряд владений.

Этот заговор тоже раскрыли, отца и брата Генриетты арестовали и приволокли в суд. При обыске у них нашли и переписку с испанским королем, и злополучное обязательство жениться. Обоих приговорили к смертной казни. Сама Генриетта клялась и божилась, что ничего не знала, но ей не поверили и отправили в заточение в монастырь. Спустя некоторое время Антрагу и Шарлю Овернскому смертную казнь заменили на пожизненное. Потом папашу Антрага и вовсе освободили, а Шарль провел в Бастилии одиннадцать лет, после чего получил прощение уже от следующего короля.

Генриетта тоже в монастыре не засиделась, ей разрешили выйти на волю, а потом и в Париж вернули. И что же она обнаружила, вернувшись ко двору? Что Генрих ее не особо-то и ждал, хотя такие нежные письма слал ей в монастырь!

Да, у Генриха Четвертого новая фаворитка, Жаклин де Бёй-Курсийон (Бюэй-, Буоль-Курсийон), которая уже успела родить королю сына-бастарда. За свои заслуги юная фрейлина королевы Марии Медичи получила мужа и титул графини де Море. Возможно, скомпрометировавшей себя Генриетте не удалось бы вернуть благосклонность короля, но ей несказанно повезло: ветреная Жаклин попалась на романе с Клодом Лотарингским, сыном убитого в 1588 году герцога Генриха де Гиза. Король, натурально, страшно рассердился, велел сопернику убраться из Парижа подальше и сделал вид, что простил возлюбленную. А сам внимательно присматривался к ее поведению. Легкомысленная фаворитка поверила в собственную безопасность и закрутила новый романчик. Вот тут-то ее придворной карьере и пришел логический конец: Генрих Четвертый порвал с ней окончательно и бесповоротно, и место Жаклин вновь заняла Генриетта д’Антраг, маркиза де Верней.

Занять-то заняла, но ненадолго. Потому что у короля появилась новая пассия, Шарлотта-Маргарита де Монморанси, 15-летняя внучка коннетабля Монморанси, служившего, как вы помните, еще Франциску Первому, Генриху Второму и Карлу Девятому. Влюбленному монарху было в ту пору 56 лет. Во времена, когда нормально было становиться родителями в 15–17 лет, ухажер годился своей даме сердца чуть ли не в прадедушки.

В общем-то, все происходило в рамках одной разросшейся семьи. Отец Шарлотты был старшим сыном коннетабля Анна де Монморанси, а второй сын женился на Диане Французской, внебрачной дочери Генриха Второго от Филиппы Дучи. Таким образом, родная дочь покойного короля приходилась Шарлотте теткой. У Шарлотты есть жених, Франсуа де Бассомпьер, любимчик короля, сделавший успешную военную карьеру. Генрих прикинул расклад: ну как такому дворянину, да еще другу рога наставлять? А жить с закрытыми глазами Бассомпьер точно не согласится. Значит, нужно срочно добиваться расторжения помолвки и искать для Шарлотты другого мужа. Выбор Генриха пал на молодого принца Конде, внука Луи де Бурбон-Конде, первого предводителя протестантов, и сына Генриха де Бурбон-Конде. Напомню: Генрих Конде был мужем Марии Клевской, принял католичество после Варфоломеевской ночи, потом передумал, вернулся в протестантизм, сбежал в Германию, а жену оставил в Париже, где она и скончалась родами. Вспомнили? Так вот, тот Конде вторым браком женился на Шарлотте де ла Тремуй, которая и родила ему сначала дочь, потом сына, названного… ну, ясное дело, тоже Генрихом. В какой-то момент после рождения первого ребенка Шарлотта изменила мужу, муж ее наказал и спустя непродолжительное время странным образом умер при невыясненных обстоятельствах. Все были уверены, что это дело рук неверной супруги. Впрочем, нашлись и те, кто подозревал в причастности к этой загадочной смерти Генриха Наваррского (шел 1588 год, и Генрих еще не был королем Франции). В момент загадочной смерти мужа Шарлотта была беременна, и сын Генрих родился уже после кончины своего отца.

Юный Генрих, сын Генриха де Бурбон-Конде, был, между прочим, не кем-нибудь, а принцем крови. С того момента, когда умер последний король Валуа и на престол взошел Генрих Наваррский де Бурбон, молодой Конде считался даже первым принцем крови: если у Генриха Четвертого не будет сыновей, то корону наденет именно он как ближайший родственник по мужской линии (двоюродный племянник). Когда в 1601 году у короля родился наследник Людовик, принца Конде подвинули, но ведь случиться может все что угодно. Понятно, что при таких обстоятельствах Генрих Конде вряд ли чувствовал себя незначительной пешкой, которую легко сбросить с доски. Он не последний человек и при дворе, и в королевстве. О чем думал Генрих Четвертый, предполагая, что принц позволит королю беспрепятственно ухаживать за своей женой? На что рассчитывал? Мне непонятно. А вам?

Ну и, конечно же, все обернулось совсем не так, как планировал король. Конде немедленно увез молодую супругу подальше, сперва в провинцию, потом в Брюссель, под защиту эрцгерцога Альбрехта. А ведь он – принц крови и не имеет права покидать страну без разрешения монарха, таковы правила. Подобного афронта король не ожидал. Он отправил в Брюссель своего человека с приказанием похитить Шарлотту, принцессу Конде. Конде принял ответные меры, и похищение не удалось. Амбелен считает, что принца предупредила Мария Медичи, самолично письмецо ему написала, так что к появлению на горизонте похитителей Конде был полностью готов. Король от этой неудачи впал в ярость и пригрозил Альбрехту, дескать, если будешь помогать беглецам – введу войска и оккупирую Брабант. Альбрехт оказался не робкого десятка и супругов Конде не выдал. Генрих принялся на полном серьезе готовиться к военной операции. Для начала войны у него были некоторые причины геополитического толка, но не настолько серьезные и срочные, чтобы вот прям немедленно хвататься за оружие. А тут такой повод подвернулся! Генрих чувствовал себя оскорбленным и как любовник, и как король. Ему очень не хотелось выглядеть посмешищем в глазах всего мира.

Вы только подумайте! Человеку 56 лет, у него шестеро законнорожденных детей от Марии Медичи (трое сыновей и три дочери) плюс девять потомков от разных любовниц, и теперь он готов поставить на карту жизни солдат только ради того, чтобы заставить эрцгерцога выдать ему Шарлотту. То ли «седина в бороду – бес в ребро», то ли «старый – что малый» плюс начинающаяся деменция. Второй вариант принять легче, учитывая более чем странный выбор мужа для Шарлотты де Монморанси. Кроме того, мы знаем, как много усилий приложил Генрих Четвертый к тому, чтобы во Франции воцарился мир. И добился этого. Теперь же все шло насмарку, снова война. Но, возможно, причиной столь спорных решений стал абсолютистский стиль мышления: я во всем разбираюсь лучше всех, я не могу быть неправ, любое мое суждение – самое правильное, потому что я самый умный и знающий.

Число недовольных росло. Никто не понимал целей новой войны. Гугеноты так и не простили Генриху перехода в католичество, католики же подозревали, что король по-прежнему предан идеям протестантизма и тайно поддерживает бывших единоверцев. Окружение королевы, особенно его итальянская составляющая, осуждало неприкрытое донжуанство Генриха. Итальянцев активно поддерживали испанцы.

Итак, король собрался в поход, он решил лично возглавить войско. На время его отсутствия стране нужен регент. И тут Генрих спохватился, что его супруга Мария Медичи до сих пор не коронована. В принципе, понять можно: королевство не воевало, Генриху не нужно было никуда надолго уезжать, вот и не думали о регенте.

Коронацию Марии провели 13 мая 1610 года.

На следующий день, 14 мая, король Генрих Четвертый был убит прямо на улице двумя или тремя ударами кинжала. Он ехал в карете по узкой парижской улочке, скорость, сами понимаете, была совсем маленькой, карета еле ползла и то и дело останавливалась. Фанатичный католик Франсуа Равальяк вскочил на подножку, ворвался в карету и смертельно ранил короля. Истекающего кровью Генриха перевезли в Лувр, где он вскоре и скончался.

Убийцу, разумеется, тут же схватили, судили и через две недели казнили на Гревской площади. Но оставался и до сих пор остается открытым вопрос: действовал ли Равальяк один либо у него были сообщники? Анализу обстоятельств гибели короля Генриха Четвертого посвящены целые научные труды, а единства мнений как не было так и нет.

Кто такой этот Франсуа Равальяк? Откуда взялся? Он вырос в приличной семье: дедушка – прокурор в Ангулеме, двое дядюшек – каноники Ангулемского собора, мама – благочестивая католичка. Папа, правда, подкачал: славился на всю округу своей жестокостью, и его выходки нередко становились причиной скандалов в обществе. Приходилось даже применять меры правового воздействия. Франсуа вырос чрезвычайно религиозным молодым человеком, работал сначала слугой, потом пробился в школьные учителя, пытался поступить в два разных ордена – аскетов (фельянов) и иезуитов, но оба раза ему отказывали после испытательного срока. Что-то с ним было не так. Из аскетов, например, его выгнали за то, что он «стал жертвой видений». Но ведь видения – это же очень хорошо, это признак избранности! Ан нет, не всегда. Если под влиянием «видений» человек совершает нечто не вполне приличное или даже плохое, то ничего хорошего. Видения Жанны Девственницы привели к освобождению страны от англичан. А видения Франсуа Равальяка, судя по всему, привели к каким-то неприемлемым действиям, за которые его и турнули из ордена аскетов. Точного описания причин, по которым его и к иезуитам не приняли, я не нашла, но подозреваю, что там Франсуа тоже показал себя не с самой лучшей стороны.

В 1609 году Равальяка посетило очередное видение, в котором ему было сказано: нужно встретиться с королем и убедить его насильно обратить всех гугенотов в католичество. Франсуа твердо вознамерился выполнить указание «свыше» и отправился в Париж в надежде добиться встречи с королем. Три раза ездил – результата не получил, аудиенцию ему не дали. Но! Жил он при этом у некоей Шарлотты дю Тийе. А кто такая эта Шарлотта? А это любовница человека по имени Жан Луи де Ногаре де ла Валетт, герцог д’Эпернон. Когда-то он был одним из миньонов Генриха Третьего, который осыпал его милостями, титулами, землями и привилегиями. После убийства Генриха Третьего герцог Эпернон выступал категорически против воцарения Генриха Наваррского, сопротивлялся власти нового короля семь долгих лет, потом вынужден был сдаться и уступить. Но любить Генриха Четвертого он, конечно, не стал и в искренность его католического мировоззрения не верил. Кроме того, Генрих Четвертый вслед за множеством своих современников верил в сексуальную окраску отношений своего предшественника с фаворитами и постоянно позволял себе саркастические высказывания на тему «за что это тебе Генрих Третий отсыпал столько милостей?» Понятно, что Эпернона это страшно бесило.

В тот день, когда Равальяк нанес королю смертельные удары кинжалом, король ведь ехал в карете не один. С ним находились двое высокопоставленных придворных, одним из которых был как раз Эпернон. А теперь складываем два и два: Равальяк трижды приезжает в Париж и живет у любовницы Эпернона, а это означает, что и с самим Эперноном он прекрасно знаком; Эпернон сопровождает Генриха Четвертого, поездка плановая (посещение заболевшего герцога Сюлли, выдающегося государственного деятеля и одного из любимых советников короля), то есть маршрут заранее известен; карета вынуждена была остановиться, так как оказалась заблокированной с одной стороны – телегой с вином, с другой стороны – телегой с сеном; третий пассажир кареты, Эркюль де Роган, герцог де Монбазон, был ранен во время нападения, а на Эперноне – ни царапины.

С какой жестокостью пытали арестованного Франсуа Равальяка, вы можете и сами догадаться. Но он никого не выдал. Стоял насмерть на своем утверждении: действовал один, хотел, чтобы Франция не имела ничего общего с гугенотами.

Конечно, версия о заговоре с участием Эпернона выглядит очень убедительно. Но – не доказано. Поэтому и по сей день считается, что в истории об убийстве Генриха Четвертого последнее слово еще не сказано.

Ну вот, как же я так оплошала-то… Короля уже убили, а я еще о его наследниках не рассказала. Непорядок.

Первый сын, дофин Людовик, родился в сентябре 1601 года. Это будущий король Людовик Тринадцатый.

В 1602 году родилась дочь Елизавета, в 1606 году – дочь Кристина. В 1607 году на свет появился Николя, прожил всего четыре года и умер предположительно во время эпилептического припадка, но тогда его заболевание именовалось летаргической горячкой. Вскрытие показало, что имелось серьезное заболевание мозга. По всей вероятности, признаки тяжелой болезни наблюдались с момента рождения. Об этом заставляет думать тот факт, что за четыре года жизни мальчика так и не окрестили. Почему? Интересный вопрос.

Не окрестили, но титул герцога Орлеанского, как и положено «старшему из младших братьев дофина», все-таки дали. После смерти Николя титул был возвращен короне и перешел к следующему сыну Генриха Четвертого и Марии Медичи Гастону, который родился в 1608 году.

Последним, шестым, ребенком стала Генриетта-Мария, родившаяся в 1609 году. Если вы помните историю Англии, то знаете, что эта девочка станет женой Карла Первого Английского, королевой Англии, и проживет не самую простую жизнь. Ее супруга-короля свергнут и казнят, зато потом, спустя годы, она станет матерью двух английских королей, Карла Второго и Якова Второго.

Заметьте себе: никаких выкидышей у Марии Медичи, никаких мертворожденных младенцев. Шестеро деток за 9 лет супружества. И это при наличии бесчисленных любовниц у короля! Поистине, Генрих и Мария – образцовая пара в плане фертильности.

Что ж, король умер – да здравствует король! Корону надевает Людовик Тринадцатый, которому еще не исполнилось девяти лет. Только что коронованная Мария Медичи – регент при малолетнем сыне. Итальянское окружение королевы в полном восторге.

Так, может, Эпернон все-таки не при чем? Возможно, он что-то и планировал, но не успел? Его опередили? Во всяком случае, причастность королевы Марии и ее ближайших советников к убийству Генриха Четвертого рассматривается многими историками как более чем вероятный вариант.

В общем, поле для построения версий – необъятное, было бы желание.

Наконец-то Мария Медичи получила возможность выйти на авансцену. Девять лет унижений, которые королева терпела от любовниц супруга, закончились. Теперь она – регент, первое лицо государства. И королеве есть на кого опереться. Ее самые верные и надежные помощники – Кончино Кончини и его жена Леонора Дори Галигаи (Галигай). Между прочим, это именно их многие исследователи подозревают в организации убийства Генриха Четвертого. Разумеется, в интересах их патронессы Марии Медичи. Если Франсуа Равальяк – простой исполнитель, пусть и идейно запрограммированный, а королева – заказчик, то супруги Кончини взяли на себя все оргвопросы.

Леонору, дочь обычного столяра, Мария знала с детства: девочки были молочными сестрами, поскольку маму Леоноры наняли в кормилицы к новорожденной принцессе. Леонора постарше на несколько лет, ее привели к маленькой Марии «в компаньонки и подружки». С той поры они не расставались, вместе приехали во Францию, когда Мария выходила замуж за Генриха Четвертого, а в 1601 году Леонора Дори вышла замуж за Кончино Кончини, сына нотариуса из Флоренции. Он тоже прибыл из Италии в свите Марии Медичи и очень хотел сделать карьеру при французском дворе. Причем хотел так сильно, что зачастую терял берега, и Генрих Четвертый неоднократно угрожал ему высылкой, если чересчур прыткий итальянец не уймется. Влияние любимой подружки и ее мужа на королеву было поистине безграничным.

Неудивительно, что едва став регентом, королева избавилась от Сюлли, самого умного и верного политического советника погибшего короля, начала возвышать Кончини и проводить политику, которая шла вразрез с намерениями ее покойного мужа. Если Генрих Четвертый стремился противостоять Габсбургам и уравновесить их влияние, чтобы они не стали слишком сильными, то Мария, наоборот, вступила с ними в союз. И первое, что она сделала в этом направлении, – отменила решение Генриха о женитьбе дофина Людовика на Николь Лотарингской. У отца Николь не было сыновей, и герцог Лотарингский собирался сделать дочь наследницей, а это принесло бы короне существенное расширение территории, что, разумеется, было очень выгодно. Герцог – сын Клод Валуа, дочери Генриха Второго и Екатерины Медичи, то есть запланированная невеста приходилась Генриху Второму правнучкой, и это было полезно в династическом аспекте.

Но Мария Медичи план мужа похоронила и сделала по-своему: вступила в альянс с Габсбургами и договорилась о двойном франко-испанском браке. Дофин Людовик должен жениться на инфанте Анне Австрийской, дочери короля Испании Филиппа Третьего, а дочь Елизавета выйдет замуж за наследника испанского престола, принца Филиппа. Все сразу увидели, что королева-регент сделала ставку на католический мир. Кого-то это обрадовало, само собой, но гугеноты забеспокоились. Мало того что юный король воспитывался в строгих традициях католичества, так теперь еще испанцы подключились!

Да и стремительное, безудержное возвышение Кончини и его супруги вызывало возмущение аристократов. Сын нотариуса и дочь столяра, вы только подумайте! Кончини, успевший уже прилично обогатиться, купил за большие деньги маркграфство, должность главного дворянина королевских покоев, пост главного наместника целого ряда земель, а потом, вконец обнаглев, выбил для себя должность маршала, при том, что ни разу в жизни не был на поле боя и не участвовал в военных действиях. Разве могли родовитые дворяне спокойно взирать на подобное безобразие?

Недовольство росло, зрели заговоры, один из которых возглавил принц Конде, тот самый, который не дал своей жене Шарлотте стать любовницей Генриха Четвертого. А что же наш король Людовик Тринадцатый? Двадцать седьмого сентября 1614 года ему исполнилось 13 лет, и с 28 сентября он считался совершеннолетним. Той же осенью на заседании Генеральных штатов Мария Медичи заприметила молодого епископа из Люсона по имени Арман Жан дю Плесси де Ришелье. Красноречие Ришелье привело в восторг не одну только королеву-регента, но именно королева назначила этого священника своим секретарем, а вскоре еще и духовником Анны Австрийской, которая в 1615 году стала супругой Людовика Тринадцатого и новой королевой Франции.

Поскольку эта книга – шпаргалка для читателей исторических романов, было бы неправильным пройти мимо личного аспекта отношений Марии Медичи и Ришелье. На него весьма прозрачно намекает А. Моруа в своем труде «История Франции»: «Сразу после смерти Генриха Четвертого он (Ришелье. – А. М.) понял, что регентша может оказаться ему полезной, и стал предпринимать шаги, чтобы приблизиться к ней. А потом просто нужно было потратить усилия на “увядающую красоту и пылкое сердце” (Ф. Джустиниани). Своим взглядом, который мало кто мог вынести, он зачаровывал ее и, никогда не теряя достоинства прелата, управлял этой королевской волей». Честное слово, не устаю восхищаться той изысканной деликатностью, которую постоянно демонстрирует нам А. Моруа! В переводе на совсем простой, обыденный язык сказанное означает, что Ришелье постоянно давал понять королеве-матери: он безумно влюблен в нее, но он – лицо духовного звания, поэтому не может себе позволить ничего эдакого, а иначе… А вот текст Ф. Джустиниани, на который ссылается Моруа, я не нашла и даже не смогла найти информацию о том, кто такой этот таинственный Джустиниани, кроме указания на принадлежность его к знатной ветви венецианцев. Возможно, вам повезет больше, если захотите все перепроверить.

Итак, Людовик женился. Мария Медичи возлагала на союз с Испанией большие надежды, поэтому для нее было принципиально важным, чтобы брак короля оказался консумированным. Почему? Да потому, что если консумации не произойдет, причем на глазах у множества свидетелей, то обязательно найдутся те, кто попытается добиться признания брака недействительным и разорвать содружество двух держав. Мария не посчиталась с тем, что новобрачные – сущие дети, обоим по 14 лет, и настояла на том, чтобы первая брачная ночь была организована по всем правилам. А уж каковы эти правила – вы и сами знаете, о них и в книгах писали, и в кино их показывали. Толпа придворных стоит вокруг королевской кровати и наблюдает за происходящим. Некоторые особо нетрезвые или борзые комментируют вслух. Полог, конечно, задернут, так что ничего не видно, но все слышно. Тут не каждый взрослый и опытный мужчина справится, а уж паренек 14 лет от роду…

Пареньки, конечно, бывают разные, это понятно. Каким же был Людовик Тринадцатый к своим четырнадцати годам? С самого рождения он жил в Сен-Жермене вместе с незаконнорожденными детьми Генриха Четвертого. Свое участие в воспитании сына Мария Медичи ограничила тем, что запретила мальчику общаться со сверстниками «из простых» и вообще с местными жителями. А вот король Генрих, напротив, всех своих детей обожал и старался проводить с ними побольше времени. Он живо интересовался жизнью дофина, требовал ежедневных отчетов от доктора, гувернера и наставников и всегда точно знал, чем именно в конкретный день занимался наследник престола. Людовик был очень привязан к отцу, и его смерть стала для мальчика серьезной травмой. Из всех полнородных и неполнородных братьев и сестер больше всех Людовик любил Елизавету, мягкую и добрую девочку, которая была на год младше. Елизавету выдали замуж за сына короля Испании в то же самое время, когда Людовика женили на испанской принцессе Анне Австрийской. Сестра уехала из Франции, и юный король потерял еще одного любимого человека. Зато рядом была черствая и равнодушная мать, которая считала правильным лупить сына плетью за любую провинность даже тогда, когда он уже стал королем.

А теперь прикиньте сами, насколько велики шансы, что ребенок с такими детскими травмами вырастет веселым и великодушным человеком.

Людовик любил музыку и рисование, интересовался историей и военным делом, прочие науки считал скучными и не особенно преуспевал в них. После гибели отца в его жизни мало что изменилось, потому что мама заявила, что мальчик слишком мал и слаб, приобщать его к политической жизни еще рано, он «не способен», то есть практически изолировала Людовика, не давая ему возможности слушать старших и опытных и учиться у них. А сама принялась рулить страной в компании Кончини и его жены – своей любимой подруги. Некоторые авторы утверждают, что Кончини был любовником королевы-матери, а его супруга Леонора Дори Галигаи не препятствовала утехам мужа и подружки, ибо, как говорится, все на пользу: власть важнее.

Да, здоровьем юный король и вправду не отличался, но глупым он вовсе не был, о нет! Нелюдимый, необщительный, хмурый, страдающий заиканием, он прекрасно все понимал. Кроме того, Людовик вырос очень набожным. А теперь представьте себе такого подростка в описанной выше ситуации первой брачной ночи. Представили? Нет никаких сомнений, что вся эта «близость» не вызвала у него ничего, кроме ужаса и отвращения. Имела место консумация в тот день или нет – мы не знаем, но точно известно, что молодой муж обходил опочивальню жены стороной. Год, другой…

У Ги Бретона можно найти многостраничные цитаты из дневников, которые вел врач Жан Эроар, приставленный к малышу Людовику. Из этих текстов видно, что во младенчестве и раннем детстве мальчик впитывал как губка все происходящее у него на глазах и считал это нормой поведения. Собственно говоря, как и все обычные дети. А происходило у него на глазах многое, и слышал он тоже далеко не самые изысканные речи. За полтора столетия до рождения Людовика король Карл Седьмой сделал свою любовницу Агнессу Сорель официальной фавориткой, а Агнесса, в свою очередь, шокировала общество, появляясь в платье, декольте которого оставляло одну грудь полностью обнаженной. Процесс «фриволизации» нравов шел сначала неспешно, потом начал набирать обороты. При Франциске Первом беспрестанная и открытая смена половых партнеров стала модной, а при Екатерине Медичи и ее «летучем отряде» превратилась в самое обыденное дело. Нетрудно представить, какие сцены мог видеть малыш Людовик и какие слова слышать. Когда ребенок растет в подобной атмосфере, то его последующее развитие легко может пойти по одному из двух путей: либо он полностью перенимает то, что считает нормальным, либо полностью отвергает. Есть, конечно, и третий путь – путь золотой середины, но для этого нужно обладать трезвым критическим умом, что встречается, к сожалению, реже, чем хотелось бы. Похоже, Людовик Тринадцатый пошел по второму пути и избрал набожность и целомудрие.

Когда королю исполнилось пятнадцать, вдруг оказалось, что это не тихий послушный мальчик, а правитель, отлично разбирающийся в расстановке сил. Мария Медичи недооценила своего сына, к которому относилась с нескрываемым презрением, и постоянно подчеркивала, что считает его глупым и ни на что не годным. Ей даже в голову не приходило, до какой степени скрытен Людовик и какие мысли и чувства прячутся за его молчаливостью и внешней покорностью.

И друзья, как выяснилось, у него есть. Один из них – Шарль д’Альбер, сеньор де Люинь, которого приставили на службу к Людовику, когда тот был еще дофином. Шарль был на 22 года старше, обучал мальчика искусству охоты и дрессировке охотничьих соколов и стал его близким другом, несмотря на разницу в возрасте. Происхождения он был дворянского, но не знатного, худородного, зато честолюбия в Шарле – хоть отбавляй. Имелся у Людовика и другой товарищ, садовник по имени Деажеант. Вот эта чудесная троица замыслила убрать с дороги самого Кончини. Вполне вероятно, идея принадлежала не королю, а его сокольничему, который стал фаворитом монарха и захотел потеснить фаворита Марии Медичи. Но неважно, кто родил идею, важно, что Людовик ее поддержал и отдал приказ арестовать Кончино Кончини, а если тот не подчинится – убить его. Ну, мы с вами такое много раз видели в фильмах про «плохих полицейских», мол, уберите его, а всем скажите, что «при попытке к бегству». Исполнителем приказа об устранении Кончини стал капитан королевской гвардии Николя де л’Опиталь Витри, который 24 апреля 1617 года благополучно застрелил любимчика королевы-матери прямо в Лувре, а на следующий день получил должность маршала и титул герцога. Жену Кончини Леонору Дори предали суду, признали виновной в колдовстве и казнили. Тоже ничего нового. Марию Медичи посадили под домашний арест, потом сослали в Блуа. Вместе с ней в ссылку уехал ее драгоценный секретарь дю Плесси де Ришелье, которого королева успела за несколько месяцев до этого сделать уже государственным секретарем по иностранным делам. Надо ли упоминать о том, что Шарль д’Альбер в том же году получил все состояние Кончини, его титулы и должности и из сеньора де Люиня превратился в герцога де Люиня (в некоторых переводах это имя транслитерируется как «Ланне» или «Люин»).

Отныне Люинь – главный советник короля Людовика, самый близкий из доверенных лиц.

В 1619 году королева Мария сбежала из Блуа и затеяла восстание против собственного сына. В ответ Людовик Тринадцатый поступил умно и расчетливо: он обратился за содействием к Ришелье, который находился уже не в Блуа, а в Авиньоне, куда его от греха подальше отправил король, дабы разъединить мать и ее верного советника. Ришелье оказался перед непростым выбором: королева-мать, которая приблизила его ко двору и дала высокие должности, или юный король, который имеет все основания не любить кардинала, но за которым будущее. Он был тонким и умным политиком. В результате переговоров все остались довольны: мать и сын примирились, военные действия закончились, Мария Медичи вернулась ко двору и через пару лет снова заняла место в Государственном совете, репутация Ришелье в глазах Людовика сильно выросла и укрепилась.

А Люинь забирал в свои руки все больше и больше власти. Дошло до того, что получить доступ к королю можно было только через Люиня. Влияние старшего товарища оказалось настолько велико, что именно Люиню удалось выполнить непростую и очень деликатную миссию: добиться, чтобы король все-таки начал посещать спальню жены. Герцог, с одной стороны, вел разъяснительную работу с Людовиком, с другой – давал советы Анне Австрийской насчет ее внешнего вида и платьев. Молодая женщина все-таки выросла при испанском дворе и получила соответствующее воспитание, а испанский двор славился своей строгостью и категорическим запретом любых фривольностей. О декольте и открытой груди даже помыслить нельзя было! Можно только представить, какими правилами руководствовалась Анна в интимной ситуации. Герцог Люинь хорошо выполнил свою работу, и в 1619 году, через четыре года после бракосочетания, король Людовик Тринадцатый вернулся наконец в супружескую постель.

Неизвестно, как высоко смог бы забраться честолюбивый Шарль де Люинь, если бы не скарлатина, от которой он умер в 1621 году. И настала пора Ришелье: в следующем же году он стал кардиналом, а еще через два года – членом Государственного совета и главным (но пока еще не первым) министром короля.

Мария Медичи, которую сын милостиво вернул не только ко двору, но и в Государственный совет (на место, освободившееся после смерти Люиня), наивно полагала, что Ришелье по-прежнему служит ей и ее амбициям. Каково же было ее разочарование, когда обнаружилось, что кардинал сделал ставку на Людовика… Королева-мать из кожи вон лезла, чтобы ослабить влияние своего недавнего протеже и помощника, отдалить его от короля, скомпрометировать. Истовая католичка, она ставила превыше всего интересы конфессии и требовала неукоснительной борьбы с гугенотами. Ришелье же, хоть и католический кардинал, все-таки больше радел о государственных интересах Франции и не считал зазорным вступать в альянс с протестантскими странами во имя блага страны. Мария решила сыграть на чувствах католиков, сгруппировала вокруг себя партию, названную «Партией преданных», а в сентябре 1630 года нашла удобный момент для реализации своего замысла. Людовик тяжело заболел, многие считали, что смертельно, и королева-мать явилась к сыну с ультиматумом: «Или я – или Ришелье. Ты должен его уволить». Говорят, даже умоляла и плакала… Там же присутствовал и младший брат короля Гастон Орлеанский. Он полностью поддержал маму Марию Медичи, потому что очень не любил Ришелье, который к тому времени стал уже первым министром короля, и надеялся подвинуть кардинала, заняв его место. Мария тоже мечтала о возвышении Гастона, потому как младшего сына любила куда сильнее, нежели старшего.

Людовик… Что он сделал? Что ответил матери и брату? Очень похоже, что выразил готовность поступить так, как они требуют. Ну или, может, как-то намекнул, дал понять. Ги Бретон предлагает следующий вариант: король тяжело болел, по симптомам подозревали дизентерию и считали, что монарх наверняка не выживет. По-видимому, сам Людовик считал точно так же, и когда к нему явились мама и жена (а вовсе не брат Гастон), король давал все обещания, полагая себя находящимся на смертном одре. Мол, сейчас соглашусь, чтобы отстали, выполнять все равно не придется. А потом пусть без меня сами, как хотят… Чем не вариант? Диагноз оказался ошибочным, причина болезни крылась не в кишечной инфекции, а в гнойнике, который врачи проглядели. Гнойник прорвался, Людовик пошел на поправку и, достаточно окрепнув, осознал, что с неосторожно данными обещаниями нужно что-то делать.

Никто не знает в точности, что там произошло и как прошла беседа, но известно, что все заявления были сделаны публично, при свидетелях. Король уехал в Версаль, Ришелье собирал вещи и готовился отправиться в деревню в качестве опального бывшего министра, Мария заметно приободрилась. «Партия преданных» начинала праздновать победу.

А через пару месяцев выяснилось, что король всех обманул. В первой половине ноября он арестовал двух лидеров «Преданных», братьев Марийяков. Один из братьев, Мишель де Марийяк, должен был, по замыслу заговорщиков, стать первым министром вместо Ришелье. Этого брата Людовик посадил в тюрьму, где тот и умер, второго казнил. Королеву-мать выслал в Компьен и больше никогда не встречался с ней до самой смерти, несмотря на все ее просьбы разрешить вернуться. Брат короля Гастон Орлеанский сбежал в Лотарингию. А Ришелье остался при должности.

Этот день (в разных источниках 10, 11 или 12 ноября 1630 года) вошел в историю под названием «День одураченных», или «День обманутых».

Предлагаю ненадолго остановиться на фигуре Гастона Орлеанского, информация о нем может оказаться нам полезной, когда дело дойдет до вопросов передачи власти и до жизни следующего короля. Гастон, как вы уже знаете, был у своей мамули любимым сыном. Когда в 1611 году умер маленький Николя, второй из сыновей Генриха Четвертого и Марии Медичи, Гастон стал дофином, наследником престола (если у правящего короля не будет потомков мужского пола). В 1626 году Гастон Орлеанский женился на Марии де Бурбон, герцогине Монпансье. Молодая жена сразу забеременела, но, к сожалению, умерла через неделю после родов, прожив в браке меньше года. Но ребенок – девочка – выжил. Ее имя – Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня Монпансье. Мы еще не раз ее вспомним.

Поскольку Гастон постоянно участвовал в маминых затеях, Ришелье сильно гневался на него. В такие периоды безопаснее было находиться подальше от Парижа. Для «передержки» герцог Орлеанский выбрал Лотарингию, которая в тот период враждовала с французской короной. И вот там он влюбился до потери сознания в Маргариту Лотарингскую, сестру герцога. После «Дня одураченных» Гастон снова рванул к своей любимой и женился. Но сделал это, не уведомив старшего брата, короля Франции, и не получив его разрешения. Такое самоуправство грозило серьезным конфликтом не только между родными братьями, но и между королем и Карлом Лотарингским, который вроде как покрывал ослушника и способствовал нарушению закона. Брак пришлось держать в строгом секрете. Потом кто-то проговорился, информация утекла, Людовик Тринадцатый обо всем узнал, брак Гастона и Маргариты признали недействительным. Папа римский короля в этом вопросе не поддержал и развод не узаконил. Ну коль брак, заключенный в Лотарингии, недействителен, нужно жениться снова, уже во Франции. Супруги обвенчались во второй раз. И снова Людовик и Рим не смогли прийти к согласию по поводу признания этого брака. Папа возмутился: какое еще повторное венчание? Он же не утвердил развод, а герцог Орлеанский ведет себя так, будто его брак расторгнут, то есть с мнением Святого престола не считается. Король очень просил папу римского не поднимать из-за этого шум, а Гастон, чтобы второе венчание сочли легитимным, вынужден был признать развод. Но даже после второго бракосочетания Людовик Тринадцатый оставался непреклонным. Бедные Гастон и Маргарита только через много лет смогли получить у Людовика Тринадцатого разрешение на брак. И тогда уже венчались в третий раз. Вот какова сила любви!

Как видим, Гастон Орлеанский не привык отступать и опускать руки. Если он намечал для себя цель, то упорно пытался ее достичь. И об этой черте его характера мы еще вспомним.

Вот теперь пришла пора поговорить о характере короля. На примере с женитьбой младшего брата мы видим две важные вещи. Первое: какие бы чувства ни испытывал Людовик, он не позволял покушаться на свое королевское достоинство. Нарушил закон или правило – будешь отвечать, каким бы близким человеком ты ни был, потому что неповиновение закону равносильно пренебрежению к королю. И на этом точка. Когда Людовик был еще подростком, его наставник Воклен дез Ивето отмечал, что «он ревностно защищал свой авторитет». Второе: как бы виновный ни оправдывался, как бы ни просили за него другие, будет так, как сказал король, и никак иначе. Думаете, история с Гастоном Орлеанским – единственная? Как бы не так!

Начнем с королевы Анны Австрийской. В 1619 году, как мы уже знаем, отношения между Людовиком и Анной начали налаживаться. Однако родить ребенка никак не получалось, Анна беременела, но не вынашивала. Людовик снова начал охладевать к супруге и отдаляться от нее. Зато задушевная подружка королевы становилась все ближе и ближе к ней. Кто такая? Сейчас назову ее имя, и вы сразу вспомните А. Дюма: герцогиня де Шеврез. Правда, Дюма наплел про нее сорок бочек арестантов. И Арамис был в нее влюблен, и Атос стал отцом ее внебрачного сына Рауля де Бражелона… На самом же деле эта дама по имени Мария Эме де Роган-Монбазон была дочерью герцога Монбазона, да-да, того самого, который ехал в карете вместе с Генрихом Четвертым, когда на короля напал с ножом Франсуа Равальяк. Более того, Мария де Роган была женой Люиня, а через четыре месяца после его смерти вышла замуж во второй раз за герцога де Шевреза. Она была главной фрейлиной Анны Австрийской и ее самой близкой подругой. Когда у Анны начался флирт (заметьте, я не говорю «роман», ничего не доказано, но флирт определенно был) с герцогом Бекингемом, именно герцогиня де Шеврез оказывала королеве дружеское содействие. Бекингем приехал из Англии во Францию, чтобы сопроводить сестру Людовика, принцессу Генриетту-Марию, к новому месту жительства: она выходила замуж за английского короля Карла Первого. Во время этого визита и начались ухаживания. Насколько далеко все зашло – неизвестно, но королю все это страшно не понравилось. Отношения между супругами еще больше испортились, поэтому и неудивительно, что герцогине удалось склонить Анну к участию в заговоре по ликвидации Ришелье и свержению короля. Руководил заговором граф де Шале. Говорят, он был любовником герцогини. Среди участников заговора – и Мария Медичи, и Гастон Орлеанский. Но, как мы знаем, информация имеет неприятное свойство просачиваться во все дыры, поэтому Ришелье, конечно же, обо всем узнал и принял меры. Король высказал королеве все, что думает о ней, после чего супруги жили раздельно. Ни брачные обеты, ни необходимость обзаведения наследниками не перевесили чувства королевского достоинства, которое Людовик счел оскорбленным.

Спустя годы Анна оказалась замешана в «испанскую» историю. Ее и без того с самого начала постоянно подозревали в том, что она работает на отца и брата – короля Испании и наследного принца. Когда началась война с Испанией, Анна продолжала переписываться с родными, а это квалифицировалось как измена. По приказу короля в ее апартаментах провели обыск, нашли письма, королеву посадили под домашний арест. С этого момента вся переписка Анны Австрийской в обязательном порядке проходила процедуру перлюстрации.

Не менее сурово поступал король и с давними горячо любимыми друзьями. Франсуа де Баррада был лишен королевской милости за то, что нарушил запрет на дуэли. Это по версии одних источников. По версии других, Баррада, которого король обожал и осыпал титулами и должностями, позволил себе что-то такое неодобрительное высказать по поводу проводимой Людовиком политики. Третьи источники утверждают, что во время совместной конной прогулки Баррада не уследил за своей лошадью, которая крайне невежливо помочилась на упавшую на землю шляпу короля. Какова бы ни была истинная причина – результат один: Франсуа де Баррада оказался не у дел. И никакие воспоминания о нежной дружбе не помогли.

Следующим фаворитом Людовика Тринадцатого стал Клод де Рувруа де Сен-Симон. Он продержался куда дольше, но тоже был сослан без малейших колебаний. За что? Дядя Сен-Симона в ходе военных действий не оказал должного сопротивления испанцам, чем вызвал гнев короля. Сен-Симон попытался заступиться за родственника, а дяде посоветовал бежать. Даже этого Людовик не простил.

А теперь мы подходим к важному вопросу: так кто же все-таки правил Францией в те годы, король или его первый министр Ришелье? Долгое время принято было рисовать Людовика Тринадцатого эдакой вялой марионеткой в руках хитрого всесильного министра. Примерно такого Людовика мы видим у А. Дюма на страницах романов, а также в экранизациях этих романов. Один только образ безвольного глуповатого увальня, воплощенный Олегом Табаковым, чего стоит! В драме «Марион Делорм» Виктор Гюго выводит на сцену Людовика, который страдает от того, что Ришелье с ним не считается и вообще никто не воспринимает его как короля, потому что кардинал полностью затмил монарха: «Жесток страны удел меж ним, вершащим все, и мною, не у дел… Разве всею он не ведает страною – законодательством, финансами, войною? Не я, а он король… Он правит всем. К нему приходят каждый день прошенья, жалобы. Я для французов – тень: ни у кого просить меня не хватит духу».

Это опубликовано в 1831 году. Но уже в конце девятнадцатого века В. Дюрюи писал, что Людовик Тринадцатый не достоин того пренебрежения, которое обычно выказывается в его адрес. Людовик не очень-то любил Ришелье как человека, но терпел, потому что понимал: его первый министр все делает правильно и для блага Франции. «Это смирение, проявленное им в отношении министра, чьи требования зачастую были невыносимыми, иногда жестокими, должно говорить в пользу монарха, способного на такую редкую преданность общественному интересу», – говорит В. Дюрюи. А в двадцатом веке Альберт Кремер заявляет: «Историки девятнадцатого и двадцатого веков до недавнего времени считали Ришелье творцом современной Франции. И все же в более новых исследованиях на передний план все четче выходит Людовик Тринадцатый». И далее: «Кажется несправедливым видеть в Людовике лишь слабого короля при сверхвластном министре». И Людовик, и Ришелье были поборниками закона и порядка. Оба достаточно жестокие и нечувствительные к просьбам, слезам и разговорам о страданиях, «они не ведали сомнений или угрызений совести при выборе средств для осуществления того, что они считали правильным и необходимым». Между прочим, именно король, а вовсе не кардинал требовал смертных казней, за которые народ ненавидел Ришелье. Кардинал-то был помягче, и Людовик в одном из писем приказывал ему «быть менее покладистым и менее склонным к жалости». Ну как, похоже на безвольную глупую марионетку? Как по мне – не очень.

И что же король и его первый министр считали правильным и необходимым? Они совместными усилиями решали три главные задачи: борьба с гугенотами; противостояние влиянию Испании и Габсбургов; укрепление королевского авторитета. Нет, Ришелье не был яростным поборником католицизма, отнюдь, он считал веротерпимость вполне уместной. Но его выводило из себя наличие во Франции укрепленных протестантских городов и гугенотских армий. Он видел в этом угрозу целостности государства, высокую вероятность раскола и войн. Целью кардинала была единая страна, в которой каждый должен зависеть от решений короля.

Ну и довольно о политике, вернемся к королю и его жизни. С супругой Людовик ведет раздельное существование. Вполне закономерно встает вопрос о фаворитках, дамах сердца, любовницах, интрижках, внебрачных детях и всяком подобном. Что же мы видим? Ничего! Людовик Тринадцатый в этом смысле являл собой образец целомудрия. Впрочем, были женщины, которых называли его фаворитками, но в самом чистом смысле этого слова, то есть имелось в виду, что они у короля в фаворе, он им доверяет, советуется с ними, считается с их мнением. И никаких сексуальных контактов с ними не отмечено.

Мари де Отфор была внучкой одной из фрейлин Марии Медичи. Король нашел в ней умного собеседника, дал должность при дворе, чтобы она могла находиться поблизости, и попросил Анну Австрийскую хорошо относиться к девушке «ради него». Ришелье попытался сделать из Мари свою шпионку, но обломался: фаворитка отказалась доносить. Однако с Анной Австрийской все сложилось по-другому, Мари стала ее близкой подругой и рассказывала ей всякие подробности о Людовике. Обе дамы вместе шутили насчет платонической влюбленности короля. Людовик даже мысли не допускал о возможности супружеской измены и встречался с Мари де Отфор только на людях, да и сама Мари, по свидетельству современников, была «жуткой ханжой» и даже переписку с мужчиной на невинные темы считала нарушением своих принципов.

Когда у Ришелье не получилось с девицей Отфор, он решил сыграть в свою игру и подставил королю другую умницу-красавицу, Луизу де Лафайет. Однако и в этот раз не срослось. Британская энциклопедия (издание 1911 года) утверждает, что гедонизм и распущенность двора были противны Людовику Тринадцатому, и попытки заставить его завести любовницу бесславно провалились. Людовик и эту девушку любил чисто платонически, а когда Ришелье убедился, что король ей доверяет, то стал продвигать идею о более близких отношениях. Луиза ответила категорическим отказом и ушла в монастырь. Надо отметить, что и с Луизой де Лафайет у королевы Анны сложилась теплая дружба. Более того, именно Луиза проводила с королем мягкую воспитательную работу, благодаря которой Людовик при удобном случае все-таки заглянул в спальню супруги. Поговаривают, что виной всему гроза: мол, Людовик куда-то откуда-то ехал и из-за непогоды решил остановиться в Лувре, где проживала Анна со своим двором. Ну, там все и случилось. И через положенный срок, 5 сентября 1638 года, родился сын Людовик. Находиться в браке с 1615 года и впервые стать отцом только через 23 года – это ли не чудо! Неудивительно, что мальчика назвали Луи-Дьедоннё, Богом данный.

Итак, у Людовика Тринадцатого началась другая жизнь. Отношения с супругой вроде налаживаются, появился наследник, Луиза де Лафайет ушла в монастырь, а Мари де Отфор вернулась. Через пару лет наступил новый виток: 21 сентября 1640 года родился второй сынок, Филипп, а Мари была заменена новым фаворитом. Им стал Анри Куаффье де Рюзе, маркиз Сен-Мар. Как уверяют многие авторы, очаровательный юный блондин.

Это стало очередной ошибкой кардинала Ришелье. Вы ведь уже догадались, что кандидатуру Сен-Мара предложил первый министр, правда? Сен-Мар – сын близкого друга Ришелье, кардинал знал его с детства и был уверен, что сможет манипулировать маркизом и через него добывать нужные сведения. Кстати, обратите внимание на настойчивость Ришелье в деле подсовывания шпионов в близкое окружение короля. Разве будет человек так напрягаться, если уверен, что в его руках находится послушная марионетка? О нет, кардинал чуял, что Людовик – фигура сильная, потому и нуждался в осведомителях, хотел держать руку на пульсе, чтобы вовремя оказывать влияние на принимаемые королем решения. Короче, с Сен-Маром тоже ничего не вышло, маркиза раздражало всесилие первого министра, и он захотел его свергнуть. Заговор, стало быть, затеял. Привлек Гастона Орлеанского, и вместе они начали перетягивать на свою сторону испанского короля. Но шпионская служба у Ришелье была поставлена на широкую ногу, так что кардинал обо всем узнал. Сен-Мара арестовали, судили и казнили в сентябре 1642 года. Однако порадоваться очередной победе первый министр не успел. Он уже был тяжело болен и скончался через три месяца после казни своего несостоявшегося осведомителя.

Видите, как любопытно получается: на протяжении многих лет шпионы Ришелье исправно несли нелегкую свою службу и предотвратили множество заговоров и мятежей. То есть работа по подбору и расстановке кадров велась грамотно и сбоев не давала. И только с королем ничего не получалось. Как вы думаете, почему? Уж не потому ли, что Людовик был очень умен, прекрасно разбирался в людях и не приближал к себе тех, кто мог бы стать доносчиком? Вот и еще одно широчайшее поле для психологических изысканий.

Но Гастон Орлеанский-то каков! Так и не унялся, все продолжал биться за идею избавиться от Ришелье и прорваться к власти. Заговор Сен-Мара ведь был далеко не единственным, в котором участвовал принц Гастон. В общем, упорным и настойчивым был этот деятель.

Итак, 21 сентября 1640 года у Людовика Тринадцатого и Анны Австрийской родился сын Филипп. А как же утверждения Ги Бретона о том, что Людовик – импотент вследствие болезни? Впрочем, Бретон, кажется, не сомневается в личности того, кто стал отцом принца Филиппа: французский автор убежден, что это был Мазарини. И вся эта ситуация лично меня повергает в полное недоумение. Если Людовик Тринадцатый точно знал, что не спал со своей супругой, то что думал по поводу ее беременностей? Молчал, понимая, что стране нужны наследники трона? Или, возможно, сам был инициатором этих адюльтеров все в тех же целях блага государства? А если все же точного знания не было, потому что удавалось хоть иногда заглядывать в опочивальню Анны и по срокам все совпадало, то откуда появились сомнения в происхождении принцев? В общем, ничего не понятно.

После того как у королевской четы родился второй сын, активность заговорщиков пошла на убыль. Какой смысл свергать короля, если есть Луи и Филипп? Пока их не было, следующим правителем стал бы Гастон Орлеанский, а теперь что уж там… Надо заметить, что в заговорах по свержению Людовика Тринадцатого постоянно участвовали то одни, то другие единокровные братья короля – внебрачные сыновья Генриха Четвертого. Кто погиб, кто умер в тюрьме, кто сбежал. Но с теми, кто выжил, король примирился после смерти Ришелье. Однако это вовсе не означало, что Людовик собрался вести иную политику, отличную от политики кардинала. Кардинала-то он не любил, но с политикой его был полностью согласен. На освободившееся место в государственном совете он назначил Джулио Мазарини, одного из ближайших соратников Ришелье. Обеспечил, так сказать, преемственность политического курса.

Весной 1643 года король заболел. Его мучали колики и рвота. Современные исследователи связывают эти симптомы с болезнью Крона – хроническим системным заболеванием желудочно-кишечного тракта. Король прожил много лет с мыслью о том, что жена является его врагом. Поэтому на смертном одре он завещал власть регентскому совету при малолетнем короле. Именно совету, члены которого – приверженцы Ришелье и его политики. Анне позволено было стать членом этого совета с правом одного голоса, причем не решающего. Людовик был категорически против того, чтобы Анна Австрийская стала единоличным регентом. Кроме того, рядом с Анной все время толокся Гастон Орлеанский, а король хорошо знал своего младшего братишку и не забыл его мятежных устремлений к власти. Он верил, что регентский совет сможет контролировать вдову короля и его брата.

Людовик Тринадцатый умер 14 мая 1643 года, ровно через 33 года после убийства своего отца Генриха Четвертого. День в день. Вот ведь как бывает.

И напоследок еще несколько слов о многогранности человеческой личности вообще и о Людовике Тринадцатом в частности. Жестокий и не знающий угрызений совести, безжалостный даже к родственникам и близким друзьям, он до самозабвения любил музыку и танцы, с детства играл на музыкальных инструментах, пел, участвовал в балетных постановках. А в 1635 году взору придворных был представлен «Марлезонский балет», состоявший из 16 актов. Людовик написал к нему музыку, придумал сюжет, разработал эскизы костюмов и декораций, выступил в качестве хореографа, поставив все танцы, а также артиста, исполнив две небольшие роли. Безжалостный и бессовестный меломан… Вы наверняка легко вспомните целый ряд исторических фигур с похожими характеристиками. И вспомните, как их называли. Уж совершенно точно не марионетками.

И снова во Франции малолетний король при регентском правлении. Думаете, Анна смиренно приняла последнюю волю дорогого супруга? Еще чего! Через несколько дней после смерти Людовика Тринадцатого королева созвала парламент и дала понять: она готова положить конец бесправию депутатов, только дайте ей в руки власть. Это Ришелье был такой плохой, сосредоточил весь контроль в своих руках и заставил покойного монарха думать, что так и должно быть. А на самом деле это порочная практика, и она, Анна Австрийская, хотела бы все исправить, но ей мешает завещание мужа. Регентский совет будет продолжать политику Ришелье, в нем заседают сплошь ставленники кардинала, и ничего не изменится, если не дать регентство королеве-матери. «Я буду советоваться с парламентом и выполнять его рекомендации, только аннулируйте завещание и признайте меня регентом», – таков был смысл послания Анны.

И парламент купился. Он слишком долго бездействовал, им пренебрегали, с ним не считались. И он готов был на решительные меры, первой из которых стало аннулирование завещания Людовика Тринадцатого. Что ж, можно понять. Парламент ведь состоит из людей, которым не чуждо ничто человеческое, а мы хорошо помним, чем обернулось пренебрежение и унижение Людовика Тринадцатого в детстве. Молчал, терпел, сдерживался, а потом рвануло: убийство Кончини, высылка матери.

Получив регентство, королева тут же назначила Мазарини первым министром, а Мазарини, в свою очередь, добросовестно продолжал курс своего предшественника Ришелье по централизации власти и управления. Это звучит протокольно и сухо, а что же происходило на самом деле? Откуда брались недовольные? Что им не нравилось? Да все просто: любая централизация власти подразумевает, что у руководителей на местах полномочий становится все меньше и меньше. А полномочия, как известно, штука, так сказать, коррупциогенная: если в твоей власти принять то или иное решение, то велики возможности эти решения продавать за деньги. Чем меньше полномочий, тем меньше денег у земельного руководства, то есть у герцогов, графов и прочих титулованных особ. С одной стороны, уменьшение масштабов коррупции – это на благо любой стране, но с другой стороны, если все указания идут из центра и подлежат неукоснительному исполнению, то как быть с учетом местных особенностей? В общем, тут не все так просто, как кажется. При Людовике Тринадцатом дворяне ненавидели Ришелье за то, что первый министр планомерно отбирал у них власть и возможности. Когда его место занял Мазарини, многие поверили, что наступят улучшения. Мазарини – мягкий, обходительный, льстивый, не упорствует в своих мнениях и оценках и всегда готов их изменить.

Но мягкость была лишь видимостью, и ожидания обнадеженных оказались обманутыми. Очень скоро начало зреть недовольство самим первым министром и теми мерами, которые он продвигал. На войну нужны деньги, казна истощена, в парламент постоянно подаются бумаги о введении все новых и новых налогов. Причем эти налоги уже напоминали обычные поборы. Например, Мазарини придумал, что за право передать свою должность по наследству нужно «откатить» изрядную сумму в госбюджет. Парламент начал все чаще отклонять фискальные проекты, которые вносил кардинал.

И вот тут… Но отступим чуть-чуть назад. Еще жив король Людовик Тринадцатый, но Ришелье уже умер, и все, с кем первый министр в свое время плохо обошелся, стали возвращаться и группироваться вокруг королевы. Ведь Анна Австрийская и Ришелье – давние враги, так что отныне все эти люди могли рассчитывать на полную поддержку королевы. Поначалу так оно и было. Вернулась политическая интриганка герцогиня де Шеврез, вернулась ее мачеха Мария де Монбазон (папина вторая жена), вернулся герцог Вандомский с двумя сыновьями… А вы, поди, уже и забыли, кто это такие? Напоминаю: Сезар де Бурбон, герцог Вандомский, – это внебрачный сын Генриха Четвертого от Габриэль д’Эстре. Сыновья герцога – Людовик, герцог де Меркёр, и Франсуа, герцог де Бофор. Ну хоть про Франсуа-то вспомнили? Это тот молодой дворянин, которого некоторые историки прочат на роль возможного отца Людовика Четырнадцатого. К нему очень нежно относилась Анна Австрийская и доверила ему воспитание своих сыновей. И похоже, у Бофора были какие-то основания полагать, что он сможет получить в свои руки большую власть.

Целый ряд в прошлом опальных деятелей кружили рядом с королевой, предвкушая, как сейчас начнется расправа с теми, кто был предан Ришелье. Однако ничего почему-то не происходило. Мазарини правил, политический курс не менялся. Вернувшиеся поначалу этого не замечали, они ждали, что вот-вот прорвутся к власти, вели себя высокомерно и заносчиво, словно уже держали бога за бороду. Особенно воодушевились они, когда король умер и Анна стала полновластным регентом. Но в конце концов прозрели и спохватились. Их слишком долго не было при дворе, и они не сразу осознали, как сильно влияет Мазарини на королеву. А может, просто не догадывались, настолько дорог он ее женскому сердцу. Не говоря уж о том, что, по мнению ряда историков, овдовевшая королева и ее первый министр тайно вступили в брак.

Конфликт зрел и наливался соком. Молодой Бофор не справился с разочарованием, когда сообразил, насколько крепко королева связана со своим первым министром, и затеял заговор с целью свержения Мазарини. К Бофору примкнули те, кто рассчитывал на дружбу королевы и промахнулся: Вандомы, мадам де Монбазон (мачеха) и мадам де Шеврез (падчерица), герцог де Гиз, еще целый ряд влиятельных дворян (всего около 15 человек). Этот проект получил в истории название «Заговор высокомерных». Во главе стоял Франсуа де Бофор, но на самом деле Бофором руководила Мария де Монбазон, его тогдашняя любовница. Мазарини обо всем прознал и велел арестовать Бофора. Кружок вольнодумцев-террористов разгромили, участников сослали – кого куда, и врагов у Мазарини при дворе не осталось. Ну, во всяком случае, он так думал. И с легким сердцем продолжал руководить в избранном русле.

А малолетний король тем временем подрастал. Главным наставником был назначен, конечно же, Мазарини, который очень ответственно подошел к порученному делу и методично готовил Людовика Четырнадцатого к роли настоящего короля, вводил в курс политических проблем, обучал тонкостям дипломатии и военного дела, побуждал принимать участие в заседаниях Государственного совета. Пусть ребенок слушает и набирается ума.

К 1648 году терпение французов истощилось, они больше не желали, чтобы их страной правили «испанка и итальянец», начались разрозненные мятежи. В Париже объявились репрессированные в 1643 году и сбежавшие из мест ссылки «Высокомерные» и снова принялись мутить воду. Между прочим, свой штаб они организовали в доме той самой Марион Делорм. Мазарини снова арестовал и выслал Франсуа де Бофора, и вот тут парламент не выдержал. Да сколько ж можно, господа хорошие! Мало того что первый министр без конца истязает Францию все новыми податями, теперь он вообще уже берега потерял и позволяет себе обрушивать карающий меч на представителей высшего дворянства без суда и следствия! Бофор не просто какой-то там диссидент, он – родной внук великого короля Генриха Четвертого!

Может быть, французский парламент и не стал бы открыто оппозиционным, но уж больно не вовремя Мазарини взялся за расправу с недовольными. В Англии парламент захватил власть в свои руки и сверг короля Карла Первого, в Неаполитанском королевстве народ восстал против своего короля. А французы чем хуже? Как пишет А. Моруа, «подражание – это сильный довод в жизни нации, существует мода как на бунты, так и на убийства».

Мазарини сделал неверный шаг: он арестовал лидеров парламентской оппозиции. И ладно бы провернул все по-тихому, тогда наверняка обошлось бы. Но он решил устроить показательную порку, и по его указанию арест Рене де Бланмениля и Пьера Брусселя произвели на глазах у горожан. А Бруссель был любимцем публики, простой народ его боготворил за неприкрытую ненависть к Мазарини. Вы наверняка понимаете, чем все это обернулось. Двадцать шестого августа 1648 года десятки тысяч голосов закричали: «Свободу Брусселю!» и кинулись возводить баррикады. Началась Фронда. Вернее, та ее часть, которая длилась меньше года и получила название Парламентской Фронды. Но по сути это была настоящая гражданская война с войсками, осадами и стрельбой. Особенно опасно стало в начале 1649 года: 30 января в Англии отрубили голову Карлу Первому, и тут же Францию наводнили листовки с требованиями поступить точно так же по отношению к Анне Австрийской и ее дражайшему Мазарини. На помощь королеве на первом этапе Фронды пришел принц Конде, сын Генриха де Бурбон-Конде и прекрасной Шарлотты де Монморанси, которой не удалось сорок лет назад стать любовницей Генриха Четвертого.

В марте 1649 года парламент и правительство вроде бы договорились, мятежи стихли, все успокоилось. И тут, как назло, началась конфронтация принца Конде и кардинала Мазарини. Братьев-принцев Конде и Конти упекли в Венсенн, и за дело взялась их родная сестра Анна-Женевьева де Бурбон-Конде, герцогиня де Лонгвиль, которую поддерживал ее любовник Франсуа де Ларошфуко, политический деятель и писатель, автор таких известных сочинений, как «Максимы» и «Мемуары». Начался второй этап, который называют Фрондой принцев. Но название, конечно, довольно-таки условное, поскольку спустя какое-то время к принцам присоединился и парламент: они требовали освобождения Конде и других арестованных и отстранения Мазарини. К Фронде примкнул и Гастон Орлеанский, которого мятежный парламент вообще провозгласил правителем Франции. Его дочь Анна де Монпансье тоже не осталась в стороне. Она люто ненавидела Мазарини и винила его в том, что он помешал ей выйти замуж за овдовевшего императора Фердинанда Третьего. Мазарини ли помешал на самом деле или кто-то другой – но герцогиня Монпансье была в первых рядах тех, кто намеревался разделаться с кардиналом.

Королева как ни тянула – вынуждена была уступить, тем более народ продолжал митинговать против ее первого министра. Мазарини покинул Францию, принцев Конде и Конти освободили, и они включились в борьбу. Через короткое время фрондёры начали ссориться между собой, ну, это дело обычное. Спустя полгода Мазарини вернулся с войсками и вместе с королевой принялся утихомиривать мятежи. Борьба шла упорная, Конде рвался к власти, но в итоге все закончилось тем, что королевская семья в 1652 году с триумфом вернулась в Париж. Мазарини уехал якобы в добровольное изгнание, все успокоились, ибо главная цель – устранение первого министра – казалась достигнутой, основная масса фрондёров-аристократов ушла от Конде. С лидерами Фронды принцев Анна Австрийская быстро разобралась: кого сослала, кого амнистировала. Парламент вел себя тихо, был послушным и утвердил все законопроекты, которые раньше отказывался принимать и которые послужили предлогом для первой, Парламентской, фронды. Это была полная и безоговорочная победа абсолютизма.

Мазарини вернулся довольно скоро. И все пошло по-прежнему.

Как видим, детство у маленького Людовика Четырнадцатого протекало отнюдь не безоблачно. Первая Фронда началась, когда пареньку было уже 10 лет, то есть он прекрасно осознавал всю опасность происходящего. Более того, в какой-то момент разъяренная толпа парижан ворвалась в Пале-Рояль, где в то время находилась королевская семья, и потребовала предъявить народу короля, поскольку пронесся слух, что Людовика хотят вывезти из Парижа и спрятать. Да, Фронда в конечном итоге провалилась, но уроки из нее король извлек. Главный из этих уроков состоял в понимании простой зависимости: если тот, кто обладает большой властью, вдруг становится непопулярным в народе, это может привести к тому, что по коридорам дворца будет гулять чернь. Когда Людовик с матерью и братом Филиппом вернулся в 1652 году в притихший Париж, ему было 14 лет, и он твердо знал, что будет править сам. Один. Без всяких первых министров. А парламент пусть занимается исключительно судебными вопросами и не лезет ни в политику, ни в финансы. Нет, юный король вовсе не собирался отстранять Мазарини, которого нежно любил с ранних лет. Кардинал всегда был рядом, сколько Людовик себя помнил, он фактически заменил отца. Пусть Мазарини будет. Пусть думает, что он – важная персона. В конце концов, Фронда была направлена именно против кардинала, и тот факт, что он по-прежнему находится рядом с королем, совершенно однозначно свидетельствует: король победил, фрондёры проиграли и больше не представляют для власти ни малейшей опасности. Разве можно пожертвовать символом собственного успеха и убрать его с глаз долой? Да ни за что!

Если Людовик-король собирался стать истинным самодержцем, то Людовик-юноша был самым обыкновенным парнем, познающим различные сладкие соблазны. В отличие от своего сдержанного и целомудренного отца, Луи вовсю развлекался с фрейлинами и служанками, танцевал в балетах и ни в чем себе не отказывал. Мазарини выписал из Италии своих племянниц, молоденьких девиц числом семь. Ги Бретон пишет, что все они как на подбор были страшненькими, чернявыми, с желтой кожей, маленькими и худыми. В. Холт, наоборот, утверждает, что племянницы Мазарини, все без исключения, были чернокудрыми черноглазыми красавицами. И кому верить? Сначала Людовик увлекся Олимпией Манчини, потом не на шутку влюбился в ее сестренку Марию Манчини. Тут все уже было серьезно, Людовик хотел жениться на Марии, но Мазарини… Да, он мог согласиться, уговорить Анну Австрийскую и стать дядей королевы. Чем плохо? Но в интересах Франции требовался совсем другой брак: испанский вопрос нуждался в полном и окончательном урегулировании, так что в качестве невесты короля рассматривалась испанская инфанта Марии Терезии. Мать Мария Терезия Елизавета Французская – родная сестра Людовика Тринадцатого. Отец Марии Терезии, король Филипп Четвертый, – родной брат Анны Австрийской. Куда ни кинь – всюду клин, невеста приходится жениху двоюродной сестрой со всех сторон. И как не побоялись-то?! Ничему история королей не учит. Уж сколько проблем было у рода Валуа из-за близкородственных браков – теперь и Бурбоны туда же.

Не сказать чтобы испанская сторона с восторгом отнеслась к перспективе снова породниться с французской короной. Король Филипп медлил и прикидывал, какой жених выгоднее. Его можно понять: первая жена, Елизавета Французская, умерла, сыновей нет (из девяти рожденных Елизаветой детей к 1660 году восемь скончались), есть только дочь Мария Терезия. Имеется и вторая жена, и даже маленький сыночек Фелипе Просперо, но он такой слабенький, болезненный, страдает припадками… А ну как не выживет? Если Фелипе Просперо умрет, а другой сын так и не появится, то после смерти Филиппа Четвертого испанская корона перейдет к дочери от первого брака, а ее муж автоматом станет королем Испании. Поэтому к выбору зятя нужно подходить чрезвычайно ответственно. Чтобы поторопить переборчивого испанца, Мазарини пошел на хитрость и сделал вид, что Франция ведет переговоры о королевском браке с Савойским домом. Узнав, что Людовик Четырнадцатый встречался с принцессой Савойской и стороны о чем-то договаривались, испанцы решились и дали согласие на брак инфанты. Людовик и Мария-Терезия поженились в 1660 году. Молодая жена была белокурой и хорошенькой, и Людовик, хотя и не влюбился в нее, но довольно скоро перестал страдать по Марии Манчини.

Девятого марта 1661 года умер Джулио Мазарини. Первого ноября того же года у Людовика и Марии Терезии родился сын, дофин Людовик. Самому Людовику Четырнадцатому 23 года, он здоров и полон сил, у него есть наследник. И больше нет рядом «отчима» Мазарини. Все. Теперь он – полновластный хозяин в своей стране, и никто ему не указ. Правда, пока еще на сцене активничает матушка, Анна Австрийская, к которой король привязан и которую безмерно уважает. Но в 1666 году королева-мать скончалась от рака молочной железы. Отныне никакие моральные авторитеты Людовика не сдерживали.

Когда мы слышим слова «Король-Солнце», то поневоле представляем себе эдакого видного красавца с золотыми кудрями и большими ясными глазами. На самом деле Людовик Четырнадцатый был, как утверждают исследователи, весьма и весьма невзрачен. Невеликий росточком (всего 1 м 59 см), он рано облысел вследствие длительного лечения солями тяжелых металлов, которое широко практиковалось в те времена. Чтобы скрыть недостаток роста и волос, Людовик ввел в моду огромные высокие парики и туфли на каблуках. Тот факт, что он не знал отказа у женщин, ни о чем не говорит: ни о красоте короля, ни об обаянии. Попробуй-ка откажи… Да и зачем отказывать, если можно согласиться и получить массу приятных бонусов? Например, герцогиня де Монпансье, дочь Гастона Орлеанского, очень хотела выйти замуж за Людовика, который был на 11 лет младше и приходился ей двоюродным братом. И никто не думал, что Великая Мадемуазель (так называли герцогиню) питает к королю романтические чувства. Делить постель с королем означает делать карьеру, не более того, поэтому внешние данные кавалера никакой роли не играют. Однако справедливости ради скажем, что Людовик был очень приятным в обращении, безупречно вежливым, галантным и обаятельным, умел внимательно и заинтересованно слушать собеседников и демонстрировал невероятную пунктуальность. Утверждение «точность – вежливость королей» – это как раз о нем.

Рассказывая о Людовике Четырнадцатом, было бы неправильным обойти молчанием ситуацию в Англии. Просто потому, что у короля был роман с Генриеттой Английской.

Вы помните, что в 1625 году самая младшая сестричка Людовика Тринадцатого Генриетта-Мария отбыла в Англию, чтобы стать супругой короля Карла Первого. Потом в Англии случился парламентский переворот, королю пришлось сражаться за свое право сидеть на троне, победить он не сумел и оказался в руках войска Оливера Кромвеля. Генриетта-Мария вынуждена была перебраться с младшими детьми во Францию, оставаться в Англии было опасно: королева – католичка, ее и без того англичане не любили, а теперь к власти пришли пуритане, радикальные протестанты. Самый младший ребенок, принцесса Генриетта, родилась в 1644 году и с двухлетнего возраста жила во Франции. В 1649 году Карлу Первому отрубили голову прямо в Уайтхолле, даже на лужайку Тауэра не вывели, как положено. С этого момента старший сын Генриетты-Марии (и, соответственно, старший брат маленькой Генриетты) Чарльз стал английским королем в изгнании. Он жил во Фландрии у своей сестры, которая вышла замуж за штатгальтера Нидерландов Вильгельма Оранского, и не знал, доведется ли ему вернуться на английский трон и стать королем Карлом Вторым или так и придется прозябать до конца своих дней.

Когда Людовик Четырнадцатый стал совершеннолетним, Генриетта-Мария подумала, что неплохо было бы выдать за него маленькую Генриетту. Двоюродная сестричка королевских кровей – поди плохо? Однако Анна Австрийская дала понять, что для ее сына дочь свергнутого и обезглавленного короля не годится. Но поскольку Генриетта-Мария все-таки родня, то так уж и быть, позволим малышке Генриетте выйти замуж за принца Филиппа, или, как с недавнего времени стали называть младшего брата короля, Месье.

Это человек, личность которого настолько обросла слухами и сплетнями, что сегодня трудно отделить правду от вымыслов. В 1660 году умер Гастон Орлеанский, дядя короля Людовика, титул освободился, и его по праву передали младшему брату монарха. Новым герцогом Орлеанским стал принц Филипп, который до того момента именовался герцогом Анжуйским. Высокий, хорошо сложенный и необыкновенно гибкий, он был сильным и спортивным, проявив себя отличным воином. В политике ничем себя не запятнал, ибо в ту самую политику его просто не пускали, да он и не особо рвался. Если раньше Филипп был следующим в очереди за короной, то после рождения у Людовика здорового сынишки стало понятно, что престолонаследие худо-бедно обеспечено и от герцога Анжуйского можно отстать, не требуя, чтобы он демонстрировал качества достойного преемника. Пусть живет, как ему нравится. Пересуды и толки сконцентрировались вокруг личной жизни Филиппа, который в равной мере любил всех людей независимо от их пола. Разговоры об определенного рода предпочтениях имели веские основания, и имена этих «предпочтений» хорошо известны. Но известно также и то, что в двух браках у него родилось семеро детей, из которых только один был мертворожденным. О таких людях, как Филипп Анжуйский (впоследствии Орлеанский), всегда ходит много слухов. Людовик своеобразным развлечениям младшего братишки не препятствовал, он любил Филиппа и все ему прощал.

Но вернемся к королю Людовику и его отношениям с двоюродной сестричкой Генриеттой, которая стала женой Филиппа. По версии одних авторов, то была высокодуховная платоническая любовь, по мнению других – настоящий роман со всеми сопутствующими элементами. Каждый из супругов устраивал свою личную жизнь по собственному вкусу, не забывая о продолжении рода. За девять лет брака Генриетта рожала то ли четыре раза, то ли даже пять, поэтому вряд ли у нас есть основания упрекать принца Филиппа в невнимании к жене.

Считается, что фаворитка по имени Луиза-Франсуаза де ла Бом ле Блан появилась у короля именно для того, чтобы прекратить сплетни о романе монарха с женой собственного младшего брата. Якобы Генриетта лично выбрала девушку из числа своих фрейлин, дабы отвести подозрения от себя самой. Причем выбирала так, чтобы наверняка: худенькую, бледненькую, к тому же прихрамывающую (последствия неудачного падения с лошади). В те времена красивыми считались дамы пухленькие и пышущие здоровьем, а Луиза, по оценке герцогини Орлеанской, выглядела заморышем и ни в коем случае не могла составить ей конкуренцию. Король согласился, начал демонстративно оказывать молоденькой наивной фрейлине знаки внимания и не заметил, как влюбился. Луиза была умна, образованна, бескорыстна и обладала мягким покладистым характером. Такую девушку кто угодно полюбит, даже если она будет настоящей уродиной. А уродиной она не была, совсем даже наоборот.

Девушка любила короля глубоко и искренне, родила от него пятерых детей, была объявлена официальной фавориткой и получила титул герцогини де ла Вальер. Те, кто читал романы А. Дюма, легко ее вспомнят. Своего положения Луиза де ла Вальер ужасно стеснялась и стыдилась того, что весь двор знал о ее любовной связи с Людовиком. Идиллия длилась несколько лет, двоих переживших младенчество детей король узаконил, а потом, как и положено великим королям, начал остывать и переключаться на других не менее прелестных и умных дам. Да и королева Мария Терезия требовала внимания, которым Людовик ее, похоже, не обделял: за годы романа с Луизой законная жена рожала три раза.

Охлаждение короля Луиза де ла Вальер переносила тяжело, все ждала чего-то, надеялась, в то время как Людовик уже не скрывал своего пренебрежения, игнорировал бывшую любовницу и вынуждал ее поддерживать дружеские отношения со своей новой пассией. Так длилось несколько лет, до тех пор, пока новая дама сердца не родила королю уже пятого внебрачного ребенка. Поняв, что все действительно закончилось, Луиза тихо отошла в сторону и удалилась в монастырь. А новой королевской фавориткой стала Франсуаза-Атенаис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан. И Луиза, и Франсуаза были фрейлинами Генриетты Стюарт, герцогини Орлеанской. На этом сходство заканчивалось. Луизу король получил невинной девицей, мадам де Монтеспан была замужем и имела двоих детей. Луиза была тихой и скромной, Франсуаза – яркой, остроумной, старающейся привлечь к себе внимание. Луиза испытывала неловкость от того, что все знали о ее положении, маркиза же не стеснялась ничего, даже скандалов, которые устраивал при дворе ее ревнивый муж. Луиза верила в силу любви, Франсуаза была куда циничнее и прибегала к помощи ворожбы и колдовства, поскольку в настоящую любовь не верила и считала ее чем-то быстро проходящим. Для того чтобы удержаться возле монаршего тела, все средства хороши! (Вспоминаем романы Анны и Сержа Голон об Анжелике – маркизе ангелов, а также экранизации этих романов: в них и мадам де Монтеспан, и черные мессы, и всеразличные ядовитые штучки).

Маркиза де Монтеспан удерживалась на своей позиции десять лет, родила от Людовика семерых детей, но в 1677 году все рухнуло. Разгорелся скандал с делом о ядах, к ответственности привлекли некую Катрин Монвуазен, которая продавала всякие приворотные зелья и отравляющие вещества женам королевских придворных. Учредили особый трибунал, начали следствие, выяснилось, что среди клиентов Монвуазен была и родственница маркизы де Монтеспан, и служанка самой маркизы. Вину или какую-то причастность Франсуазы доказать не смогли, но поговаривали, что она давала королю афродизиаки, приобретенные у колдуньи, а также заказывала и оплачивала черную мессу с целью отвратить Людовика от всех женщин и заставить любить до гробовой доски только ее, маркизу. Под пытками Катрин Монвуазен много чего интересного рассказала про тайные стороны жизни высших дворянских семей, поэтому протоколы допросов строго засекретили, а саму колдунью сожгли на костре в 1680 году.

Пока шел процесс (а дело это долгое, сами понимаете), король успел увлечься Марией-Анжеликой де Скорай де Руссиль. Да и немудрено: маркиза после девяти беременностей (две от мужа и семь от короля) сильно располнела, фигура испортилась, ей уже катило к сорока годам, а Анжелике всего 17 лет, она юна и свежа. Людовик долго не тянул, через несколько месяцев объявил ее официальной королевской фавориткой, и мадам маркиза поняла, что получила отставку. В том же году Анжелика родила от короля мертвого ребенка, тяжело болела и не оправилась. Людовику больная любовница была не нужна, и он дал ей титул герцогини де Фонтанж, что по тогдашнему этикету означало «пожалуйте на выход, на почетную пенсию». Вскоре брошенная больная женщина умерла. Шел 1681 год, еще свежи в памяти подробности суда над Катрин Монвуазен и ее казнь на костре. Немудрено, что немедленно пошли разговоры, мол, это маркиза де Монтеспан отравила соперницу. Поверил Людовик этим разговорам или нет, подозревал ли он свою многолетнюю любовницу в том, что она способна на убийство, – с точностью никто сказать не может. Но все видели, что юная Анжелика еще будучи беременной все время чем-то хворала, и когда в 1679 году случились преждевременные роды и на свет появился мертвый ребенок, этот факт тоже попал в материалы следствия. А уж после смерти молодой женщины король окончательно отвернулся от мадам де Монтеспан.

Что это я все про фавориток рассказываю… У короля, между прочим, законная супруга имеется. Милая, застенчивая и добрая дама, родная племянница вдовствующей королевы Анны Австрийской, она очень любила есть сласти, играть в карты и предпочитала общество своих испанских фрейлин. Конечно, ей было неприятно, что у мужа есть любовницы. А кому это было бы приятно? Но Мария Терезия вела себя сдержанно, не скандалила, только попросила Людовика дать ей обещание перестать после 30-летия ходить налево. Он пообещал, само собой. Но выполнил лишь в 1680 году, когда ему было уже за сорок и он дал отставку Анжелике де Фонтанж.

Мария Терезия очень хотела подарить Людовику многочисленное потомство. К каждой своей беременности (а их было шесть) относилась крайне ответственно, передвигалась только в паланкине, чтобы не спровоцировать выкидыш. В известном смысле это давало результат, выкидышей не было, все беременности благополучно донашивались, а вот детки… Не выживали. С первенцем, дофином Людовиком, все в порядке, но остальные умирали. Дольше всех прожила дочь Мария Тереза, целых пять лет. Ну а что вы хотите при таком инбридинге?

Когда Луиза де ла Вальер в 1674 году пришла к королеве и попросила у нее прощения, прежде чем удалиться в монастырь, Мария Терезия проявила великодушие и доброжелательность, простила мужнину брошенную любовницу, а впоследствии даже навещала ее в обители. К Луизе у королевы претензий не было, ведь фаворитка вела себя вежливо и почтительно. А вот маркизу де Монтеспан Мария Терезия терпеть не могла за ее заносчивость и наглость.

После истории с ядами и разрыва с двумя фаворитками в 1680 году король стал более внимателен к супруге, но счастье королевы длилось, к сожалению, недолго: у нее обнаружили опухоль, лечение не помогало, самочувствие ухудшалось, и 30 июля 1683 года Мария Терезия Испанская скончалась.

Дофин Людовик стал уже взрослым, в 1680 году его женили на баварской принцессе, и в 1682 году у Людовика Четырнадцатого и Марии Терезии появился первый внук. Так что последние три года жизни королева, несмотря на ухудшающееся здоровье, провела в радостных семейных заботах. Отношения с королем наладились, сын женился, внучок родился. Это ли не счастье!

А почему, собственно говоря, король вдруг обратил свой светлый лик в сторону законной супруги? Неужели фаворитки надоели? Или мужская сила иссякла? Так вроде рано еще, Людовику всего-то чуть за 40, самый расцвет.

И тут мы приступаем к рассказу о Франсуазе д’Обинье. Это именно она сумела донести до сознания Людовика мысль о том, что к жене нужно относиться с любовью, уважением и вниманием. Законная супруга – человек, союз с которым освящен Господом, а любовницы – всего лишь пыль под ногами: идти вперед вроде и не мешают, а грязищи от них – не отмоешься.

Кто же такая эта Франсуаза? Она родилась в 1635 году, то есть была на 3 года старше Людовика. Получила строгое протестантское воспитание, ее родители были убежденными гугенотами. В 10 лет девочка потеряла отца, им с матерью пришлось жить на попечении родственников, а родственники эти принадлежали к разным конфессиям. Одна тетка Франсуазы была кальвинисткой, зато другая – католичкой, и вот эта вторая тетушка проявила недюжинную настойчивость в деле обращения племянницы: отдала ее в монастырь урсулинок и давила на девочку и ее мать до тех пор, пока те не сдались. В итоге Франсуаза прошла крещение по католическому обряду. Когда Франсуазе было 15 лет, умерла ее мать и опекуншей стала тетка-католичка. Через два года девушку выдали замуж. Разумеется, ее мнения никто не спрашивал. Поль Скаррон был на 25 лет старше юной жены. Бывший священник, он из-за тяжелой болезни вынужден был в 28 лет оставить служение и превратиться в разбитого параличом мирянина. С той поры его занятием стала литература: он писал стихи и памфлеты, искрящиеся язвительным остроумием. Денег на этом, конечно, много не заработаешь, но помогали меценаты, да и пенсия какая-никакая выплачивалась. Поскольку Скаррону покровительствовала сама Анна Австрийская, то пенсию ему выхлопотали вполне приличную. Однако в 1649 году черт дернул его написать памфлет против Мазарини, и с благорасположением королевы-регента было покончено. Даже пенсию отняли. Пришлось пробавляться написанными за гонорар стихами-посвящениями. Вот за такого человека и отдали замуж бесприданницу Франсуазу д’Обинье.

Думаете, девушка в этом браке страдала? Да ни капельки! Она трогательно и самоотверженно ухаживала за калекой-мужем и наслаждалась общением и с ним самим, и с гостями, посещавшими открытый Скарроном литературный салон. Этот салон Франсуаза создавала вместе с Полем и на протяжении восьми лет принимала в нем писателей, поэтов, драматургов и вольнодумцев. Восемь лет, прожитых с Полем Скарроном, Франсуаза впоследствии называла самыми счастливыми годами своей жизни.

В 1660 году Скаррон умер. Франсуаза влачила жалкое в финансовом смысле существование, но вдруг в 1669 году маркиза де Монтеспан пригласила ее на должность воспитательницы своих незаконнорожденных детей (читай – королевских отпрысков). Один ребенок уже имелся, но мадам не сомневалась, что деток от монарха будет много.

От таких предложений не отказываются, и Франсуаза со свойственной ей добросовестностью принялась за работу. Лучшего выбора королевская фаворитка сделать не смогла бы. Восемь лет ухода за тяжелобольным супругом приучили Франсуазу быть терпеливой и снисходительной, ведь мы хорошо знаем, какими капризными и совершенно несносными бывают больные люди. Восемь лет общения с талантливым человеком, не утратившим остроты ума и оптимизма, несмотря на страшный недуг, заставили ее понять ценность внутреннего содержания личности и осознать невысокую стоимость физического наслаждения. Восемь лет вращения в кругу деятелей искусства – посетителей салона и бесед с ними отточили ум молодой женщины и повысили ее образованность.

В момент вступления Франсуазы в должность у мадам де Монтеспан только-только родился первый ребенок от Людовика Четырнадцатого. Об этом ребенке мало что известно, исследователи даже не могут сойтись во мнении по поводу его пола, но прожил он всего три года. В 1670 году родился второй ребенок, в 1672-м – третий… Король оценил старания воспитательницы своих бастардов, ее отношение к детям, незаурядный педагогический талант, высокий интеллект и обширные познания в самых разных областях. Он искренне любил всех своих отпрысков, и отношение Франсуазы к малышам глубоко трогало монарха. В 1675 году Людовик подарил воспитательнице титул маркизы де Ментенон и целое имение.

Они стали друзьями – король, единовластно правящий сильной прекрасной страной, любитель женщин, роскоши и веселых праздников, и скромная вдова, воспитательница его внебрачных детей. Они вели долгие беседы о религии, о смысле жизни, о строительстве, об ответственности…

Теперь вы понимаете, как так вышло, что после многих лет демонстративных супружеских измен Людовик Четырнадцатый наконец вспомнил о том, что у него есть обязанности перед законной женой, которые заключаются не просто в регулярных посещениях ее спальни, но и в чисто человеческой близости. Он не только король, он – муж, отец, а потом и дед.

В 1683 году королева Мария Терезия скончалась, и мадам де Ментенон стала самым близким человеком для короля. Через два с небольшим месяца после смерти королевы Людовик сочетался с Франсуазой де Ментенон морганатическим браком.

Можно считать, что в середине 1680-х годов заканчивался первый, «блестящий» этап правления Людовика Четырнадцатого. В багаже монарха – сын и внук, то есть о престолонаследии можно не беспокоиться. Охотничий дворец в Версале, который когда-то построил Людовик Тринадцатый, переделан в роскошную королевскую резиденцию, где теперь постоянно пребывает двор. Жить в Версале – удовольствие крайне дорогое, но если ты живешь в другом месте, то ты либо фрондёр, либо пребываешь в опале. Вот и выбирай. Король хотел держать высшее дворянство при себе, поближе, и завлекал нужных людей подачками, привилегиями и пенсиями, а когда те оказывались в Версале, то попадали в ловушку зависимости от Людовика: представительские расходы и траты на достойное существование настолько велики, что приходилось прогибаться перед королем, заискивать и кланяться.

Культура и в особенности литература поставлены под жесткий контроль: введена цензура, число типографщиков и книготорговцев ограничено специальными квотами; Жан-Батисту Кольберу, генеральному контролеру финансов Франции, дано поручение «организовать поощрение представителей литературы, искусств и науки и использовать их для прославления абсолютизма». Разумеется, за верное служение делу возвеличивания монарха полагались пышные пироги в виде щедрых пенсий, которые выплачивались самым-самым, например, Расину, Мольеру, Корнелю (всего в списке «пенсионеров» от искусства числилось около 25 имен, в том числе и музыкант-виртуоз Люлли).

В стране больше не существовало никакой силы или власти, кроме самого Людовика Четырнадцатого, а любая ссылка на закон или какое-то там право считалась преступлением. Так утверждает мемуарист Сен-Симон, я ничего не придумываю. (И почему мне в голову все время лезут странные аналогии? Наверное, это потому, что я всего лишь слабая глупая женщина, и нечего мне даже пытаться разбираться в политике.)

На военном и внешнеполитическом поприще тоже все в полном порядке, армия многочисленна и прекрасно организована, французская дипломатия рулит во всей Европе.

Под влиянием Франсуазы де Ментенон король наконец угомонился. Праздники устраивались все реже, роскоши и блеска становилось все меньше, многоцветие нарядов и сверкание драгоценностей сменилось серым и черным цветами. И, разумеется, больше никаких любовниц. Жизнь при дворе становилась скучной, Версаль больше не был законодателем мод. Вместо балов и карнавалов – мессы, а из всех развлечений король оставил себе только охоту. О веротерпимости решено было забыть: Нантский эдикт 1598 года, принятый при Генрихе Четвертом, отменили. Разумеется, произошло это не вдруг, Людовик шел к установлению единой религии постепенно, годами, следуя принципу: ничего нового не разрешать, а имеющееся постепенно сокращать. Так и дошло до полной отмены вольности и запрета протестантизма. Межконфессиональные браки заключать нельзя, выехать из страны гугеноты не могут, хочешь жить – принимай католическую веру, и будет тебе счастье.

Нет, на политику в полном смысле слова мадам де Ментенон не влияла. Разве позволил бы Король-Солнце кому-то принимать решения! Но Людовик постоянно советовался с ней по всем вопросам, подолгу обсуждал нюансы. К концу жизни короля, когда он уже состарился, болел и слабел, доступ к правителю осуществлялся через Франсуазу: она выслушивала проблему и решала, нужно ли выносить ее на обсуждение к королю или можно перепоручить какому-нибудь министру. Кстати, заметьте: мадам Ментенон была старше Людовика на три года и при этом к соответствующему возрасту не ослабела и не состарилась. Да, Людовик никому не позволял руководить собой, но все-таки влияние второй супруги на его мировоззрение нельзя не заметить. Он стал куда более целомудренным и серьезным.

Что ж, вернемся к семье короля. Сынок Людовик, получивший именование «Великий Дофин», овдовел после десяти лет супружества, в котором родились три сына. Был он добродушным толстяком, более или менее хранил верность жене, а после ее смерти пустился во все тяжкие, беспрестанно менял подружек, потом женился морганатическим браком на одной из них, Мари Эмилии Жюли де Шоэн. Да еще и тремя внебрачными детьми обзавелся. При этом отношения пара узаконила в 1694 году, а внебрачные дети родились у Великого Дофина в 1694, 1695 и 1697 годах. В задачке спрашивается: а для чего надо было жениться, если ты собрался продолжать гулять? В общем, какой-то несерьезный товарищ был этот Дофин, хоть и Великий.

В апреле 1711 года Людовик Великий Дофин умер от оспы. Ну ничего, у Людовика Четырнадцатого остались три внука – сыновья Великого Дофина, есть кому передать трон. Давайте посмотрим на этих потомков повнимательнее.

Старший внук Людовик, герцог Бургундский, родился 16 августа 1682 года, в 20 лет был введен дедушкой в состав Государственного совета, имел все задатки политика, поддерживал идеи просвещенного абсолютизма, даже создал собственный кружок, состоявший из тех, кто разделял стремление ограничить власть короля и вывести на первый план родовитое дворянство. Женили внука Людовика в 15 лет на Марии Аделаиде Савойской, которая была еще моложе, ей едва 12 лет исполнилось. После смерти отца, Великого Дофина, Людовик Бургундский стал наследником престола, вторым дофином.

В 1704 году у супругов родился первый ребенок, мальчик, но не дожил и до годика. Назвали его… В общем, чтобы вы не запутались окончательно, лучше сами сообразите, каким именем. Тем же, какое носили отец, дедушка и прадедушка. Но дальше будет еще труднее. Потому что в 1707 году у Луи Бургундского и Марии Аделаиды родился второй сын, которого тоже назвали Людовиком. Бывает. Через три года на свет появился еще один мальчик. И его зачем-то нарекли точно так же. Ну ладно, новорожденные зачастую получают те же имена, которые были у их умерших братьев или сестер, мы такое уже не раз наблюдали. Но давать одинаковые имена двум живым сыновьям?

Только-только Людовик Четырнадцатый похоронил сына – новая беда: меньше чем через год, в феврале 1712 года, умерли с разницей в шесть дней Мария Аделаида и ее муж, старший внук короля Людовик Бургундский. Оба от кори. Их сын, старший правнук короля, тот Людовик, который родился в 1707 году, стал третьим дофином. Еще через 19 дней третий дофин тоже скончался.

Четвертым дофином стал младший правнук Людовик Анжуйский, родившийся в 1710 году. Но вот вопрос: надолго ли? Если на семью свалилось столько несчастий, то не наказание ли это божье? Может, малыш тоже долго не проживет?

Второй сын Великого Дофина (соответственно, второй внук Людовика Четырнадцатого) из расклада выпадал. Помните историю женитьбы короля на испанской инфанте и колебания ее папаши Филиппа Четвертого? Так вот, тот сыночек Фелипе Просперо действительно умер в раннем возрасте, но родился еще один сын, Карл, который и унаследовал испанскую корону. Однако у самого Карла Второго Испанского детей не было. Совсем никаких. И он завещал испанский трон своему родственнику (внуку единокровной сестры) Филиппу, сыну Великого Дофина и внуку Людовика Четырнадцатого и Марии Терезии. Филипп, таким образом, стал в 1700 году королем Испании. Правда, под нажимом европейских монархов ему пришлось отказаться от прав на французский престол для себя и своих потомков. Так что в решении вопросов престолонаследия во Франции этот персонаж не участвовал, хотя был уже давно женат и имел детей.

Третий сын Великого Дофина, Карл Беррийский, родился в 1686 году, в 1710 году женился на своей троюродной сестре, в 1711 году похоронил новорожденную дочь, других детей на тот момент пока не имел.

Таким образом, в распоряжении «наследодателя» Людовика Четырнадцатого оказалось всего две фигуры: младший правнук Людовик и младший внук Карл. Преимущественное право принадлежало именно правнуку, поскольку он происходил от старшего внука.

Но на этом беды не закончились. Четвертого мая 1714 года Карл Беррийский неудачно упал с лошади и умер. Вся надежда только на то, что малыш Людовик не подведет и переживет опасный период детской смертности.

Положение не сказать чтобы критическое, но крайне ненадежное. И мудрая мадам де Ментенон поддержала короля Людовика, когда тот решился нарушить вековые основы престолонаследия. В июле 1714 года Людовик издал распоряжение: если больше не останется принцев королевской крови, к наследованию французской короны допускаются сыновья, рожденные от его связи с маркизой де Монтеспан. Спустя месяц, в августе, король составил завещание, в котором расписал правила регентства для своего правнука, маленького Людовика Анжуйского.

После этого Людовик Четырнадцатый прожил еще год. Он скончался 1 сентября 1715 года от гангрены: упал с лошади во время охоты (уже не смешно!), сильно повредил ногу, врачи предложили ампутацию, но король счел это ниже своего достоинства. Болезнь сгубила Короля-Солнце меньше чем за месяц.

Он правил Францией 72 года.

И снова у Франции малолетний король. Только на этот раз без любящей и заботливой мамы. Все-таки мама, даже если очень любит власть, старается руководить так, чтобы обеспечить сыночку относительно стабильное и спокойное правление. А вот когда регент – не матушка, то…

Так кто же у нас регент? Пока жив был Карл Беррийский, младший внук Людовика Четырнадцатого, предполагалось, что регентом при маленьком племяннике будет именно он. После его неожиданной кончины в 1714 году старый король назначил будущим регентом Филиппа Второго Орлеанского, сына своего младшего брата Филиппа, которого называли Месье. Филипп Первый, как вы уже знаете, был женат на Генриетте Стюарт, дочери казненного английского короля. После смерти Генриетты Месье через год с небольшим женился на Елизавете Шарлотте Пфальцской. В этом браке в 1674 году и родился мальчик Филипп, который после смерти отца стал следующим герцогом Орлеанским.

Если Месье проявлял равнодушие к политической карьере, то о его сыне этого сказать никак нельзя. Он был чрезвычайно честолюбив и ужасно расстраивался из-за того, что «Орлеанские» всегда на втором месте. Но женщин и всеразличные увеселительные забавы Филипп очень любил. В 17 лет он женился на своей двоюродной сестричке – внебрачной дочери Людовика Четырнадцатого и маркизы де Монтеспан, в связи с чем стал королю не только племянником, но и зятем. Ему повезло: несмотря на достаточно близкое родство с супругой, все семеро рожденных в этом браке детей выжили и стали взрослыми (один сын и шесть дочерей).

Умный и способный от природы, Филипп Второй Орлеанский, увы, не превратился в знающего и образованного человека: его наставник аббат Дюбуа стал мальчику близким другом, но оказался неважным гувернером. Если Людовик Четырнадцатый был трудолюбив и проводил в рабочем кабинете целые дни с раннего утра до глубокой ночи, то регент Филипп Орлеанский отличался заметной леностью, сильно не утруждался, к работе приступал попозже, а после пяти вечера предавался исключительно удовольствиям.

Людовик Четырнадцатый не обольщался насчет личностных характеристик своего племянника и вообще не любил его, поэтому постарался сделать так, чтобы Филипп не слишком сильно влиял на будущего короля Людовика Пятнадцатого. Во-первых, старый король в завещании не предоставил Орлеанцу полного регентства. Для управления страной должен быть создан регентский совет, состоящий из 14 человек, а Филипп Орлеанский займет всего лишь кресло председателя. При этом Людовик Четырнадцатый подстраховался: назначил членом регентского совета своего самого любимого сына от мадам де Монтеспан Луи-Огюста де Бурбона, герцога дю Мэна, и как минимум семерых его верных сторонников. Поскольку все решения совета должны приниматься большинством голосов, надежный и умный дю Мэн и его люди всегда смогут обеспечить прохождение «правильного» решения. Во-вторых, король назначил трех человек, которым мог доверять, на позиции опекуна, гувернера и воспитателя для маленького правнука. Опекуном стал все тот же герцог дю Мэн, гувернером – герцог Вийерой (Вильруа), а воспитателем – епископ де Флёри.

Вийерой, конечно, очень старался как можно раньше привить малышу знания и умения, необходимые монарху, и с самых ранних лет заставлял Людовика постоянно участвовать в протокольных мероприятиях. Герцог был уже весьма немолод (в год смерти Людовика Четырнадцатого Вийерою было за 70) и, похоже, полностью утратил представление об особенностях детской психики. Нежный, робкий и застенчивый мальчик, в столь раннем возрасте потерявший обоих родителей, оказался лишен обычных для ребенка игр и общения с товарищами-ровесниками и в то же время осознал две вещи: управление страной – это важно и ответственно; управление страной – это невыносимо скучно и муторно. Он серьезно относился к своим обязанностям, понимая, что так надо, и при этом делался все более грустным и меланхоличным. В результате с годами у Людовика сформировался страх перед большим скоплением людей, он с трудом переносил официальные мероприятия и ужасно мучился, когда нужно было говорить на публику. Природная робость и застенчивость превратились в полное нежелание устного общения, что и выразилось в двух особенностях поведения короля. Первая: он стал чрезвычайно закрытым, ничего никому не рассказывал ни о своих суждениях, ни о своих намерениях, а просто выдавал решения, которые для многих выглядели совершенно неожиданными и зачастую необоснованными. Вторая: все распоряжения и указания Людовик Пятнадцатый отдавал только в письменном виде. Он вообще очень любил письменную речь и превосходно владел ею, а устной боялся и избегал.

Некоторые источники, впрочем, утверждают, что Вийерой не особо утруждался подготовкой маленького монарха к тяготам правления, потворствовал его детским прихотям и усыплял разум и волю. Не знаю, кому верить, но думаю, что истина лежит где-то посередине.

Андре Эркюль де Флёри, воспитатель короля, сторонился придворных интриг, был человеком мудрым и набожным, недаром же Мария Терезия много лет назад выбрала его, 24-летнего священника, своим духовником, а после ее смерти Флёри стал духовником Людовика Четырнадцатого. Этот человек на должности домашнего учителя дал маленькому королю религиозное образование и стал его близким другом.

А что же наш «неполный» регент Филипп Орлеанский? Смирился с тем, что покойный король ограничил его полномочия? Отнюдь. Он быстренько созвал парламент и убедил его, что для блага малолетнего Людовика Пятнадцатого и всей Франции необходимо аннулировать завещание Людовика Четырнадцатого и дать ему, Филиппу, полное регентство. Парламент поверил. В общем, произошло ровно то же самое, что и в 1643 году, когда после смерти Людовика Тринадцатого Анна Австрийская уговорила парламент аннулировать завещание только что умершего мужа и дать ей регентство. По-видимому, пренебрежение последней волей почившего монарха становилось традицией…

Поскольку завещание Людовика Четырнадцатого аннулировано, выходило, что и герцог дю Мэн, любимый бастард покойного короля, отстранен от управления страной. Герцогу это, естественно, очень не понравилось, он присоединился к заговору, оказался в тюрьме, где и просидел до 1720 года. Это я к тому, что к воспитанию маленького Людовика Пятнадцатого Луи-Огюст де Бурбон, герцог дю Мэн, касательства не имел.

Филипп первым делом приблизил к себе любимого аббата Дюбуа, сделал тайным советником по иностранным делам, а в 1718 году – первым министром. Видите, насколько важна личность того, кто становится наставником принцев в раннем детстве! Завоюешь любовь и доверие ребенка королевской крови – и карьера тебе обеспечена. Именно поэтому я не обошла вниманием гувернера и воспитателя маленького Людовика.

Король подрастал, пора было задумываться о политически выгодном браке. Одно время даже рассматривали кандидатуру дочери Петра Первого Елизаветы. Регент и его первый министр Дюбуа решили, что самой подходящей невестой будет испанская инфанта Мария Анна Виктория, дочь Филиппа Пятого Испанского, который (напоминаю) являлся вторым по старшинству сыном Великого Дофина и внуком Людовика Четырнадцатого. Одним словом, сосватали молодому Людовику троюродную сестрицу. Регент и премьер-министр сделали ставку на укрепление союза с Испанией, поэтому матримониальный проект создали обширный, в него включались трое детей Филиппа Испанского. Дочь Мария Анна Виктория станет женой короля Франции, а двое сыновей испанского правителя женятся на двух дочках Филиппа Орлеанского. Крошка Мария Анна прибыла во Францию в возрасте трех лет, одиннадцатилетнему Людовику она была совершенно не интересна. При первом знакомстве мальчик подарил невесте куклу и больше не обращал на девчушку никакого внимания. Регенту этот брачный союз был на руку еще по одной причине: Филипп Орлеанский – первый принц крови до тех пор, пока у короля не родится сын. Стало быть, если с Людовиком (не дай бог, конечно, но было бы неплохо) какая беда приключится, регент плавным движением переместится на трон. А ведь невеста еще так мала! И до появления наследника престола ждать и ждать. За эти годы мало ли что может произойти с королем…

В 1723 году Людовику Пятнадцатому исполнилось 13 лет, в том же году умер первый министр Франции аббат Дюбуа и произвели рокировочку: поскольку король теперь считается совершеннолетним, то Филипп Орлеанский мирно оставляет пост регента и становится премьером. Однако насладиться своим новым положением честолюбивый Филипп не успел. Аббат Дюбуа умер 10 августа 1723 года, герцог Орлеанский занял его место, а 2 декабря скончался. Апоплексический удар у него случился. Говорят, что от невоздержанности в еде и алкоголе и от излишней любви к развлечениям и разврату. Однако если учесть, что его отец Филипп Первый Орлеанский скончался от того же самого недуга, думаю, вполне можно предположить наследственную предрасположенность к гипертонической болезни.

Новым премьер-министром стал Людовик (Луи-Анри) де Бурбон-Конде. И началось.

Ему 31 год, он бездетный вдовец. Правнук Великого Конде. У Луи-Анри есть официальная любовница Жанна Аньес Бертело де Пленёф, маркиза де При. Да, фаворитка есть, а вот управленческих талантов нет. Ну, мы примерно представляем, какими могут оказаться последствия подобной комбинации.

Мадам де При очень любила власть и деньги. Но деньги, пожалуй, даже больше. Пользуясь тем, что ее любовник Бурбон-Конде всем заправляет, она проворачивала финансовые махинации, торговала пшеницей, брала немалые суммы у англичан в виде взяток за поддержку проанглийской политики, в общем, обогащалась изо всех сил.

Но была одна проблема. Всего одна, зато крайне существенная. После смерти Филиппа Второго Орлеанского титул герцога и позицию первого принца крови и наследника престола занял его сын Людовик Орлеанский. Разумеется, если у короля не появится свой собственный сын. А король у нас слабоват здоровьем: когда малыш в раннем детстве тяжело болел, врачи переусердствовали с кровопусканием и прочими «тяжелыми» методами лечения, и мальчик с тех пор постоянно прихварывал. Кроме того, бывают же всякие несчастные случаи, особенно во время охоты, неудачные падения с лошади, заражения дизентерией или оспой, да и дверные косяки, как показала жизнь, несут в себе неожиданную опасность. Если, не приведи Господь, Людовик Пятнадцатый умрет, не оставив потомства мужского пола, то корону наденет герцог Орлеанский, который в серьезных контрах с Бурбонами. И власти Луи-Анри придет конец, а это значит, что конец придет и денежному потоку, устремленному в карманчики мадам де При. Невесте короля, испанской инфанте Марии Анне Виктории, всего пять лет, до консумации брака и появления наследников – как до далекой планеты. Хрупкий здоровьем Людовик может не дотянуть до рождения сына. Что делать?! Необходимо же срочно что-то предпринимать! Видите, как бывает: если прежнему премьеру, Филиппу Орлеанскому, хотелось, чтобы детей у короля не было как можно дольше, то новый премьер, Луи Бурбон, имел желания диаметрально противоположные.

Самым очевидным в данной ситуации решением была замена невесты. Нужно найти кого-нибудь постарше, чтобы девушка сразу могла начать рожать. Идея принадлежала мадам де При, но Луи-Анри Бурбон согласился с фавориткой далеко не сразу: опасно отказываться от договоренностей и рисковать отношениями с Испанией. Но мадам де При все-таки прогнула Бурбона и уговорила отослать Марию Анну домой. Испанцы, естественно, пришли в неописуемую ярость и в ответ выслали французских послов и двух дочерей Филиппа Орлеанского, одна из которых должна была стать женой инфанта, а вторая уже вышла замуж, успела немного побыть королевой Испании и овдоветь. Короче говоря, горшки побиты в мелкую крошку. В этом деле был еще один тонкий момент. Королем Испании, как вы помните, стал в 1700 году один из внуков Людовика Четырнадцатого. В 1707 году у него родился сын Луис, тот самый, за которого вышла замуж одна из дочерей Филиппа Орлеанского. Пятнадцатого января 1724 года Филипп Испанский отрекся от престола в пользу Луиса, тот стал королем, но, к сожалению, умер 31 августа того же года, просидев на троне всего семь с половиной месяцев и оставив вдовой одну из двух принцесс Орлеанских. И его отцу пришлось вернуться на престол. Так вот, у Филиппа Испанского, строго говоря, тоже наличествуют права на французскую корону, он внук Короля-Солнце, прямой кровный родственник по мужской линии. Правда, есть письменный отказ от этих прав, но подумаешь, большое дело! Все кругом нарушают договоренности, это обычная практика, а если что не так, можно и оружие применить. Ссора с Испанией чревата крайне неприятными последствиями, но Бурбон-Конде и его дама сердца готовы рискнуть всем, чтобы обеспечить Францию наследником, а себя – возможностью оставаться у власти. Все средства хороши, лишь бы не допустить к престолу Орлеанца.

Теперь следовало приступить к выбору новой невесты для юного короля. Премьер-министр прочил в королевы свою сестру, что вполне понятно, но не срослось: мадемуазель ухитрилась поссориться с мадам де При, и фаворитка приложила все усилия к тому, чтобы Бурбон от идеи отступился. Хорошим вариантом казалась Анна Ганноверская, внучка английского короля Георга Первого, но англичане брачное предложение отвергли из-за разницы в вероисповедании. В принципе невест по всей Европе – великое множество, было из кого выбирать. В списке, составленном Бурбоном и мадам де При, оказалось не то 99, не то 100 имен. Сначала отсекли тех, кто старше 24 лет (старые первородящие не годятся), потом тех, кто младше 12 (не достигли брачного возраста), затем тех, кто происходит из вторых ветвей королевских домов (знатностью не вышли), потом тех, кто беден. В общем, перебирали долго, пока не остановились на Марии Лещинской. Ее отец Станислав Лещинский был в свое время избранным королем Польши и великим князем Литовским, потом корону потерял и с 1719 года жил в изгнании, найдя приют во Франции. Мария подходила Бурбонам по всем параметрам: ей 20 лет, она дочь короля, пусть и бывшего. Но самое главное: девушка находится, мягко говоря, в стесненных обстоятельствах, а это означает, что она будет по гроб жизни благодарна тем, кто возвысит ее до положения королевы. То есть станет хорошо управляемой куклой в руках алчной и честолюбивой парочки Бурбон – де При. Получается, финансовым критерием отбора пожертвовали, поняв, что бедность в данном случае вовсе даже не порок, а достоинство.

Вариант Марии Лещинской был не из тех, что подворачиваются случайно. О нет, это был давно продуманный и просчитанный ход. Дело в том, что Луи-Анри де Бурбон-Конде овдовел в 1720 году. А наследники-то нужны. И тогда мадам де При озаботилась поисками второй жены для своего любовника. Она, может, и сама была бы не прочь стать герцогиней, да одна беда: у нее есть законный муж. Вот тогда, еще в 1720–1721 годах, начались переговоры со Станиславом Лещинским о браке его дочери с Бурбоном. Мадам де При специально выбирала для герцога такую жену, на которую легко можно было влиять, а характер у Марии мягкий, добрый, покладистый. Кроме того, она некрасивая и уж точно не вытеснит фаворитку из герцогского женолюбивого сердца. Проще говоря, не конкурентка. Переговоры тянулись долго, а тут как раз Филипп Орлеанский умер, и Бурбон стал премьером. Луи-Анри все еще вынашивал план жениться на высокородной бесприданнице Лещинской, но когда ему привезли наконец портрет девушки, они с мадам решили, что лучше всего женить на ней короля Людовика. Молодая, здоровая, значит, будет рожать. Бедная изгнанница, значит, будет благодарной и послушной. Некрасивая – и герцог Бурбон с облегчением нашел повод не жениться на ней самому.

Пятого сентября 1725 года сыграли пышную свадьбу, пригласили огромное количество князей и дворян со всей Европы.

Казалось бы, премьер и его фаворитка должны были успокоиться, их положению ничто не угрожало. Но они зачем-то затеяли интригу с целью ослабить влияние епископа Флёри, к которому юный король продолжал прислушиваться и которому очень доверял. Флёри оказался намного умнее, чем рассчитывали нахальные любовники, в результате заговор был задавлен в зародыше, а Бурбон-Конде и мадам де При отлучены от двора и отправлены в изгнание. Таким образом, с 1726 года премьер-министром Франции был Флёри, который отработал на этой должности до 1743 года. В общем, вкалывал на политическом поприще, пока не умер, а прожил он 89 лет, до последнего дня сохраняя работоспособность и ясный ум.

Расчет Луи Бурбона и маркизы де При оказался верным: молодая королева Мария сразу забеременела. Первая попытка произвести на свет наследника престола закончилась выкидышем, зато потом королевские дети стали появляться на свет с завидным постоянством. К 1738 году итоги супружеской жизни Людовика Пятнадцатого и Марии Лещинской выглядели следующим образом: доношенных беременностей – 10, выкидышей – 2, детей, умерших при рождении, – 1, детей, скончавшихся в раннем возрасте, – 2. В 1727 году родились девочки-близнецы, имейте это в виду, когда начнете перепроверять меня и сопоставлять число беременностей с числом младенцев. Из 8 живых детей, имевшихся у Людовика и Марии после первых 13 лет брака, только один – мальчик. Дофин Людовик Фердинанд родился в 1729 году, на следующий год королева подарила мужу второго сыночка, Филиппа, который не дожил до трех лет, в 1735 году Мария родила мертвого мальчика. Людовик Фердинанд так и остался единственным сыном монаршей четы. Начиная с 1738 года Людовик Пятнадцатый полностью прекратил супружеские отношения с Марией.

Что же случилось? В момент вступления в брак Людовик был наивным и в целом неиспорченным юношей 15 лет, боялся женщин и не испытывал к ним никакого особенного интереса и влечения. Супруга была некрасивой и почти на семь лет старше, но король проникся к ней нежными чувствами, регулярно (говорят, что ежедневно) и с огромным удовольствием исполнял супружеский долг и постепенно вошел во вкус, неожиданно открыв в себе неиссякаемый сексуальный аппетит. С годами женщина перестала быть для него существом загадочным и пугающим. Одновременно Мария Лещинская начала испытывать вполне понятную усталость от беспрерывных беременностей и родов и отзывалась на мужское внимание Людовика уже не с таким пылом, как прежде. Вполне понятно, что при таких слагаемых сумма выразилась в том, что у короля появилась первая любовница.

Ею стала в 1732 году Луиза Жюли де Майи, дочь маркиза де Нель (Несль). Ровесница короля, замужем. Некоторые источники утверждают, что перед Луизой была поставлена задача соблазнить верного и добродетельного супруга (Людовика, стало быть), ей в этом помогали придворные с благословения премьер-министра Флёри. А Флёри-то это зачем? Пишут, что нерешительный и подверженный тревожности король стал все больше привязываться к жене, матери своих детей, и прислушиваться к ее мнению. Нужно было срочно оторвать Людовика от той, кто может начать влиять на него, и самым простым средством виделась какая-нибудь любовница, которая сможет отвлечь монарха от неглупой жены и ввергнуть его в пучину бездумных развлечений. Сам-то король до той поры к развлечениям был равнодушен, сторонился их и предпочитал в одиночестве созерцать природу и считать птиц. Флёри был умен и хорошо знал своего воспитанника. Он понимал, что Людовик в силу особенностей характера никому ничего не скажет, ни с кем из министров и знающих людей не обсудит и не посоветуется, а примет решение и проинформирует правящую общественность в письменном виде. До тех пор, пока король не уверен в себе и тревожится по каждому пустяку, он никаких важных решений не принимает. Но если Мария придаст ему уверенности, спокойствия и твердости, то Людовик почувствует себя настоящим правителем, начнет лезть в политику, и бог весть, чего он там нарешает… Кроме того, существовала опасность, что Людовик, как и положено нормальному королю и мужчине, рано или поздно все равно заведет любовницу, а вдруг ею окажется рвущаяся к власти интриганка? Нет уж, лучше сыграть на опережение и подсунуть молодому человеку такую подружку, которая создаст атмосферу веселья и непрекращающегося праздника и заставит монарха позабыть о необходимости управлять страной.

Первые годы Людовик ужасно стеснялся, прятал свою даму сердца от всех, соблюдал максимальную секретность, не рассказывал о Луизе никому, даже близкому другу Флёри (он же не знал, что премьер-министр сам все это и замутил), продолжал поддерживать отношения с женой и радовался рождению детей. Правда, с каждым разом радости становилось все меньше: на свет появлялись девочка за девочкой, а где ж мальчики-то? Принц Филипп скончался в 1733 году, рожденный в 1735 году сын умер сразу, остался только Людовик Фердинанд, а этого мало. Король честно старался, но после того как в 1738 году у Марии случился выкидыш, врачи предупредили ее, что следующая беременность может оказаться фатальной. Королева, само собой, перепугалась и стала отказывать мужу в утехах определенного рода. Людовик Пятнадцатый сначала сердился и настаивал, потом обиделся и решил прекратить попытки в супружеской спальне и открыто предаваться любовным наслаждениям в другом месте. Отказываться от вышеуказанных наслаждений король не собирался. В том же году он перестал разводить таинственность и объявил Луизу Жюли де Майи своей официальной фавориткой.

Луиза была добродушной, веселой и остроумной, щедрой и отзывчивой, у нее напрочь отсутствовали амбиции и интерес к политике. Она обожала Людовика и хотела только одного: сделать его счастливым. Выбор старого мудрого епископа Флёри оказался безошибочным. Вероятно, премьер-министр прекрасно разбирался в людях. Он все просчитал. Французы очень любили королеву Марию и пришли в ужасное негодование, узнав, что Людовик Пятнадцатый открыто изменяет доброй матери своих многочисленных детей. На улицах распевали непристойные куплеты о монархе и его фаворитке. Премьер-министр сделал строгое лицо и учинил королю нечто вроде выволочки за неподобающее поведение. В ответ он услышал именно то, что и хотел услышать, подсовывая своему воспитаннику возможность свернуть с пути добродетели: управляйте королевством сами и не мешайте мне жить своей жизнью. Дело было сделано, Флёри официально получил от короля карт-бланш.

Луиза Жюли де Майи, конечно, старалась устраивать для своего возлюбленного всякие увеселения, и вялый, склонный к унынию Людовик постепенно расшевелился. Но ведь Луиза была в семье старшей дочерью. И о своих четырех младших сестренках хотела позаботиться. Она начала постоянно приглашать их ко двору, устраивала знакомства, налаживала связи. И вот на сцену выступила вторая по старшинству девица из семейства Нель, Полин-Фелисите. Девушка оказалась весьма оборотистой, быстро сообразила, что к чему и кто здесь главный, и уже в 1739 году стала любовницей Людовика Пятнадцатого. Всего год прошел с тех пор, как король объявил Луизу официальной фавориткой. А ведь до этого у Луизы Жюли не было конкуренток на протяжении семи лет!

Нет, Людовик не бросил свою Луизу, она так и оставалась на первом плане, но в Полин-Фелисите он влюбился до смерти, быстренько устроил ей выгодный брак, подарил замок, а также беременность. Но роман длился совсем недолго: в 1741 году вторая девица Нель скончалась, рожая внебрачного сына короля. Людовик хотел воздать почести своей возлюбленной, ее останки были выставлены в парадном зале в Версале, однако… Туда ворвалась толпа разъяренных горожан, которые были возмущены таким демонстративным адюльтером и изуродовали тело той, кого они называли королевской шлюхой. Этот инцидент поверг в шок и ужас Людовика Пятнадцатого и Луизу Жюли, которая так и оставалась его официальной фавориткой. Их в самое сердце поразила жестокость народа, а вот о том, что этот самый народ продемонстрировал зреющее недовольство королем и его поведением, Людовик и Луиза в тот момент не подумали. А зря.

Прошло совсем немного времени, и глаз короля упал еще на одну сестру де Нель, Мари-Анн де Майи де ла Турнель, которая недавно овдовела и попросила Луизу пристроить ее ко двору. Луизе 31 год, а Мари-Анн всего 23, она обворожительна и – что немаловажно – нова. Похоже, что пробудившийся вкус к сексу и развлечениям породил у Людовика и потребность в свежести ощущений. Король совершенно потерял голову от страсти, а Мари-Анн весьма ловко этим пользовалась и выторговывала для себя лучшие условия. Во-первых, она хочет должность при дворе, которая даст ей право проживать в королевских дворцах. Во-вторых, она хочет собственный дом, который должен быть «не хуже, чем у мадам де Монтеспан» (если вы уже забыли – это многолетняя и влиятельная любовница Людовика Четырнадцатого, мать его семерых внебрачных детей). В-третьих, ей нужен титул герцогини. В-четвертых, хороший доход для обеспечения ее будущего. В-пятых, король должен дать письменное обязательство узаконить и в дальнейшем обеспечивать всех детей, которые появятся от их связи. В-шестых, Луиза, старшая сестра Мари-Анн, должна быть отстранена от двора, а сама Мари-Анн – провозглашена официальной фавориткой. Только при соблюдении всех этих условий она согласна будет лечь в постель с королем.

Что ж, подход вполне себе деловой. Самым трудным было приискать для Мари-Анн такую должность, какая ее устроила бы. Юная вдова ла Турнель хотела стать придворной дамой, фрейлиной королевы. Более того, она желала достойного места не только для себя, но и для еще одной своей сестры, Гортензии де Флавакур. Путем интриг и прямого обмана предприимчивые младшие сестры добились того, что Луиза Жюли подала прошение об отставке и освободила одно из «вкусных» мест, другая же вакансия образовалась сама собой путем кадровых перестановок. В общем, Мари-Анн и Гортензия свою старшую сестрицу-благодетельницу из двора выжили окончательно.

Между делом Людовик Пятнадцатый успел поухаживать и за замужней Гортензией, и еще за одной из сестер де Нель, Дианой Аделаидой, герцогиней де Лорагэ. Диана ему быстро надоела, а Гортензия де Флавакур и вовсе не поддалась на королевские ухаживания, тем более что муж у нее был ужасно ревнивым и не собирался жить с рогами на голове. В общем, у короля Франции наблюдалось некое стремление к семейственности: все пять дочерей из семьи Нель привлекли его внимание, а четыре из них побывали в его постели. Вопрос к психологам и психоаналитикам: могло ли подобное стремление быть следствием того, что человек в два года потерял обоих родителей и остался круглым сиротой без братьев и сестер, то есть рос без любви и тепла, которые дети обычно получают от самых близких кровных родственников?

Итак, следующей официальной фавориткой стала Мари-Анн де Майи де ла Турнель. В ноябре 1742 года несчастную обманутую и брошенную Луизу Жюли выселили из королевского дворца, и она вынуждена была уехать. В октябре 1743 года (по другим источникам – в январе 1744 года) Людовик во исполнение взятых на себя обязательств подарил любовнице титул герцогини де Шатору. А через несколько месяцев тяжело заболел и приготовился умирать. И послал за духовником.

Понимаете ли, мадам де Шатору не любили очень многие, врагов у нее было – хоть отбавляй. И среди гражданских, и среди духовенства. Тот священник, который явился, чтобы причастить умирающего Людовика, поставил условие: король должен прогнать свою богомерзкую сожительницу, иначе не будет ему отпущения грехов и соборования. Людовик потребовал другого духовника, но и другой заявил то же самое. Происходило все это во Фламандии, в Меце, куда король отправился, чтобы принять на себя командование в очередных военных действиях. В поездку он взял с собой сразу двух сестер де Нель – Мари-Анну и Диану Аделаиду, и подобная открытая распущенность, разумеется, не могла оставить равнодушными ни простых горожан, ни тем более священников. Служители церкви требовали у тяжело больного Людовика, чтобы его дамы сердца покинули город, в противном случае никакого соборования не будет. Король, уверенный, что жить ему осталось считанные часы, согласился отослать сестер, после чего получил причастие. Несмотря на далеко не безупречную личную жизнь, Людовик Пятнадцатый был достаточно набожным, чтобы бояться попасть в ад, а без отпущения грехов он туда непременно попадет.

Сестры де Нель уехали. В спину им неслись оскорбления и угрозы, комья грязи и, как говорят, даже ночные горшки, наполненные мочой. Одним словом, дамам пришлось испытать на своей шкуре всю силу народной ненависти.

А Людовик тем временем исповедовался, причастился и начал выздоравливать. Французы были счастливы, что их монарх не умер, и присвоили ему именование «Возлюбленный», простив, по-видимому, некоторую неразборчивость в «женском» вопросе. Оправившись от болезни, король понял, что скучает по Мари-Анн. Однако фаворитка, хоть и любила его, но была сильно обижена и потребовала, чтобы все, кто настаивал на ее изгнании, оказались в опале. Слабовольный Людовик пообещал, что всех прогонит и всех накажет. Герцогиня де Шатору вернула себе прежнюю позицию официальной любовницы, ну а толку? Через две недели она умерла. Сегодня считается, что от пневмонии, но в те времена поговаривали, что не своей смертью. Была ли Мари-Анн де Майи де Нель, герцогиня де Шатору, отравлена? Это до сих пор не известно. Но подозрения остались.

Светские дамы весьма оживились: король свободен! Каждая может попытать счастья в надежде занять место фаворитки! Мари-Анн умерла 8 декабря 1744 года, а через два с половиной месяца, 25 февраля 1745 года, в Версале состоялся костюмированный бал, на который Людовик решил пригласить не только дворянство, но и буржуа.

Вы уже догадались, чем дело кончилось, правда? Выбор короля пал на дочь мелкого служащего в администрации снабжения армии Жанну Антуанетту Пуассон. Ей 23 года, она замужем и недавно родила дочь. Отец Жанны Антуанетты в свое время разорился, неудачно торгуя на черном рынке, и сбежал из Франции, дабы не попасть в долговую тюрьму. Семью он оставил на попечении одного довольно крупного финансиста, который, похоже, и был настоящим отцом девочки. Ну, знаете, такие маленькие семейные секретики… Новоявленный опекун заботился о Жанне и дал ей хорошее образование, а потом выдал замуж за своего племянника, которого сделал единственным наследником, обделив при этом всех остальных родственников. Н-да, поведение вполне соответствует отцовскому. Девушка играла на музыкальных инструментах, хорошо пела, рисовала, декламировала, играла на сцене, любила читать. Была она красивой, обладала живым умом, вращалась в среде блестящей парижской молодежи, и даже сам Вольтер ею интересовался. Сам великий Вольтер! Так что не верьте, когда вам будут рассказывать, что Жанна Антуанетта Пуассон была примитивной и необразованной дочерью мясника (в некоторых источниках я и такое видела). Жанна Пуассон, в замужестве – мадам д’Этиоль, даже создала свой собственный салон, который посещали такие выдающиеся умы своего времени, как Вольтер и Монтескье.

Только не надо думать, что встреча на балу была для короля любовью с первого взгляда. Жанна давно целилась на место королевской любовницы и даже предпринимала некоторые шаги, чтобы попадаться Людовику на глаза. Ее намерения не остались незамеченными: король прислал ей в подарок оленину, а мадам де Шатору, которая тогда была еще жива, дала понять, чтобы молодая женщина не заглядывалась на чужой каравай. Но Жанна была упорна, ведь ей давным-давно гадалка предсказала, что ее будет любить сам король. За два с половиной месяца, прошедших от смерти герцогини Шатору до бала, много чего происходило. Так что снятие маски на балу означало только официальное признание короля в том, что Жанна – та женщина, которая в данный момент его интересует в самом серьезном смысле.

Кстати, знаете, почему был устроен тот вошедший в историю бал? Праздновали женитьбу дофина на испанской принцессе Марии Терезе. Да-да, дофин уже вырос, ему 15 лет, пора обзаводиться семьей и наследниками. Как быстро летит время…

Но вернемся к Жанне Антуанетте Пуассон. Уже в марте – не прошло и месяца после бала – она поселилась в Версале, в мае объявила о разводе с мужем, а в июне король подарил ей поместье и титул маркизы Помпадур. Она уже была любовницей Людовика, но все это как бы понарошку: без приличного титула Жанна не могла быть официально представлена королю и королеве. В сентябре такое представление наконец состоялось. Мария Лещинская прекрасно все понимала, но Жанна нравилась ей куда больше всех прочих подружек Людовика, так что отношения между двумя женщинами сложились вполне доброжелательные. Ну а куда деваться, если врачи запретили королеве беременеть? При таких раскладах хочешь – не хочешь, а будешь мириться с похождениями супруга.

Любовниками в полном смысле этого слова король и Жанна Антуанетта были только пять первых лет. У маркизы Помпадур начались серьезные проблемы со здоровьем, в том числе и по части гинекологии, и она добровольно сложила с себя роль сексуального партнера Людовика Пятнадцатого. Но за эти пять лет она успела так привязать короля к себе и стать настолько необходимой, что все равно осталась официальной фавориткой и самым близким другом короля (премьер-министр Флёри, напомню, умер еще в 1743 году). Более того, она стала фактическим премьером, решала многие дипломатические и кадровые вопросы и была единственным человеком, который смел и считал нужным говорить Людовику правду, а не то, что он хотел бы услышать.

А что же произошло с неуемным сексуальным аппетитом короля после того, как маркиза Помпадур вышла из альковных игрищ? Ему всего 40 лет, он полон сил и желаний, а любимая женщина осталась только другом и главным советчиком, ибо врачи, как пишет Ги Бретон, запретили ей «исполнять обязанности своего положения». Король искал удовольствий с разными случайными девицами, предпочитая девственниц, мадам Помпадур об этом узнала и чрезвычайно взволновалась. Нужно срочно принимать меры, чтобы удержать Людовика в своих руках и не утратить силу влияния на него. И маркиза решила, что сама станет «наперсницей его увлечений».

И вот мы подходим к рассказу об Оленьем парке, о котором выдумано столько небылиц. Когда-то Версаль не был ни великолепным дворцом, ни тем более городом. Людовик Тринадцатый (я уже об этом говорила, но для забывчивых повторю) построил скромный охотничий замок в лесных угодьях, велел завезти туда побольше всякой дичи и использовал это место исключительно для отдыха и охоты. Людовик Четырнадцатый создал там королевскую резиденцию, призванную демонстрировать и подчеркивать его монаршее величие. Ну и, как водится, вокруг дворца быстро стала развиваться инфраструктура. А как может быть иначе, если в Версале постоянно проживает несколько тысяч человек, и всем нужно есть, пить, одеваться и развлекаться? Лес постепенно вырубался, строились дома, мостились улицы, разрастались кварталы. От собственно парка осталось только слово в названии местности – Олений парк. К моменту смерти Людовика Четырнадцатого в городе Версале жили 24 тысячи человек. После кончины Короля-Солнца дворец довольно долго не использовался и пустовал, но вот о нем вспомнил Людовик Пятнадцатый. И сам туда переехал, и двор перевез. Потянулись в Версаль и новые жители. На территории бывшего Оленьего парка усиленными темпами пошло строительство, место считалось престижным, иметь там дом было хорошим тоном, признаком знатности и респектабельности. Короче, во все времена вблизи центра принятия решений появлялась своя Рублевка.

Именно на этой версальской «Рублевке» Людовик и высмотрел домик для тайных свиданий, куда селил очередную девицу для утех, юную и непременно девственную, чем моложе – тем лучше, но, разумеется, в рамочках. Да, король Людовик Пятнадцатый был несказанным развратником, но извращенцем его все-таки вряд ли можно назвать. Скорее всего, у короля имелся невроз, связанный с патологическим страхом подцепить какую-нибудь неприятную болезнь, поэтому девушки, уже бывшие в употреблении, вызывали у него отторжение и страх. Все-таки приличные дамы из дворянской среды – это одно, а девицы из простонародья – совсем другое, мало ли где и с кем они себе позволяли…

Хотелось бы попутно развеять еще один миф о Людовике, просуществовавший достаточно долго. Даже в современных изданиях можно встретить утверждение, что, дескать, он жил, как восточный правитель со своим гаремом, поселив в Оленьем парке множество молоденьких (и даже малолетних) наложниц. На самом деле в том домике «на Рублевке» всегда жила только одна юная любовница. А вот с какой частотой они менялись – это уже совсем другой вопрос. Так шло на протяжении первых лет после ухода маркизы де Помпадур из «большого спорта». Затем Людовик прикупил еще несколько домиков, в каждом из которых жила одна девица. Или две. Но не больше. И не надо думать, что король пользовался их милостями как бы одновременно: девицы содержались «про запас», чтобы у любящего разнообразие монарха всегда был выбор в тот момент, когда какая-нибудь прелестница надоедала. Я ни в коем случае не оправдываю такую разнузданную распущенность, мне она кажется отвратительной, но давайте будем справедливы: подобная картина никак не тянет на гарем, где несколько десятков, а то и сотен наложниц. У султана Ибрагима, например, в гареме было 280 женщин, у султана Селима – от 365 до 500, а у султана Брунея насчитывается около 700 женщин, среди которых была одно время даже мисс США – 1992.

Пройдут годы, и французы обвинят короля в том, что неумеренными тратами на своих любовниц он развалил финансы страны. И Олений парк ему припомнят. Хотя на самом деле на содержание нескольких маленьких домиков денег ушло не так уж много. А вот на мадам де Помпадур и вправду тратились огромные, невероятные суммы.

Сама же маркиза первое время относилась к шалостям короля вполне снисходительно, даже обеспечивала надлежащий уход для тех содержанок, которым посчастливилось забеременеть от короля. Пусть Людовик тешит свое тело, главное – чтобы его сердце продолжало принадлежать мадам. А для этого нужно было стать незаменимой. Как этого добиться? Очень просто: освободить короля от максимально возможного числа забот по управлению государством. Людовик не больно-то охоч до трудов, работать не любит, и этим нужно воспользоваться. В 1752 году маркиза Помпадур стала герцогиней, в 1756 году – фрейлиной королевы Марии, то есть занимала высокую позицию, позволявшую вмешиваться и в вопросы назначений и увольнений, и в политику, как внутреннюю, так и внешнюю, чем она не замедлила воспользоваться.

Но знаний и умений у Помпадур пока еще не хватало. Она себя переоценила, и точно так же ее переоценили другие. Здесь нам придется снова ненадолго отвлечься на «скучное», но без этого будет сложно понять то, что происходило в дальнейшем. Я постараюсь излагать коротко, чтобы вас не утомлять и самой не запутаться.

Вы наверняка помните, что Франция издавна соперничала с Габсбургами за главенство на континенте. А Габсбурги – это, помимо всего прочего, могучая Австрия, так что франко-австрийская вражда имела крепкие, хорошо разветвленные корни. Когда в Европе появилась такая новая сила, как Пруссия во главе с Фридрихом Вторым (Фридрихом Великим), которая затеяла войну и откусила у Австрии Силезию, Франция поддержала Фридриха. И не потому, что считала его территориальные притязания законными, а просто потому, что «враг моего врага – мой друг». Отношения с Австрией стали еще хуже.

Примерно в тот же период начались терки между Францией и Англией за колониальные земли в Новом Свете, там тоже разгорелась война, официально объявленная в 1756 году. Напомню вам, что на английском троне сидели уже не Стюарты, а Ганноверы, выходцы из Брауншвейга. Поскольку армейские силы нужно было отправлять в Северную Америку, Англия озаботилась тем, что брауншвейгские земли останутся без силового прикрытия, и на них вполне может покуситься Франция. Чтобы обезопасить родовые владения, английское правительство обратилось к Пруссии за защитой. Стороны договорились: Пруссия оберегает герцогство Брауншвейг-Люнебург и его столицу – Ганновер, Англия за это щедро платит и заодно влияет на Россию (между Россией и Пруссией тоже назревала война, а Фридрих не хотел воевать на два фронта, ему важно было добить Австрию).

Французы страшно обиделись. Ну как же так? Мы же с Пруссией дружим, поддержали Фридриха в вопросе с Силезией, а он взял и спелся с нашими врагами англичанами! Тут и Австрия подсуетилась, предложила Франции дружбу против Пруссии и Англии. Подписали Версальский мирный договор, чему немало способствовала мадам Помпадур. Она, понимаете ли, тоже была обижена. Лично на Фридриха, который, как рассказывают, обошелся с ней неуважительно, не принял от нее официальные бумаги и даже вроде бы дал своей собаке кличку Помпадур. Вполне возможно, что это всего лишь исторический анекдот, во всех подробностях изложенный Ги Бретоном, но какой-то зуб на прусского правителя бывшая маркиза, а теперь уже и герцогиня явно имела, потому и старалась всеми возможными способами повлиять на внешнеполитическое решение французского руководства.

Итогом развала старых альянсов и создания новых стала Семилетняя война, из которой Франция вышла разоренной и измученной, да еще и отдала Англии часть североамериканских колоний. Если после заключения Версальского мира акции мадам Помпадур пошли резко вверх, ведь благодаря ей удалось прекратить давнюю вражду между Францией и Австрией и заодно натянуть нос предателю Фридриху Второму, то результаты войны заставили переменить мнение и винить королевскую фаворитку и во внешнеполитических неудачах, и в обнищании населения, в общем, во всех грехах. Для того чтобы вести войну, нужно было вводить все новые и новые налоги, а кому это понравится? Мадам Помпадур способствовала тому, что Франция подписала договор с Австрией, из-за этого пришлось ввязываться в военные действия, которые вела эта Австрия, из-за военных действий нас обирают, мы беднеем день ото дня, и получается, что мы платим из-за непродуманных действий фаворитки и из-за того, что лично ей не нравится глава Пруссии. Вот такая незамысловатая логика. Но не сказать, чтобы уж совсем неправильная.

Следующим шагом в этой логике было недовольство королем. Ведь не мадам же принимала окончательное решение и подписала договор, а Людовик Пятнадцатый. Что это за король, который идет на поводу у шлюхи и не думает о последствиях для своего народа?

Пятого января 1757 года на Людовика было совершено покушение. Рана оказалась легкой и совсем не опасной, поскольку убийца орудовал всего лишь перочинным ножом, а на короле по случаю зимних холодов была надета толстая теплая одежда. Робер-Франсуа Дамьен (Дамье), домашний слуга, работавший в колледже иезуитов, был недоволен политикой в отношении янсенистов – религиозной группы, которая враждовала с иезуитами. И те, и другие являлись католиками, расхождения у них были чисто догматическими, а мадам Помпадур вообще ни во что не вникала: она дружила с Вольтером и энциклопедистами, набожностью не отличалась и считалась атеисткой. Для нее что иезуиты, что янсенисты – все едино. Но Кристоф де Бомон, архиепископ Парижа, отказался провести службу в доме, который она купила; мадам рассердилась, нашептала на ушко королю и организовала архиепископу отставку и ссылку. Она не простила неуважения священнослужителю, который постоянно высказывался против скандального присутствия фаворитки при дворе. В отместку иезуиту Бомону мадам встала на сторону янсенистов, которых к тому же поддерживал парламент. И принялась влиять на королевские решения в соответствующем направлении.

Какие побуждения двигали Дамьеном – с точностью не установлено. Считается, что он был психически неуравновешенным, но из показаний, которые удалось из него выбить, следовало, что он хотел наказать короля за потворство янсенистам и вынудить его прогнать «плохих министров и богопротивную фаворитку». Преступника истязали пытками и допросами два месяца, прежде чем подвергнуть страшной мучительной казни.

А что же народ? Да понятное дело: это из-за нее, наглой развратницы Помпадур, на нашего короля покушались и чуть не убили. Она во всем виновата!

Постепенно и до Людовика стало доходить, что мадам можно предъявить кое-какие претензии. Если бы не ее вмешательство, Франция не оказалась бы втянута в разорительную Семилетнюю войну! Ну и еще по мелочи… После окончания войны и подведения ее печальных итогов король стал заметно отдаляться от маркизы-герцогини, а когда она умерла в 1764 году, даже не сильно горевал. Хотя… По этому вопросу в источниках нет единства: одни пишут, что Людовик остался равнодушен, другие же утверждают, что он очень печалился и страдал. Так что вы уж сами решайте, чья точка зрения кажется вам более достоверной.

Прежде чем приступить к описанию жизни Людовика Пятнадцатого в эпоху следующей фаворитки, вернемся к семье. Ведь у короля есть супруга и куча детей, а мы их как-то оставили в стороне, занимаясь ролью мадам Помпадур. А это неправильно.

Итак, королева Мария Лещинская, скромная, спокойная, очень набожная. Она прекрасно понимала свое место, к политическим вопросам даже не прикасалась, занималась детьми и благотворительностью. К своему положению королевы относилась крайне ответственно, всегда принимала участие в официальных мероприятиях, тщательно соблюдала церемониальный протокол. Одним словом, как королева вела себя безупречно. Мария владела семью иностранными языками помимо родного, польского, и бывала очень полезна при приемах иностранных послов и ведении дипломатических переговоров. При дворе королева не имела ни малейшего влияния, но со временем заслужила большое уважение придворной знати за добросовестное соблюдение этикета, что ценилось в те времена необычайно высоко.

А простой народ Марию Лещинскую просто обожал! Добрая и благочестивая королева-католичка, многодетная мать, щедрая благотворительница, которая финансирует детские приюты и больницы, а также программы социальной поддержки бедняков – ну разве можно не любить и не почитать ее? На фоне королевы распутство ее супруга выглядело для обычных французов еще более неприемлемым.

Мария умерла 24 июня 1768 года, накануне смерти ей исполнилось 65 лет. Давайте посмотрим, что происходит с ее многочисленным потомством к этому времени.

В 1727 году у Людовика Пятнадцатого и Марии Лещинской родились девочки-близнецы, Мария Луиза Елизавета и Генриетта Анна. Первая прожила 32 года, вторая – 24 года.

В 1728 году родилась дочь Мария Луиза, умерла в 1733 году.

В 1729 году на свет появился сын Людовик Фердинанд, дофин Франции, умер в 1765 году.

В 1730 году родился сын Филипп, не доживший до трех лет.

В 1735 году королева снова родила сына, но он умер при рождении и даже имени не получил.

Остальные дети были только девочками:

1732 год – Мария Аделаида,

1733 год – Виктория Луиза,

1734 год – София Филиппина,

1736 год – Тереза Фелисите, прожила всего 8 лет,

1737 год – Мария Луиза.

Итого к моменту кончины у Марии Лещинской остались четыре дочери.

Но не надо думать, что все безнадежно. Ведь дофин Людовик Фердинанд был женат и подарил родителям внуков. Дофин, как вы помните, женился в 15 лет на испанской инфанте Марии Терезе. Это был тот редкий случай, когда договорной брак оказался удачным: юные супруги искренне влюбились друг в друга и были очень счастливы. Но, к сожалению, недолго. Через полтора года после свадьбы Мария Тереза родила дочь и спустя три дня скончалась. Дочь не прожила и двух лет.

Луи Фердинанд глубоко скорбел о своей супруге, он действительно любил ее. Но и свою ответственность понимал. Он – единственный наследник престола, родных братьев, на которых можно было бы понадеяться, нет, значит, придется снова жениться, чтобы подарить Франции мальчиков королевской крови. Похоронил он жену и через полгода женился на пятнадцатилетней принцессе Марии Жозефе Саксонской.

Брак оказался необычайно плодовитым, Мария Жозефа рожала каждый год как по часам, и только после десятого ребенка перешла в режим «раз в два года». Выкидышей не отмечено, но и с жизнеспособностью младенцев не все было благополучно. Четыре мертворожденных ребенка, еще трое умерли в возрасте до 10 лет, до взрослых лет дожили три сына и две дочери. Что ж, впечатляет, согласитесь.

Луи был хорошо образованным, ценил искусство, любил музыку, предпочитал умные беседы, а к охоте, развлечениям и балам проявлял полное равнодушие. Набожный и чистый душой, он презирал своего отца-распутника и свято хранил супружескую верность, был щедрым и милосердным, как и его матушка Мария Лещинская, жертвовал большие суммы на благотворительность. Луи Фердинанд стал популярным в народе. Вокруг дофина сформировался кружок тех, кто с нетерпением ждал кончины Людовика Пятнадцатого и возлагал большие надежды на мудрое правление Луи, которое, конечно же, непременно пойдет на благо Франции.

Но надеждам не суждено было сбыться. В 1765 году дофин умер от туберкулеза. Ему было всего 36 лет.

Отныне дофином стал старший выживший сын Людовика Фердинанда Людовик Август (Луи Огюст), одиннадцати лет от роду, внук правящего короля. Каково же было его положение в семье? Напоминаю для невнимательных: у Людовика Фердинанда и Марии Жозефы Саксонской родилось много детей, целых 12, но не все, понятное дело, выживали. Двое первых сыновей родились мертвыми, двое следующих умерли в детстве, один – в 9 лет, другой прожил около года. Первый из выживших сыновей, Людовик Жозеф Ксавье, рассматривался родителями как наследник престола, его любили и ценили, готовили к роли будущего правителя. Он был для них умник и красавчик. Младшие сыновья, коих было трое, всерьез не принимались. Когда Луи Жозеф умер в 1761 году, его место в очереди престолонаследия занял следующий мальчик, Луи Огюст, но его воспитанием и образованием занимались как-то не всерьез. Ну в самом деле, на троне сидит Людовик Пятнадцатый, который еще не стар, здоров и полон сил, ему будет наследовать Людовик Фердинанд, дофин, а уж до сына дофина дело дойдет ой как не скоро, успеет пацан всему научиться.

А способности у того «пацана» были очень неплохие, особенно в математике и физике. Луи Огюст рос сильным и здоровым, хорошо учился, интересовался историей, географией и астрономией, отлично разбирался в картографии. Одна беда: застенчив и робок. Но, несомненно, умен. Любил охоту, физические нагрузки, увлекался слесарным делом и вообще отдавал предпочтение настоящим мужским занятиям, требующим силы рук и выносливости. Танцы и прочие дворцовые глупости его совсем не привлекали.

Вам может показаться, что я слишком рано начала рассказывать о Луи Огюсте, будущем короле Людовике Шестнадцатом, ведь мы еще с его дедом-королем не закончили. Но поверьте: так надо.

Ладно, уговорили, возвращаемся к дедушке. В 1764 году Людовик Пятнадцатый похоронил свою фаворитку мадам Помпадур, в 1765 году – сына-дофина, в 1767 году – невестку Марию Жозефу. Личную жизнь король устраивал так, как привык, но очередной официальной фавориткой обзаводиться не спешил. И вот в 1768 году, когда королева Мария Лещинская была еще жива, но уже тяжело болела, Людовику представили белокурую красотку мадемуазель Ланж. Нет, глагол «представили» здесь не годится, ведь для того чтобы быть официально представленным королю, нужно обладать титулом. Так что мадемуазель Ланж не представили, а просто привели к Людовику со словами: «Не желаете ли отведать?» Привел ее Доминик Лебель, камердинер короля и по совместительству штатный сводник. Где же Лебель откопал такое сокровище?

Девица по имени Жанна Бекю родилась в 1743 году, матерью ее была простая швея, отец неизвестен. До 15 лет Жанна получала образование в монастыре, потом работала продавщицей, помощницей парикмахера, была компаньонкой у пожилой вдовы, но вдова вскоре уволила девушку, поскольку на нее стали недвусмысленно заглядываться женатые сыновья работодательницы. Жанна пошла работать в галантерейную лавку, затем к двадцати годам оказалась в фешенебельном борделе, где ее и высмотрел Жан-Батист дю Барри. Но не для себя старался Жан-Батист, а для родного неженатого братишки, графа Гийома дю Барри. Гийом старания оценил по достоинству, поселил Жанну в своем доме, сделал своей любовницей и за вполне достойные денежки сдавал красотку напрокат высокородным друзьям-приятелям. Одним словом, вкусный торт поедал в хорошей компании. Именно Гийом дю Барри придумал называть простолюдинку Жанну Бекю более благозвучно: мадемуазель Ланж. Вероятно, чтобы подчеркнуть ее ангельскую красоту (по-французски l’ange означает «ангел»).

Клиентура у мадемуазель была – на зависть любой куртизанке. Тут тебе и министры правительства, и высокопоставленные придворные. Когда камердинер-сводник Лебель привел Жанну к Людовику Пятнадцатому, король весьма впечатлился, хотя при дворе многие сочли молодую женщину вполне обыкновенной и заурядной. Мало того что она проститутка, так и внешне – ничего особенного! Этих голубоглазых блондинок кругом – считать замучаешься. К слову замечу, что кинематограф часто обращался к судьбе этой особы, делая ее и главной героиней, и второстепенным персонажем, и в подавляющем большинстве случаев Жанна Дюбарри (дю Барри) на экране оказывается почему-то брюнеткой.

Сперва отношения были, как и в случае с мадам Помпадур, не демонстративными. Королева умерла, король в течение нескольких недель выдерживал траур, затем вернулся к своему привычному образу жизни. Нужно было вводить новую любовницу в светский круг, а как это сделать, если она безродная «девушка по вызову»? Необходимо срочно выдать ее замуж за кого-нибудь с титулом. На помощь пришел веселый повеса Гийом дю Барри, подарил своей бывшей любовнице штамп в паспорте и титул графини. Заодно состряпали фальшивое свидетельство о рождении, согласно которому новобрачная была на три года моложе, чем на самом деле, и имела дворянское происхождение. Дело сделано, теперь можно селить Жанну во дворце, поближе к покоям короля. Но оставалось нереализованным официальное представление, а без него невозможно объявить девицу фавориткой. Жесткие правила придворного этикета даже жизнью короля руководили! Тут вот какая засада, дорогие мои: представление ко двору означало, что кто-нибудь родовитый, известный и с хорошей репутацией должен привести дебютанта и отрекомендовать его. Мадам Помпадур, например, представляла принцесса Конти. А тут – простолюдинка, бывшая проститутка из борделя, потом содержанка-куртизанка, да еще с поддельными документами… Поди-ка найди желающих замарать свою репутацию и гарантировать своей честью, что эта женщина достойна находиться при дворе. Нет, не простая это задача. И Людовик Пятнадцатый решал ее довольно долго. Нашли некую мадам Беарн, положение и происхождение которой позволяло провести представление. Ну, понятное дело, что согласилась она не просто так. Мадам была заядлым азартным игроком, проиграла кучу денег, и ей пообещали взамен на оказание деликатной услуги погасить огромные карточные долги. Мадам Беарн согласилась, но так нервничала, что запаниковала, притворилась, будто повредила ногу, и церемония сорвалась. Назначили вторую попытку, но и она не состоялась, поскольку король во время охоты упал с лошади и сломал руку. Вот же невезуха! Но с третьего раза все наконец-то срослось, и 22 апреля 1769 года Жанна дю Барри была официально представлена королю и придворным.

Жанна, в отличие от своей предшественницы мадам Помпадур, политикой не интересовалась, ее куда больше занимали экстравагантные наряды и бесчисленные украшения, на которые король брал из казны все больше и больше денег. Но она была добросердечной и порой обращалась к королю с просьбами проявить милосердие к тому или иному преступнику или просто провинившемуся. Король умилялся и просьбы выполнял. Отношение к «графине» дю Барри при дворе было неоднозначным. Те, кто оценил ее добродушие и простоту, стали друзьями, те же, кто считал неприемлемым и непростительным прошлое Жанны, ее сторонились и игнорировали. Были и откровенные враги, не без этого. Особенно среди членов королевской семьи.

Напомню вам, что у Людовика Пятнадцатого к моменту появления на горизонте мадам дю Барри имелись четыре дочери в возрасте от 31 года до 36 лет. Все незамужние. Самая младшая, Луиза, ушла в монастырь, трое же старших – Аделаида, Виктория и София – так и продолжали жить в королевском дворце. Разные по характеру, они все дружно презирали Жанну и между собой говорили о ней гадости, но на людях вели себя приветливо, ничем не выдавая истинного отношения к пассии своего сластолюбивого папеньки. Этикет есть этикет, нарушить его – смерти подобно.

Вот мы и подошли к событиям, понять которые было бы трудно без предварительных рассказов о франко-австрийских отношениях и о юном наследнике престола, дофине Луи Огюсте. Теперь вы сами увидите, что все «скучное» и «преждевременное» на самом деле было нужно.

В рамках продолжения внешнеполитического курса на дружбу с Австрией заключили соглашение о браке дофина Луи Огюста с австрийской принцессой, самой младшей дочерью императора Франца Первого и императрицы Марии Терезии. Девочка по имени Мария Антония росла веселой и беззаботной, учиться не любила, как говорится, от слова совсем, пером владела плохо, по-немецки писала коряво и с ошибками. Ей хотелось только петь, танцевать и играть, все прочее казалось ненужным, утомительным и невыносимо скучным. Чтение ей быстро надоедало, и, как говорят, ни одной книги Мария Антония не дочитала до конца.

Когда договорились о франко-австрийском браке, из Франции прислали аббата Вермона, который должен был усовершенствовать образование невесты: французский язык, история и литература Франции, основы внутренней и внешней политики и все прочее, что необходимо знать будущей королеве великой державы. Обучение и инструктаж шли с трудом. Вермон писал, что его подопечная не глупа, но весьма легкомысленна и несколько ленива, она более или менее прилично может усвоить только тот материал, который развлекает ее или подается в виде игры. Помимо аббата, подготовкой Марии Антонии занимались учителя танцев, музыки и иностранных языков. Зная легкомысленный нрав и непоседливость дочери, императрица Мария Терезия приказала, чтобы девочка до самого отъезда во Францию спала в покоях матери: это облегчало надзор за ней.

Ослепительной красавицей Мария Антония не была. Имелись проблемы с неровными и выступающими вперед зубками, и хотя врач заставил ее носить корректирующие металлические скобки, толку от этого оказалось немного. Но девочка была веселой и обаятельной, грациозно танцевала, вполне прилично пела (ее учителем музыки был, между прочим, сам великий Глюк), и все вокруг находили ее очаровательной. Простодушная и искренняя, Антония даже не подозревала, что львиная доля комплиментов, которые она слышала в свой адрес, были обыкновенной лестью императорской дочке.

И вот настал момент, когда ей пришлось изменить имя на французский манер и уехать из родного дома. Марии Антонии предстояло стать дофиной Франции Марией-Антуанеттой. Ей было 14 лет.

Небрежное и невнимательное отношение к наставлениям аббата Вермона и прочих воспитателей аукнулось девушке сразу же. При французском дворе главенствовал строжайший этикет, нарушение которого выглядело буквально преступлением. Ничего подобного при австрийском дворе не было. Дома царили строгие нравы и немецкий четкий порядок, это правда, но правила касались режима дня и общих норм поведения, а не мелких деталей типа кто первым заговорил, кто первым улыбнулся, кто ниже присел, кто идет впереди, а кто за ним и так далее. Живая и непосредственная, Мария-Антуанетта с первого же дня наделала кучу ошибок и настроила против себя очень многих, в особенности тех, кто в целом не приветствовал укрепление франко-австрийских отношений. Юная дофина кое-кого раздражала. А она ничего не замечала, поскольку все рассказы о нюансах внешней политики пропускала мимо ушей. Она ведь такая очаровательная, что ее просто невозможно не любить! Разве кто-то может думать о ней плохо?

Императрица Мария Терезия трезво оценивала уровень подготовки своей дочери и понимала, что нельзя оставить девицу без пригляда и поддержки, а то она таких дел наворотит… Главным советчиком и наставником стал посол Австрии во Франции граф Мерси д’Аржанто. Его переписка с Марией-Антуанеттой до сих пор является непременным источником информации для историков, изучающих ту эпоху. Но посол, конечно, не мог держать руку на пульсе 24 часа в сутки и тотально контролировать дофину, он мог только дать мудрый совет в случае необходимости.

А что же муж-то, Луи Огюст? Он тоже не подсказывал, не исправлял ошибки поведения, ничего не советовал? Вот в этом-то и была проблема. Луи Огюст почти не разговаривал со своей хорошенькой веселой супругой. Во-первых, он был застенчив, как я уже говорила. Во-вторых, он предпочитал серьезные разговоры, а Мария-Антуанетта на серьезные темы общаться не могла, знала мало, мыслила неглубоко, ей лишь бы потанцевать или поболтать о пустяках. В-третьих, у дофина имелась некоторая проблема, в связи с которой он не мог, как ни пытался, исполнить супружеский долг. Он ужасно переживал из-за этого, стеснялся, но уклонялся от любых обсуждений и категорически отказывался от медицинской помощи, которую ему деликатно предлагали доктора. Разве мог нормально общаться с женой молодой парень, регулярно терпящий фиаско в постели? Понятно, что Луи днем избегал даже лишний раз посмотреть в сторону Марии-Антуанетты.

И Мария-Антуанетта почти сразу подпала под влияние трех незамужних дочерей Людовика Пятнадцатого, которые принялись использовать неопытную и несведущую девушку в придворных интригах. Они страшно не любили папину фаворитку Жанну дю Барри и легко настроили дофину соответствующим образом. Одним из принципов немецкого порядка является так называемая моральная опрятность, на этом и сыграли три старые девы. Для Марии-Антуанетты слово «проститутка» было даже страшнее, чем перспектива попасть в ад. Тетки дофина (а теперь они и Марии-Антуанетте приходились тетушками) разъяснили ей основы этикета: никто не имеет права первым заговорить с особой королевской крови. Кроме членов семьи, разумеется. Эта проститутка дю Барри захочет всем показать, что она дружит с женой дофина, будущей королевой, и нельзя давать ей такую возможность. Для этого требуется только одно: ни в коем случае не заговаривать с фавориткой, не смотреть на нее и вообще делать вид, что ее не существует. Поскольку Жанна не имеет права первой начать разговор и даже просто поздороваться первой не может, то полное игнорирование этой особы на корню пресечет любые попытки ее сближения с Антуанеттой.

Доверчивая и ничего не подозревавшая дофина повелась. И дело чуть было не дошло до дипломатического конфликта и разрыва отношений с Австрией. Весь двор с нездоровым любопытством наблюдал за тем, как Мария-Антуанетта игнорирует Жанну дю Барри и как переживает сама Жанна, с какой тревогой и нетерпением ждет она одного-единственного слова от супруги наследника престола. Сам наследник Жанну не жаловал, а своего деда порицал за сексуальную распущенность и полную отстраненность от управления государством. Ах, если бы будущая королева Франции соблаговолила показать перед всем двором, что она признала графиню дю Барри! Но юная глупенькая дофина ходила, задрав носик, поскольку считала себя в полном праве не иметь ничего общего с бордельной проституткой, пусть и бывшей.

Жанна жаловалась королю, король расстраивался. Он не любил конфликтов и уж тем более не терпел никаких выяснений отношений и скандалов. Жанна давила на любовника, тетки давили на Марию-Антуанетту, посол Мерси давал деликатные советы и писал отчаянные письма в Австрию с просьбами к Марии Терезии повлиять на дочь. Отношение короля к жене внука стало меняться, он не желал мириться с открытым пренебрежением, которое эта австриячка дофина демонстрировала к его любимой женщине. Наладившаяся дружба с Габсбургами грозила вот-вот развалиться. Императрице пришлось строго выговорить глупенькой дочурке (в письменном виде, разумеется) и велеть прекратить дурацкий конфликт. В историю вошли слова, которые Мария-Антуанетта, превозмогая себя, все-таки произнесла, остановившись возле графини дю Барри: «Сегодня в Версале очень много людей». Эта история в красочных подробностях описана и Г. Бретоном, и В. Холт, кинематограф тоже не прошел мимо нее.

Да, политикой Жанна дю Барри не интересовалась, но тем не менее ее влияние при дворе неуклонно росло, а расходы на наряды и украшения для нее столь же неуклонно увеличивались. Французы, несомненно, все видели и понимали. В их глазах король вообще не занимался благосостоянием своей страны, уделяя все внимание исключительно женщинам и удовольствиям. Более того, кадровые перестановки, производимые под влиянием фавориток, заставили говорить о том, что «наш государь пляшет под дудку своих любовниц». О каком авторитете королевской власти тут можно говорить? Людовик Пятнадцатый предпочитал находиться в Версале, а если нужно было куда-то ехать, то пользовался объездными путями, чтобы не заезжать в Париж: он знал, что парижане его презирают и ненавидят, так что королевский кортеж будет встречен оскорблениями и явными проявлениями неуважения.

Мадам дю Барри понимала, что привязанность короля к ней – это одно, а его постоянная потребность все в новых и новых женщинах – совсем другое. Трудно сказать, готова ли она была спокойно мириться с таким положением вещей, но известно, что Жанна решила воспользоваться опытом маркизы де Помпадур и взять дело в свои руки. С невинными юными девицами нужно завязывать, это определенно. Маленькие домики в Оленьем парке закрылись, и фаворитка принялась искать девиц постарше и поопытнее, которые могли бы заинтересовать Людовика. Находила их Жанна дю Барри чаще всего среди актрис. Была ведь еще одна опасность: король – вдовец, а это значит, что он в любой момент может жениться. И совершенно не факт, что с новой королевой Жанна сможет построить такие отношения, которые позволят ей продолжать удерживать власть над королем и влияние при дворе. Поэтому следовало постоянно быть настороже и пресекать малейшие попытки организовать брак Людовика. А попытки такие были, это точно. Например, с Альбертиной-Елизаветой Пате, молодой и очень богатой аристократкой. С ней Людовик вполне успешно изменял графине дю Барри, когда мадам Пате еще была замужем, а как только красавица-миллионерша рассталась с мужем, нашлись желающие женить на ней короля. До этого имела место еще одна ситуация, когда дочери Людовика, три старые девы, пытались соорудить брак любимого батюшки с одной из сестер Марии-Антуанетты. Одним словом, свято место, особенно рядом с монархом, пусто не бывает, и Жанне дю Барри приходилось предпринимать усилия, чтобы и сердце, и тело Людовика были постоянно заняты и находились под ее личным контролем.

Погруженный исключительно в собственные удовольствия, Людовик Пятнадцатый не обращал внимания на признаки усиливающегося кризиса. Система управления разваливалась, финансы находились в полном беспорядке, бухгалтерия велась из рук вон плохо. Работу органов правосудия казна не оплачивала, а судьям и судебным чиновникам нужно на что-то жить, поэтому свою зарплату им приходилось формировать из пошлин, которые вынуждены были платить участники судебных процессов. При таком раскладе пошлины эти, сами понимаете, были огромными, и народ все больше и больше негодовал по поводу того, что правосудие для простого человека слишком дорого. Социальное неравенство, упадок сельского хозяйства, отказ в свободе вероисповедания, всеобщая нищета и при этом непомерные расходы на содержание двора и королевских любовниц, недостаток школ, отсутствие социальной поддержки малоимущих – разве этого недостаточно для того, чтобы стало нарастать брожение умов?

Разумеется, в окружении короля имелись умные и знающие политики, которые, набравшись храбрости, указывали ему на проблемы развивающегося кризиса. Но Людовик лишь отмахивался, отвечая, что на его век монархии хватит, а там хоть трава не расти. Именно в связи с нежеланием взяться наконец за управление государством и проводить реформы Людовик Пятнадцатый якобы произнес знаменитую фразу: «После нас хоть потоп». Впрочем, некоторые источники утверждают, что сказал это вовсе не Людовик, а мадам дю Барри. Кроме того, в оценке последних лет правления Людовика Пятнадцатого у исследователей заметны расхождения. Если одни считают, что король так до самой смерти и не опомнился, то другие пишут, что в 1770 году Людовик все-таки попытался начать хоть какие-то реформы, но ничего то ли не смог, то ли не успел, то ли ему помешали. Поэтому в исторических трудах мы можем прочитать и о том, что Людовик Пятнадцатый передал внуку страну в плачевном состоянии, и о том, что годы его правления можно назвать счастливой эпохой для Франции.

Весной 1774 года Людовик заразился оспой (по слухам – от очередной девицы, которую «поставила» графиня дю Барри) и 10 мая скончался. Он просидел на троне 58 лет. Рекорд своего прадеда Людовика Четырнадцатого он не перекрыл, но уверенно занял второе место.

Дедушка умер, внуку через три месяца исполнится 20 лет. Нужно брать на себя управление государством. А как? Что делать-то? Куда бежать, за что хвататься?

Проблема состояла в том, что дед Людовик Пятнадцатый умер от оспы, а оспа, как известно, – болезнь инфекционная. Все, кто приближался к больному королю, пока тот болел и умирал, должны были уйти на карантин. Вы, небось, думаете, что ковидные ограничения коснулись только нас и наших современников? Нет, изоляцию контактных придумали и ввели уже давно. Среди тех, кто бывал рядом с Людовиком Пятнадцатым в последние недели его жизни, оказались не только слуги, врачи и три дочери, но и все министры и знающие политики. А как же иначе? Вопросы-то нужно было решать, жизнь не останавливалась.

Теперь всех изолировали, работать не с кем. А действовать самостоятельно молодой король Людовик Шестнадцатый не решается. Мы уже немного поговорили о его детстве и формировании характера, теперь придется сделать это более подробно, чтобы лучше понимать образ мысли и образ действий новоиспеченного монарха.

До шестилетнего возраста Луи Огюст находился на позиции второго сына. Первый сын, Луи Жозеф, герцог Бургундский, был на три года старше, и вся родительская любовь доставалась ему. После Луи Огюста родились еще двое сыновей, и снова родители отчего-то больше любили старшего и двух младших, а Луи так и оставался изгоем. Молчаливый, замкнутый, лишенный детского обаяния, он даже не был милым ребенком. То ли дело самый младший братишка, Шарль Филипп, граф Артуа: прелестный, энергичный, веселый, одним словом, парень – огонь! Да и Луи Станислас Ксавье, граф Прованский, родившийся между Луи Огюстом и Шарлем Филиппом, от недостатка любви не страдал, хотя и не обладал никакими выдающимися качествами. Ладно, Жозеф – старший, будущий наследник престола; Шарль – само очарование, но почему Станисласа любят, а его, Огюста, нет? Они же совсем одинаковые, и учителя у них одни и те же, и образование одно и то же, и разница в возрасте всего год, и каких-то особых талантов нет у обоих. Отчего же такое неравенство?

В 1760 году девятилетний Жозеф заболел туберкулезом, и шестилетнего Луи Огюста приставили к нему в качестве товарища по играм. И как только не побоялись? Неужели не знали, что туберкулезом можно заразиться? Или знали, но легко пожертвовали самым нелюбимым из четверых сыновей? Мне почему-то кажется, что знали: еще в 390 году до нашей эры (!) Исократ писал о заразности этого заболевания, такого же мнения придерживался и Аристотель, а о том, что туберкулез передается воздушно-капельным путем, говорил в одиннадцатом веке знаменитый врач Авиценна. Чем же, кроме полного равнодушия, можно объяснить решение дофина Людовика Фердинанда и его супруги подвергнуть ребенка такому риску? И, полагаю, ребенок прекрасно осознавал, что происходит: он никому не нужен, его никто не любит, заразится и помрет – да и ладно, не жалко.

Мне кажется, именно этот эпизод из детства начал формирование у Луи Огюста мысли о собственной незначительности. Отсюда пошли и неуверенность в себе, нерешительность, замкнутость, страх проявлять эмоции и чувства.

Кроме того, Луи Огюст действительно заразился. К счастью, болезнь протекала в совсем легкой форме и выразилась в том, что до окончания пубертатного периода мальчик постоянно прибаливал какими-то легочными хворями. Но с годами все прошло.

В марте 1761 года Жозеф умер, наследником престола после своего отца-дофина стал Огюст. Он видел, что родители этому не рады. Более того, чувствовал, что его словно бы винят: почему умер он, наш самый любимый, а не ты, никчемное ничтожество? Но все понимали: делать нечего, когда-нибудь этот мальчик унаследует престол после деда и отца, и нужно начинать его готовить. Луи относился к подготовке ответственно, много занимался латынью, математикой, историей и иностранными языками.

В 1765 году умер отец, дофин Людовик Фердинанд. Между прочим, тоже от туберкулеза. Мария Жозефа самоотверженно ухаживала за супругом, заразилась и умерла в 1767 году. После смерти мужа она настолько погрузилась в свое горе, что ей стало уже не до детей, так что эмоционально принцы и две их сестренки осиротели еще при живой матери. Зато у них был дед, да какой! Элегантный, считавшийся самым красивым мужчиной Франции. И страной правит уже полвека. Перед таким остается только трепетать. Неудивительно, что в присутствии дедушки робкий от природы Огюст становился еще более застенчивым, неловким и неуклюжим. А ведь он теперь дофин! Он первый в очереди за короной.

Из наставлений своих учителей и воспитателей Луи Огюст твердо усвоил, что обязанностью добродетельного монарха является любовь к своим подданным и стремление к их счастью. И твердо решил, что воплотит эти идеи в жизнь, как только станет королем. Все люди равны от природы, и самое лучшее, если ими будет править добрый, мудрый и справедливый руководитель, пользующийся народной любовью. Вы уже все поняли, правда? Необъяснимое неравенство между родными братьями, чувство отверженности и ненужности привели к тому, что у дофина сформировалось твердое убеждение: нужно установить социальную справедливость, и тогда его будут любить. Не последнюю роль сыграл и пример царственного деда, который своим разнузданным поведением заставил французов ненавидеть себя. Нет, такое правление к любви не приведет. А Луи Огюст очень хотел любви и очень боялся ненависти. Как пишет Петер Клаус Хартманн, «принц мечтал о несбыточном золотом веке, в котором он сможет обеспечить счастье своим подданным».

В 1770 году, когда дофину уже исполнилось 15 лет, его воспитание в качестве будущего короля было завершено. Каким стал дофин к этому времени? Как обычно, единства мнений у историков нет. Одни считают, что он был слабохарактерным юношей, не способным понять реалии своего времени. Другие же утверждают, что Луи Огюст превратился в стойкого, непоколебимого молодого человека, который научился преодолевать свой эгоизм и владеть собой. И кому верить?

Внешне Луи Огюст был совсем непривлекательным: несимпатичный, склонный к полноте, с неровными зубами и переваливающейся походкой, да еще и с довольно противным голосом. Добавьте к этому полное отсутствие светского лоска, робость и зажатость, неумение свободно вести беседу – и вы получите более или менее полное представление о том, какого мужа получила хорошенькая, искрящаяся весельем и радостью жизни австрийская принцесса Мария-Антуанетта. Если у вас не очень хорошо с мысленной визуализацией – можно посмотреть фильм 1938 года «Мария-Антуанетта», и вы все увидите своими глазами.

После первой брачной ночи дофин записал в своем дневнике только одно слово: «Ничего».

То, что проблемы у молодых супругов были, – исторический факт. Брак действительно долгое время оставался нереализованным. Но тут у историков снова нет единства мнений. Одни полагают, что вопрос решился спустя три года после свадьбы, в 1773 году, другие считают, что долгожданное событие произошло в 1777 году. С причинами неловкой проблемы тоже нет полной ясности. Одни источники утверждают, что виной всему фимоз, который устранили путем хирургической операции, другие же склонны полагать, что все дело в неопытности супругов. Третьи винят во всем Марию-Антуанетту, которую муж не привлекал чисто физически, поэтому она и не особо старалась и при возможности уклонялась от своих обязанностей. Выход из ситуации многие авторы связывают с приездом во Францию старшего брата Марии-Антуанетты, императора Иосифа Второго, который инкогнито посетил Версаль (то есть визит был неофициальным, без помпы и праздников) и якобы провел с сестренкой и ее мужем доверительную беседу, причем не одну. После визита он написал брату письмо, в котором весьма подробно изложил саму проблему, содержание своих разговоров с сестрой и зятем и добавил, что они «полные неумехи», Людовик все делает неправильно, а у Марии-Антуанетты нет никакого интереса к супружеской жизни. Да, такое письмо было, но кто может гарантировать, что все написанное в нем – чистая правда? О чем на самом деле разговаривали Иосиф, Людовик и Мария-Антуанетта? О том, что нужно все-таки решиться на операцию? Или о применении различных сексуальных техник?

Но как бы там ни было, в 1778 году королева забеременела. Значит, все состоялось.

Но я снова увлеклась и забежала вперед, а ведь мы только-только похоронили дедушку Людовика Пятнадцатого и оставили молодого короля в полной растерянности: к кому обращаться за советом? Луи Огюст не собирался ждать, пока министры прежнего правительства выйдут с карантина: он им не доверял, они были связаны с его дедом, который довел страну до весьма прискорбного состояния. Нужно все менять, нужно начинать реформы. И кто же подойдет лучше, чем граф де Морепа, вернувший в свое время Франции славу морской державы и занимавший должность государственного секретаря по военно-морским делам! Морепа был в 1749 году отстранен от должности и изгнан, потому что написал эпиграмму против мадам Помпадур, которая была в то время фавориткой деда. С тех пор граф Морепа мирно жил в своем замке и собирал вокруг себя прогрессивно мыслящих политиков и просветителей, среди которых были такие фигуры, как Тюрго и Мальзерб. Вот и пришло время послужить отчизне. П. К. Хартманн цитирует письмо, написанное Людовиком Шестнадцатым графу 12 мая 1774 года, то есть через два дня после смерти деда: «Я король. Уже само это слово содержит много обязательств, но мне всего 20 лет, и я не верю, что уже приобрел все необходимые для этого служения знания. Кроме того, я не могу встретиться ни с кем из министров, так как все они на карантине из-за их контактов с больным королем. Я всегда слышал о вашей добросовестности и хорошей славе, которые вы по праву приобрели благодаря вашим глубоким познаниям в государственных делах. Это побуждает меня просить вас помочь мне вашим советом и вашими знаниями…»

Морепа немедленно откликнулся на призыв нового короля, вскоре к нему присоединились талантливые управленцы Тюрго и Мальзерб. Анн Робер Жак Тюрго был известным экономистом, Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб отличался любовью к справедливости и гуманностью. В свое время Мальзерб прославился тем, что резко высказывался против злоупотреблений, расточительности двора, ратовал за отмену цензуры и свободу печати, неоднократно указывал Людовику Пятнадцатому на бедственное положение страны и необходимость энергичных реформ.

Что ж, Тюрго и Мальзерб взялись за дело, стараясь как-то привести в порядок финансы и управление. Они были прогрессивными философами, понимали, что без нивелирования социального неравенства ничего не выйдет, и двигались именно в этом направлении. Но дворянство, парламент и духовенство почему-то эти идеи не разделяли. Их можно понять: кто ж захочет добровольно расстаться со своими правами и привилегиями? Одно из нововведений Тюрго состояло в том, что привилегированные сословия должны были платить поземельный налог (чего прежде не было, они платили только подушный), и тут уж взбунтовался парламент: дескать, король не имеет права взимать новые налоги. Король проявил нерешительность, слишком крутые реформы испугали его, и в результате 12 мая 1776 года, ровно через два года после написания процитированного выше письма, Тюрго и Мальзерб были отправлены в отставку. Точнее, уволили только Тюрго, но Мальзерб демонстративно ушел вместе с ним.

Людовик Шестнадцатый, увы, не проявлял твердости и последовательности. Более того, он готов был принимать решения, которые сам считал не совсем правильными, но которые должны понравиться народу. Проще говоря, был нормальным таким популистом. За народную любовь он готов был, как говорится, родину продать. Здесь мы еще раз наглядно видим, что личное мужество – совсем не то же самое, что мужество политическое. Луи Огюст, несомненно, не был трусом и обладал личным мужеством. Во время так называемого «мучного бунта» 1775 года, когда разъяренная многотысячная толпа окружила Версаль и грозилась поджечь замок, если не будет пресечена торговля заплесневелым хлебом, Людовик не побоялся выйти к народу без охраны и сказать речь, которая умиротворила бунтовщиков. Политическое же мужество состоит в том, чтобы брать на себя ответственность и принимать непопулярные решения, рискуя утратить народную любовь. Вот на этот риск король идти не хотел. Нужно делать то, чего хочет народ, ибо, как говорил сам Луи Огюст, «общественное мнение никогда не бывает неправильным».

После того как Тюрго ушел, в финансах сделалась полная неразбериха. Людовик Шестнадцатый назначал одного министра за другим, но никто не справлялся, и становилось только хуже и хуже. Неудачи первых семи лет правления привели к тому, что началась реакция: раз попытки реформ не приводят к улучшениям, нужно возвращаться к старым порядкам. Дворяне хотели получить назад прежние привилегии, третье же сословие (буржуа) постепенно лишалось тех прав, которые им дали благодаря политике Мальзерба. Феодализм, который пытались искоренить реформаторы, вновь поднимал голову. Если в самом начале, когда Луи Огюст только стал королем, простые французы смотрели на него с надеждой и любовью, полагаясь на доброту и справедливость молодого монарха, то теперь доверие к королевской власти падало с каждым днем.

Нарастал и конфликт между королем и парламентом. Финансовые проблемы совершенно задушили Францию, парламент же отказывался утверждать новые налоги, мотивируя это тем, что король слишком щедро швыряется казенными деньгами, делая подарки королеве, а также своим приближенным и родственникам. Надо быть экономнее и скромнее, тогда и новые налоги не понадобятся. На пике конфликта король в 1788 году приказал арестовать нескольких членов парламента, а также издал эдикт, согласно которому никакого парламента вообще больше не будет, а вместо него создается совет, состоящий из принцев, пэров, высших придворных и чиновников судебного и военного ведомств. Страна возмутилась, парламент восстановили и приняли решение созвать Генеральные штаты.

Если кто подзабыл школьный курс истории, напомню: Генеральные штаты – это представительный орган, который созывается по инициативе королевской власти, когда нужно решить очень важный для государства вопрос. В основном, о налогах. В Генеральных штатах представлены все три сословия, однако заседают и голосуют они отдельно. К описываемому времени штаты не созывались уже очень давно, с 1614 года.

Так вот, собрались Генеральные штаты 5 мая 1789 года и поставили на повестку дня вопрос о том, нужно ли сохранять старую, сословную, форму. Вообще-то сословное разделение в штатах было унизительным даже по внешней атрибутике. Например, дворяне и духовенство приходили на заседания в самых лучших, самых дорогих одеждах, а представители третьего сословия обязаны были являться в скромных черных одеяниях, всем своим видом демонстрируя бедность и уныние. Представители первых двух сословий выступали перед королем, всего лишь сняв шляпу, докладчики из третьего сословия должны были произносить свои речи, встав на одно колено. Буржуа давно уже испытывали недовольство высокомерным отношением к ним дворян. В конце концов, это именно они, третье сословие, являются двигателем экономического развития (промышленники и торговцы), обеспечивая работу управленческой инфраструктуры (чиновники и адвокаты). К тому же многие представители третьего сословия куда богаче и успешнее иных аристократов. Они не собираются больше терпеть унижения и ограничение своих прав.

Поскольку речь идет о 1789 годе, вы уже наверняка поняли, к чему дело идет. Третье сословие в совещательном органе взбунтовалось, объявило себя Национальным собранием и предложило дворянам и духовенству присоединиться, чтобы заседать и голосовать всем вместе. Король идею не поддержал и приказал сохранить старый порядок, при котором голосовали отдельно, по сословиям. Аристократы, конечно, были за, но буржуа проявили стойкость и не подчинились монарху. Если что – они готовы и силу применить. Людовик Шестнадцатый испугался и дал заднюю: попросил дворянство и духовенство объединиться с третьим сословием. Он ведь не был злобным и кровожадным, он не хотел топить французские провинции в крови. Одновременно Людовик под нажимом королевы и высших аристократов стянул к столице войска, и Париж окружили 30 000 солдат. Неудивительно, что в Париже начались волнения. Ну и, как вы с детства знаете, 14 июля толпа штурмом взяла Бастилию, государственную тюрьму, где хранился большой запас боеприпасов.

Королева Мария-Антуанетта и младший брат короля Шарль Артуа впали в панику и настаивали на том, что нужно бежать из Версаля подальше. Однако Людовик Шестнадцатый в очередной раз проявил личное мужество, отправился в Париж без охраны, пришел в ратушу, поднялся по ступеням и обратился к народу. Ему удалось на какое-то время успокоить людей. Его встречали аплодисментами и провожали восторженными криками. Король вернулся в Версаль и поклялся, что ни одна капля французской крови не будет пролита по его приказу. Да, он не собирался силой подавлять зарождающуюся новую власть. Но при этом понимал, что невозможно эту власть признать так, чтобы не утратить свою. И что делать?

Людовик был растерян и подавлен, чувствуя полную беспомощность. Пока он горевал, ахал и охал, Национальное собрание не сидело сложа руки: 26 августа 1789 года, через месяц с небольшим после взятия Бастилии, была провозглашена Декларация прав человека и гражданина. Свобода, равенство в правах, национальный суверенитет, разделение властей.

Оставим пока короля пребывать в Версале в тоске и унынии (еще примерно полтора месяца) и посмотрим, что происходит на семейном фронте. Уж коль королеве удалось в 1778 году забеременеть, то, наверное, и детки пошли?

Ага, пошли. В 1778 году родилась девочка, Мария Тереза. В 1781 году на свет появился Людовик Жозеф Ксавье Франсуа. О, радость! У Франции есть дофин! Но мальчишечка умер в возрасте семи лет, заразился чем-то инфекционным от товарища по играм, сына своей кормилицы. Причем умер 4 июня 1789 года, как раз в разгар разборок с третьим сословием. Понятно, что Людовик Шестнадцатый, и без того не больно-то решительный и твердый, был убит горем, скорбел по сыну-первенцу, потому и неудивительно, что не смог вовремя предпринять правильные шаги.

В 1785 году Мария-Антуанетта порадовала супруга еще одним сыном, которого назвали Людовик Карл (Луи Шарль).

В 1786 году родилась София Елена Беатриса, прожила всего около года и умерла от туберкулеза.

Итого ко времени революции 1789 года у Людовика Шестнадцатого имелись дочь Мария Тереза десяти лет и четырехлетний сынок Луи Шарль, который после смерти старшего братика стал дофином Франции.

Вообще-то королевской супружеской чете не позавидуешь. Первые семь лет после свадьбы Франция изощрялась, сочиняя похабные куплеты на тему «сможет Луи или не сможет», поскольку вопрос консумации монарших браков – вопрос национального уровня, речь ведь идет о зачатии и рождении наследников престола. Понятно, что вся страна интересовалась и все были в курсе дел на альковном фронте. Когда выяснилось, что Луи смог, внимание народных поэтов-сатириков переключилось на Марию-Антуанетту, ее образ жизни, ее непомерные траты, ее карточные долги и ее дружбу с графиней де Полиньяк, которая народу казалась подозрительной. Графиня происходила из обнищавшей аристократической семьи, то есть была в королевском окружении достаточно чужеродным телом. Мария-Антуанетта одарила все семейство Полиньяк должностями, щедрым содержанием и всякими привилегиями. Королева была не особенно умна и не умела разбираться в людях, она приближала к себе тех, кому удавалось ее развлечь, с кем было весело, нимало не задумываясь ни о моральных качествах новых друзей, ни о мотивах, которые могли ими двигать. Именно поэтому она зачастую становилась марионеткой в руках корыстолюбивых и лицемерных людей, что не прибавляло любви и уважения ни со стороны придворных, ни со стороны народа. В эпиграммах и памфлетах высмеивались любовные похождения королевы (мнимые или настоящие? Кто знает…) и делались совершенно недвусмысленные намеки на ее отношения с графиней де Полиньяк, выходящие за рамки традиционных. Была у королевы и еще одна подружка, с которой Мария-Антуанетта сблизилась сразу же, как только приехала много лет назад из Австрии во Францию, савойская принцесса де Ламбаль: молоденькая вдова, не обремененная излишней глубиной ума и всегда готовая поболтать и посмеяться. Насчет этой дружбы народные памфлетисты тоже отпускали весьма колкие и ядовитые замечания.

Людовик Шестнадцатый подарил супруге дворец Трианон, в ремонт и отделку которого королева вгрохала кучу казенных денег. Мария-Антуанетта так и не свыклась с жесткими требованиями французского придворного этикета и при любой возможности перебиралась в Трианон, где все было так, как ей удобно. С собой она брала группу избранных, самых любимых друзей. Само собой, те, кто в этот круг не входил, люто завидовали приглашенным и столь же люто ненавидели королеву, которая как бы делала недопущенных к Трианону придворными второго сорта.

Далекая от философии, идей гуманизма и просвещения, Мария-Антуанетта была категорически против любых реформ, поддерживала партию аристократов и немало способствовала тому, что Тюрго и Мальзерб попали в опалу. Она ничего не понимала в финансах, не привыкла считать деньги и не считала нужным брать в голову, сколько средств из госказны расходуется на ее прихоти: новые платья, драгоценности, шляпки, подарки друзьям, ремонт, содержание и беспрерывное усовершенствование Трианона. Королева вообще старалась не думать ни о чем сложном, поскольку это сложное казалось ей не стоящим внимания. А напрасно…

Недоброжелателей у Марии-Антуанетты было больше, чем на собаке блох. И тех людей, которые ей не нравились, оказалось не меньше. Среди них – кардинал Луи де Роган, архиепископ Страсбургский, ярый противник франко-австрийской дружбы. Роган был посланником Франции при венском дворе в 1771–1774 годах, то есть уже после того, как Мария-Антуанетта стала супругой дофина Луи Огюста, и постоянно рассказывал ее маме, императрице Марии Терезии, как неправильно ведет себя ее доченька. Мама, в свою очередь, проводила в письмах воспитательную работу, и Мария-Антуанетта прекрасно понимала, кто на нее ябедничает. Она сразу невзлюбила кардинала Рогана, а уж после того как ей стало известно, насколько оскорбительно кардинал высказался в одном из писем о ее матери, юная дофина записала его в число своих непримиримых врагов.

После смерти Людовика Пятнадцатого Роган вернулся во Францию, карьера его забуксовала, то есть продолжалась, конечно, но не так, как ему хотелось бы. Он всеми правдами и неправдами пытался завоевать расположение королевы, но та хранила гордое молчание и кардинала не замечала, будто его и вовсе не существовало. И вот, наконец, забрезжил свет. Некая дама по имени Жанна де Сен-Реми де Валуа, графиня де ла Мотт, вызвалась помочь Рогану примириться с Марией-Антуанеттой. Это была поистине замечательная особа! У нее имелись некоторые основания считать себя потомком внебрачного сына короля Генриха Второго. Родство, конечно, двухсотлетней давности, но кровь-то – не водица. И обычная простолюдинка Жанна Сен-Реми стала именовать себя Жанной Валуа. Нашла мужа, офицера жандармов по фамилии де ла Мотт, который путем нехитрых манипуляций присвоил себе титул графа, превратилась в графиню и принялась пробиваться в высший свет, всем и каждому рассказывая о своем королевском происхождении. Кто-то верил, кто-то нет. Жанна даже при дворе ухитрилась засветиться. И вот с этого места начинаются неточности и непонятки. Одни считают, что ей удалось познакомиться с королевой, другие утверждают, что при дворе Жанна вообще ни разу не бывала, сама же Мария-Антуанетта впоследствии категорически отрицала, что когда-либо знала или видела эту женщину.

Бывала Жанна де ла Мотт при дворе или нет – а расклад сил она просекла правильно и сделала ставку на кардинала Луи де Рогана. Первым делом стала его любовницей, что было совсем не сложно: кардинал славился распущенностью и любовью к женщинам, так что для красавицы это было задачей ровно на пять секунд. Зная, что кардинал очень переживает из-за конфликта с королевой и невозможности преодолеть ее неприязнь, Жанна предложила ему свои услуги. Она близкая подруга Марии-Антуанетты и пользуется влиянием на нее, так что без проблем поможет. Пусть Роган напишет королеве элегантное покаянное письмо, а уж она, Жанна, приложит усилия к тому, чтобы эпистола сия была прочитана и воспринята с благосклонностью. Роган поверил и письмо написал.

Если вы думаете, что кардинал был единственным любовником прекрасной Жанны, то сильно заблуждаетесь. Второй любовничек предприимчивой аферистки, Рето де Вийет (Виллетт), был не только другом и сослуживцем ее законного мужа, но еще и спецом по изготовлению фальшивок. Понятное дело, что ответное письмо кардиналу «от королевы» было состряпано Вийетом. Роган приободрился. Написал еще одну записочку, получил еще один ответ. Отношения с супругой монарха явно теплели, перед кардиналом замаячили перспективы. И вот тут…

Знаете, дорогие мои, тут произошло именно то, что и сегодня происходит с обидной регулярностью. Чуть ли не каждый день мы читаем в новостях, что телефонные мошенники развели на огромные суммы то крупного чиновника, то доктора наук, то депутата, то директора какого-нибудь института. И спрашиваем себя: ну как же так? Ты же образованный человек, а не безграмотный дошкольник, ты же должен иметь хотя бы минимальные знания о том, как все устроено, тебя же миллион раз предупреждали, чтобы ты никому не сообщал коды, которые приходят на телефон «от Госуслуг» или «от телефонной компании». О чем ты думал? Где были твои глаза, уши и мозги?

Ровно те же вопросы задавали себе те, кто впоследствии разбирался с аферой Жанны де ла Мотт. Письма были написаны красивым выработанным почерком. А что, кардинал не знал, что королева пишет как курица лапой? Он никогда не видел ее почерка? Тогда почему поверил, что письма написаны именно ею? Неужели допустил мысль, что послания столь деликатного свойства были написаны не собственноручно, а надиктованы писцу? А уж подписаны они были и вовсе неправильно: «Мария-Антуанетта Французская». Кардинал, бывший посланник, был не в курсе, что королевские особы подписывают свои письма только именем, не добавляя к нему ни единого слова? Или забыл? Или не обратил внимания? Поистине, мы видим то, что хотим видеть. Роган очень хотел обрести милость королевы и видел только то, что подкрепляло его чаяния и надежды. Он верил в честность и добропорядочность своей любовницы, поэтому не хотел видеть ничего, что могло бы поставить ее репутацию под сомнение.

Жанна говорила, что королева просит выделить некоторую (весьма немаленькую) сумму на благотворительность, – Роган выделял. Графиня де ла Мотт использовала кардинала в качестве дойной коровы, именем Марии-Антуанетты вытягивала из него огромные деньги, которые позволяли ей вести образ жизни, достойный, по ее мнению, представительницы рода Валуа. Но этого ей показалось мало. Она придумала новую «разводку», которая отличалась поистине королевским размахом.

Отступим чуть-чуть назад. В 1772 году король Людовик Пятнадцатый, тогда еще вполне живой, решил сделать своей фаворитке Жанне дю Барри роскошный подарок. Он призвал к себе двух знаменитых ювелиров, услугами которых давно пользовался, и заказал им бриллиантовое ожерелье, которое должно превосходить по красоте и дороговизне все, что существовало доныне. Ювелиры взялись за дело и принялись выискивать по всей Европе самые крупные и чистые бриллианты. Дело это долгое, бриллиантов нужно было набрать на многие сотни карат. Пока шла работа – король помер, мадам дю Барри от двора прогнали. А ведь никакой предоплаты заказа не производилось, ювелиры покупали бриллианты и платили из собственного кармана, влезли в огромные долги, набрали кредитов. Стоимость готового изделия оценивалась в 2 миллиона ливров (это примерно 15 миллионов долларов США по курсу 2021 года). И куда его теперь? Кто может позволить себе купить такую дорогую игрушку?

Только королева. И ювелиры принесли ожерелье Марии-Антуанетте. Та посмотрела и отказалась. Почему? Ведь она так любит драгоценности, особенно бриллианты… Но нет. Исследователи, писавшие об этом деле, называют три разные причины отказа королевы от приобретения нового украшения. Причина первая: король хочет вывести страну из бедственного положения, государственные финансы расстроены, и она, Мария-Антуанетта, считает несвоевременным делать такую дорогую покупку за счет казны. Причина вторая: ожерелье, конечно, дорогое и уникальное, но уж больно вульгарное, и она, королева Франции, такое ни за что не наденет. Причина третья: эти цацки предназначались для противной дю Барри, из-за которой у Марии-Антуанетты было столько проблем. Она к этим побрякушкам даже не прикоснется. Но вполне возможно, что все три причины сыграли одновременно, они ведь друг другу не противоречили.

Как бы там ни было, ювелиры проблему не решили и продолжали искать покупателя, чтобы расплатиться с долгами. Попытки успехом не увенчались. И когда в 1781 году королева родила сына, был предпринят второй подход: а вдруг повезет? Все-таки сын родился, наследник престола, и король вполне может расщедриться и сделать по такому радостному случаю подарок любимой жене. Однако Мария-Антуанетта снова отказалась покупать дорогую побрякушку.

К 1785 году ожерелье так и не было пристроено. И Жанна де ла Мотт де Валуа вполне резонно рассудила: зачем тырить по мелочи из лавки, если можно ограбить банк и за один раз хапнуть столько, что хватит на роскошную жизнь до конца дней? Мошенническая схема выглядела следующим образом: ювелирам сказали, что королева все-таки решила купить ожерелье, но боится, что муж не одобрит огромные траты и станет браниться, поэтому приобретать украшение она будет тайком через посредника – человека высокого ранга. Ювелиры радостно закивали головами. К этому времени они уже и цену скинули, просили не 2 миллиона, а только 1 миллион 600 тысяч. Роган же, в свою очередь, получил «записочку от Марии-Антуанетты», мол, раз мы теперь друзья, то помогите купить бриллианты, чтобы мой муж не узнал, и договоритесь о рассрочке, первый взнос заплатите сами, а я вам потом все верну. Прожженная аферистка Жанна понимала, что в таком деликатном, к тому же финансовом, вопросе необходимо полное доверие, поэтому усилила сценарий. Втроем с мужем и любовником Вийетом они отыскали актрисульку по имени Николь Леже (Леге), девицу не отягощенного моралью поведения, глупенькую, но внешне очень похожую на королеву: та же фигура, тот же цвет волос. Оставалось только поднатаскать ее, чтобы осанка и походка не выдавали обычную горожанку, и научить правильно, без простонародного акцента, произносить одну-единственную фразу, дескать, «забудем все плохое». Место подобрали подходящее, в саду, уединенное. Ну и время, естественно, ночное. Кардиналу передали, что королева, так и быть, готова на мимолетную встречу. По правилам тогдашнего этикета подобное свидание длительностью в несколько секунд означало примерно то же, что сегодня – подписанный и скрепленный печатью договор о намерениях. Девицу Николь одели в соответствующее платье, Рето де Вийет облачился в униформу и изображал пажа, сопровождающего королеву.

Восторгу кардинала Рогана не было предела. Его удостоила тайной аудиенции сама королева! Значит, она готова его простить и помочь с карьерным продвижением! Да после такого разве мог он усомниться хоть в чем-то, получив просьбу помочь купить ожерелье?

Помог. Купил. Выплатил первый взнос. Ему даже дали возможность увидеть, как ларец с драгоценным украшением передали слуге, одетому в ливрею королевских цветов, чтобы Роган не сомневался: ожерелье ушло к Марии-Антуанетте. Он был счастлив и принялся ждать плюшек и пирогов за услугу.

А ювелиры тоже ждали. Подошло время платежа – денег нет. Они написали письмо Марии-Антуанетте, мол, мы, конечно, к вам со всем почтением, но где очередной взнос? Королева, поглощенная, вероятно, выбором фасона для нового платья, пропустила мимо ушей, когда ей зачитывали письмо. Она все равно ничего не поняла, и вообще это глупость какая-то, которую следует немедленно выкинуть из головы.

Жанна и ее дорогой супруг тем временем разукомплектовали ожерелье и принялись толкать камушки по одному – по два, чтобы не бросалось в глаза. Если верить В. Холт и Т. Карлайлу, там по сумме набиралось больше двух тысяч карат, причем 17 самых крупных камней были размером с фундук. Кстати, в интернете можно найти изображение знаменитого ожерелья. Дорого-богато, подвесочки, бантики, все сверкает и переливается, и всего много. Ну правда ведь, вульгарное.

Время шло, денег по-прежнему не поступало. И один из ювелиров набрался окаянства и явился к королеве. Та страшно удивилась, сказала, что никакого ожерелья она не покупала и никаких денег ему не должна. Совершенно ошарашенный, ювелир пошел к королю. И все выплыло наружу.

Кардинала Луи де Рогана, Жанну де ла Мотт де Валуа и актрису Николь Леже тут же арестовали. Муж Жанны успел свалить в Лондон с разрозненными камнями. Состоялся суд, Жанну и Николь признали виновными, а кардинала оправдали, признав, что он пал жертвой обмана и добросовестно заблуждался. Оправдательный приговор был встречен народом Франции с энтузиазмом. Роскошь и непомерные траты королевского двора давно всех раздражали, расточительность Марии-Антуанетты была предметом устных обсуждений и сатирических произведений, и люди были счастливы, видя, что нападки монаршей четы на кардинала бесславно провалились. Нет, дело не в том, что народ любил Рогана. Народ переставал любить королевскую власть и радовался любому проявлению ее явной неправоты. Да пусть хоть кого оправдают – лишь бы короля и королеву щелкнуть по носу.

Истории с ожерельем я уделила так много внимания именно потому, что французы очень долго ее помнили. Для них этот скандал стал самым ярким олицетворением идеи о том, что с королевской властью пора заканчивать. Монархи тратят слишком много денег на свои удовольствия, а деньги-то – это ведь наши налоги. Монархи только развлекаются, а не занимаются эффективным управлением страной. Монархи врут и мошенничают, а потом пытаются все свалить на невиновных. Одним словом, невозможно переоценить роль скандала с бриллиантами в деле дискредитации и монархии как таковой, и самих Бурбонов. Количество литературы, порочащей королеву, увеличилось в разы. Если до этого Мария-Антуанетта была всего лишь непопулярной, то теперь она превратилась в объект всенародной ненависти. Масла в огонь подлила и Жанна де ла Мотт, которой удалось сбежать в Англию, к мужу и нераспроданным бриллиантам. Там мошенница взялась за написание мемуаров, где со вкусом и недюжинной изобретательностью изложила всякие небылицы о том, какая королева ужасная и развратная. Тексты довольно скоро попали во Францию и с упоением смаковались и обсуждались всеми, кто был недоволен королевской властью.

А если бы Мария-Антуанетта была немного умнее и внимательнее? Если бы сразу же, как только пришло первое непонятное письмо от ювелира, спокойно поговорила с мужем в приватной обстановке? Все могло бы разъясниться очень быстро и по-тихому, скандала удалось бы избежать, и дело о бриллиантовом ожерелье не превратилось бы в тот камень, который с суровой неизбежностью начал тянуть королеву ко дну.

Что ж, вернемся к Людовику Шестнадцатому, который осенью 1789 года горюет, сидя в Версале, и не знает, что будет дальше. Давно сформулировано правило: если не можешь подавить мятеж – возглавь его. Но король то ли не знал этого правила, то ли по каким-то причинам не захотел ему следовать. А ведь у него были для этого все возможности: народ все еще его любил и верил ему. «Это бояре плохие, а царь-то хороший». Знакомый ход мысли, правда? Французская революция шла своим чередом, создали Национальную гвардию, разрабатывали текст Конституции. Предыдущий год был неурожайным, градом побило посевы, после чего последовала необычайно суровая зима. В итоге в нескольких провинциях ощущалась нехватка продовольствия, а в Париже царил голод: запасов муки не было, сегодняшний хлеб выпекали из той муки, которую завезли вчера, и никто не знал, сколько ее завезут сегодня и будет ли чем питаться завтра. А в Версале очень некстати устроили банкет для военных и Нацгвардии. Можете себе представить, в какую ярость пришли парижане, услышав о том, как власти пируют, когда народ мрет от голода.

Пятого октября 1789 года огромная толпа разъяренных женщин направилась к Версалю. Они кричали: «Хлеба!» и, по-видимому, думали, что если они потребуют – им все дадут. Нужно только привезти короля в Париж, чтобы он своими глазами видел, что происходит, и жил среди своего народа, и тогда все будет в порядке. Людовик проявил хладнокровие и полное спокойствие, вышел на балкон вместе с Марией-Антуанеттой и детьми, поговорил с людьми. От бунтующих (их было около 8 тысяч) для переговоров прислали пятерых женщин. Все шло достаточно мирно, однако ночью толпа снова взбудоражилась, ворвалась в королевские покои, кричала, что королеву надо убить. Марию-Антуанетту и дофина спасло только то, что из ее спальни имелся потайной ход в апартаменты Людовика. Национальная гвардия, хоть и не без труда, обеспечила жизнь и относительную безопасность королевской чете, которую под охраной доставили в Париж и поселили в Тюильри – дворце, в котором никто не жил уже больше полувека, отсыревшем, не отремонтированном и неблагоустроенном.

А что же остальные принцы? Ведь их немало – и родные братья короля, и двоюродные-троюродные, Артуа, Прованс, Конде, Конти и прочие. Станислас, граф Прованский, оставался в Париже, остальные сбежали в эмиграцию сразу после взятия Бастилии и активно вынашивали планы по освобождению Людовика Шестнадцатого при помощи военной силы. Действовали они столь неаккуратно, что если бы их план имел успех – началась бы кровопролитная гражданская война, которой Людовик всеми силами старался избежать. Ему предлагали устроить побег за границу еще тогда, когда вся семья жила в Версале, но он отказывался, ибо понимал, что за это французам придется расплатиться огромными человеческими жертвами. А французы – это его дети, он обязан беречь их жизни. Да, монархия нынче не абсолютная, а конституционная, но это никак не отменяет обязанности короля быть со своим народом и заботиться о нем. Вот таким он был, Людовик Шестнадцатый.

Теперь королевское семейство – папа, мама, дочь, сын и сестра короля Елизавета – жили в Тюильри и понимали, что на самом деле они – пленники, а дворец – их тюрьма. Летом 1791 года Людовика все-таки удалось уговорить бежать. Уезжали отдельными группами: король с семьей и гувернанткой детей – в одной карете, роскошной и вместительной, Станислас Прованский с супругой – в другой, простой и неприметной. Ну и неудивительно, что кончилось все неудачей. Брат с женой легко пожертвовали комфортом и проскочили без проблем, а роскошная большая карета привлекала повышенное внимание. У гувернантки был поддельный паспорт, она изображала русскую эмигрантку, путешествующую с детьми, Мария-Антуанетта прикидывалась ее служанкой, а король – слугой. Одеты были соответственно, но их все равно узнали. Дураков-то нет, кто ж поверит, что в такой карете ездит какая-то русская туристка? Нашелся бдительный не то почтмейстер, не то станционный смотритель по фамилии Друэ. Всех задержали и отправили обратно в Париж.

Но ведь родной брат Марии-Антуанетты – император! Не тот брат Иосиф, который инкогнито приезжал, чтобы вправить мозги сестренке и ее мужу, а Леопольд, ставший императором после смерти Иосифа. Он-то куда смотрит? О нет, он не сидит без дела. После неудачного побега он обратился к Фридриху Вильгельму Прусскому, они устроили цикл консультаций с французскими дворянами-эмигрантами во главе с графом Артуа и выпустили так называемый Пильницкий манифест (Пильницкую декларацию), в котором заявили: если с королем Людовиком Шестнадцатым случится что-нибудь нехорошее, мало вам, ребята, не покажется, мы на вас всей объединенной Европой двинемся. Этот документ стал основой австро-прусского союзного договора и объединения всех европейских монархов против Французской революции.

Летом 1792 года появился еще один документ – Брауншвейгский манифест, составленный принцем Конде, но официально подписанный и провозглашенный герцогом Брауншвейгским: мол, Австрия и Пруссия намерены восстановить короля Людовика Шестнадцатого в его полной власти, а кто выступит против – того объявим мятежником и казним по законам военного времени.

В общем, Европа реально угрожает, и революции стало неуютно.

Десятого августа 1792 года монархия пала окончательно, король был низложен и отныне должен был именоваться просто «Луи Капет». Никаких тебе Людовиков и тем более Бурбонов. В сентябре стало очевидным, что защитников королевской власти, то есть роялистов, больше, чем можно было ожидать, и революции нужно их запугать как следует, чтобы головы поднять не смели. С благословения Дантона, нового министра юстиции, устроили террор: для начала на протяжении нескольких дней было без суда и следствия жестоко убито около 1000 парижан. Именно в эти страшные кровавые дни убили и несчастную глупенькую принцессу де Ламбаль, подружку королевы, которая вернулась из эмиграции, потому что не хотела бросать попавшую в беду Марию-Антуанетту. Голову принцессы нацепили на пику и гордо носили по улицам. Даже специально подошли к тюрьме Тампль, где после низложения находился король с семьей. Пусть королева увидит, что стало с ее любимой подругой!

В декабре того же года в Конвенте начался судебный процесс против Луи Капета по обвинению в государственной измене, поскольку выяснилось, что он поддерживал активную переписку с заграницей. В течение всего процесса, равно как и во весь период после взятия Бастилии, Людовик проявлял выдержку, спокойствие и вел себя чрезвычайно достойно, не выказывая ни возмущения, ни злости. С личным мужеством у этого человека было более чем хорошо. Марат писал о нем: «Ему пришлось сотню раз услышать, как его называли просто Людовиком, и он не выказал никакого возмущения – он, который никогда не слышал ничего иного, кроме “Ваше Величество”. Он не проявил ни малейшего нетерпения, хотя ему пришлось все время стоять, – он, перед которым ни один человек не смел сидеть. Если бы он был невиновен, то в моих глазах он был бы велик в этом унижении!»

Если бы был невиновен… Но чудес не бывает. Робеспьер сказал: «Если король невиновен, тогда виноваты те, кто его сверг». Разве найдется обвинитель, который в такой ситуации признает свою ошибку? Людовик был обречен. Естественно, его признали виновным, хотя он упорно все отрицал. То же самое он повторил и в своем завещании, написанном еще в декабре, до оглашения приговора к смертной казни: «отвергаю все обвинения в преступлениях, которые мне предъявлены». В этом же завещании бывший король, а ныне гражданин Капет прощал всех своих мучителей и давал наказ маленькому сыну, семилетнему Луи Шарлю, забыть все унижения, «если он будет иметь несчастье стать королем».

Когда дело дошло до приговора, Людовик Шестнадцатый был единогласно признан виновным «в заговоре против общественной свободы и в покушении на всеобщую безопасность». В вопросе о мере наказания такого единодушия уже не было, за безоговорочную смертную казнь проголосовало только 387 человек, 338 высказались за тюремное заключение или смертную казнь с оговоркой (то есть с испытательным сроком), 28 депутатов воздержались. Такой маленький перевес! Всего 49 голосов. А если бы воздержавшиеся примкнули к более гуманной части голосовавших, то перевес был бы совершенно микроскопическим, всего 21 голос из 745. Эти цифры приводит В. Дюрюи. В другом источнике указывается, что перевес был в 6 голосов. В Википедии приводятся несколько иные цифры: 361 за смертную казнь и 360 против. Не знаю, кому верить, но перевес в один голос выглядит еще более впечатляющим. Хотя это же Википедия, а мы уже знаем, насколько она ненадежна. А. Моруа указывает, что за смертную казнь проголосовало 387 человек, что совпадает с данными В. Дюрюи, но всего в голосовании участвовал 721 депутат, а не 745. 361 голос – это необходимое для принятия решения большинство при 721 голосующем. Думаю, именно отсюда это число – 361 – и попало в Википедию, но оказалось в совершенно ином контексте. У Д. Норвича приводятся такие данные: 288 человек проголосовали за тюремное заключение или изгнание, 361 – за безотлагательную смертную казнь. Тут вообще ничего не сходится, потому что по сумме голосов получается, что решение выносили 649 человек. А где остальные, если голосовало то ли 721, то ли 745? Только представьте себе, насколько зыбки наши знания об истории, если даже в таком деле, как голосование в Конвенте, государственном органе, отсутствует точный учет и документирование всего происходящего. Ни на какие источники нельзя полностью полагаться!

Приговор следовало привести в исполнение в ближайшее время. По разным источникам, от приговора до казни прошло от суток до шести дней. Двадцать первого января 1793 года Людовик Шестнадцатый взошел на эшафот. До самой последней минуты своей жизни он вел себя спокойно, смиренно и с поистине королевским достоинством.

Теперь новой власти нужно было решать вопрос с Марией-Антуанеттой и ее маленьким сыном Луи Шарлем. Граф Прованский, брат казненного короля, находившийся за границей, провозгласил мальчика наследником Людовика Шестнадцатого, то есть королем Людовиком Семнадцатым. А это нехорошо, учитывая, что роялистов и сочувствующих в стране немало, несмотря на продолжающийся террор. Живой кандидат в короли может стать центром притяжения несогласных. Поэтому Луи Шарля у матери отобрали и передали на воспитание парижскому сапожнику Антуану Симону, представителю коммуны Парижа. Задачей Симона было правильное воспитание ребенка в духе новых революционных ценностей, в чем он вполне преуспел с помощью еще одной одиозной фигуры – известного публициста и журналиста Жака Эбера, который люто ненавидел королеву и давно уже писал о ней остро критические статьи, обвиняя во всем подряд, в том числе и в нимфомании.

Спустя короткое время Марию-Антуанетту перевели в тюрьму Консьержери, где условия содержания были многократно хуже, нежели в Тампле. Теперь королева находилась под постоянным наблюдением. Но все равно нашлись те, кто готов был организовать ее побег. К сожалению, затея сорвалась: не всех охранников удалось подкупить.

Четырнадцатого октября 1793 года Мария-Антуанетта предстала перед судом. Чего только ей не вменяли! И перевод огромных сумм из французской казны в Австрию, и провозглашение сына Луи Шарля следующим королем, и организацию оргий в Версале и Трианоне, и даже – вы не поверите! – инцест. С собственным малолетним сыночком, тем самым Луи Шарлем. Это обвинение повергло Марию Антуанетту в шок. Как?! Как ребенок мог сказать такое о ней? И не только о ней, но еще и о своей тетке Елизавете, сестре Людовика Шестнадцатого. Якобы они втроем… Ужас и гадость, которую невозможно даже повторить. Стало понятно, что Антуан Симон и Жак Эбер поработали на славу, полностью подавив волю маленького Луи Шарля и завладев его умом. Мария-Антуанетта даже не стала отвечать на такое чудовищное обвинение. Вместо этого она обратилась к женщинам, присутствовавшим в зале суда, и сумела вызвать их сочувствие. Тем не менее присяжные настаивали на том, чтобы королева ответила на обвинение в инцесте. Она сказала: «Если я не ответила, то только потому, что любой матери было бы противно отвечать на такое обвинение». В тот же день вечером один из присяжных рассказал об этом Робеспьеру, который в гневе разбил тарелку и прокричал: «Этот идиот Эбер!» То есть даже в глазах одного из отцов террора радикальный журналист явно перестарался.

Суд длился всего два дня, после чего Мария-Антуанетта была приговорена к смертной казни за государственную измену и истощение национальной казны. Ей остригли волосы, связали руки за спиной и долго везли в открытой повозке по улицам Парижа, дабы зеваки могли вдосталь насладиться зрелищем унижения бывшей королевы. Несмотря на весьма легкомысленный характер, Марии-Антуанетте удалось собраться с силами и сохранить самообладание. Она не билась в истерике, не умоляла о пощаде. Случайно наступив на ногу палачу, сказала: «Простите, мсье, я не нарочно». Это были ее последние слова.

И снова перед нами ребенок, королевский сын, не коронованный и не правивший ни одного дня, но заставивший исследователей-историков написать сотни томов. В случае с младенцем Иоанном Первым, скончавшимся во время собственного крещения прямо на руках у своей крестной и родственницы Маго д’Артуа, мы имеем дело с недостатком документальных свидетельств, что не удивляет: все-таки начало четырнадцатого века. Но почему же такие информационные пробелы в конце века восемнадцатого, во времена Французской революции? И грамотность населения несравненно выше, и книги повсеместно издаются, и газеты выходят, и документооборот вырос на порядки. Как же так вышло, что о жизни мальчика Луи Шарля мы имеем весьма противоречивые сведения?

А вот так и вышло. Потому что революция. А она, как известно, дама строгая и очень жестокая, она не терпит отстраненной объективности, она требует либо приверженности, либо смерти. Третьего не дано. С документами так и обращались: если то, что написано в бумажке, идет на пользу революции, – она бережно сохраняется; если текст на пользу не идет или даже просто идеологически бесполезен, он уничтожается или засовывается в дальний угол. Например, завещание Марии-Антуанетты, в котором она клялась в своей невиновности, было обнаружено под кроватью в комнате Робеспьера в куче ненужных бумаг, когда самого Робеспьера отстранили от власти.

Итак, Луи Шарль, второй сын Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты. Родился 27 марта 1785 года, получил титул герцога Нормандского, который и носил до смерти своего старшего братишки, то есть до 4 июня 1789 года. Оставшись единственным сыном, превратился в дофина Франции. С 1 октября 1791 года он уже не дофин, а королевский принц. С 21 сентября 1792 года – Луи Капет.

Долгое время историков мучил вопрос: а кто, собственно говоря, был биологическим отцом мальчика? Всех очень смущали три обстоятельства. Первое: у Марии-Антуанетты были слишком уж хорошие и близкие отношения с самым младшим братом ее мужа Шарлем Артуа, красивым, умным и веселым молодым человеком, неизменно принимавшим участие в различных забавах королевы еще с тех времен, когда она была женой дофина. Второе: в королеву много лет был влюблен шведский дворянин Ханс Аксель фон Ферзен. И вроде бы королева на его чувства отвечала. Но как отвечала? Чисто платонически, ибо хранила верность мужу-королю и понимала всю меру своей ответственности: на королевских детей ни в коем случае не должна пасть даже тень подозрений в незаконнорожденности. Или все-таки Мария-Антуанетта позволила себе перейти определенную границу? Этого никто достоверно не знал, но подозрения были. Аксель фон Ферзен был предан королеве до самого последнего дня, именно он организовывал тот самый побег из Тюильри, который закончился так неудачно. И есть свидетельства того, что он пытался организовать побег Марии-Антуанетты из Консьержери. Третье обстоятельство связано уже не со слухами и сплетнями, а с документами. Когда родился Луи Шарль, король Людовик Шестнадцатый лаконично записал в своем дневнике: «Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Все прошло так же, как и с моим сыном». Возникает вопрос: как трактовать эту короткую запись? Что означают слова «так же, как и с моим сыном»? Людовик имел в виду, что старший сын, несомненно, его, а этот, младшенький, непонятно чей? Или король просто пропустил слово «первый» или «старший»? Может, торопился или устал… Поскольку ответ и по сей день не получен, вопрос так и висит в воздухе. А вот когда Луи Шарль умер в 1795 году, Аксель фон Ферзен написал: «Это последний и единственный интерес, который у меня оставался во Франции. В настоящее время его больше нет, и всего, к чему я был привязан, больше не существует». Что стоит за этими строками? Любовь и дружеское участие к королевской семье в целом или любовь конкретно к родному сыну? В начале нынешнего тысячелетия благодаря экспертизе ДНК возможное отцовство шведского дворянина было опровергнуто, а отцовство Людовика Шестнадцатого вроде бы подтверждено. Но… Во-первых, не будем забывать, что Шарль Артуа – не какой-то чужой дяденька, а родной брат короля, соответственно, ДНК обоих могут иметь очень много общего. Во-вторых, в распоряжении ученых оказались образцы волос Марии-Антуанетты и образцы волос принцессы Елизаветы, сестры короля, а также его дальних родственников, но не самого Людовика Шестнадцатого. Их сравнивали с образцами, извлеченными из засушенного сердца Луи Шарля, которое после вскрытия тела мальчика хранилось в специальном сосуде. Сосуд этот в течение двух веков переходил из рук в руки и сменил много хозяев, так что сегодня никто не взялся бы утверждать, что сердце принадлежит именно Луи Шарлю. Может быть, анатомический препарат взят у кого-то другого из королевских детей?

О значении результатов этой экспертизы мы еще поговорим, а пока давайте вернемся к малышу Луи Шарлю. Он был добрым и сентиментальным, но при этом волевым, упорным и стремился непременно выполнять обещания. Рано научился читать, к семи годам овладел латынью и итальянским, любил выращивать цветы. Одним словом, мальчик с таким характером и природными данными мог бы впоследствии стать неплохим правителем, если б ему предоставили такую возможность.

Но увы. После того как мятежные парижане вынудили королевскую семью переехать из Версаля в Тюильри, Мария-Антуанетта проводила с сыном много времени, читала ему, образованием же продолжала заниматься гувернантка, маркиза де Турзель. Потом, после неудачного побега, всех перевели в Тампль. В общем, все шло своим чередом, пока революционеры не казнили Людовика Шестнадцатого и не начали думать, как бы так сделать, чтобы роялисты, сторонники сохранения монархии, не превратили маленького принца в символ борьбы и не объединились вокруг него. Все знали, что как только королю отрубили голову, его брат Станислас Ксавье, граф Прованский, находящийся в эмиграции, немедленно объявил Луи Шарля следующим королем Франции Людовиком Семнадцатым, а себя – регентом до его совершеннолетия. А ведь в Европе очень многие, если не все, возмутились казнью короля и готовы были взяться за оружие, чтобы восстановить во Франции монархию. Да и в самой Франции оставалось немало тех, кто сочувствовал идеям королевского правления. Террор террором, а всех-то не выявишь и не перевешаешь. Так что с ребенком нужно было что-то решать, иначе он как магнит притянет к себе оппозицию.

Революционеры решили воспитать из него верного сына отечества, об этом мы уже говорили. Луи Шарля забрали, разлучили его с матерью, старшей сестрой Марией Терезой и теткой Елизаветой и передали под опеку немолодому сапожнику Антуану Симону и его супруге. Увели ребенка недалеко, он вместе с опекунами жил в том же Тампле, только в другом крыле, и Марии-Антуанетте даже удавалось иногда издалека увидеть сына, когда его выводили на прогулку. Поговорить с ним, обнять, поцеловать – нельзя, но хоть взглянуть… Это установленные и документально подтвержденные факты. А вот дальше начинается разнобой.

Одни источники утверждают, что супруги Симон заботились о мальчике и обращались с ним вполне прилично, покупали для него игрушки. Другие же уверяют, что сапожник и его жена истязали Луи Шарля, били, унижали, заставляли петь «Марсельезу» и наказывали за малейшую ошибку в тексте песни. В ряде источников указано, что Симон заставлял ребенка петь не «Марсельезу», а «Карманьолу» (это совсем другая песня, хотя тоже революционная) и вслух произносить проклятия в адрес аристократов и Бога. Более поздние исследования показывают, что над Луи Шарлем издевались, мучили его, лишали пищи, не давали спать, спаивали и даже приводили к нему проституток якобы для того, чтобы они заразили мальчика венерическими заболеваниями. В здравом уме такое трудно вообразить, но история показывает, что глубинная ярость толкает народ на невероятные зверства, по своей жестокости и изощренности не сравнимые ни с чем. Делалось все, чтобы вынудить ребенка подписать чудовищные показания против матери и тетки, обвинив их в инцесте. Нужно было сделать его слабым физически и сломать психологически. Похоже, революционерам-мучителям это вполне удалось. Луи Шарль кое-как поставил свою подпись под показаниями. Именно эта корявая и неуверенная подпись дала возможность исследователям сделать вывод о крайне тяжелом психическом состоянии ребенка: все знали, что Луи Шарль с раннего детства много и старательно учился и почерк у него к семи-восьми годам был четким и выработанным.

В январе 1794 года в служебной карьере Антуана Симона наступил перелом. Он ведь получил должность опекуна королевского принца не потому, что был сапожником, а потому, что был членом коммуны Парижа, то есть органа местного самоуправления (не путать с Парижской коммуной 1871 года!). И вот Генеральный совет коммуны обратил внимание на то, что многие члены манкируют заседаниями, не участвуют в обсуждениях, короче, прогуливают и неизвестно чем занимаются. Приняли решение: злостным прогульщикам запретить занимать оплачиваемые должности в административных органах. Не хотят ходить на заседания – не будет им никакой зарплаты из нацбюджета, пусть зарабатывают себе на жизнь, как хотят. А наш сапожник Симон как раз и был таким прогульщиком, получил должность опекуна сына врага народа и жил себе припеваючи. Ну и попал под раздачу наравне со всеми. За него пытались заступиться, просили сделать исключение, мол, человек на такой ответственной работе… Не прокатило. Симона уволили, пришлось ему съехать из Тампля, где он бесплатно проживал на казенной жилплощади.

А Луи Шарль остался. Один. Только с охранниками, которые стерегли ребенка снаружи и приносили ему еду. Дверь комнаты заперли, окна заколотили. Еду передавали через решетку. В течение полугода мальчик пребывал в полном одиночестве. Туалета не было, все нечистоты скапливались на полу. Жуткая вонь и полная антисанитария. О том, чтобы помыться и переменить одежду и постельное белье, даже речи не велось. Зато в изобилии имелись вши. О враче и лечении можно было только мечтать. Есть свидетельства того, что Луи Шарль никогда не жаловался и ничего не просил, он с немыслимой для ребенка стойкостью переносил этот кошмар.

В июле 1794 года в революции наступил то ли перелом, то ли переворот (знаменитое 9 термидора, речь Сен-Жюста в Конвенте, конец диктатуры Робеспьера). Политика террора встала поперек горла самой революции и настроила против Франции большинство европейских стран. Нужно было налаживать отношения с ними. Высказываются даже версии, согласно которым лидеры Термидора не исключали варианта возрождения монархии, но в сильно ослабленном, декоративном варианте. То есть всем рулят конституция и демократия, но какой-никакой король тоже есть. А кто может выступить в роли такого послушного и неамбициозного короля? Уж конечно, не графы Прованский и Артуа, младшие братья казненного монарха. Зато маленький неопытный мальчик – самое оно.

К Луи Шарлю в Тампль пришел Поль Баррас, один из главных действующих персонажей Термидорианского переворота. После этого условия содержания королевского отпрыска чуть-чуть улучшились. Тюремное заключение, конечно, не отменили, но сделали его немного более гуманным. Мальчик был на грани физического истощения, почти не разговаривал и производил удручающее впечатление. Ему дали возможность мыться и менять одежду, навели в помещении чистоту, приставили двух слуг. Один из этих слуг, человек по имени Лоран, видимо, пользовался расположением и доверием Луи Шарля. Во всяком случае, Лоран рассказывал, что принц поделился с ним своей тайной: он принял решение хранить молчание в тот самый день, когда его вынудили подписать показания против матери и тети Елизаветы. Может, и правда так и было, а может быть, Лоран все выдумал. Кто ж теперь узнает… Но с представителями власти, которые периодически навещали Луи Шарля, мальчик ни разу не произнес ни слова. Он не собирался общаться с палачами своих родителей.

В мае 1795 года Луи Шарль заболел. К нему вызвали врача по фамилии Десо (Дезо). Что он обнаружил? Какой диагноз поставил? Какое лечение назначил? Этого никто так и не узнал, потому что Десо вдруг умер. Подозревали отравление. Очень возможно, что нашлись силы, которые были заинтересованы в скорейшей кончине принца, и болезнь, оставленная без лечения, пришлась очень кстати. Спустя несколько дней прибыли другие врачи, но поделать уже ничего не смогли. Мальчик умер 8 июня 1795 года. Ему было 10 лет.

Провели вскрытие, определили, что ребенок умер от заболевания, которое в те времена именовалось золотушной инфекцией, а сегодня называется туберкулезным шейным лимфаденитом. Доктор Пеллетан был потрясен видом шрамов на теле ребенка: они свидетельствовали о том, что обращались с ним крайне жестоко.

Существовала традиция сохранения королевских сердец: их извлекали и хранили в специальных сосудах. Доктор Пеллетан традицию не нарушил. Видимо, в его душе еще жили остатки почтения к монархам. Но поскольку время-то было революционное, открыто соблюсти старую традицию он не осмелился, проделал все тайком и контрабандой вывез в безопасное место, к себе домой. Хранил сердце принца, как утверждают источники, «в дистиллированном вине», а когда жидкость испарилась, препарат хранился уже сухим.

Как только дядюшка скончавшегося Луи Шарля, граф Прованский, узнал о смерти племянника, он немедленно объявил себя следующим королем, Людовиком Восемнадцатым. Но это имело значение только для «заграницы». Пока.

Смутное время характерно не только тем, что бесследно пропадают документы, но и тем, что исчезают свидетели. Нет, их никто не убивает, боже упаси! Просто время такое. Никто не понимает, что происходит, на что обращать внимание и кому доверять. Может, человек и видел что-то важное, да не понял, что оно важно. Или понял, но побоялся рассказывать полиции: а вдруг его самого посадят, потому что эти показания пойдут во вред властям. Ничего не понятно, поэтому лучше промолчать и не высовываться.

И еще в смутное время сердца и умы людей открыты как надежде, так и страху, а это означает, что они без критики воспримут любую информацию, которая сулит перемены к лучшему или к худшему. Раз со свидетелями напряг и официальных многолюдных похорон принца Луи Шарля не было, то совершенно естественно, что почти сразу начали множиться самые невероятные слухи о том, что мальчик не умер. Его спасли, а доктору для вскрытия предоставили труп какого-то безвестного мальчишки. Слухи оставались слухами до 1814 года, пока монархию Бурбонов не восстановили. Кому нужны королевские сыновья в революционное время? А вот при монархическом строе – совсем другое дело. Сразу же объявились сотни претендентов на роль Людовика Семнадцатого. Самым настойчивым оказался Карл Вильгельм Наундорф, немецкий часовщик, предложивший очень накрученную и запутанную историю. Дескать, Баррас, лидер термидорианцев, решил спасти жизнь принца, чтобы иметь в руках рычаг давления на Станисласа Прованского, потому что чуял: революция долго не продержится и вот-вот наступит Реставрация, монархию восстановят, на престол сядет брат казненного короля. Кроме того, Поль Баррас якобы хотел угодить своей любовнице, которая очень просила за несчастного ребенка. Знаете, как ее звали? Жозефина Богарне. Ага. Та самая, будущая жена Наполеона Бонапарта. Ну то, что прекрасная Жозефина была любовницей Барраса, – чистая правда. Остальное же вызывает большие сомнения. Какая-то мутная история с деревянной фигуркой ребенка, глухонемым мальчиком-подменышем и самим Луи Шарлем, которого вынесли из Тампля в гробу, но до кладбища не донесли…

Наундорф был очень настойчив и, по-видимому, очень убедителен. Когда он в 1833 году явился в Париж и стал утверждать, что он – потерянный дофин Франции, его, как ни странно, многие признали Людовиком Семнадцатым. Правда, длилось это недолго. Оборотистый часовщик подал в суд иск о возвращении ему частной собственности, принадлежащей дофину, после чего был немедленно выслан из Франции и остаток дней провел в Голландии. Голландские власти оказались более доверчивыми, в свидетельстве о смерти Наундорфа записали имя Шарля Луи де Бурбона, герцога Нормандии, и разрешили сыну часовщика носить фамилию Бурбон. На могиле Наундорфа сделали надпись: «Людовик Семнадцатый, король Франции и Наварры (Шарль Луи, герцог Нормандии)». А коль бумажка с именем имеется, то можно и последующим поколениям попробовать представить себя королевскими потомками. Иски о признании гражданских прав в качестве наследников Людовика Шестнадцатого подавались семьей Наундорфа-Бурбона аж до 1874 года. Однако проведенная больше чем через 100 лет экспертиза ясно доказала: Наундорф не имеет никакого отношения к королевской семье.

Среди многих прочих дофинов-самозванцев был и некто, именовавшийся как барон де Ришмон. Он представил версию, согласно которой его освобождение организовал принц Конде, а помогала ему жена Антуана Симона. История Ришмона была простой, в отличие он истории Наундорфа: мальчика просто потихоньку вывели из Тампля – да и дело с концом.

С Элеазаром Уильямсом вообще смешно получилось. Он был священником и миссионером, родился в Канаде и проповедовал среди коренного населения, индейцев, нес им слово Божие, а заодно и грамотность, и понимание своих прав. Даже изучил язык ирокезов и составил на этом языке орфографический словарь. Честно и с душой делал свою работу, ни о чем таком не помышлял. И вдруг… Находясь в гостях у знакомого, увидел портрет Антуана Симона, начал дрожать, нервничать и заявил примерно следующее: «Он преследовал меня днем и ночью, сколько я себя помню». Если бы это был портрет не Симона, а любого другого мужчины, слова Уильямса наверняка были бы восприняты легко и просто: человек обознался. Люди ошибаются при опознании и живьем, и по фотографиям, а уж по рисунку-то… Но на портрете был не «любой другой», а именно Антуан Симон, о котором было известно, что он мучил и истязал маленького принца. И хозяин дома немедленно сделал вывод: перед ним сидит потерянный дофин Луи Шарль.

К чести миссионера, он не стал ничего выдумывать. С удивлением выслушал собеседника и сказал, что ничего этого не помнит. Уильямс отгородился от суеты вокруг себя, но поверивших в чудесное спасение дофина оказалось даже больше, чем можно было изначально предполагать. Во всяком случае, король Луи-Филипп Первый верил. И даже послал своего сына, принца де Жуанвиля, к Уильямсу, чтобы миссионер подписал документ, по которому он отказывается от своих прав на престол в пользу Луи-Филиппа. Уильямс подписывать отказался. Порядочный был человек, обманывать никого не захотел.

Точное место захоронения дофина Луи Шарля так и не нашли, поэтому идентифицировать останки и провести по ним экспертизу не представляется возможным. В распоряжении ученых оказалось только сердце в хрустальном сосуде, но у предположения о том, что это сердце Луи Шарля, есть множество оппонентов. То есть верят далеко не все. В 2004 году сердце было погребено в базилике Сен-Дени, усыпальнице французских монархов.

Французская революция – эпоха яркая, сложная, богатая событиями. И мы ее пропускаем. Эта книга – повторюсь – не учебник истории, это шпаргалка для тех, кто, читая исторические романы или наслаждаясь фильмами и сериалами, хотел бы чуть-чуть точнее понимать: кто кому кем приходится и почему вопрос престолонаследия решился именно так, а не иначе. Мы говорим только о королях и королевах. Поэтому, уж не взыщите, здесь вы не найдете рассказов о Наполеоне Бонапарте и Наполеоне Третьем, которые не являлись представителями монархических династий. Тем более что о Наполеоне написано столько серьезных трудов, что мне с моими дилетантскими навыками и чрезвычайно поверхностными знаниями просто грешно притрагиваться к этой великой и трагической фигуре.

Миновали жиронда, эпоха террора, термидорианская реакция, Первая и Вторая директории, и 9 ноября (18 брюмера по республиканскому календарю) Великая французская революция окончилась. Начался консулат Наполеона, продлившийся до 1804 года, после чего Наполеона Бонапарта провозгласили императором Первой империи. Наполеон успешно вел военные действия, расширяя территорию Франции и присоединяя к ней все новые и новые земли, но после провала с русской кампанией 1812 года терпение европейских правителей лопнуло. Создали мощную антифранцузскую коалицию, к которой в течение 1813 года присоединялись новые участники. Кончилось все тем, что союзные войска начали вести сражения уже на территории Франции, захватили Париж, и Наполеон вынужден был отречься от должности. Первая империя пала, началась эпоха реставрации династии Бурбонов.

Вот и пришло время графа Прованского, старшего из двух оставшихся братьев казненного короля Людовика Шестнадцатого.

Луи Станислас Ксавье был четвертым сыном своих родителей, дофина Людовика Фердинанда и Марии Жозефы Саксонской. А если учесть еще и двух мертворожденных мальчиков, то вообще шестым. Но самый старший из выживших братьев умер в возрасте 10 лет, следующий по порядку рождения не прожил и годика, и Станислас стал вторым после Луи Огюста, провозглашенного дофином в 1765 году, когда скончался их отец Людовик Фердинанд.

Родился Станислас Ксавье 17 ноября 1755 года, при рождении получил титул графа Прованского, воспитывался вместе с братьями. Главным наставником у всех принцев был герцог де Вогийон, старый друг их отца, человек очень набожный и приверженный традициям. Говорят, юный граф Прованский был намного умнее и интеллигентнее своих братьев.

К двенадцати годам мальчик потерял обоих родителей. В 15 лет его отвели к алтарю и женили на 17-летней Марии Жозефине Савойской. Сказать, что брак оказался несчастливым – это ничего не сказать. Он был фактически никаким. Во-первых, супруги не сошлись характерами: Мария Жозефина была хитрой, неискренней, лицемерной, и ее сразу невзлюбили при французском дворе. Во-вторых, она была очень некрасивой и, как утверждают некоторые биографы, не уделяла внимания личной гигиене, а это обстоятельство зачастую существенно затрудняет действия, необходимые для появления наследников. Но особ королевской крови не спрашивают, хотят ли они жениться, их просто знакомят с будущими супругами, а дальше как хотите – так и выкручивайтесь.

Став женатым мужчиной, Станислас распрощался с «детскими» занятиями типа овладения науками, отныне он – полноценный член придворного общества и должен участвовать как в развлечениях, так и в интригах. Этим он и занимался до самой смерти своего дедушки Людовика Пятнадцатого в 1774 году.

Дед скончался, на престол взошел старший брат Станисласа Луи Огюст, Людовик Шестнадцатый. Теперь Станислас – следующий в очереди за короной, потому что сыновей у короля пока нет. Собственно, у него вообще нет никаких детей, а королева Мария-Антуанетта до сих пор ходит в девицах. Зато Мария Жозефина уже была беременна. Ну и что, что неудачно? Один выкидыш не показатель, и если постараться, то вскоре могут родиться сыновья. Так что очень может быть…

По праву старшего из младших братьев короля Станислас отныне имел право именоваться Месье, а его супруга – Мадам. Почуяв близость власти, Месье стал уделять много времени ведению своих дел, занимался морской торговлей, мануфактурами, земельными участками. Говорят, деловая хватка у него была железная, таким людям, как Станислас, нужно было становиться министрами экономического развития.

А вот с физкультурой и спортом у принца не задалось: очень уж он любил чревоугодничать, к 22 годам стал тучным, мало ездил верхом и уклонялся от участия в охотничьих забавах.

Станислас был уверен, что ставший королем брат назначит его членом совета министров, и страшно разочаровался и обиделся, когда этого не произошло. С политическим влиянием ничего не получалось, детей по-прежнему не было, и Месье стал чувствовать, что жизнь проходит мимо. У старшего брата и корона, и жена-красавица, и детки уже пошли после 1778 года, а у него что? Шиш с маслом.

Его снедали зависть к брату и ревность к его возможностям.

Нужна хоть какая-то отдушина! И в 1780 году Станислас Ксавье обратил внимание на фрейлину своей супруги Анну Номпар де Комон, графиню де Бальби. История получилась мутноватая и грязноватая.

Начнем с того, что у Марии Жозефины была одна особенно любимая фрейлина, немолодая (она родилась в 1737 году) и невысокородная Маргарита де Гурбийон, дочь простого торговца и жена почтового служащего. Отношения Мадам и ее фаворитки были настолько близкими, что вскоре поползли слухи. А как им было не поползти? Все знают, что Месье не пылает страстью к Мадам, спальню ее посещает редко, сама Мадам по этому поводу вовсе не страдает, детей не рожает, все время проводит в обществе Гурбийон, сидит с ней в своих апартаментах допоздна… Тут, по мнению двора, могло быть только два объяснения: либо Месье – полный импотент, либо Мадам не по этой части.

Конечно, импотентом Станислас не был, и нужно было доказать это всем придворным. Вот он и закрутил роман с самой хорошенькой и остроумной фрейлиной своей «не дорогой» супруги. Официально объявил Анну де Комон своей любовницей, выстроил для нее павильон рядом с Версалем. Анна была замужем, и мужу (даже странно!) все это не понравилось. Он, видите ли, возражал. Граф Прованский долго не раздумывал, объявил мужа любовницы невменяемым и упек в психбольницу, чтобы не болтался под ногами со своей глупой ревностью.

Отношения с женой были у Месье и без того отчужденными, а теперь стали совсем уж холодными. У него – фаворитка, у нее – фаворитка, и каждый жил своей жизнью. Но нужно же какие-то рамочки блюсти, господа хорошие! Пошли разговоры, что Маргарита де Гурбийон развращает Марию Жозефину, поощряет злоупотребление алкоголем и учит всякому нехорошему. Маргарита обретала все большее влияние на супругу Станисласа, мерзких разговоров о Мадам становилось слишком много. Терпение Месье лопнуло в 1789 году, пришлось обратиться к королю за помощью. Король брату не отказал, выдал официальное письмо, которое содержало соответствующее распоряжение и не могло быть обжаловано. Существовали в те времена такие письма, они назывались lettres de cachet. Король имел право приказать произвести любые действия вплоть до конфискации имущества, отстранения от должности, высылки или даже ареста. По такому письму фаворитку Гурбийон выслали из Парижа в Лилль, к мужу. Правда, через год разрешили вернуться. Но это был уже совсем не такой год, как тот, когда ее изгнали.

Время шло, ситуация в экономике и политике становилась все хуже, назревал кризис, и Станисласа наконец-то призвали поруководить. С этого времени стало понятно, что Месье изо всех сил пытается усидеть на двух стульях. С одной стороны, он был категорически против тех реформ, которые покушались на привилегии дворянства. С другой стороны, он совершенно не возражал дать третьему сословию право голоса и завоевал репутацию сторонника умеренных реформ. Зато когда речь зашла об объединении всех трех сословий, решительно не согласился. Хотел угодить и вашим, и нашим. Реформы – дело хорошее, пусть они будут, куда ж без них. Но не все, а только те, которые не затрагивают интересы аристократии. Хотите, чтобы было больше депутатов от третьего сословия? Да за ради бога! А вот заседать и голосовать вместе с ними аристократы не станут, об этом даже не просите.

После штурма Бастилии в июле 1789 года младший брат Шарль, граф Артуа, и принц Конде сбежали из Франции, а Станислас остался, не бросил короля и его семью. Жили все вместе в Версале, после «женского мятежа» 5 октября 1789 года так же вместе вернулись в Париж: Людовик Шестнадцатый с семьей жил в Тюильри, а граф Прованский с супругой поселились в Люксембургском дворце. Мы с вами уже говорили о том, что король Людовик Шестнадцатый смиренно принимал сложившееся положение, не роптал, участвовал, как мог, в государственных делах и почитал делом королевской чести находиться рядом со своим народом. Но не таков был Станислас! Неуемное честолюбие толкало его на всякие безумные затеи. Младший брат принялся разрабатывать планы побега, чтобы спасти старшего.

Один из таких планов состоял в том, чтобы собрать армию в 30 000 солдат, захватить и казнить мэра Парижа Жана Сильвена Байи и командующего Национальной гвардией Жильбера Лафайета, а короля вызволить и увезти в Перонну. Идея принадлежала графу Прованскому, а реализовывать ее должен был маркиз Тома де Фавра. Фавра начал активно вербовать сторонников, на чем и погорел: на него донесли. Маркиза арестовали, строго и долго допрашивали, но Фавра умело строил свою защиту и держался, как кремень, Станисласа не сдал. И вот наш умный Станислас решил, что подельника нужно непременно вырвать из лап политической полиции не при помощи юридических аргументов, а при помощи грубой силы. Проще говоря, организовать налет. Но какой из Месье организатор-то? Разработать экономические стратегии и финансовые операции – это он умел, и умел прекрасно, а вот разработать силовую операцию – совсем другое дело. Ничего у него не вышло, затея провалилась, маркиза де Фавра признали виновным и приговорили к повешению, а Станисласу пришлось выступать в парижской ратуше и оправдываться. Месье перед всем честным народом заявил, что ни в каком заговоре не участвовал и вообще он считает себя гражданином и всем сердцем поддерживает революцию, которая объединяет две главные ценности: королевский авторитет и национальную свободу. Одним словом, граф Прованский публично отрекся от брата-короля и предал его.

Но предал, судя по всему, только на словах. Потому что спокойно вернулся домой, в Люксембургский дворец. И продолжал вынашивать планы побега.

В июне 1791 года, как вы уже знаете, побег состоялся. Для семьи Людовика он закончился плачевно, а вот граф Прованский и Мария Жозефина вполне успешно пересекли границу, поскольку их маленький дешевенький экипаж не привлек внимания. Оказавшись на безопасной территории, супруги разделились, Мадам отправилась в Турин, к своему отцу, а Месье остался в Брюсселе, где встретился с младшим братом, графом Артуа, и его соратниками по контрреволюции.

Шарль Артуа все знал и ничего не забывал. Помнил он и о том, что его братец Прованс выступал в декабре 1789 года в ратуше и клялся в любви и преданности революции. Станисласу снова пришлось оправдываться и на ходу менять политическую платформу.

Свой штаб принцы в изгнании организовали в Кобленце. И там Месье пришлось столкнуться еще с одной неприятностью: его по всем пунктам опережал Шарль Артуа, младший брат. Внешне привлекательный, энергичный и самоуверенный, он стал явным лидером партии контрреволюционеров-изгнанников, всегда был на первом плане, а Станислас чувствовал себя оттесненным на задворки. Оно и понятно: Шарль находился в эмиграции уже два года, всех знал, со всеми общался и успел завоевать уважение и авторитет, а Станислас только-только появился и пока никак себя не проявил.

Если подводить итог деятельности принцев-эмигрантов, то можно констатировать, что они только навредили Людовику Шестнадцатому, остававшемуся во Франции. Людовик стремился хранить верность своей стране и поклялся уважать и соблюдать ее конституцию, братья же делали все ровно наоборот опубликовали открытое письмо, в котором объявили, что будут бороться за монархию в ее традиционном понимании и никогда не смирятся с революционными преобразованиями. О том, какими последствиями эта и подобные ей эскапады обернутся для находящегося в заключении короля, они вообще не думали. Они же хотели как лучше! А получилось как всегда… Пытались создать армию, уговаривали европейских правителей пойти войной на Францию. В ходе военных действий Станислас ухитрился потерять много важных документов, которые попали в руки революционеров. Среди этих бумаг, к несчастью, оказалась и переписка Месье с Людовиком Шестнадцатым. Одно из этих писем потом сыграло важную роль на судебном процессе против короля, поскольку являлось доказательством государственной измены, в которой обвиняли Людовика: он переписывался с врагами революции!

Военный поход повстанцев окончился неудачей, братья-принцы нашли приют у прусского короля и тихо жили в уединении и без привычной роскоши. Как только из Парижа пришло известие о казни Людовика Шестнадцатого, Станислас немедленно провозгласил маленького Луи Шарля королем Людовиком Семнадцатым, себя – регентом, а брата Шарля Артуа – генерал-лейтенантом королевства. Эдакий королевский двор в изгнании. А что толку?

Начались годы скитаний, изоляции и нужды. Как унизительно было просить чужие правительства, чтобы разрешили пожить немножко у них и дали денежек на прокорм! В Турине, у тестя, Станисласу были не рады, и он, в конце концов, осел в Вероне, где его и застало в 1795 году известие о смерти маленького короля, родного племянника. И Луи Станислас Ксавье был эмигрантским сообществом провозглашен королем Людовиком Восемнадцатым. Наконец-то сбылась мечта! Он – главный!

Тучный человек с неудачной семейной жизнью и бэкграундом в виде провалившихся политических авантюр. Такая характеристика вполне может ввести нас в заблуждение, дескать, чего от него ждать… Но Станислас был человеком умным и образованным. Он понял, что его настоятельные требования возмездия и восстановления традиционной монархии произвели очень плохое впечатление на общественное мнение во Франции. Нужно было менять имидж.

Постепенно, при каждом удобном случае Луи Станислас Ксавье, он же Людовик Восемнадцатый, делал публичные заявления, отражающие его новое политическое кредо: никакого возмездия даже в отношении убийц короля; административные и судебные структуры революции нужно сохранить; если монархия будет восстановлена, то он признает новые реалии и волю нации; всем, кто не станет противиться реставрации, будет дарована амнистия.

Пожив какое-то время в Вероне, Станислас перебрался в герцогство Брауншвейг, где жил в скромной квартирке над магазином. Он был один, Мария Жозефина находилась в Шлезвиг-Гольштейне со своей любимой подругой Маргаритой де Гурбийон. А самоназначенному королю хотелось восстановить не только монархию Бурбонов, но и семью Бурбонов. Он ведь не забыл (и мы вместе с ним тоже помним), что у Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты было двое детей. Сын, Луи Шарль, умер, а дочка-то, Мария Тереза, жива! Ее до самой смерти братика держали в Тампле, но потом отпустили, и она жила при венском дворе, у родни по линии матери. Станислас хотел, чтобы племянница жила с ним, но не забирать же молодую девушку, принцессу, в такие убогие условия!

В 1798 году российский император Павел Первый предложил Станисласу воспользоваться Митавским (Елгавским) дворцом в Курляндии. Станислас с благодарностью согласился, а в 1799 году к нему приехала Мария Тереза, а также немалое число старых придворных, вместе с которыми он попытался воссоздать более или менее приблизительный версальский двор. Долгими зимними вечерами не признанный на родине король Людовик Восемнадцатый (давайте теперь будем называть его Людовиком или королем) писал мемуары и биографию Марии-Антуанетты. Денег не хватало, Павел помогал, конечно, но давал куда меньше, чем обещал изначально.

А еще наш король-изгнанник затеял брачный проект: хотел, чтобы Мария Тереза вышла замуж за своего двоюродного брата Луи Антуана, сына Шарля Артуа. Своих детей у Людовика нет и не предвидится, но если соединить детей двух своих родных братьев и дождаться потомства, то получится же настоящая семья настоящих чистокровных Бурбонов! Чем не план в предвкушении будущей реставрации монархии? Девушке Луи Антуан совсем не нравился, она не хотела выходить за него замуж, но любящий дядюшка банально обманул племянницу, наврал ей, что такова была предсмертная воля ее родителей. Так написано в одном из источников, но лично мне в этой версии не хватает аргументов. Мария Тереза до последнего дня находилась в Тампле вместе с отцом и матерью, но ничего подобного от них не слышала. А дядя Прованс, пребывавший с 1791 года в эмиграции, выходит, слышал? Или, может, папа с мамой в письмах папиному брату что-то такое писали? Так где эти письма? Хотелось бы взглянуть. Ах да, бумаги же потерялись при отступлении после битвы при Вельми…

Так было или не так, но девушка долго не соглашалась, дядя настаивал, и она уступила. Назначили дату свадьбы, и Людовик приказал супруге, королеве Марии Жозефине, прибыть на торжество. Но с одним условием: без подруги Маргариты де Гурбийон. Не надо нам скандальных происшествий. Королева гордо отказалась. Либо она приедет с Маргаритой, либо не приедет вообще. Ни одна из сторон уступать не собиралась, в итоге Мария Жозефина приехала в Митаву вместе с Маргаритой, но фрейлина поселилась отдельно, где-то в предместье, и Мария Жозефина постоянно ее навещала. И волки сыты, и овцы целы: и подруга рядом, и скандала нет. Хотя как сказать… В одном источнике я прочитала, что скандал все-таки был. При подъезде к Митаве карету, в которой ехали дамы, остановили, Маргариту вынудили покинуть транспортное средство, так что во дворец королева прибыла одна и тут же закатила сцену: мол, не стану даже дорожное платье снимать, пока не разрешите моей дорогой Гурбийон поселиться со мной. Людовик, конечно же, не разрешил. После чего Мария Жозефина заперлась в отведенных ей покоях с бутылкой виски. Да-да, не удивляйтесь, виски в те времена уже пили. Этот напиток упоминается в документе 1405 года (Ирландия), а в реестре Шотландского казначейства – в 1494 году, хотя считается, что виски начали изготавливать и употреблять на несколько столетий раньше.

В 1801 году император Павел вежливо указал Людовику на дверь: пора съезжать. Россия в тот момент разочаровалась в антифранцузской коалиции и решила налаживать отношения с Наполеоном, который тогда был еще не императором, а только первым консулом. Давать убежище Бурбонам – дело опасное, если собрался дружить с новым руководством Франции. Денег на переезд не хватало, нужно же вывозить не только челядь, но и мебель, утварь и все прочее. Мария Тереза даже продала бриллиантовое ожерелье, которое Павел Первый подарил ей на свадьбу. Поговаривают, что именно Гурбийон сподвигла Павла Первого выдворить Людовика из России. В виде мести за оскорбление. Ну не знаю…

Следующий приют Бурбоны-скитальцы нашли в Варшаве, причем под вымышленными именами, поскольку открыто бросать вызов Франции никто не стремился. Но потом их и оттуда попросили. Наполеон набирал силу, и ссориться с ним как-то не хотелось. Затем новый российский император Александр Первый снова пригласил Людовика в Митаву, все в тот же Митавский дворец. Приглашение приняли, но жизнь в Митаве оказалась более скромной, чем в первый раз, император не был щедр на содержание изгнанников, а своих денег у короля негусто. Немного присылал брат Шарль Артуа, который к тому времени осел в Эдинбурге, но этого, конечно, не хватало. И Людовик Восемнадцатый решил, что пора перебираться в Англию. Тем более что Александр Первый предупредил, что никто не сможет гарантировать безопасность королевской семьи на территории континентальной Европы. Наполеон провозгласил себя императором, а Людовик от престола официально не отказался, хотя Наполеон его об этом просил. Так что всякое может случиться.

В 1808 году Людовик с семьей переехал в Англию и поселился в Хартвелл-хаусе, это примерно в 60 километрах от Лондона. Маргарита де Гурбийон последовала за дорогой подругой, но жила в столице. Несмотря на постоянные требования Марии Жозефины, Людовик не давал разрешения на то, чтобы дамы проживали вместе. Так и тянулось до 1810 года, пока королева не умерла.

Шестого апреля 1814 года французский сенат призвал Людовика Восемнадцатого занять престол. С Наполеоном, признавшим свое поражение и добровольно отрекшимся от власти, было покончено. Ну, по крайней мере, так считали на тот момент. Людовика пригласили стать не только титулярным, но и реальным королем при условии, что он признает конституцию и пообещает ее соблюдать. Сначала Людовик упирался: та конституция, которую ему предлагали признать, королю не нравилась. Разработали новый проект, и под давлением со стороны других стран пришлось согласиться. Да еще и Александр Первый припугнул, дескать, пока не признаешь конституционный порядок – не допущу, чтобы ты въехал в Париж. А российский император Александр – не кто-нибудь, а глава страны, победившей самого Наполеона, от его угроз и требований так просто не отмахнешься.

На престол вступил немолодой человек 58 лет от роду, тучный, страдающий подагрой и диабетом. При обострениях заболеваний (что случалось довольно часто) он не мог передвигаться самостоятельно, его носили в специальном кресле. Своих детей нет, брак племянницы Марии Терезы и племянника Луи Антуана оказался несчастливым и тоже бездетным, семьи, о которой так мечтал Людовик, не получилось. Правда, есть младший брат Шарль Артуа, которого король давно уже назначил генерал-лейтенантом королевства. Именно Артуа приехал из Англии во Францию еще в феврале 1814 года, когда получил известие о том, что сенат собирается провозгласить реставрацию Бурбонов. Готовился, стало быть. Людовик болел, к историческому моменту в апреле прибыть не успел, появился в Париже только в мае, а Шарль Артуа все это время выполнял функции регента.

Начал Людовик править в рамках конституционной монархии, но получалось не особо складно. Не все обещания удавалось выполнять, и постепенно недовольство стало зреть даже среди тех, кто с восторгом принял возвращение короля из вынужденной эмиграции. Опытных политтехнологов рядом с Людовиком Восемнадцатым не оказалось, некому было удержать его от ряда поступков. Например, он заменил трехцветный флаг Французской республики на белый, королевский; использовал титул «король Франции», а не «король французов»; признал годовщины казни Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты в качестве официальных дней скорби и поминовения невинно убиенных короля и королевы. В глазах простого народа это выглядело отказом от завоеваний революции и возвращением к старым порядкам, при которых рядовые жители страны были не гражданами, а бесправными подданными. Кому ж такое понравится?

Но и Наполеон не дремал. Ему, конечно же, сообщали о том, что французы не в восторге от новой власти. И в феврале 1815 года бывший император сбежал с острова Эльба, где находился в ссылке, а 20 марта вошел в Париж с войсками. Бурбоны, разумеется, сразу узнали о побеге Наполеона с острова, но не обеспокоились. А напрасно. Они не учли, что в нынешней королевской армии осталось очень много тех, кто служил Бонапарту и сохранил верность своему победоносному полководцу. Началось массовое дезертирство из рядов королевских войск в ряды наполеоновских защитников. Так что Париж оказался открыт для вторжения.

Людовик, узнав о том, что 19 марта столица осталась без военной поддержки, глухой ночью сбежал в Нидерланды, взяв с собой лишь небольшой эскорт. Руководители союзнических армий всерьез призадумались над планом дальнейших действий. Если они проиграют, а Наполеон победит, то понятно, что он останется императором всерьез и надолго. А если удастся его разбить, то кого сажать на французский трон? Возвращать Людовика Восемнадцатого, проявившего недальновидность, трусость и малодушие? Или подумать о другой кандидатуре? Обратите внимание: обсуждалась кандидатура герцога Орлеанского, а вовсе не Шарля Артуа, родного брата короля. Что это за герцог Орлеанский? Потерпите, о нем речь впереди.

Восемнадцатого июня в битве при Ватерлоо Наполеон потерпел сокрушительное поражение от союзников по антиимперской коалиции. С 7 июля 1815 года во Франции во второй раз восстановили монархию. Со сменой персонажей союзники решили не суетиться, и Людовик Восемнадцатый снова уселся на трон. Закончились те самые «100 дней Наполеона». Начался период, который в истории называется Второй Реставрацией.

Людовик Восемнадцатый очень не хотел нового витка террора, он был сторонником умеренности и более мягких мер и объявил, что прощает всех, кто переходил на сторону Бонапарта, кроме главных организаторов. А вот его братишка Шарль Артуа был ярым роялистом и принадлежал к ультрареакционной фракции, он жаждал крови и жестокой мести всем, кто посмел покуситься на монархию Бурбонов. Репрессий избежать не удалось, хоть они были и не такими кровавыми, как хотелось Шарлю Артуа, все-таки старший брат сумел сдержать генерал-лейтенанта. Начались массовые чистки, большей частью в городских администрациях, чиновников, поддержавших Бонапарта, увольняли, армию тоже изрядно пощипали. И без казней не обошлось, это уж как водится. То, что происходило, получило название Второго белого террора. Первым белым террором именовались расправы, которые имели место еще во время революции, когда термидорианская реакция обрушила репрессии на всех, кто был связан с Робеспьером и его диктаторской политикой. Н-да, кровавое было времечко… Ну что поделать, диктатура, реакция и террор – близнецы-братья, эдакие политические тройняшки, всегда идут бок о бок, только в разной последовательности и в разной комбинации. Бывает, что сначала диктатура – потом реакция и террор, а бывает, что сначала диктатура с террором, а за ними – реакция, и тоже с террором. Диктатура строится на крови и принуждении, а реакция – на репрессиях и мести. Так что при любом раскладе без насилия не обойтись.

В последний период жизни у Людовика появилась… даже и не знаю, как точнее выразиться. Фаворитка? Достоверных сведений о любовной связи вроде бы нет, но влиянием эта дама по имени Зои Талон, графиня дю Кайла, обладала недюжинным. Госпожа Талон посещала короля раз в неделю, и на время ее визита запрещалось беспокоить Людовика и уж тем более пытаться войти в его апартаменты. Считается, что она сочувствовала роялистам и, пользуясь своим положением, ненавязчиво вливала в уши королю абсолютистские идеи, а также способствовала ряду кадровых назначений.

Годы шли, здоровье короля ухудшалось. Кому передавать трон? В ком течет кровь Бурбонов? Сам Людовик бездетен, у брата Шарля Артуа двое сыновей. Один из них – Луи Антуан, герцог Ангулемский, женатый на Марии Терезе, но детей у них нет. Другой – Шарль Фердинанд, герцог Беррийский. Вот на него вся надежда, Фердинанд уже доказал, что с производством потомства у него все в большом порядке. Куча внебрачных детей от кучи любовниц. Женился он поздно, в 38 лет, жена сразу принялась рожать, но первые двое деток умерли, не прожив и суток. Третий ребенок выжил, правда, это девочка, но учитывая число внебрачных детей, можно вполне рассчитывать на рождение мальчика, да не одного. Фердинанд жаден до плотских утех, за ним не заржавеет, лишь бы молодая жена не подвела (она была на 20 лет моложе принца). Понятно, что после Людовика корона может перейти к брату Шарлю, но Шарль уже ох как немолод, так что лучше и надежнее передать ее сразу Фердинанду, а уж племянничек обеспечит монархию Бурбонов многочисленным потомством, сомнений нет.

Но не все получается так, как планируется. Тринадцатого февраля (в некоторых источниках – 14 февраля) 1820 года Фердинанд, герцог Беррийский, отправился с молодой супругой в оперу. Когда выходили после спектакля, на него напал рабочий по имени Луи Лувель и смертельно ранил ножом. Лувель оказался большим поклонником Бонапарта. Он тоже был в курсе семейной ситуации в королевской семье и решил убрать плодовитого герцога, пока у него нет сыновей. Рассчитывал, видимо, прервать династию Бурбонов. Старшие – Людовик и Шарль Артуа – уже никого не родят, один из младших, Луи Антуан, бесплоден, убить второго – и дело в шляпе.

А принц Фердинанд на следующий день скончался.

Между тем молодая жена герцога Беррийского действительно не подвела: к моменту убийства мужа она была в очередной раз беременна и через семь месяцев родила мальчика. Официальное имя ребеночка – Генрих, для домашних – Анри. Мы о нем еще вспомним.

Людовик Восемнадцатый был стар и болен. Он умер 16 сентября 1824 года. Корона перешла к его пожилому брату Шарлю Артуа, который теперь именовался королем Карлом Десятым.

«Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой», – написал А. С. Пушкин о Евгении Онегине и Владимире Ленском. В общем, полная противоположность друг другу. Точно так же не похожими друг на друга были родные братья Станислас Ксавье, граф Прованский, и Шарль Филипп, граф Артуа, внуки Людовика Пятнадцатого, сыновья дофина Людовика Фердинанда и его супруги Марии Жозефы Саксонской.

Из трех доживших до взрослых лет сыновей Людовика Фердинанда младший был самым красивым, обаятельным, изящным и веселым. Когда к французскому двору прибыла Мария-Антуанетта, двенадцатилетний Шарль оказался чуть ли не единственным членом ближнего круга королевской семьи, кто близко сошелся с австриячкой, дружил с ней и участвовал во всех ее увеселительных затеях, будь то танцы, домашний театр или прогулки с пикниками. По версии В. Холт, Шарль посматривал на новую родственницу с рано проснувшимся мужским интересом, а многие другие авторы намекают, что впоследствии могло произойти всякое разное, хотя и достоверно неподтвержденное. Эту тему с наслаждением обсасывали многочисленные памфлеты в прозе и в стихах, причем некоторые были весьма и весьма скабрезны. Ги Бретон утверждает, что первоисточником слухов стала мадам дю Барри, которая ненавидела Марию-Антуанетту и не простила ей унижения.

Красивый, элегантный, общительный и остроумный Шарль любил женщин и отказов не знал. Но жениться пришлось, разумеется, на той, кого сосватали исходя из политической целесообразности. Невестой оказалась Мария Тереза Савойская, дочь короля Сардинии. Между прочим, Мария Жозефина, жена графа Прованского, – ее родная сестрица. Мужья – братья, их жены – сестры, вполне себе семейное предприятие. Мария Тереза, как и ее сестренка, была весьма нехороша собой, однако это ничему не помешало. В 1775 году у молодых супругов родился первый сынок, Луи Антуан, в 1778 году – второй, Шарль Фердинанд. Старшему сыну при рождении присвоили титул герцога Ангулемского, младшему – герцога Беррийского. Заметьте себе: у Луи Огюста, который к тому времени уже стал королем Людовиком Шестнадцатым, сыновей пока нет, у Станисласа – тоже нет. А младший всех обскакал! Обошел братьев на повороте и внешней привлекательностью, и семейными показателями. Да, Мария-Антуанетта в самом конце 1778 года тоже родила ребенка, но ведь это же девочка, так что не в счет.

Шарль Артуа вел жизнь веселую и привольную, заводил и бросал подружек, тратил деньги не считая, наделал долгов, но старший брат-король долги покрыл и на все закрывал глаза, лишь бы младший не лез в политику.

Одной из любовниц Шарля Артуа стала Анна Виктория Дервье, которая сначала выступала на сцене как балетная танцовщица, потом решила переквалифицироваться в оперные певицы, а параллельно вела яркую и нескучную жизнь куртизанки при особах королевской крови. В ее послужном списке были и принц Конти, и Станислас, граф Прованский. Теперь вот и до Шарля дело дошло.

Он хотел быть королем. Всегда хотел. Но с самого начала вроде бы не очень светило: четвертый сын, вероятность крайне мала. После смерти старшего брата стал третьим сыном. Тоже далековато, особенно учитывая, что жив не только отец, дофин Людовик Фердинанд, но и дедушка. Потом отец умер, уже лучше: дед-то старый, долго не протянет. Но вот уже Луи Огюст женился, скоро дети пойдут, а дед все сидит на троне. Надежда снова угасает… В 1774 году умирает наконец дедушка Людовик Пятнадцатый, а у нового короля явные проблемы с производством потомства. У среднего брата, графа Прованского, тоже как-то не особо получается с сыновьями. Зато у самого графа Артуа таких проблем нет. Когда-то в раннем детстве он был пятым в очереди за короной после отца и троих братьев, потом стал четвертым, третьим, а сейчас он уже второй. Жизнь-то налаживается!

Однако в 1781 году у Людовика Шестнадцатого, старшего брата, рождается сынок. Шарль Артуа опять становится третьим. В 1785 году у короля появляется второй сын, и Шарль откатывается на четвертое место. В 1789 году один из королевских сыновей умирает, и Артуа снова третий. Надо же, какие качели! Сплошные надежды и разочарования. Да еще и здоровая монархическая злость: Людовик – плохой король, он все делает неправильно, идет на какие-то уступки, ведет разговоры о конституции, о правах третьего сословия, об отмене цензуры… А средний брат, граф Прованский, ему подпевает. Это что вообще такое?! Монархия незыблема, власть короля должна оставаться абсолютной. Вот если бы он, Шарль, взошел на престол, все бы увидели, что такое настоящий правитель из рода Бурбонов!

Радикальные монархические убеждения граф Артуа усиленно продвигал в первые годы революции, чем изрядно навредил своему брату Людовику Шестнадцатому. Мы об этом уже говорили. Но если средний из братьев, Станислас Прованский, изучил горький опыт и извлек из него уроки, то Шарль Артуа ничего не понял и ничему не научился. Он продолжал истово ратовать за чистую абсолютную монархию в ее первозданном виде, без всяких там конституций, демократического представительства и урезания прав аристократии.

Примерно в 1785 году граф Артуа влюбился, пожалуй, в последний раз и на всю оставшуюся жизнь. Луиза де Поластрон была, как о ней говорили, нежной, тихой и не склонной к шумным увеселениям. Замужняя молодая дама, фрейлина Марии-Антуанетты, свояченица герцогини Полиньяк (если вы уже запамятовали – это ближайшая подружка королевы), на 7 лет моложе Шарля Артуа, детей нет.

В 1789 году, как я уже говорила раньше, граф Артуа уехал из Франции и возглавил эмигрантскую оппозицию. Луиза де Поластрон уехала с ним. Годы эмиграции так и проводили: граф Прованский – со своей возлюбленной Анной де Бальби де Комон, его брат – с Луизой. Когда в 1792 году Шарль перебрался в Шотландию, в Эдинбург, Луиза последовала за любимым. Затем переехали в Лондон, в замок Холируд, и снова вместе.

В 1804 году Луиза умерла. Граф Артуа глубоко скорбел и даже дал обет целомудрия. Говорят, соблюдал его до конца жизни.

А что же супруга Шарля Мария Тереза? Первые два года после бегства из Парижа они тусовались в Савойе, у ее отца, потом Шарль уехал, а Мария Тереза осталась. С того момента они больше никогда не жили вместе. Сыновья тоже покинули ее, они хотели воевать за правое дело восстановления монархии и примкнули к армии принца Конде. Одному сыну было на тот момент 16 лет, другому – 13. Боевитые мальчики, однако!

О жизни графа Артуа трудно рассказывать, избегая повторов: многие факты так или иначе уже упоминались при описании жизней его братьев, Людовика Шестнадцатого и Людовика Восемнадцатого. Вы уже и сами многое знаете. Позволю себе только еще раз подчеркнуть: Шарль Артуа был радикальным роялистом, в отличие от Луи Огюста и Станисласа Ксавье. Никаких уступок, никаких компромиссов, только монархия в ее традиционном виде. Он не хотел понимать, что мир изменился.

При правлении Людовика Восемнадцатого (бывшего графа Прованского, если вы уже забыли) Шарль стал лидером ультрароялистов и продвигал в руководство страны тех, кто поддерживал его взгляды. Помните, что было во время наполеоновского переворота, когда Людовик Восемнадцатый с перепугу сбежал? Тогда обсуждался вопрос, кого сажать на трон, если Бонапарта удастся победить. Снова Людовика или Луи-Филиппа Орлеанского? Вот именно. Шарль Артуа даже не рассматривался, ибо вменяемые люди прекрасно понимали: попытки возврата к абсолютизму не приведут ни к чему хорошему, а на конституционную монархию Артуа ни за что не согласится, начнет переть буром и все испортит, ввергнув страну в очередную катастрофу. Однако ж после 100 дней Шарль приободрился, у него в руках теперь был козырной аргумент: видите, к чему приводит ваша политика примирения? Ваши уступки ведут только к тому, что революция снова поднимает голову, воздух свободы ей подавай! Нужен жесткий курс, чтобы раз и навсегда перекрыть кислород этим революционерам! Первое время брат-король вроде бы прислушивался к Артуа, но вскоре снова вернулся к своему умеренному курсу и отдалился от радикальных роялистов.

В феврале 1820 года в семью пришла беда: был убит младший сын графа Артуа, герцог Беррийский, на которого возлагались большие надежды в плане продолжения династии Бурбонов. Людовик Восемнадцатый стар, Шарль всего лишь на пару лет моложе; у Людовика детей нет, у Шарля два сына, один из которых погиб, другой, Луи Антуан, бездетен. Какие перспективы у трона? Остается только Луи-Филипп Орлеанский, у которого полно детей, в том числе три сына, то есть династию он обеспечит. Родня не самая близкая, у него с Бурбонами общий предок – Людовик Тринадцатый, без малого двести лет прошло. Но остальные принцы крови отстоят от Бурбонов еще дальше. Мысль о том, что корону наденет Луи-Филипп, повергала Шарля в ужас: отец претендента, предыдущий герцог Орлеанский, переходил на сторону революции и был среди тех, кто проголосовал за казнь Людовика Шестнадцатого, а сын вполне разделяет мировоззрение своего батюшки. Понятно, что такой правитель, поставь его во главе Франции, не сделает ни малейшего шага в сторону традиционной монархии, которая столь мила сердцу графа Артуа.

Слишком долго переживать Шарлю не пришлось: вдова убитого сына оказалась, к счастью, беременна и родила мальчика. Ненавистного Луи-Филиппа подвинули. Теперь Шарль был уверен, что после смерти брата сам станет королем, его сын Луи Антуан будет дофином, а там и внучок подрастет. Уж он, Шарль Артуа, сумеет воспитать малыша в правильном русле и привить ему тягу к ортодоксальному монархизму.

Наконец, в 1824 году, на улице Шарля Артуа случился праздник: он стал королем Карлом Десятым. Роялисты выпятили грудь и приготовились к победам.

Карл решил сразу показать, что он хороший парень. Отменил цензуру печати, проявил вежливость и добрую волю по отношению к принцам Орлеанского дома, вернул им именование «Королевское высочество». Дело в том, что Людовик Восемнадцатый им в этой привилегии отказал, потому что не смог простить Филиппу Орлеанскому голосования за казнь своего брата. Ну и что, что тот Филипп давно умер? Все равно пятно антимонархического позора лежит на всей семье. Новый король решил, что пора смягчить ситуацию и продемонстрировать добросердечие. Волевой и целеустремленный, меценат и щедрый покровитель искусств, Карл Десятый у многих вызывал симпатию. Тем более личная жизнь нового короля за предшествующие двадцать лет не была запятнана грязными скандалами, а о его бурной молодости, мотовстве и бесчисленных любовницах все давно уже забыли. Да и когда это было-то… Полвека – срок немалый, больше средней продолжительности жизни в ту пору.

Но прошло не так уж много времени, и Карл начал закручивать гайки. В уголовный кодекс вернули статью о жестоком наказании за богохульство, политические решения снова стали приниматься только двором и высшим духовенством. Более того, правительство заявило о намерении выплачивать из госбюджета компенсации тем, чье имущество было конфисковано в годы революции, то есть бывшим эмигрантам-роялистам. Революция и реставрация сошлись на арене в смертельной схватке. Конфликт еще больше обострился, когда встал вопрос о возвращении права первородства. Эта старинная норма гласила, что первоочередным наследником земель и имущества является старший сын. Революция этот закон отменила и ввела равные права наследования для всех детей, а теперь, выходит, играем музыку назад и отменяем буржуазный принцип равенства? Оппозиция такого, конечно же, не стерпела, развила бурную деятельность, в том числе и через СМИ. Законопроект провалили, но правительство обвинило во всем газеты и обрушило на печатное слово очередной вал репрессий.

Страсти накалялись, и все чаще звучало имя герцога Орлеанского, на которого возлагались надежды в плане выхода из создавшейся ситуации. Если уж во Франции должна быть монархия, то пусть лучше королем станет «правильный» Луи-Филипп, готовый уважать завоевания революции и наполеоновских реформ. Карл Десятый не отступал, он считал, что любой, даже крохотный, шаг назад – это шаг в пропасть. Король сцепил зубы и сделал очередной рывок в сторону вожделенного абсолютизма. Во-первых, по его указанию подготовили приказ об ограничении свободы печати. Снова качели: начал правление с отмены цензуры и всего через шесть лет вернул ее. Во-вторых, он собрался изменить избирательный закон, чтобы отстранить от выборов либеральный деловой мир. В один прекрасный день префект парижской полиции приказал конфисковать тиражи трех оппозиционных газет. Король все еще жил представлениями вековой давности и не усвоил простую истину: средства массовой информации трогать нельзя. В Париже тут же начались демонстрации, восстали студенты, ремесленники, бывшие солдаты и гвардейцы. Карл понял, что перегнул палку, отменил свои указы, но было поздно. Маховик уже раскрутился.

Это была Июльская революция 1830 года. Король находился во дворце Сен-Клу, но в ночь с 31 июля на 1 августа ему сообщили, что разъяренная толпа восставших собирается захватить королевскую резиденцию. Карл быстро собрал вещи и съехал в Версаль, оттуда – в Рамбуйе, в то время как оппозиция уже готовилась провозгласить следующим правителем Луи-Филиппа Орлеанского.

Король понимал, что на троне ему не усидеть, придется отрекаться от престола. Но не Орлеанцу же уступать корону! И Карл Десятый написал текст отречения, в котором передавал право на престол своему внуку Анри (Генриху, если по-королевски), сыну убитого герцога Беррийского. Вы спросите: а как же другой сын, Луи Антуан? Он же дофин, у него права есть!

Права есть. Но у монарха есть неотъемлемое право самому решать, кому из родственников отдавать власть. Надо только, чтобы все было как бы по закону, то есть с официальными документами. А для этого нужно, чтобы Луи Антуан согласился уступить свои права наследования малолетнему племяннику. В ущерб себе любимому. Кто ж просто так, за здорово живешь, откажется стать королем Франции? Карл Десятый настаивал на том, чтобы сын подписал бумагу, Луи Антуан категорически отказывался. Отец и сын тогда крупно поссорились, кричали друг на друга. Целых 20 минут.

Эти 20 минут, между прочим, были историческими. Карл Десятый отрекся от престола, и по правилам с этого момента следующим королем становился дофин. То есть Луи Антуан, если уж совсем строго, в момент отречения превратился в короля Людовика Девятнадцатого. Но через 20 минут все-таки подписал письмо, адресованное Луи-Филиппу Орлеанскому. В письме говорилось, что Карл Десятый с согласия своего сына, дофина, герцога Ангулемского, передает право на престол внуку, маленькому Генриху, герцогу Бордосскому. Луи-Филиппу как генерал-лейтенанту королевства надлежит обеспечить мальчику безопасность и восхождение на трон в качестве короля Генриха Пятого.

Луи-Филипп письмо прочитал и выбросил из головы. Девятого августа 1830 года его провозгласили королем Франции.

Лишившийся короны и власти Карл отправился в Англию, потом переехал в Австрию, жил на правах частного лица. Без почестей и привилегий, без особой роскоши. В 1836 году заразился холерой и 6 ноября умер, находясь в городе Герце. Там же его и похоронили.

Кстати, не все источники единодушны в описании последних лет жизни Карла Десятого. Например, немецкий историк Ханс-Ульрих Тамер утверждает, что Карл все шесть лет изгнания провел в Англии и только в 1836 году решил вернуться на континент. Но я ориентируюсь на монографию, изданную в России в 1997 году, а в ней очень много ошибок перевода и опечаток в датах. Например, там написано: «В дороге он (Карл Десятый. – А. М.) заразился холерой, от которой спустя шесть дней после появления признаков болезни 6.1.1836 г. умер в габсбургском Герце. 11.11.1831 г. он был погребен там в церкви францисканцев». Ну и что это было? Умер 6 января, а похоронен 11 ноября? Да еще и не того же года, а на пять лет раньше? И таких ошибок в книге – великое множество. Так что еще раз призываю вас быть внимательными и осторожными даже при чтении серьезных исследований, особенно переводных.

Чтобы понять характер и образ мысли короля Луи-Филиппа Первого, нам придется сначала присмотреться к его отцу. С именованиями будет непросто, предупреждаю сразу: до того как стать королем, Луи-Филипп Первый был Луи-Филиппом Третьим, герцогом Орлеанским, а его батюшка – Луи-Филиппом Вторым, герцогом Орлеанским. Поэтому предлагаю, чтобы не путаться, старшего Луи-Филиппа называть просто Филиппом, а сыну оставим двойное имя. Все-таки король, надо проявить уважение.

Начнем с того, пожалуй, что Филипп приходился правнуком тому самому Филиппу Орлеанскому, который когда-то был регентом при несовершеннолетнем Людовике Пятнадцатом. О неприязни старшей и младшей ветвей рода Бурбонов вы уже знаете, повторяться не стану. И те, и другие – потомки Людовика Тринадцатого, только представители старшей ветви Бурбонов становились королями Франции как происходившие от старшего сына, Людовика Четырнадцатого, а младшие оставались герцогами Орлеанскими, поскольку происходили от Филиппа Орлеанского, младшего братишки Короля-Солнца. Вспомнили?

За неделю до своего 22-го дня рождения Филипп женился на Луизе Марии Аделаиде де Бурбон, которая после смерти отца должна была стать богатейшей женщиной страны. Да Филипп и сам был далеко не беден. Такое финансовое благополучие сразу делало его потенциально опасным. Женитьба не превратила Филиппа в спокойного и верного супруга, он как был бабником, так и оставался, и внебрачных детей у него родилось несчитано. Но на одной из его дам остановлюсь подробнее, поскольку ее имя вы наверняка помните из уроков русской литературы: мадам Жанлис. Да-да, и у Толстого, и у Пушкина, и у Достоевского, и у Гоголя, и у Белинского, и у Лескова… В девятнадцатом веке на русский язык были переведены 54 ее произведения, и, надо заметить, пользовались они большой популярностью, хотя оценивались литераторами как легкое чтиво или даже книжки для детей.

Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен родилась в дворянской семье, в 17 (по другим источникам – в 15) лет была выдана замуж и стала графиней де Жанлис. В 26 лет получила должность компаньонки Луизы Марии, жены Филиппа, через несколько месяцев стала его любовницей, а уже в следующем году родила от него внебрачную дочь. Филипп был в таком восторге от красоты и ума графини, что сделал ее воспитательницей своих детей, одним из которых как раз и был наш Луи-Филипп, родившийся в 1773 году. Сначала, конечно, мадам Жанлис воспитывала только дочерей Филиппа, но позже ей доверили и мальчиков. Впрочем, насчет внебрачной дочери (в ряде источников указывается ее имя: Памела Саймс) тоже бабушка надвое сказала, недавние исследования этот факт не подтверждают или как минимум ставят под сомнение. Дело в том, что вместе с дочерьми Филиппа росли и воспитывались две девочки, сестры по фамилии Саймс, считавшиеся англичанками, поскольку мадам Жанлис полагала, что постоянное общение с детьми разных национальностей существенно облегчает изучение иностранных языков. Ну, с этим спорить невозможно. А вот истинное происхождение одной из девочек так до сих пор и не уточнено окончательно.

Жанлис была приверженцем идей просвещения и либерализма, которые разделял и Филипп, и которые прививались его детям. Сам Филипп ратовал за конституционную монархию, твердо придерживался принципов Дени Дидро, Жан-Жака Руссо и Вольтера. Он находился в оппозиции еще при старом короле Людовике Пятнадцатом, выступал против ряда реформ, за что и был отлучен от двора. Диссидент королевской крови, да еще с кучей денег – фигура опасная. В политическом конфликте 1789 года герцог принял сторону третьего сословия, которое решило отделиться от Генеральных штатов и образовать Национальное собрание.

Полученный в наследство дворец Пале-Рояль Филипп Орлеанский давно уже превратил в общественное место, открытое для всех французов за исключением пьяниц и совсем уж неподобающе одетых людей. Поскольку дворец – частная собственность, полиция не имела права туда входить с обысками и проверками, и это способствовало тому, что Пале-Рояль стал центром политической жизни Парижа, клубом, где встречались якобинцы, источником распространения революционных идей и фактически местом зарождения революции, на сторону которой Филипп и перешел в 1789 году. В октябре 1789 года герцог Орлеанский инициировал «женский марш» на Версаль, и хотя сам вроде бы оставался в стороне, делая вид, что он ни при чем, было понятно, кто стоит за этим мятежом. Недаром же толпа, окружившая королевскую резиденцию, скандировала: «Да здравствует Орлеан! Да здравствует король Орлеанский!».

Либерал по убеждениям, Филипп чувствовал себя несколько неуютно, нося имя «Луи-Филипп Второй, герцог Орлеанский», и в 1792 году он отказался от титула, взял себе новую фамилию и стал именоваться просто гражданином Филиппом Эгалите (что в переводе с французского означает «равенство»). В 1793 году он проголосовал за смертную казнь короля Людовика Шестнадцатого, своего родственника. В общем, для революционной власти выглядел святее папы римского.

Но революция, как известно, пожирает своих детей. Сыновья Филиппа уже выросли. Да, они полностью восприняли и воспитание мадам Жанлис, и мировоззрение своего отца, они воевали на стороне революционных войск с прусско-австрийской армией, имели прекрасную армейскую репутацию. Но старший сын, Луи-Филипп, начал после казни короля колебаться в своих убеждениях. Ему было всего 19 лет… Луи-Филипп контактировал с теми, кто замышлял заговор против революции. Нет, в самом заговоре он вроде бы и не участвовал, но заговорщики проходили у него «по связям», как принято говорить в полицейской среде (принц служил под началом одного из них, генерала Дюмурье). Сам-то Луи-Филипп уже находился в это время за границей, а вот его отец Филипп Эгалите – во Франции. Отец врага народа, даже если вина сына не доказана окончательно, – вполне доступная жертва, которую можно принести на алтарь революционного террора. Филипп понимал, к чему дело идет, публично осудил сына, но это его не спасло. Гражданина Эгалите арестовали, судили и казнили в ноябре 1793 года.

Вот такой политический бэкграунд достался в наследство молодому Луи-Филиппу.

С 1793 года начался долгий период изгнания. Сначала Луи-Филипп поселился в Швейцарии вместе с младшей сестрой Аделаидой и мадам Жанлис. Очень скоро стало очевидным, что дамы не смогут чувствовать себя в безопасности, находясь рядом с политическим беженцем, которого разыскивают стражи революции. Пришлось разделиться. Несколько месяцев принц крови скитался в компании своего верного камердинера, пытаясь хоть где-нибудь найти приют, пока наконец не получил место учителя в школе-интернате для мальчиков в кантоне Граубюнден. Жил под вымышленным именем господина Шабо-Латура, так было спокойнее. Пару лет преподавал историю, географию, математику и иностранные языки, потом инкогнито принца раскрыли, и пришлось снова сниматься с места.

Луи-Филипп отправился в путешествия. Сначала пожил в Скандинавии и Финляндии, затем поехал в США, где уже находились два его младших брата, которые сбежали из Франции, когда началось преследование всех Бурбонов поголовно. В 1800 году трое братьев вернулись в Европу (не без приключений, разумеется) и поселились в Англии, под крылышком у короля Георга Третьего. Особенно теплые отношения сложились у Луи-Филиппа с герцогом Кентским, сыном английского короля. В Англии изгнанники прожили 14 лет. Луи-Филипп все это время преподавал математику и географию в одной из лучших частных школ. В общем, вел жизнь спокойную, скромную, при этом без дела не сидел и хлеб даром не ел.

В 1808 году хотел жениться на Елизавете, одной из многочисленных дочерей Георга Третьего. Елизавета ему нравилась и отвечала взаимностью, но супруга монарха, королева Шарлотта, стояла насмерть: никакого брака с католиком быть не может! Пришлось Луи-Филиппу вступать в брак с другой невестой, принцессой Марией Амалией, дочерью короля Сицилии и Неаполя. Здесь тоже без трудностей не обошлось. Понимаете ли, мама невесты – старшая сестра Марии-Антуанетты. А жених – сын человека, который проголосовал за казнь Людовика Шестнадцатого и тем самым как бы приложил руку и к казни королевы. Каролина Австрийская, королева Неаполя и Сицилии, очень любила свою младшую сестренку и не желала иметь ничего общего с Луи-Филиппом. Луи-Филипп вынужден был потратить не один час на долгие разговоры с королевой, чтобы убедить ее, что «он не такой». Убедил. Свадьбу сыграли в ноябре 1809 года. В сентябре следующего года уже и первый ребеночек родился, сынок Фердинанд Филипп.

В 1814 году грянула долгожданная реставрация, на престол взошел Людовик Восемнадцатый, и Луи-Филипп вернулся во Францию, сразу же получив назад конфискованную революцией собственность. В его отношениях с королем не все было гладко. Во время 100 дней Наполеона Луи-Филипп уехал в Англию, и нашлись те, кто порицал его за то, что не поддержал сбежавшего короля хотя бы морально и не отправился вместе с ним в Бельгию. Вы ведь помните, что пока исход 100 дней не был ясен, сторонники конституционной монархии обсуждали, кого сажать на трон, если Наполеона удастся задавить: возвращать Людовика Восемнадцатого или приглашать Луи-Филиппа Орлеанского. Вернули-то Людовика, но король никогда не забывал, что Луи-Филиппа ценили куда больше и кандидатуру его рассматривали очень серьезно. Понятно, что Людовик Восемнадцатый видел в Орлеанце реального и сильного соперника. Какая уж тут любовь?

Луи-Филипп снова вернулся только в 1817 году, когда закончился Белый террор, который он категорически не одобрял. Король относился к нему пренебрежительно, Орлеанец расстраивался. Так и шло ни шатко ни валко, а уж когда в феврале 1820 года убили герцога Беррийского, сына Шарля Артуа, Луи-Филипп совсем отдалился от двора. Вы же поняли почему, правда? Герцог Беррийский, родной племянник бездетного короля, рассматривался как наследник престола после смерти Людовика Восемнадцатого, но когда его убили, стало понятно, что время Луи-Филиппа может наступить совсем скоро. Король стар и болен, его брат тоже немолод, внук брата – новорожденный младенец, нуждающийся в регентстве. Кто следующий? Кто будет регентом и начнет проводить свою политику? Луи-Филипп. Всей кожей ощущая раздражение и неприязнь со стороны Людовика, герцог Орлеанский посчитал за благо держаться от него подальше.

Он мирно жил в своем Пале-Рояле, умело вел финансовые дела и приумножал состояние, радовался любимой жене и деткам. Мария Амалия родила 10 детей, из которых только двое умерли в раннем возрасте. Луи-Филипп, приверженец простоты и скромности, не нанимал домашних учителей и гувернеров для своих сыновей, а отдал их в обычную общественную школу – лицей имени Генриха Четвертого. Он хотел, чтобы дети получили разностороннее образование, уделял этому много внимания и сам то и дело преподавал им историю. А что такого? У принца огромный опыт работы учителем.

Когда в 1830 году Карл Десятый вынужденно отрекся от престола, новым королем радостно провозгласили Луи-Филиппа Орлеанского. Добродетельный, в грязных скандалах не замешан, глава прекрасной крепкой семьи, известный либерал, человек буржуазных привычек, сыновья учились в общественных школах – ну чего еще желать? Тем более он поклялся соблюдать конституцию. Такой король внушал большие надежды. Луи-Филипп Первый принял титул «король французов», а не «король Франции и Наварры», как это делалось раньше, там самым подчеркнув, что монархия привязана именно к народу, а не к территориям. До него королем французов именовался только Людовик Шестнадцатый, да и то совсем недолго, с 1791 года до отмены монархии в 1792 году.

Ну что ж, Карл Десятый спрятался в Англии, Луи-Филипп надел корону. Думаете, борьба за трон на этом закончилась? Ага, как же. С арены, оказывается, не сошли маленький Анри, герцог Бордосский, он же Генрих Пятый, и его мама, вдова герцога Беррийского. Ведь Карл Десятый, подписывая отречение, именно Генриха, своего единственного внука, назвал следующим королем, а Луи-Филиппу велел быть регентом, пестовать и охранять мальчика.

Итак, на сцену выходит Мария Каролина Бурбон-Сицилийская, герцогиня Беррийская. До гибели мужа она рожала трижды, но выжила только дочь. На момент трагедии Каролина была беременна и в сентябре 1820 года родила сына Анри. Мальчику было уже 9 лет, когда дедушка Карл в 1830 году отписал ему престол как следующему королю Генриху Пятому. Престол ребенку не достался, Каролина вместе с семьей свекра перебралась в Англию и принялась вынашивать планы восстановления своих прав. В Европе и тем более во Франции далеко не все готовы были считать Луи-Филиппа законным правителем. Да, палата депутатов провозгласила его королем, но Карл Десятый передал власть совсем другому человеку, и никакой тайны это не составляло. Луи-Филипп правит нелигитимно! Корону должны наследовать представители старшей ветви Бурбонов, и нельзя сажать на трон Орлеанца из младшей ветви, когда в наличии принц из старшей, внук, потомок по прямой мужской линии. Нужно вернуть трон законному наследнику престола! Сторонники этой идеи именовали себя легитимистами и готовы были оказывать Каролине поддержку: королем должен стать Генрих Пятый, а его мать – регентом.

И Каролина решила ввязаться в драку. Тайком перебралась из Англии в Италию, поближе к родне, оттуда – в Марсель, пыталась поднимать восстания, называла себя регентом, издавала прокламации от имени своего сына. Да, легитимисты поддерживали ее, всячески помогали, но их оказалось меньше, чем рассчитывала герцогиня. Даже в Вандее, которая традиционно считалась оплотом роялистов, ничего не вышло.

Момент оказался не очень удачным для герцогини Беррийской, потому что как раз в это время на политическом небосклоне всходила звезда Адольфа Тьера, журналиста, оратора и депутата, человека необыкновенно честолюбивого и энергичного, которому удалось прорваться поближе к новому королю и теперь нужно было доказать свою профпригодность на посту министра внутренних дел. Мятежную Каролину следовало немедленно выловить и посадить в тюрьму, и Тьер приложил для решения этой задачи все свои немалые способности. Задержание и арест герцогини стали для него делом жизни и смерти. Тьеру повезло: Каролину сдал человек по имени Симон Дейц, один из тех, через кого герцогиня поддерживала связь с легитимистами Европы, чтобы получить финансовую поддержку. Сама Каролина после ряда провалов спряталась в Нанте и старалась никому на глаза не попадаться, потому что знала, что ее ищут изо всех сил. Почему Дейц так поступил? Не знаю. Ги Бретон со свойственной ему любовью к романтическим объяснениям уверяет нас, что Дейц был влюблен в Каролину, она его отвергла, он отомстил. Наверняка в умных книгах предложены и другие версии, например, чисто финансовое объяснение, мол, я вам информацию – вы мне большие деньги. Или Дейц был завербован людьми Тьера. Или вообще специально внедрен в группировку легитимистов. Вариантов масса.

Каролину арестовали и посадили в тюрьму. И спустя какое-то время выяснилось, что она беременна. Вот тут все и началось. Кто отец ребенка? Герцогиня, член королевской семьи, мать титулованного Генриха Пятого – и вдруг такое? Легитимисты схватились за голову. Конструкция борьбы за корону начала сыпаться, и обломки складывались в две разные картины.

Картина первая: Каролина, находясь в 1831 году в Италии, тайно вышла замуж за маркиза Луккези Палли, ребенок от него. Правда, сроки катастрофически не совпадали, слишком много времени прошло с тех пор, как Каролина в последний раз находилась в Италии. Пришлось придумывать разнообразные объяснения: то ли маркиз приезжал во Францию навестить супругу, то ли сама она тайком пробралась в Голландию, чтобы повидаться с мужем.

Картина вторая: Каролина забеременела от какого-то неизвестного любовника, и чтобы прикрыть грех, нужно было срочно найти любого подходящего мужа и состряпать задним числом свидетельство о браке. Этим подходящим оказался маркиз Луккези Палли, которого уговорили оказать услугу герцогине Беррийской.

Вторая из предложенных картин украшена разнообразными виньетками. Например, французский историк Ж. Люка-Дюбретон утверждает, что после рождения в 1833 году непонятно откуда взявшегося ребенка легитимисты-роялисты всерьез озаботились спасением репутации герцогини Беррийской и принялись судорожно искать ей мужа. К делу подключилась та самая Зои Талон, которая была сердечной подругой Людовика Восемнадцатого в последние годы его жизни. Она – убежденная роялистка, сторонница чистой, не ограниченной конституцией монархии. Была ею при Людовике, таковой и осталась. Мадам Талон якобы первым делом предложила роль мужа некоему господину де Руффо, неаполитанскому послу, а когда тот отказался – обратилась к маркизу Луккези Палли. Маркиз желанием не горел, но к делу привлекли одного банкира, Габриэля-Жюльена Уврара, который достал из своего кошелька достаточно весомые аргументы, которые и сыграли решающую роль.

Какая из картин верная? А неизвестно до сих пор. Но результат в обоих случаях один и тот же: раз Каролина вышла замуж за итальянца, она утратила французское подданство и таким образом потеряла право быть регентом. Отныне она никакая не герцогиня Беррийская, вдовствующая французская принцесса, а обыкновенная итальянская маркиза. На этом все и успокоилось, Каролина вышла из тюрьмы, уехала в Венецию, где и жила долгие годы со своим Луккези Палли. Говорят, она хорошо к нему относилась, даже семерых детей ему родила.

Французский королевский двор с облегчением выдохнул: одной проблемой меньше.

Первое время народ обожал Луи-Филиппа: «король-гражданин», «буржуазный монарх», так не похожий на своих предшественников и готовый к прогрессивным реформам! Теперь заживем! Но противники режима не дремали, а ведь их было немало: это и роялисты, и республиканцы, и просто недовольные. На Луи-Филиппа было совершено несколько покушений, а мы ведь отлично знаем, что покушение на высшего руководителя – повод для немедленных тотальных репрессий, когда силовики выходят на первый план. Репрессии и запретительная политика порождают очередной виток недовольства, и складывается порочный круг. Ничем хорошим это, как правило, не заканчивается.

Король действительно старался править так, чтобы способствовать экономическому процветанию Франции. Прилагал усилия к развитию промышленности, строил железные дороги, поддерживал научно-технический прогресс. Социальную сферу тоже без внимания не оставил, понимая, что стране нужны грамотные граждане: при Луи-Филиппе каждая община должна была выделить здание для школы и платить жалованье учителям. И никаких телесных наказаний!

Франция времен Луи-Филиппа стала раем для буржуа, которые получили широчайшие возможности для обогащения. Но как только по стране начинают циркулировать большие деньги, начинает расти и коррупция. Тот, кто ничего не производит, но имеет власть принимать решения, тоже хочет жить красиво. Что ж, можно понять. Законы человеческой психологии не меняются из века в век. Сам король был достаточно богат, чтобы жить честно. Но вот его министры и чиновники…

Разумеется, все становилось известно, пресса не дремала, и народ постепенно разочаровывался в короле, который позволял одним стремительно богатеть, а другим столь же стремительно падать в пропасть нищеты. Бурное экономическое развитие обязательно должно сопровождаться сильными социальными программами, но Луи-Филипп этого еще не знал. Он не понимал, что нельзя править только в интересах богатых, пренебрегая интересами бедных. И силу народного недовольства явно недооценивал. Как пишет В. Дюрюи, «они (министры и советники Луи-Филиппа. – А. М.) уверились в том, что мир пребывал в состоянии покоя, и забыли выяснить, не появилось ли каких-нибудь новых потребностей, которые необходимо было удовлетворить».

Ситуацию заметно смягчал старший сын короля Фердинанд Филипп. Этот юноша, хотя и получил в 14 лет звание полковника, а в 21 год – генерала (ну мы же с вами понимаем, как и за что получают воинские звания королевские дети), вовсе не был «мажором» и представителем золотой молодежи. Он успел показать себя в сражениях, а в 1831 году успешно справился с восстанием рабочих в Лионе, не применяя силу: сумел мирно договориться с оппозицией. В следующем, 1832 году, по Франции прокатилась эпидемия холеры, и принц Фердинанд завоевал уважение простых людей тем, что ходил по госпиталям и навещал больных, не выказывая страха заразиться. Между прочим, вместе с ним ходил и премьер-министр Казимир Перье, так вот ему не удалось увернуться от бацилл. Перье подхватил болезнь и умер. А французы стали винить во всем короля, мол, ничего не сделал, чтобы предотвратить распространение заразы, не обеспечил карантинные мероприятия, не выделил средств на помощь пострадавшим и их семьям. Справедливы были эти упреки или нет – не мне судить, но негодование людей оказалось таким мощным, что в июне 1832 года вспыхнуло еще одно восстание, правда, кратковременное. На репутации короля-гражданина уже тогда начали появляться первые пятна. Зато репутация принца Фердинанда крепла. Он хорошо разбирался в искусстве, любил его, был щедрым меценатом, сам прекрасно рисовал и создавал гравюры. В 1837 году женился на принцессе-лютеранке, жил с ней в счастливом браке, растил двоих детей. Но не надо думать, что королевский сын осел во дворце и только картинами любовался да деток тетешкал. Он продолжал активно действовать на военном поприще, строил карьеру, добивался заметных успехов, чем еще больше увеличивал свою популярность, вносил усовершенствования в подготовку солдат, повышал боеспособность армии.

Народ любил и уважал наследника престола, за такого сына можно было даже кое-что прощать его отцу Луи-Филиппу. Тринадцатого июля 1842 года Фердинанд ехал в легкой открытой коляске, внезапно лошади понесли. Принц то ли выпрыгнул из экипажа, то ли выпал, но в любом случае падение оказалось неудачным: он получил серьезную травму черепа и через несколько часов скончался. Это событие не только принесло горе в королевскую семью, но и стало толчком для нового витка брожения умов.

Логика рассуждений была примерно следующей. Король (напомню, он родился в 1773 году) стар, ему почти 70, после него корону наденет Фердинанд Филипп, которого мы уважаем и ценим. Надо только еще немножко потерпеть и дождаться. Фердинанд трагически погиб в самом расцвете сил, ему всего 31 год. Но у него есть сынок Луи-Филипп, граф Парижский, которому через месяц исполнится 4 годика. Да, малыш по закону станет королем, но править-то кто будет? Кто станет регентом? Понятно кто: вся власть останется у тех, кто служил королю, значит, для страны ничего не изменится. Официально палата депутатов заранее назначила будущим регентом герцога Немурского, второго по старшинству сына Луи-Филиппа, но его как раз французы совсем не любили. Как политик и управленец он был в глазах всей страны полным нулем, значит, не сможет и не станет даже пытаться сопротивляться влиянию королевских министров. И мириться с этим нельзя.

К 1846 году стали заметны признаки экономического и сельскохозяйственного упадка, население еще больше обнищало, и несправедливость в распределении доходов побуждала к действию. Достаточно было искры, чтобы все взорвалось.

В феврале 1848 года на улицах снова появились баррикады. Началась Февральская революция. Луи-Филипп отрекся от престола в пользу своего внука, малолетнего графа Парижского, переоделся в простое платье, сел в наемный экипаж и уехал вместе с женой. Последние два года своей жизни он провел в Англии, где и скончался 26 августа 1850 года.

А во Франции провозгласили Вторую республику, президентом которой стал Луи Наполеон Бонапарт, родной племянник императора Наполеона Первого. Правда, спустя некоторое время он провозгласил себя императором, но это, как говорится, уже совсем другая история…

Вы думаете, это все? Династические монархи во Франции закончились? Вот и нет! У нас есть для вас последний французский король из дома Бурбонов, Анри д’Артуа, герцог Бордосский, сынок неугомонной Каролины, единственный внук Карла Десятого. Да, его маме не удалось продвинуть мальчика в короли, но жизнь не стоит на месте и зачастую может сделать то, что не удавалось отдельно взятым людям.

Вы помните, что герцога Беррийского, сына Шарля д’Артуа, убили при выходе из театра. Анри родился уже после гибели отца, 29 сентября 1820 года. В 1830 году его дедушка Карл Десятый вынужден был отречься от престола в пользу маленького Анри, которого он повелел провозгласить королем Генрихом Пятым, но Луи-Филипп Орлеанский указанием пренебрег и сам стал королем. Этот урок мы уже проходили, но на всякий случай повторим.

Итак, у нас на сцене юный Анри, имеющий титулы герцога Бордосского и графа Шамбора. Рядом с ним – дядя и тетя, Луи Антуан, старший сын Карла Десятого, и его супруга Мария Тереза, дочь Людовика Шестнадцатого и Марии-Антуанетты. Мама мальчика Каролина Бурбон-Сицилийская скомпрометировала себя непонятно от кого рожденным ребенком и уехала в Италию к новому мужу Луккези Палли. Разве можно положиться на такую женщину в деле воспитания малолетнего короля? Конечно, нет. Поэтому отрекшийся от престола Карл (уже не Десятый, а снова Артуа) поручил внука своему сыну Луи Антуану и его жене. Пара бездетная, вот пусть и занимаются племянником.

До 1832 года королевская семья жила в изгнании в Англии, потом перебралась в Богемию. Когда Анри исполнилось 13 лет, то есть он достиг королевского совершеннолетия, к нему с визитом явились легитимисты и радостно прокричали: «Да здравствует король!». Они считали Луи-Филиппа Орлеанского узурпатором, и Анри, граф Шамбор, эту точку зрения вполне разделял.

В ноябре 1836 года умер дедушка Карл, и теперь главой дома Бурбонов и фронтменом движения легитимистов стал Луи Антуан. Когда Луи Антуан скончался в 1844 году, лидером Бурбонов стал уже Анри, граф Шамбор.

В феврале 1848 года Луи Филипп отрекся от престола, была провозглашена республика. Легитимисты предложили графу Шамбору устроить переворот и посадить его на престол, однако Анри проявил сдержанность и отказался. Он не хотел власти, полученной при помощи штыков.

Когда Анри исполнилось 26 лет, его тетушка Мария Тереза озаботилась поиском невесты для племянника. Он – последний из Бурбонов, и если не будет наследников – династия прервется. На выбор молодому человеку представили двух сестер из дома Габсбургов-Эсте. Почему именно их? Потому что отец сестер, герцог Франциск Четвертый Моденский, был единственным суверенным правителем Европы, который не признал Луи-Филиппа. Все остальные правящие дома Орлеанца признали и побоялись родниться с его конкурентом во избежание дипломатических осложнений. А герцогу Моденскому было все равно, он считал, что у Анри есть право носить французскую корону. Молодому графу понравилась младшая из сестер, Мария Беатрикс, однако тетушка настояла на кандидатуре старшей, Марии Терезии. Тезку выбрала, стало быть.

Несмотря на несвободный выбор, брак Шамбора и Марии Терезии оказался счастливым и полным любви. Только вот деток не случилось. В одном источнике, за надежность которого не поручусь, сказано, что у принцессы имелся порок развития гениталий, и из-за него она не только не могла иметь детей, но даже не имела возможности вступать в супружеские отношения. Так что не осталось ни малейших надежд на появление у старшей ветви династии Бурбонов законного наследника.

После падения Июльской монархии в 1848 году сторонники королевской власти разделились на два лагеря. Все они дружно считали, что никакой республики быть не должно и следует вернуть монархию, однако легитимисты хотели, чтобы королем стал Анри как представитель Бурбонов, а орлеанисты голосовали за Луи-Филиппа, графа Парижского, внука отрекшегося короля Луи-Филиппа Первого. Анри Шамбор прилагал усилия, чтобы примирить и объединить обе группировки, но ничего не вышло. Шарль Луи Наполеон Бонапарт, избранный президентом Французской республики, не отдал бы свою власть легко и просто, и нужна была очень энергичная сила, чтобы объединить тех, кто мог ему противостоять. Граф Шамбор такой силой не являлся.

Потом время Второй республики закончилось, была провозглашена Вторая империя во главе с императором Наполеоном Третьим, которому хотелось больше власти, а Национальное собрание с его депутатами-демократами ему мешало. Лучше же быть монархом, пусть даже и конституционным, правда ведь? А еще лучше – императором. И звучит солиднее, и самооценка повышается.

Тем временем Анри, граф Шамбор, мирно жил то в замке Фросдорф (в Австро-Венгрии), который получил в наследство от своей тетушки Марии Терезы, то в Венеции, где прикупил замок Кавалли-Франкетти. Поддерживал связь со сторонниками-легитимистами, пописывал политические манифесты, но никаких активных действий не предпринимал и приверженцам своим приказал в общественной жизни не участвовать, ни за кого не голосовать и никуда не баллотироваться. Одним словом, не высовываться. Иногда путешествовал по Европе, совершил паломничество в Святую землю.

В 1870 году началась Франко-прусская война, которая длилась меньше года. Наполеон потерпел сокрушительное поражение и вынужден был сдаться неприятелю. Через день после сдачи императора в плен его правительство было свергнуто. Вторая империя рухнула… И совершенно «неожиданно» в Национальном собрании после очередных выборов оказалось 400 депутатов-монархистов против 240 республиканцев. Это монархическое большинство предложило графу Шамбору корону. Анри, а теперь уже Генрих, ибо предполагалось, что он будет коронован как Генрих Пятый, согласился. Он не имел ничего против конституционной монархии, к абсолютизму не стремился, готов был пользоваться ограниченной королевской властью. Но, как ни смешно, все уперлось в национальный флаг. Генрих категорически отказывался признавать революционный триколор и настаивал на возвращении традиционного королевского знамени Бурбонов, белого с золотыми лилиями. Ему предлагали дополнить триколор изображением лилий и короны, но такой компромисс Генриха не устроил. Тогда придумали другой вариант: белый с лилиями штандарт будет персональным королевским, а трехцветный – национальным. Генрих снова отказался. Только белый с лилиями и никаких триколоров. «Этот флаг развевался над моей колыбелью – пусть он осеняет и мою могилу», – заявил он.

Так ни до чего и не договорились. До коронации дело не дошло, хотя процедура обсуждалась, мероприятие готовились провести в Реймсе. Впрочем, информация о коронации довольно противоречива, ряд источников утверждает, что она состоялась, и даже приводится подробное описание всей процедуры.

В итоге Палата депутатов с перевесом в один голос приняла закон о республиканском строе, а в 1875 году приняли конституцию Третьей республики.

Монархии в традиционном ее понимании пришел конец. Анри Шамбор вернулся в свой замок Фросдорф и прожил там остаток жизни. Правда, роялисты продолжали считать его королем, и Луи-Филипп, граф Парижский, даже принес Генриху Пятому оммаж в качестве наследника престола. Сам-то Луи-Филипп всерьез рассматривал себя как возможного будущего короля и собирался править под именем Филиппа Седьмого. Ох, мечтатели…

Скончался Анри д’Артуа, герцог Бордосский и граф Шамбор, 24 августа 1883 года. Настоящим королем ему удалось побыть всего восемь дней, в 1830 году, когда дедушка Карл отказался от престола в его пользу.