Существенной чертой процесса научного познания реальных объектов является использование философских понятий (категорий), которые, отражая всеобщие свойства явлений действительности, помогают более глубоко изучить объективный мир. Одними из таких понятий являются философские категории – система и структура, часть и целое, форма и содержание. Эти категории широко применяются в языкознании. Вытекая из природы объективного мира, они дают основу для методов изучения и языковой действительности.

Для развития современной науки большое значение имеют проблемы методологии. Осознание способов и методов научно-познавательной деятельности очень важно для любой науки, в том числе и для науки о языке [6, 3 – 6; 12, 28; 19, 10]. Очевидно, что результаты исследования, их оценка непосредственно зависят от исходных теоретических предпосылок, от подхода к постановке проблемы [12; 17].

Важно понимать, что любой объект действительности – сложное, многогранное явление, изучение которого требует разносторонности его рассмотрения. Это следует из диалектики предмета и диалектического метода. Диалектический метод находит одно из своих выражений в системном принципе исследования, который становится все более характерным для научных исследований.

Суть системного принципа исследования, как подчеркивается в работах Г.П. Мельникова, А.С. Мельничука, В.Н. Садовского и др., заключается в представлении объекта в его целостности, с одной стороны, и в выделении составляющих его элементов, определении их взаимоотношения – с другой [7; 13; 14; 20].

Специфика системного подхода состоит в том, что он направлен на изучение объекта в целом и во взаимоотношении его элементов, на выявление закономерных связей между составляющими систему элементами, на описание объекта именно в том аспекте, в каком он представляет систему.

Этому положению диалектического метода отвечают принципы системного подхода, позволяющие разносторонне, многоаспектно рассмотреть изучаемый объект действительности.

Понимание языка как сложного образования, в котором могут быть выделены составные части и схемы связей или отношений между ними, дает основание для применения системного подхода в науке о языке как средства осмысления языковых явлений [13; 15; 23].

Основными понятиями при системном подходе являются система и структура.

В научной литература содержится множество определений системы, которые полноправно могут быть различными не только в разных дисциплинах, но и в пределах одной области науки [5; 14; 20]. Такое положение вещей – множественность пониманий системы – является (в соответствии с принципом дополнительности Н. Бора) не только естественным, но и необходимым, поскольку служит базой для развития науки, для построения научных теорий, роль которых определяется тем, насколько адекватное описание, объяснение и прогнозирование объектов системного исследования они дадут. По отношению к языку как многогранному явлению с бесконечным числом аспектов его рассмотрения также может быть дан целый ряд определений системы. В основе же каждого из них должно находиться философское понимание системы.

Конкретное определение системы соответствует определенному аспекту познания объекта и поставленным задачам исследования.

Основополагающими признаками при определении системы являются:

1) относительная неделимость элементов системы;

2) иерархичность системы;

3) структурность системы [20].

Необходимость и достаточность названного ряда признаков может изменяться в соответствии с задачами исследования. Однако перечисленные признаки являются существенно необходимыми для определения системы. Остановимся отдельно на каждом из них. Предварительно уточним смысл употребляемых при этом понятий «множество» и «элемент». Множество – это класс (группа) объектов, обладающих некоторым свойством. Объекты, составляющие множество, называются его элементами. Теперь вернемся к истолкованию признаков системы.

1. Относительная неделимость элементов системы. Элементы системы являются неделимыми с точки зрения данной системы. Элементы данной системы могут подвергаться дальнейшему членению, но для других задач, и, следовательно, составлять другие системы. Иными словами, элементы потенциально делимы, но в данной системе мы имеем дело с неделимыми элементами.

Признак потенциальной делимости элементов тесно связан с потенциальной делимостью систем, то есть с иерархичным построением систем.

2. Иерархичность системы. Этот признак системы предполагает возможность расчленения данной системы на ряд других систем (подсистем), с одной стороны, или вхождение данной системы в качестве элемента в иную, более широкую систему – с другой. Таким образом, любая система представляет собой сложный объект, имеющий иерархическое строение.

3. Структурность системы. Структура – это способ организации элементов, схема связей или отношений между ними. Следовательно, приведенное философское определение системы заключает в себе утверждение, что система в своей основе структурна (структурирована) [5; 16; 21]. Другими словами, как система не существует без элементов, находящихся во взаимосвязи, так невозможна она и без структурной организации ее элементов.

Здесь важным является вопрос о диалектике элементов системы и структуры. Элементы и структура представляют собой диалектическое единство, это стороны одного и того же явления. Правомерно допустить в определенных целях анализ либо самих элементов в отвлечении от схемы их связей или отношений, либо изучение схемы отношений в отвлечении от элементов. Однако оба пути – это дополняющие друг друга этапы научного исследования, направленные на познание объекта в целом, каждый из них не должен быть абсолютизирован.

Итак, мы изложили сущность системных принципов исследования и представили необходимые понятия. Теперь на конкретном примере покажем практическое использование системных принципов для анализа лингвистических единиц.

Определим задачу исследования – анализ графемной структуры односложных слов. Односложные слова отличаются целым рядом признаков. Для нас важны два из них: количество графем в слове; расположение и количество неслогообразующих графем (условно C) относительно слогообразующей графемы (условно V)[2]. В соответствии с первым признаком будем определять класс слова, а со вторым – тип слова. Исходным для системного подхода является представление объекта в качестве системы. При этом необходимо дать рабочее определение системы и задать способ ее формирования. Здесь следует подчеркнуть, что мы, вслед за Г.А. Климовым, имеем в виду формирование систем в качестве научных абстракций, которые являются отражением объективной данности, отражением реально существующих систем с целью их изучения [12].

В нашем исследовании будем исходить из определения системы, данного А.И. Уемовым [26]. Примем, что система – это множество элементов с заранее заданным свойством (P) и отношением (R) между ними.

Свойство (P) и отношение (R), по которым задается множество элементов, образующих систему, называются системообразующими признаками. Следовательно, данная система формируется на основе пары системообразующих признаков.

Построим, исходя из параллелограмма П. Менцерата [33], схему теоретически возможных вариантов сочетаемости C и V для односложного слова (рис. 1). Схему теоретически возможных вариантов односложного слова в силу ее универсальности (она включает все возможные комбинации слогообразующей графемы с неслогообразующими) можно считать моделью односложного слова.

Рассмотрим модель односложного слова с позиций системного подхода. Для этого, сформулировав определенную пару системообразующих признаков, выделим системы односложных слов в тех аспектах, которые соответствуют нашим задачам. Элементами таких систем будут исходные, неделимые, с точки зрения каждой системы, единицы. Отношения, на которых реализуются свойства элементов, составляют структуру системы.

Примем слово в качестве исходного элемента. Системообразующее свойство (P₁) – «состоять из некоторого количества графем» и системообразующее отношение (R₁) – «увеличение количества графем в слове» формируют систему слов, охватывающую все элементы модели. Поскольку системообразующее отношение (R₁) реализуется на свойстве, исходя из которого были определены классы слов, то подученная система является системой классов слов.

Системообразующее свойство (P₂) – «иметь различную группировку С относительно V» – и системообразующее отношение – «равное количество C в начале и в конце слов» объединяют в систему слова, находящиеся по центральной диагонали модели. То же свойство (P₂), но в паре с другим отношением (R₃) – «большее количество C в начале слова, чем в его конце», и в паре с отношением (R₄) – «большее количество в конце слова, чем в его начале» объединяют в системы слова, расположенные справа и слева от центральной диагонали.

Системообразующие пары – свойство (P₂) и отношение (R₅) – «одинаковое количество C относительно V»; свойство (P₂) и отношение (R₆) – «зеркальное отображение между словами» выделяют системы слов, находящиеся справа и слева от центральной диагонали.

Системообразующее свойство (P₃) – «иметь некоторое количество C в начале слова» и системообразующее отношение (R₇) – «количественное различие C (от нуля до n) в начале слова», а также свойство (P₄) – «иметь некоторое количество C в конце слова» и отношение (R₈) – «количественное различие C (от нуля до n) в конце слова» вычленяют системы слов, которые соответственно расположены по косым диагоналям.

Анализ структуры слова (в данном случае – графемной) предполагает изучение составляющих его частей. Так, определенные задачи могут быть поставлены в отношении части слова, состоящей из одних неслогообразующих графем. В таком случае мы должны расчленить слово (которое было элементом в выделенных выше системах) и взять из него только группу неслогообразующих графем в качестве элемента для новых подсистем. В извлечении одной системы из другой, в выведении подсистемы из системы, в расчленении элемента на части, одна из которых является элементом для формирования другой системы, проявляется свойство иерархичности систем. Итак, элементом подсистемы является группа неслогообразующих графем, которая может быть равна от 0 до n графем. Определим следующие системообразующие признаки: свойство (Р^I) – «быть неслогообразующей графемой (группой неслогообразующих графем)» и отношение (R^I) – «порядок следования графем по позициям[3] перед V». На основании этой пары признаков выделяется подсистема начальных групп неслогообразующих, а именно[4]: C_IV, …, C_IIC_IV, …, C_IIIC_IIC_I, …, и т.п.

Свойство (P^I) и отношение (R^II) – «порядок следования графем по позициям после V» образуют подсистему конечных групп неслогообразующих: … VC_I, …, VC_IC_II, …, VC_IC_IIC_III и т.д.

В принципе возможно дальнейшее расчленение систем на подсистемы соответственно поставленным задачам. Мы не будем этого делать, поскольку ставили перед собой цель показать лишь некоторые возможные пути системного рассмотрения избранного объекта научного анализа.

Итак, в соответствии с заданными парами системообразующих признаков мы сформировали системы односложных слов, каждая из которых представляет тот или иной аспект анализа структуры односложного слова. В одних случаях это системы с точки зрения длины слова (класс слов), в других – это слова с точки зрения взаиморасположения C и V (тип слов), в третьих – это только часть слова (группа неслогообразующих графем).

Принципы системного подхода являются исходными при типологических исследованиях, поскольку не перечень отдельных элементов, а система элементов должна составлять основу структурной типологии [24; 32]. Системное сравнение может быть принято в качестве методического приема типологического анализа, так как включает в себя не только выявление системных отношений между элементами в пределах одной системы, но и определенные соотношения двух или более языковых систем между собой. Главное место в системных исследованиях занимает проблема анализа и описания систем. Здесь важным является следующее:

1. Основанием для типологического сопоставления систем должны служить типологические критерии, выбор которых зависит от целей исследования.

2. Сравнимость систем находится в зависимости не только от самих систем, но и от критериев сравнимости; системы, сопоставимые по одним критериям, могут оказаться несопоставимыми по другим критериям.

3. Основой сравнения может быть как элемент системы, так и соотношение элементов между собой.

Дадим толкование этих положений на примере: приведем фрагмент из типологического сопоставления графемной структуры односложных слов, выполненного автором на материале славянских языков [11].

С целью типологического сопоставления начальных и конечных систем неслогообразующих графем введены признаки, которые, взаимно дополняя друг друга, служат задаче изучения функционирования графем в неслогообразующих группах графем, помогают раскрыть взаимоотношения графем в группе, то есть выявить некоторые особенности сочетаемости неслогообразующих графем в начале и в конце односложных слов. Кроме того, вводимые признаки должны явиться критериями для типологического сопоставления исследуемых языков и основанием для получения типологических классификаций фактов в пределах одного языка и соответственно классификаций рассматриваемых языков. Такими критериями в нашем исследовании могут быть признаки, установленные Ф. Херари и Г. Пейпером [30].

1. Полнота позиции. Этот признак характеризует употребительность графем в данной позиции. Полноту позиции определим как отношение числа неслогообразующих графем, употребляемых в данной позиции, к общему числу неслогообразующих графем данного языка,

2. Частота графем, определяемая при анализе данной подсистемы неслогообразующих графем в процентах от количества слов, содержащих данную подсистему неслогообразующих графем, а при сравнении употребительности графем во всех начальных (конечных) подсистемах – в процентах от количества слов, содержащих все начальные (все конечные) подсистемы неслогообразующих графем.

3. Активность графем. Способность данной графемы сочетаться с другими графемами называется активностью. Активность графемы измеряется отношением числа графем, с которыми она сочетается, к общему числу неслогообразующих графем (в процентах) для данного языка. Следует отличать активность графемы в отношении предшествующих ей графем от активности графемы относительно следующих за ней графем.

4. Симметричность графем. Графема (X) симметрична относительно графемы (Y), если наряду с последовательностью (XY) встречается последовательность (YX).

5. Рефлексивность графем. Графема (X) является рефлексивной, если последовательность графем (XX) имеет место в исследуемом материале.

Теперь покажем, каким образом можно с помощью перечисленных признаков осуществить анализ элементов подсистем и провести их типологическое сопоставление.

Прежде всего необходимо обеспечить сравнимость подсистем, то есть мы должны опираться на сравнимые, тождественные единицы. Анализируемые славянские языки с точки зрения графического сходства графем не тождественны. Одна подгруппа языков, в состав которой входят русский, украинский, белорусский, болгарский и сербский, использует кирилличный алфавит (назовем ее подгруппой A), другая, в состав которой входят чешский, словацкий и польский языки, – латинский алфавит (назовем ее подгруппой Б). В первую очередь нам необходимо отождествить графемы с точки зрения их принадлежности к тому или иному алфавиту, затем в каждой подгруппе – по их графическому сходству. Результатом отождествления графем будет установление графем либо общих для всех языков данной подгруппы (это графемы: б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н, п, p, с, т, ф, х, ц, ч, ш – в подгруппе А; b, c, d, f, g, h, j, k, 1, m, n, p, r, s, t, w, s – в подгруппе Б), либо общих для части языков данной подгруппы (й^*, щ^* – для русского, украинского, белорусского и болгарского языков в подгруппе А; č^*, d′^*, ň^*, š^*, t′^*, v^*, x^*, ž^*, q^* – для чешского и словацкого в подгруппе Б), либо свойственных одному из них, то есть единичные графемы (ў° – для белорусского, j°, ђ° љ°, њ°, ħ°, ү° – для сербского в подгруппе A и ř° – для чешского, l′° – для словацкого, ć°, z°, ń°, ś°, ź°, ż° – для польского в подгруппе Б)[5].

Далее остановимся на истолковании следующего положения системного подхода к объекту анализа, то есть на сопоставимости систем в зависимости от типологических критериев. Следуя этому положению, нужно оговорить, что подсистемы, имеющие в составе групп неслогообразующих графем одну графему (C_IV … и VC_I), а также три и более графем (C_n … C_IIIC_IIC_IV … и VC_IC_IIC_III … C_n), сопоставимы только по первому и второму признакам, а подсистемы, имеющие две графемы (C_IIC_IV … и VC_IC_II), – по всем пяти признакам. Хотя при условии расширения определения активности, симметрии и рефлексии на большее число элементов сопоставление оказалось бы возможным. Для однографемных же групп неслогообразующих графем сопоставление подсистем по третьему, четвертому и пятому признакам совершенно недопустимо.

Сравнение подсистем неслогообразующих графем по признаку полноты позиции в качестве типологического критерия дает четкое основание для выведения правила употребительности графем в данной позиции. Так, в приводимом исследовании установлены следующие правила:

1. Для однографемных подсистем – неслогообразующие графемы в I позиции (то есть в непосредственной близости к V) начальных и конечных подсистем используются полностью только в русском, украинском, болгарском и сербском языках.

2. Для двуграфемных подсистем – неслогообразующие графемы в I и во II позициях в начальных и конечных двуграфемных подсистемах используются не полностью.

3. Для трехграфемных подсистем неслогообразующие графемы в I, II и III позициях начальных и конечных подсистем используются не полностью.

Признак полноты позиции является основанием не только для выведения такого рода правил, но и для установления групп графем отличающихся друг от друга свойством употребления в начальных и конечных подсистемах, либо только в начальных, либо только в конечных подсистемах. Выявленные же группы графем с данным свойством, в свою очередь, соответственно классифицируют рассматриваемые славянские языки. Приведем к примеру таблицу классификация славянских языков по признаку употребления графем в однографемных подсистемах (табл. 1).

В теории познания при рассмотрении процессов развития явлений важно понимание категорий содержания и формы. Любой предмет, любое явление в природе и обществе имеет свое содержание и свою форму:

Состояние развития, в котором находится любое явление, вещь, обусловливает тот факт, что в них

Процесс развития в целом характеризуется двумя последовательными этапами: первый – медленные, постепенные изменения в структуре объекта, их называют количественными; второй – внезапные, скачкообразные изменения, возможные только в результате предварительных количественных изменений. Этот этап определяется как качественные изменения. В первом случае наблюдаются поступательные, эволюционные процессы, которые создают почву для следующих за ними революционных процессов. Последние приводят к качественным изменениям существующего, к его коренному преобразованию. Таким образом, переход количественных изменений в качественные является всеобщим законом развития, рассматриваемого в диалектическом материализме как движение, развертывание противоречий.

Для понимания процесса движения, в основе которого лежит закон единства и борьбы противоположностей, необходимо рассмотреть ряд объективных взаимообусловленных категорий: целого и части, сущности и явления, возможности и действительности, системы и структуры, содержания и формы.

Изучение категорий диалектики – содержания и формы – составляет предмет нашего анализа, цель которого заключается в раскрытии новых аспектов процесса развития.

Диалектико-материалистическое понимание содержания предполагает рассмотрение этой категории как цельности, совокупности составных элементов предмета (объекта), его свойств, признаков, внутренних процессов, связей и противоречий. Главной тенденцией содержания является тенденция изменчивости, форма есть способ существования, развития, выражения содержания, его внутренней организации. Вследствие того что форма представляет способ внутренней организации содержания, проблематика формы получает дальнейшее развитие в категории структуры[6]. Основной для формы является тенденция устойчивости.

В материалистическом учении о форме и содержании можно выделить следующие основные моменты:

1. Единство содержания и формы. Оно состоит в том, что с определенным содержанием всегда соотнесена определенная, обусловленная данным содержанием форма.

2. Взаимоотносительный характер содержания и формы. То, что в одной объективной связи является содержанием, в другой может рассматриваться в качестве элемента формы:

3. Относительная независимость формы от содержания, то есть ее относительная самостоятельность. В развитии содержания и формы всегда существуют противоречия. Содержание развивается быстрее, а форма не изменяется автоматически с изменением содержания – в своем развитии она отстает от него. Это объясняется противоположными тенденциями, характеризующими данные категории: содержание – изменчиво, текуче; форма – устойчива. Форма реагирует не на всякое изменение в содержании, а лишь на определенную степень (в зависимости от количественного накопления) данного изменения.

4. Развитая форма. Признание неразрывности связи содержания и формы сопровождается понятием развитой формы как необходимого существования явления. Известно, что формы есть менее общие и более общие. Первые представляют собой способ связи элементов какого-то единичного, конкретного явления; вторые выступают в качестве общего принципа внутренней организации элементов в целом ряде близких, аналогичных, повторяющихся явлений. Именно в таком случае она принимает характер закона[7].

5. Внутренняя и внешняя формы. Только относительно можно разделить форму на внутреннюю и внешнюю, в зависимости от круга связей, которые определяются и объединяются данной формой. Внешняя и внутренняя формы взаимосвязаны, взаимообусловлены и взаимозависимы [29, 31 – 33].

6. В тесной связи с вопросом относительной самостоятельности формы выступает положение о ее активной роли. С одной стороны, форма находится в единстве с содержанием и не может быть безразличной к нему; с другой – в силу относительной самостоятельности формы – ее отношение к содержанию может быть как положительным, так и отрицательным. Активная положительная роль формы лежит в основе всякого развития.

Необходимой предпосылкой исследования природы языка в плане диалектического соотношения его формы и содержания есть разграничение взаимодействия указанных всеобщих философских категорий и их преломления через призму конкретной науки (в нашем случае науки о языке). Кроме того, наличие указанных моментов не требует, чтобы в каждом исследовании внимание ученого было равномерно направлено на каждый из них. Как отмечает А.С. Мельничук, задача

Прежде чем перейти к интерпретации соотношения философских категорий содержания и формы в языке, считаем необходимым остановиться на освещении вопроса, относящегося к важным проблемам теоретической лингвистики: правомерно ли сводить содержание единицы языка к ее значению (семантике), а отсюда – что следует понимать под значением единицы языка. Известно, что семантика, значение – одна из сторон содержания лингвистической единицы. Другой стороной является ее звуковое или буквенное наполнение, которое одновременно представляет собой элемент формы данной единицы [27, 53]. Содержание как философская категория – понятие высшего порядка, и здесь главным является осознание примата содержания над формой. В конкретной науке необходимо рассматривать содержание с учетом частей (сторон), из которых оно состоит.

Теперь перейдем к толкованию значения лингвистической единицы. Определяя значение как конституирующий признак самого слова, лингвисты под ним понимают

Следовательно, значение – это отражение внешнего мира в определенных понятиях, восприятиях, ощущениях, которое, согласно В.И. Ленину,

Носителем значения являются знаки[8].

Поскольку в слове существует несколько ступеней знаковых отношений, то и сам термин «значение» в лингвистике многозначен, например, сигнификативное (смысловое), денотативное (предметное или референтное), грамматическое, лексическое и т.д.

Каждый уровень языка определяет иерархию значения лингвистических единиц, способность этой единицы быть составной частью единицы высшего уровня. Для лексикологии, например, основным является значение по сигнификату. Именно это значение очень близко к понятию[9], что и приводит часто к смешиванию и отождествлению их. В некоторых случаях понятие и значение полностью сливаются («интервал», «морфема»), а в определенных группах слов, например ономах, связь между понятием и значением вообще отсутствует, и эта особенность вместе с единичностью акта номинации и непосредственной связи с дискретным объектом действительности выделяет собственные названия в особую подсистему в общей лексической системе языка.

Если общее лексическое значение, состоящее как из существенных семантических признаков (дифференциальных и интегральных), так и несущественных (ассоциативных), индивидуально по отношению к слову, то грамматическое значение является общим, «стандартным» для целого класса слов.

Любое значение лингвистической единицы (лексическое, грамматическое и т.д.), являясь одной из частей содержания, определяется прежде всего отнесенностью этой единицы к тому или иному лингвистическому уровню: фонетическому, лексическому, грамматическому и т.д.

Теперь перейдем к основной нашей задаче, состоящей в попытке интерпретировать ранее указанные основные моменты, касающиеся категорий содержания и формы. В лингвистике известна такая формулировка:

Как представляется, такое определение формы и содержания недостаточно. Язык – сложное явление. Он изучается на фонемном, морфемном, лексическом, синтаксическом, семантическом уровнях. Исследователь обращается к лингвистическим знакам, каждый из которых имеет свой план выражения и содержания, следовательно, свою форму и содержание. (Заметим, что элементами языка являются и фонемы, но они не имеют означаемого, не имеют понятийного значения, семантики.) Поэтому, говоря о форме и содержании в языке в общем плане, необходимо учитывать уровень, к которому относятся анализируемые явления или факты, так как при универсальности принципов диалектики формы и содержания для языка в целом гносеологическое значение имеет конкретная интерпретация диалектической связи.

Недостаточным в определении формы и содержания в лингвистических единицах является понимание под содержанием семантики, значения (без учета составного характера содержания), а под формой звуковой или графической оболочки.

Известен иной подход к изучению формы и содержания лингвистических единиц, учитывающий не только звуковую оболочку, но и внутреннюю организацию, структуру лингвистической единицы. Например, звуковой оболочкой морфемы до, является сочетание двух фонем, что представляет внешнюю форму этой морфемы. Однако морфема до воспринимается как знак благодаря определенной структурной организации – практически возможного в украинском языке сочетания данных фонем и ее функции в слове. Знаковое содержание морфемы выражено структурой морфемы. И именно поэтому элементы морфемы (фонемы), являясь носителями содержания, выступают как его элементы. Следовательно, в

Под внутренней и внешней формами можно рассматривать также следующие характеристики: внутреннее строение, например, закономерности сочетания фонем в названной морфеме (внутренняя) и сочетание морфемы до с другими морфемами в слове (внешняя). Сочетание фонемы до можно отнести к разряду морфем только на основании того, что она занимает определенное место в структуре украинских слов.

Более сложным по сравнению с морфемой является взаимопроникновение и взаимообусловленность данных категорий в слове. Достаточно наглядно это иллюстрируется схемами, предложенными В.И. Перебейнос (см. с. 49).

Как видно из схем, элементы и отношения могут входить и в содержание и в форму лингвистической единицы.

В зависимости от задач первостепенным может быть как изучение слова с точки зрения его значения, что позволяет, например, установить структуру лингвистической единицы[10], так и исследование внешней и внутренней формы слова, класса слов и т.д.[11]

Диалектика связи между категориями содержания и формы универсальна для всех уровней языка. Но при исследовании единиц разных уровней взаимосвязь этих категорий образует разные аспекты в зависимости от цели описания.

Исследуя знаковые функции синтаксических единиц, например словосочетаний, которые являются промежуточными между номинативной функцией слов и коммуникативной функцией предложений, установлено, что в иной (по сравнению со словом, морфемой) системе зависимостей выступают такие явления, как внешняя форма, внутренняя форма, содержание (значение, семантика) в содержимое[12].

Схема 1. Морфема

Ее звуковая оболочка (категория формы):

· Внутренняя организация морфемы, ее структура (категория формы);

· Элементы, наполняющие структуру и организованные ею (категория содержания).

Ее семантика, значение (категория содержания).

Схема 2. Слово

Его звуковая оболочка (категория формы):

· Структура слова, его внутренняя организация (категория формы);

· Элементы, наполняющие структуру, – морфемы (категория содержания):

·· Звуковая оболочка каждой морфемы (категория формы):

··· Структура морфемы, ее внутренняя организация (категория формы);

··· Элементы, наполняющие структуру и организованные ею (категория содержания);

·· Семантика каждой морфемы (категория содержания).

Его семантика, выраженное в нем понятие (категория содержания).

Внешней формой словосочетания является звуковая оболочка не каждого слова отдельно, а контаминированная звуковая оболочка синтагмы. Внешняя форма не несет синтаксической информации (если речь идет о синтагматическом членении предложений). Внешняя форма словосочетаний на лексическом уровне также несущественна для получения лингвистической информации. Исключение представляют только два вида сочетаний: первые характеризуются тем, что в них происходит внутренняя рифмовка слов; вторые – тем, что они детерминированы только парным сочетанием, как правило, коротких слов (фразеологизмы, фразеологические сочетания, антонимы, паронимы) типа: туди й сюди, нi те нi ce, говорити-балакати, день i нiч, батьки й дiти и др. Более существенной для исследования словосочетаний есть их внутренняя форма, выражающая, как и в морфеме, структурные отношения между словами, детерминированные правилами грамматики. Как и на морфемном уровне языка, элементы внешней формы (в словосочетании – слова) становятся элементами содержания (содержимого). Но если морфема идентифицируется только через соединение элементов содержимого, то словосочетание выделяется как знак в большей мере на понятийном уровне. Следовательно, на первый план выходит категория содержания как проявление номинативной функции словосочетаний. Это не исключает того, что описание номинативных значений последних может осуществляться двумя путями: описанием сочетаемости элементов, образующих словосочетания, с целью установления соответствующих номинативных групп; прослеживанием в пределах данных номинативных групп закономерностей сочетаемости слов.

Анализируя сочетаемость элементов содержимого, в данном случае в пределах словосочетания, приходим к установлению общих принципов организации формы, то есть к понятию развитой формы, потому что она возникает лишь на уровне структуры.

Развитой формой словосочетания является ядерная структура[13], репрезентированная дистрибутивной формулой[14]. То, что язык в силу своих особых законов налагает ограничения на способность сочетания слов друг с другом, приводит к установлению определенных типов допустимых (правильных) словосочетаний, фраз, которые способны подвергаться различным трансформациям. Например, глагол + существительное – допустимо, глагол + прилагательное – нет, возвратный глагол + существительное в именительном падеже – допустимо, возвратный глагол + существительное в винительном падеже – нет[15]. Следовательно, в силу определенного способа организации элементов образуются соответствующие типы структур, которые распространяются на целый ряд явлений. Для вербального словосочетания ядерной структурой, например, является конструкция V + N – читаю книгу и т.д.

Известно, что язык, отражая бесконечно познаваемый мир, не может быть конечным. Ядро репрезентирует основные ограничения в сочетаемостях элементов языка. Естественно, что ядерные структуры конечны, число их невелико. Например, по наблюдению З.С. Хэрриса, в английском языке зафиксировано 9 ядерных структур (конструкций) фраз.

Возвращаясь к другим, указанным ранее моментам диалектической связи формы и содержания, интерпретированных относительно языка на уровне словосочетаний, находим подтверждение их универсальности. Относительная независимость формы от содержания, ее частичный консерватизм четко проявляется в ассоциативном стилистическом синтаксисе, в котором богатство содержания вкладывается в ограниченные грамматикой языка типы подчиненных зависимостей слов. Часто на уровне синтаксиса номинация осуществляется не в форме слова и словосочетаний, а через описание – сравнение.

Правильное философское осмысление категорий формы и содержания лингвистических единиц является определяющим в каждом исследовании. Необходимо учитывать именно диалектику связей между формой и содержанием, взаимодействие их в пределах одного и того же языкового явления и между явлениями разных уровней языка, что и обусловливает выбор методов исследования.

Все это позволяет считать нецелесообразным обострение некоторыми авторами вопроса о том, что составляет основу языка, что прежде всего должно быть предметом исследования: элементы или отношения, форма или содержание [37, 144]. В этом билатеральном единстве нельзя выделять главную, существенную сторону, ибо не противопоставление элементов и отношений, не выявление примата одного из них, а диалектическое единство и взаимообусловленность того и другого лежат в основе языковой системы [21, 6 – 7; 26, 57].

С вопросом соотношения значения и формы языковых единиц тесно связана проблема изучения семантического уровня языка, которая очень важна как в общетеоретическом, так и в прикладном языкознании.

Естественные языки являются своеобразными моделями окружающего нас мира. Связь между языком и реальной действительностью очень сложна. Последняя хотя и представляет собой тот же предмет познания для всех людей, однако способ упорядочения идей об этой окружающей действительности в каждом языке свой. Мы разграничиваем информацию, которую получаем из внешнего мира, организовываем ее в понятия и распределяем значения так, как нам диктует наша языковая система. Следовательно, никто не может описывать природу абсолютно независимо от языковой среды, в которой он воспитывается с детства [33, 174 – 175; 12]. Таким образом, существует двусторонняя зависимость между значением языковых высказываний и структурой языка. Будучи разными в разных языках, значение и структура должны приспосабливаться друг к другу так, чтобы удовлетворяя одному условию: структура языка должна обеспечивать отображение реальной действительности, а значение языковых высказываний должно строиться таким образом, чтобы связи, возникающие между ними, вместе с этими значениями образовали бы систему языковых высказываний, которая бы и отображала действительность [11, 130].

Характерной чертой отображаемой действительности является ее материальное единство, которое проявляется в том, что вещи объективного мира существуют не изолированно, а во взаимодействии друг о другом. И эти

«отношения каждой вещи (явления etc.) не только многоразличны, но и всеобщи, универсальны. Каждая вещь (явление, процесс etc.) связаны с каждой» [4, 203].

Значит, отношения не менее объективны, чем сами предметы, и поэтому так же, как и предметы, должны находить свое отображение в языке. В соответствии с этим информация о любом предмете, явлении и т.д. внешнего мира образуется двумя компонентами:

«номинативной информацией (информацией о самих предметах) и релятивной информацией, то есть информацией об отношениях, существующих между этими предметами» [19, 23].

Выраженные языковыми средствами данные отношения называем семантическими. Вместе номинативная и релятивная информация образуют семантическую информацию.

Носителем информации о предметах, вещах объективной действительности в текстах является семантика слов. Именно изучению последней посвящено большинство семантических исследований. Вопрос передачи релятивной информации языковыми средствами менее изучен, однако без его разработки проблема исследования семантического плана языка не может быть полностью решена.

Релятивная информация в тексте выражается как в явном, так и неявном виде. Например, в украинском языке существует небольшая группа слов, которая называет определенные семантические отношения. К ней принадлежат существительные типа властивiсть (рус. свойство), тотожнiсть (рус. тождество); прилагательные, которые соотносятся с указанными выше существительными: тотожнiй (рус. тождественный), властивий (рус. свойственный), глаголы типа мати (рус. иметь), призначатися (рус. назначаться), складатися з (рус. состоять из) и образованные от этих глаголов причастия; наречия типе пiзнiше (рус. позже), ранiше (рус. раньше). В остальных случаях семантические отношения в языке выражаются с помощью морфологических (флексии, суффиксы) и синтаксических средств (различные синтаксические конструкции). Относительно последних известно, что грамматически одинаково оформленные сочетания слов могут выражать разные семантические отношения, которые существуют между предметами, отображенными компонентами этих сочетаний. Иначе говоря, мы имеем дело с омонимией языковых единиц, объединенных одной дистрибутивной формулой.

Так, словосочетаниям ламповий пiдсилювач (рус. ламповый усилитель), дискова пилка (рус. дисковая пила), молекулярний потiк (рус. молекулярный поток), машинний переклад (рус. машинный перевод) в украинском языке отвечает одна ДФ (прилагательное + существительное) – II + I, но все они выражают при этом разные семантические отношения. Назовем эти отношения соответственно порядку приведенных выше словосочетаний: «иметь в своем составе активным элементом» (отношение предмета II к предмету II₂, который входит в состав первого и с помощью которого первый предмет выполняет свое действие); «иметь форму» (отношение предмета к своей форме); «состоять из» (отношение целого к его частям); «инструментальное отношение» (отношение действия к предмету, с помощью которого данное действие осуществляется). Необходимость снятия подобной омонимии синтаксических конструкций особенно четко встала при разработке машинных алгоритмов анализа текстов, написанных на естественном языке. Такой анализ, как правило, предвидит определенное понимание текста, в результате которого устанавливается смысл текста, то есть соотношения между текстом и обозначаемой моделью действительности.

Существует не один путь исследования семантики. Так как сами предметы и отношения действительности взаимосвязаны и взаимообусловлены, то считается, что между значениями слов также существуют взаимосвязь и взаимообусловленность. Это положение и лежит в основе исследования отношений в языке, когда тип семантического отношения выявляется на основе установления «смыслового признака», «валентности», или «вещественно-семантических категорий» слов, сочетанием которых это отношение передается [23, 192 – 204]. Следовательно, характерной для данного подхода есть соотнесенность с предметной областью, описываемой в определенных текстах. Принятый при этом семантический критерий («смысловой признак», «смысловая валентность») в значительной мере допускает субъективизм, что отрицательно сказывается на результатах анализа. Уже имеются попытки, направленные на избежание этого субъективизма [22]. Известны также работы, в которых исследователи стремятся подойти к семантике высказывания через раскрытие его структурного значения, выявляющегося в отношении одних языковых единиц к другим на парадигматической оси языка [7].

Теоретической основой возможности изучения семантических отношений в пределах самого языка является ранее высказанная мысль о том, что значение (составная часть содержания) и языковые средства его выражения представляют собой диалектическое единство формы и содержания.

«Выражение и содержание солидарны – они необходимо предполагают друг друга. Определенное выражение есть выражение постольку, поскольку это выражение содержания, а содержание является содержанием, поскольку это содержание выражения. Поэтому, за исключением искусственной изоляция, не может быть содержания без выражения и выражения без содержания» [16, 307].

Указанное единство обусловливает возможность изучения языковых единиц через их лингвистическую форму. Лингвистической формой любой фразы украинского языка является ее буквенная или звуковая оболочка, ее дистрибутивная структура; отношения между элементами, организованными этой структурой, ее трансформационные возможности и т.д. [26, 54 – 55]. Всякое высказывание – это совокупность языковых форм для выражения нужного значения. Система формальных средств языка и система выраженных с помощью этих средств значений пребывают в диалектическом единстве [25, 163 – 164]. А отсюда постулируется наличие тесной взаимосвязи в пределах высказывания между закономерностями структурного и семантического характера. Из системного же характера языка, который проявляется в том, что между единицами разных его уровней существует определенная зависимость, делается вывод о принципиальной возможности изучения явлений и закономерностей семантического уровня языка через явления и закономерности других его уровней[16]. Вообще, как отмечает в связи с этим Ю.Д. Апресян, в тексте все, включая и его фонологическую структуру, обусловлено и организовано значением, и поэтому значение во многократно опосредствованном виде отображается даже на фонологическом уровне [8, 24].

Но описывать значение языковых единиц, исходя из фонологических признаков текста, было бы нецелесообразно именно потому, что семантическая структура текста очень отдалена от фонологической. Более непосредственной представляется связь между семантикой и морфологической структурой языковых единиц. Эта связь отмечена многими исследователями украинского, русского и других языков. Например, при описании образования глаголов с помощью сложного префикса обез- в грамматике украинского языка отмечается, что в сочетании с этим префиксом глаголы обозначают

«охват предмета действием, которое выражает лишение его какого-то признака (обеззброiти, обезводити)» [17, 361].

Аналогичное соответствие между определенными суффиксами и значением слова наблюдается и в английской терминологии [30, 27 – 30]. В плане исследования семантических отношений, выраженных словосочетаниями грамматических признаков (суффикс, префикс, тип основы), его структурно-грамматические подтипы в некоторых случаях могут однозначно прогнозировать выраженный ими тип отношения [15, 22 – 23].

Какой бы ясной ни казалась связь между морфологическими и семантическими признаками, во многих случаях она не является прямой. В морфологическом строе языка существует большое количество непродуктивных, нерегулярных элементов и явлений, связь которых со значением практически утрачена. Наиболее непосредственна и наименее усложнена наличием непродуктивных и нерегулярных элементов связь между семантической и синтаксической структурой текста.

«Подобно тому как внутреннее (психическое) состояние человека проявляется физиологически, „внутреннее состояние“ (значение) элементов текста проявляется в их синтаксическом поведении, что доступно непосредственному наблюдению. Поэтому, фиксируя подобия и различия в синтаксическом поведении языковых элементов или, что то же самое, в их синтаксических признаках, мы можем делать объективные выводы об их семантической схожести и различии» [8, 23 – 24].

Итак, мы попытались осветить вопросы диалектической связи философских категорий формы и содержания с проекцией на конкретную науку – науку о языке. Единство содержательной и формальной сторон, которыми характеризуется природа языка, обусловлено многими факторами. Изучение взаимосвязи, взаимообусловленности содержания и формы обязывает лингвистов учитывать и специфику отношений в языке, особенности отражаемой языком объективной действительности и многочисленные аспекты коммуникативной функции языка.

Список литературы

1. Маркс К. Дебаты по поводу закона о краже леса. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 1, с. 119 – 160.

2. Энгельс Ф. Диалектика природы. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 343 – 626.

3. Ленин В.И. Конспект книги Аристотеля «Метафизика». – Полн. собр. соч., т. 29, с. 323 – 332.

4. Ленин В.И. Философские тетради. – М.: Политиздат, 1969. – 782 с. – (Полн. собр. соч., т. 29).

5. Ленин В.И. Статистика и социология. – Полн. собр. соч., т. 30, с. 349 – 356.

6. Гегель Г. Энциклопедия философских наук. – М.: Мысль, 1974. – T. 1. 452 с.

7. Апресян Ю.Д. Современные методы изучения значений и некоторые проблемы структурной лингвистики. – В кн.: Проблемы структурной лингвистики. М.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 102 – 149.

8. Апресян Ю.Д. Экспериментальное исследование семантики русского глагола. – М.: Наука, 1974. – 251 с.

9. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Сов. энциклопедия, 1966. – 608 с.

10. Бенвенист Э. Уровни лингвистического анализа. – Новое в лингвистике, 1965, вып. 4, с. 434 – 450.

11. Васильев С.А. Семантическая структура языка и ее отношение к действительности. – В кн.: Логика и методология науки. М.: Наука. 1967, с. 125 – 136.

12. Васильев С.А. Философский анализ гипотезы лингвистической относительности. – Киев: Наук. думка, 1974. – 135 с.

13. Галкина-Федорук Е.М. О форме и содержании в языке. – В кн.: Мышление и язык. М.: Госполитиздат, 1957. с. 352 – 427.

14. Головин Б.Н. Введение в языкознание. – М.: Высш. школа, 1977. – 311 с.

15. Грязнухiна Т.О. Вираження ситуативних вiдношень (об″ектних та iнструментальних) мовними засобами. – В кн.: Мовознавчi студii. К.: Наук. думка, 1968, с. 20 – 25.

16. Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. – Новое в лингвистике, 1960, вып. 1, с. 264 – 390.

17. Жовтобрюх М.А., Кулик Б.М. Курс сучасноi украiнськоi мови. – К.: Рад. школа, 1961. – Ч. I . 407 с.

18. Иванов В.В. Роль семантики в кибернетическом исследовании человека и коллектива. – В кн.: Логическая структура научного знания. М.: Наука, 1965, с. 75 – 91.

19. Информационно-поисковая система БИТ. – К.: Наук. думка, 1968. – 219 с.

20. Кедров Б.М. О содержании и объеме изменяющегося понятия. – Философские записки, АН СССР, 1953, вып. 6.

21. Колшанский Г.В. Некоторые вопросы семантики языка в гносеологическом аспекте. – В кн.: Принципы и методы семантических исследований. М.: Наука, 1976, с. 5 – 30.

22. Кравчук И.С. Интерпретация синтаксических связей на основе самообучения ЭЦВМ: Автореф. дис. … канд. филол. наук. – Киев, 1968. – 20 с.

23. Леонтьева Н.Н. Об одном способе представления смысла текста. – В кн.: Информационно-поисковые системы и автоматизированная обработка научно-технической информации. М.: ВИНИТИ, 1967, ч. 1, с. 192 – 205.

24. Мельничук О.С. Принципи вивчення природи мови. – В кн.: Методологiчнi питання мовознавства. К.: Наук. думка, 1966, с. 24 – 36.

25. Перебейнос В.И. К вопросу об использовании структурных методов в лексикологии. – В кн.: Проблемы структурной лингвистики. М.: Изд-во АН СССР, 1962, с. 163 – 174.

26. Перебийнiс В.С. До питання про спiввiдношення категорii форми i змiсту в лiнгвiстичних одиницях. – В кн.: Методологiчнi питання мовознавства. К.: Наук. думка, 1966, с. 50 – 60.

27. Розенталь М.М. Ленин и диалектика. – М.: ВПШ и АОН СССР при ЦК КПСС, 1963. – 524 с.

28. Русанiвський В.М. Структура украiнського дiеслова. – К.: Наук. думка, 1971. – 315 с.

29. Свидерский В.И. О диалектике элементов и структуры в объективном мире и в познании. – М.: Соцэкгиэ, 1962. – 275 с.

30. Скороходько Э.Ф. Вопросы перевода английской технической литературы. – К.: Изд-во Киев. ун-та, 1963. – 91 с.

31. Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. – М.: Просвещение, 1975. – 271 с.

32. Уемов А.И. Вещи, свойства и отношения. – М.: Изд-во АН СССР, 1963. – 184 с.

33. Уорф Б. Наука и языкознание. – Новое в лингвистике, 1960, вып. 1, с. 169 – 183.

34. Уфимцева А.А. Семантический аспект языковых знаков. – В кн.: Принципы и методы семантических исследований. М.: Наука, 1976, с. 31 – 44.

35. Фортунатов Ф.Ф. Сравнительное языковедение. – Избр. тр. М.: Учпедгиз, 1956, т. 1, с. 23 – 200.

36. Хидекель С.С. Взаимодействие двух уровней в системе словообразования. – Уровни языка и их взаимодействие, 1967, вып. 4.

37. Ходова К.И. Варьирование и синонимия в грамматике старославянского существительного. – Вопр. языкознания, 1975, № 5, с. 114 – 127.

38. Харрис З. Совместная встречаемость и трансформация в языковой структуре. – Новое в лингвистике, 1962, вып. 2, с. 528 – 637.

39. Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. – Л.: Наука, 1974. – 428 с.

Марксизм-ленинизм учит, что суть диалектики представляет собой раздвоение единого и познание противоречивых частей его [3, 345 – 346].

Вопросы взаимоотношения частей и целого переплетаются с проблемой элементов и системы, связи элементов в систему. Эти проблемы нашли свое выражение в науке о языке, который описывается как система систем с присущими им разными признаками в силу разной природы составляющих их единиц.

В науке имеется несколько подходов к изучению объектов. Один из них – расчленение сложного на все более и более простые составные части и изучение их особенностей. Считается, что, расчленив целое на части и изучив их характерные черты, мы получим данные об особенностях целого. Такой метод эффективен, пока наука имеет дело с простыми объектами. На данном этапе науки становится необходимым метод, который помог бы исследовать системы все возрастающей сложности, особенности которых не выводятся из особенностей их составляющих частей. Такой метод исходит из понимания объекта как единого целого, в основе его лежит мысль, что целое имеет качественные особенности, которые отсутствуют у частей, но в значительной мере определяются их свойствами [28].

В наше время, когда наука разветвляется и специализируется, все чаще наблюдается сближение довольно отдаленных отраслей знаний.

В общей теории систем, которая является междисциплинарной областью научного исследования и характеризуется поиском общности закономерностей самых различных явлений, проблемы части и целого, элементов и системы получили широкое освещение.

Различие между целым и суммой его частей имеет довольно сложный характер. Вот что думает по этому поводу А.А. Реформатский:

Целое существует благодаря твердо фиксируемым взаимоотношениям между его частями. Связи в целом, в свою очередь, обусловливаются качественными характеристиками частей. Образование или исчезновение связей происходит с изменениями особенностей как частей, так и целого. Часть в целом проявляет лишь те качества, которые необходимы для образования целого. Другие качественные характеристики частей в конкретном целом выступают в виде запаса неиспользованных возможностей. Взаимоотношения частей при образовании целого определяются:

1) образованием взаимодействующих связей между частями целого. Надо заметить, что целое образуют не любые случайные объекты, а только те, которые имеют определенные возможности, внутренние соответствия для связей;

2) утратой некоторых особенностей частей при вхождении в состав целого;

3) появлением у целого новых особенностей, обусловленных как особенностями составных частей, так и возникновением новых связей между частями [26].

При образовании целого различается: исходный компонент – потенциальная часть; актуальная часть, возникшая из исходного компонента; целое, содержащее в своем составе актуальные части [4, 76]. Исходные компоненты, действуя между собой избирательно, устанавливают связи, образуя целое. При этом, изменяясь, они превращаются в части. Часть – это не исходный компонент, она обладает в отличие от него новыми свойствами, приобретая в составе целого особые функции. Части – это результат внутреннего развития целого.

В целом в зависимости от соотношения свойств, которые лежат в основе целого, и свойств, которые не принимают активного участия в формировании целого, происходят процессы объединения и разъединения, интеграции и дифференциации. Общие характеристики частей – основа интеграционных процессов, которые ведут к образованию целого, а различительные свойства частей, выступающие в них в виде запаса неиспользованных возможностей, являются основой для разложения, распада целого, следовательно, обусловливают процессы дифференциации. Соотношение интенсивности интеграции и дифференциации в организации целого являются двигающей силой развития нового [25]. На объединяющие свойства языковых элементов указывает Э. Бенвенист, замечая, что при переходе от одного уровня к другому проявляются интегративные свойства элементов, и в результате объединения каких-то свойств происходит рождение нового качества [5, 441].

Каждое целое стремится сохранить свою структурную целостность. Для этого в нем должны установиться устойчивые отношения между различными ее частями. Такая устойчивость достигается тогда, когда части взаимно дополняют друг друга. Взаимодополняющие отношения создаются путем отбора более устойчивых связей и разрушением менее устойчивых. Так в целом развиваются противоречия, внутренние противоположно направленные силы. Разрушению системы противостоит процесс интеграции частей-элементов. Возникновение общих признаков ослабляет системные противоречия и направлены на сохранение целостности системы. Ослабляя системные противоречия через взаимное приспособление разных частей целого, интеграция создает тем самым условия для новой дифференциации на высшем уровне.

Противопоставление целого и его частей имеет относительный характер. Любой фрагмент объективной действительности можно рассматривать и как целое, и как часть некоторой большей целостности в зависимости от задач, которые ставит перед собой исследователь. В истории научной мысли понятие части и целого время от времени пересматривается. Целое мыслилось состоящим из частей, и потому считалось более сложным, чем часть. А часть, следовательно, должна быть более простой, чем целое. Ф. Энгельс писал:

Переворот в мышлении, означавший научную революцию, по мысли Б. Кедрова, был связан с утратой таких понятий, как часть и целое, простое и составное [8]. Элементарные частицы, будучи сложными образованиями (поскольку они способны к взаимным коренным превращениям), не являются ни простыми, ни составными. Атомное ядро, как и структуру элементарных частиц, следует мыслить как организованное не из готовых, уже возникших и имеющихся налицо микрочастиц, а из виртуальных, еще не возникших, но реально возможных при определенных условиях.

Язык, как и всякая реальная действительность, является предметом исследования, к которому полностью относятся слова Ф. Энгельса о части и целом. Тем не менее языкознание до сих пор обращается к этим понятиям. Изучение языка в терминах части и целого не означает, что речь идет об установлении пределов членения / нечленения языковых фактов. Языкознание второй половины XX ст. оперирует двумя типами целого, которые базируются на принципиально отличных отношениях между частями:

· объединение лингвистических единиц как однородных элементов на основе парадигматических отношений;

· объединение в целое лингвистических единиц как разнородных элементов при помощи синтагматических отношений.

В парадигматических и в синтагматических объединениях элементов действуют отношения дифференциации и интеграции. В парадигматике отношения дифференциации базируются на разных, в синтагматике – на одинаковых качественных признаках элементов. Отношения же интеграции в парадигматических соединениях базируются на одинаковых свойствах, в синтагматических – на разных свойствах частей. Слова и морфемы отождествляются с другими словами и морфемами в парадигмах и противопоставляются другим словам и морфемам в синтагмах. При парадигматическом анализе устанавливается тождественность единиц, при синтагматическом – каждая единица характеризуется тем, что она не похожа на все другие.

По М.В. Панову, парадигматические и синтагматические отношения можно изобразить так [15, 10 – 11]:

По вертикали действуют силы притяжения, образуются парадигмы. По горизонтали – силы отталкивания, образуются синтагмы. Если x – фонема, то синтагма – это морфема, состоящая из фонемосочетаний, а парадигма – ряд фонем, которые позиционно чередуются. Если x – морфема, то синтагма – слово, состоящее из морфем, а парадигма – морфы в разных окружениях. Если x – слово, то синтагма – словосочетание или предложение, а парадигма – падежные формы этого же слова. В синтагматике проявляется полное несходство единиц при объединении в целое, их разграниченность. Каждая единица отличается от других своими индивидуальными особенностями. Фонема а не похожа на фонемы о, с, н и другие в русском языке. Но эти единицы объединяются, устанавливая между собой определенные структурные отношения при образовании единицы более высокого уровня, например морфемы анонс. План выражения морфемы по определенным законам строится из фонем, то есть морфема имеет свою структуру. В синтагматике происходит построение, образование единиц. В парадигматике устанавливается тождество единиц, их повторяемость в разных позициях, разных окружениях. На вертикальной оси образуются системы, множества, классы: система фонем, классы гласных и согласных фонем, система морфем и т.д., на горизонтальной – единицы: морфема как система, слово как система.

Целое (а значит, и система), образованное на синтагматической оси, качественно отличается от целого, образованного на парадигматической оси. Эти две системы отличаются разной степенью упорядоченности, связанности элементов. В парадигматике однородные элементы объединяются в целое по общему признаку, а именно по общности позиций, функций, в которых они употребляются. В зависимости от характера позиций, функций выделяются разные парадигмы. Элементы, имеющие большее число позиций, образуют большую парадигму [22, 71]. Все гласные русского языка образуют систему-парадигму на основе того, что они обладают свойством (а свойства лежат в основе возможных связей и зависимостей между элементами) находиться в словах между согласными. Эти гласные внутри системы не являются однородными элементами вследствие того, что они по-разному членят пространство дифференциальных признаков. Каждая гласная представляет собой парадигму, которая в свою очередь состоит из ряда вариантов, встречающиеся в морфемах в разных позициях:

Все фонемы языка объединяются в большую общую парадигму-систему, которая имеет функцию быть материальным субстратом языка и различать смысл. Все морфемы языка также представляют собой систему, они имеют функцию нести лексическое, грамматическое, деривационное и словоизменительное значение и быть составными частями слова. Система морфем распадается на ряд подсистем в зависимости от позиции, которую они занимают в слове, и своей семантики: префиксальные морфемы, корневые, суффиксальные, морфемы-флексии. Каждая из этих морфем представляет собой систему в парадигматике, объединяющую ряд таких морфов-вариантов данной морфемы, как

· воз-, вос-, вз-, вс- – варианты префиксальной морфемы воз-: возвратить, восходить, взыграть, вспенить;

· бир-, бр-, бер- – варианты корневой морфемы бир: собирать, брать, беру;

· -еват-, -оват- – варианты суффиксальной морфемы -оват-: сиреневатый, красноватый.

Одному означаемому в парадигматике соответствует несколько означающих.

Иначе организована синтагматическая система. Одному означаемому в синтагматике соответствует одно означающее. Каждый элемент выступает представителем определенного класса элементов (парадигм элементов) и, как отмечает В.М. Солнцев, отношение элементов в синтагматике является не отношением конкретных элементов между собой, а отношением классов [22, 68]. Отношения между языковыми единицами, противопоставляясь, взаимно дополняют и обусловливают друг друга. Каждая единица языка, взаимодействуя с другими единицами в линейных последовательностях, несет в себе потенциальную возможность образовывать классы. Конкретные элементы (определенные фонемы, морфемы, слова), вступая между собою в связь как представители определенных классов, образуют некоторую единицу. Эта единица имеет четкую, строгую организацию, структуру. Исчезновение или прибавление элемента в этой системе ведет к изменению ее структуры. Слово может потенциально состоять из префикса, корня, суффикса и флексии. В тексте же встречаются слова, имеющие только корень; корень и префикс; корень, два префикса; корень, префикс и суффикс; корень, суффикс и флексию и т.д. Но в синтагматике соединяются не любые представители классов, а только элементы, классы которых принадлежат к одному и тому же уровню языка. Между собой не соединяются представители фонем и морфем, морфем и слов, а только элементы разных подсистем системы фонем: гласные и согласные, элементы разных подсистем системы морфем: префиксальные и корневые и т.д.

Не все ученые придерживаются того мнения, что система характерна и для синтагматики, и для парадигматики. А.А. Реформатский считает, что элементы в парадигматике образуют систему, а в синтагматике – структуру [18, 30].

Но тогда пришлось бы считать, что возможна система без структуры, а структура без системы. Иначе интерпретирует систему и структуру в связи с понятиями части и целого А.С. Мельничук.

Иначе говоря, система рассматривается им как способ объединения элементов, образующих более сложное целое, а структура – как способ расчленения целого на его элементы-части и их взаимосвязи.

Понятия часть и целое тесно связаны с понятием лингвистический уровень.

Понимание уровня связано с представлением о языке как иерархично построенной системе, которая состоит из ряда других подсистем. Согласно учению Э. Бенвениста об уровнях, в языке различаются уровни фонем, морфем и лексем. Семантический и фонетический уровни определяют верхнюю и нижнюю границу языковой структуры, они связывают язык с внеязыковой реальностью. Единица каждого высшего уровня состоит из компонентов, которые формально тождественны единицам нижнего уровня. Если бы язык был искусственным образованием, то он строился бы наподобие игрушечной матрешки, в которой фонемы состоят из дифференциальных признаков, а морфемы строятся из фонем, слово – из морфем и т.д. Однако единица высшего уровня является не просто более длинной или более сложной единицей, она не сводится к простой сумме единиц нижнего уровня даже в плане выражения. Как утверждает О.П. Суник, действительного тождества между словом и его составными частями, даже когда они внешне совпадают со словом, не существует. Это подтверждается экспериментально. Звучание чистых основ и словоформ, которые совпадают с этими основами, оказалось разным [23, 33 – 52].

При расчленении единицы данного уровня получаем не единицы нижнего уровня, а формальные элементы этой же единицы, которую мы расчленили. Для того чтобы признать эти формальные сегменты единицами, нужно установить их функцию как интегрантов на высшем уровне. Каждая единица на своем уровне нераздельна, но она может распадаться на меньшие единицы, которые характеризуются специфическими признаками нижнего уровня. Так, слово нельзя разложить на меньшие единицы, каждая из которых имела бы номинативную функцию, присущую слову как целому. Но его можно разложить на единицы, меньше слова, которые будут иметь свои функции, необходимые им для составления такой сложной целостности как слово.

Единицы разных уровней строятся по-разному. Как отмечает С.Д. Кацнельсон, «слово относится к морфеме совсем не так, как морфема к фонеме», и «слово состоит из морфем совсем не так, как предложение „состоит“ из слов» [7, 39]. Каждый уровень организован по собственным законам. Изоморфизм присущ единицам только данного уровня, между уровнями он не действует. Переход единиц нижнего уровня к единицам высшего уровня происходит постепенно, через промежуточные ступени. На каждом уровне существует несколько интеграционных типов, комбинаций единиц. Принято различать простые единицы, сочетание этих единиц и сложные единицы [14, 92 – 119].

Т.П. Ломтев на фонемном уровне выделяет такие подуровни: фонемы; превокали, вокали, поствокали, которые состоят из фонем; слог, который состоит из превокали, вокали и поствокали в фонемной цепочке [11, 223]. Но не всякое сочетание фонем, разрешенное законами определенного языка, может входить как формальная часть в единицу высшего уровня. Сочетание фонем, составляющее слог, и сочетание фонем в морфеме не будут строиться по одним законам, хотя и могут совпадать. На слог язык накладывает ограничение в количестве гласных, в морфеме это ограничение не действует. Для того чтобы сочетание фонем -рис- в украинском языке стало морфемой, необходимо приписать ему определенное место в слове и соотнести с определенным кругом значений: рис-ка (морфема), рис-ку-ва-ти (слог).

Взгляды ученых на закономерности взаимодействия частей при объединении в целое (фонем в морфемы, морфем в слово) и на структурные условия, которые обусловливают эти взаимодействия, несколько изменились в языкознании. Предполагалось, что такому взаимодействию благоприятствует подобие элементов, то есть «подобное притягивается подобным». Так описывает фонемную структуру слога В.И. Постовалова [17, 11], устанавливая коэффициент структурной близости фонем. В основе ее исследования лежит мысль, что способность фонем к сочетанию зависит от внутренней структуры, то есть от состава их дифференциальных признаков. Другими словами, фонемы объединяются в слог на основе общих дифференциальных признаков. Но в конце своей работы В.И. Постовалова приходит к выводу, что в тексте невозможно по значению дифференциального признака одной из фонем определить значение дифференциального признака другой фонемы.

Существует и такая гипотеза, что сочетаемость согласных зависит от разницы в дифференциальных признаках между фонемами: язык избегает тех сочетаний, в которых фонемы отличаются максимальным или минимальным количеством дифференциальных признаков [29]. Эта гипотеза была проверена на сочетании гласных фонем, но она не подтвердилась [16, 72 – 78]. Предполагалось, что чем бóльшая разница существует между двумя гласными сочетаниями, тем больше частота созданного ими соединения.

В более поздних работах находит отражение принцип комплементарности взаимодействующих частей. При взаимодействии частей основное значение приобретает не их сходство, уподобление одного другому, а их взаимодополняющие характеристики. Принцип комплементарности связей между фонемами хорошо продемонстрирован в работе В.И. Перебейнос при вычислении расстояния между фонемами. Известно, что вся совокупность фонем делится на четыре группы: гласные, сонорные, звонкие и глухие согласные. Была вычислена средняя разница, в дифференциальных признаках между данной фонемой и совокупностью групп фонем, совокупностью всех фонем, расстояние между фонемами в группах и построена диаграмма этих расстояний. Выяснилось, что фонемы на диаграмме группируются следующим образом: ближе к группе гласных фонем располагаются сонорные, потом глухие и за ними следуют звонкие. Таким образом, глухие оказались ближе к гласным, чем звонкие [16, 92].

Как морфема, так и слово могут иметь разные типы фонемной структуры, состоящие из соотношения гласных и согласных (C – согласный, V – гласный): CCV, CVC, CVCC, VCC, CCCV, CCVCCCC, CVCVC и т.д. Но основными являются такие типы, в которых согласные симметрично или ритмично соединяются с гласными, дополняя друг друга [26, 16, 21]: CVC, CVCV, VCVC и т.д. Две согласные, близкие по месту и способу образования, не могут начинать собой морфему, то есть морфема не может иметь в начале сочетания ПП, ПВ, ПФ, БП, ББ, БФ, ТТ, ТД и т.д. [27, 17].

Принцип дополнительности действует и при объединении морфем в слове. Наиболее характерным типом фонемной структуры префикса в русском языке является CV (согласный + гласный), то есть тип, открытый к корню справа, а суффикса – VC (гласный + согласный), открытый к корню слева.

Сам по себе корень пис- не имеет цельного номинативного значения, он приобретает его, соединяясь с морфемами -ать, на-, пере-, -ание: писать, написать, переписать, писание. Этот корень существует и выделяется благодаря своей противопоставленности остальным частям слова, которые его дополняют и встречаются в словах с другими корнями: накричать, перебежать.

Объединение и разъединение элементов происходит как в синтагматике, так и в парадигматике. Но процессы интеграции и дифференциации присущи и самим единицам. Мысль о том, что порождение цепочек единиц и самих единиц – разные процессы, была высказана В.В. Мартыновым [12, 98]. Языковая единица состоит как бы из двух частей: объединяющей, интегративной, которая связывает ее с другими такими же единицами, и различающей, дифференциальной, которая противопоставляет ее другим единицам при помощи индивидуальных признаков. Фонемы д и т – смычные, переднеязычные, зубные – это их интегративные свойства. Но отличаются они друг от друга признаком присутствие / отсутствие голоса – одна звонкая, другая глухая. Слова лес, лес-ной, лес-овик объединяет общий корень лес-, а разные суффиксы к этому корню придают словам индивидуальность. Эти две стороны языковой единицы, интегрирующая и дифференцирующая, находятся во взаимодействии одна с другой. Под действием одной из них единица отталкивается от системы, возникают ее варианты. Действия другой направлены на объединение единицы в систему, на ограничение ее вариативности. Но являются ли варианты единицы ее частями?

Не все части, на которые членится слово, равноценны. Среди частей, выделяемых в слове, есть единицы значимые и единицы, лишенные значения. Но существует и другая точка зрения, что в слове нет и не может быть незначимых частей [24, 73]. Части, наделенные значением, являются морфемами. Части, структурно или семантически дефектные, не достигают статуса морфем и называются субморфами. Семантически значимые части в зависимости от того, какой тип значения они выражают, и в зависимости от места в слове делятся на служебные – корни и неслужебные – аффиксы [9, 13]. Корни выражают индивидуальные лексические значения, аффиксы – классифицирующие, формообразующие, словообразовательные, словоизменительные значения. При этом грамматическое значение является обязательным в слове, а лексическое – факультативным (ср. местоимения). Разница между служебными и неслужебными морфемами состоит в том, что аффиксы не могут подняться в ранге выше единицы морфологического уровня, они выступают только как части слов. Неслужебные же морфемы – корни – могут быть и частями слов, и словами (неким целым), и выступать единицами, то есть частями следующего синтаксического уровня (в качестве предложения) [9, 116]. Субморфы – это строевые единицы нерегулярных форм, ущербные либо семантически, либо структурно, либо и в том и в другом плане. В состав субморфных единиц входят и квази-морфы, и особые структурные единицы – интерфиксы. Квази-морф отличается своей связанностью деривационными аффиксами или сочетаемостью с ограниченным кругом основ. Интерфиксы – это такие единицы слова, которые не имеют ни лексического, ни грамматического, ни деривационного значения, но наделены чисто строевой функцией. Интерфиксам присуще не значение, а значимость. Функция интерфикса состоит в том, чтобы устранить скопление гласных или согласных на морфемном шве или изменить вид основы, не свойственный данному языку – иметь исход на гласную или согласную. Все эти единицы являются частями слова. Морфема входит как составная часть в слово. Она является научной абстракцией и представлена в слове в виде одного из своих вариантов – морфа. На синтагматической оси морфы не являются частями морфем, а только ее репрезентантами. Морфы на синтагматической оси входят в систему-целое только через морфему. На парадигматической оси морфы являются частями целого – морфемы. Одной из задач морфонологии и является определение границ варьирования морфов при их объединении в морфему как в плане выражения, так и в плане значения. Неудачная попытка ввести новую единицу морфонологического уровня морфонему была основана на отождествлении разных фонемных последовательностей как членов одного морфемного ряда в синтагматике.

Понятие части и целого в лингвистике носит довольно сложный характер, выдвигает целый ряд лингвистических проблем: соотношение синтагматического и парадигматического уровней, проблемы языковых единиц, вариативности и ряд других. Так языкознание отображает и использует марксистское учение о части и целом на своем конкретном материале.

1. Маркс К. Капитал. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 23. – 907 с.

2. Энгельс Ф. Диалектика природы. – Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 20, с. 339 – 626.

3. Ленин В.И. Философские тетради. – М.: Политиздат, 1969. – 782 с. – (Полн. собр. соч., т. 29).

4. Абрамова Н.Т. Диалектика части и целого. – В кн.: Структура и форма материи. М.: Наука, 1967, с. 72 – 89.

5. Бенвенист Э. Уровни лингвистического анализа. – Новое в лингвистике, 1965, вып. 4, с. 434 – 450.

6. Будагов Р.А. К критике релятивистских теорий слова. – В кн.: Вопросы теории языка в современной зарубежной лингвистике. М.: Изд-во АН СССР, 1961. с. 5 – 29.

7. Кацнельсон С.Д. О теории лингвистических уровней. – В кн.: Вопросы общего языкознания. М.: Наука, 1964, с. 32 – 42.

8. Кедров Б. О научных революциях. – Наука и жизнь, 1975, № 11, с. 12 – 16.

9. Кубрякова Е.С. Основы морфологического анализа. М.: Наука, 1974. – 319 с.

10. Ломтев Т.П. Общее и русское языкознание. М.: Наука, 1976. – 381 с.

11. Ломтев Т.П. Фонология современного русского языка. – М.: Высш. школа, 1972. – 224 с.

12. Мартынов В.В. Кибернетика, семиотика, лингвистика. Минск: Наука и техника, 1966. – 147 с.

13. Мельничук А.С. Понятие системы и структуры языка в свете диалектического материализма. – В кн.: Ленинизм и теоретические проблемы языкознания. М.: Наука, 1970, с. 38 – 69.

14. Общее языкознание: Внутренняя структура языка. – М.: Наука, 1972. – 565 с.

15. Панов М.В. Русская фонетика. – М.: Просвещение, 1967. 438 с.

16. Перебийнiс В.С. Кiлькiснi та якiснi характеристики системи фонем сучасноi украiнськоi лiтературноi мови. – К.: Наук. думка, 1970. – 270 с.

17. Постовалова В.И. Фонологическая структура слога: Автореф. дис. … канд. филол. наук. – М.: Ин-тут языкознания АН СССР, 1967. – 270 с.

18. Реформатский А.А. Принципы синхронного описания языка. – В кн.: О соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков. М.: Изд-во АН СССР, 1960, с. 22 – 39.

19. Реформатский А.А. Введение в языковедение. – М.: Просвещние, 1967. – 542 с.

20. Реформатский А.А. О членимости слова. – В кн.: Развитие современного русского языка. 1972. М.: Наука, 1975, с. 5 – 13.

21. Слипченко Л.Д. Фонемная структура лексики английского языка: Автореф. дис. … канд. филол. наук. – Киев: Ин-тут языковедения АН УССР, 1974. – 21 с.

22. Солнцев В.М. Язык как системно-структурное образование. М.: Наука, 1971. – 294 с.

23. Суник О.П. Слово, его основа и корень как разные морфологические категории. – В кн.: Морфологическая структура слова в языках различных типов. М.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 33 – 52.

24. Супрун А.Е. Части речи в русском языке. – М.: Просвещение, 1971. – 135 с.

25. Тахтаджян А.А. Текстология: история и проблемы. В кн.: Системные исследования. М.: Наука, 1972. с. 200 – 275.

26. Чистяков В.Г., Крамаренко Б.К. Опыт приложения статистических методов к языкознанию. – Краснодар, 1929.

27. Чурганова В.Г. Очерк русской морфонологии. М.: Наука, 1973. – 239 с.

28. Энгельгардт В.А. Часть и целое в биологических системах. – Природа, 1971, № 1, с. 24 – 36.

29. Saporta S. Frequency of consonant clusters. – Language, 1955, v. 31, N 1.

Современные науки характеризуются общностью и понятий и методов анализа фундаментальных проблем в исследовании материального мира, а также процессов его познания [10, 3]. Это говорит о том, что приближается время интеграции наук – эпоха, о которой мечтал Д.И. Менделеев, когда весь мир будет объят одной наукой, одной истиной, одной промышленностью, одним братством, одной дружбой с природой [цит. по: 22, 49]. Общенаучные понятия: информация, система, структура, инвариант, симметрия – обогащают каждую науку. Связывая научные теории с общими диалектико-материалистическими представлениями о мире, они при помощи математических дисциплин одновременно формируют процессы познания, придают его результатам объективную и эвристическую (прогнозирующую) силу [2, 187]. Поэтому использование общенаучных понятий свидетельствует об усовершенствовании знаний [12, 11]. Это усовершенствование осуществляется в результате математизации наук как необходимого процесса в поступательном движении познания от

Использование понятия симметрии связано с развитием системных исследований в современных науках. Объекты последних понимаются при этом как системы с различной степенью сложности, создаваемой взаимодействием элементов, а способ объединения элементов в системе рассматривается как структура системы данного объекта. В процессе анализа системы исследователь различает элементы и их отношения. Элементы и отношения в действительности не существуют друг без друга и как таковые служат исходным, первичным материалом познавательной деятельности, результаты которой могут быть представлены в виде различных моделей одного объекта. Эти модели являются вторичными, субъективными образованиями, в которых познание творчески отражает объект [9, 107]. В.И. Ленин писал:

В процессе творческого познания исследователь, изучая структуру объекта как системы, основное внимание должен уделить отношениям между взаимозависимыми элементами системы, особенно способу объединения элементов. При этом и отношения и элементы никогда не перестают быть первичными, а их отражение в моделях – вторичным. В моделировании систем вещи не предшествуют свойствам и отношениям, а следуют за ними: они исследуются не сами по себе, а в плане определенных свойств и отношений [21, 88].

Симметрия – это объективное свойство структуры системного объекта, которое позволяет субъекту характеризовать отношения между взаимозависимыми элементами как гармонические, эстетично упорядоченные. В широком понимании симметрия – это

Эвристическая ценность общенаучного понятия симметрии стала особенно ощутимой в связи с переходом наук от детерминистских представлений о строении мира к системному анализу. Ведь причинный характер связи явлений обеспечивается ее необходимостью. Теоретический системный анализ этой необходимости выявляет последнюю как результат структуры явлений. Таким образом, причинная связь структурна и поэтому может быть понята только через структуру [16, 112].

Понятие симметрии, как отметил В.И. Вернадский, имеет глубокую эмпирическую основу в биосфере [4, 22]. Оно связано с понятием красоты и гармонии. Посредством идеи симметрии человек на протяжении веков пытался постичь и создать порядок, красоту и совершенство [3, 37]. Еще пифагорейцы считали, что законы природы могут быть выражены симметричными системами чисел и их отношениями [22, 16].

Непосредственным основанием для определения симметрии и асимметрии служит диалектический характер отношений между тождеством и различием. Понятия тождества и различия связаны с основным принципом диалектики, которая является учением о том, как

В научных обобщениях, которые соответствуют действительности, указываются не только те или иные виды симметрии и асимметрии, но и определенные формы их единства [6, 49]. Поскольку симметрия – это тождество не вообще, а в различном и противоположном, то симметрические свойства структуры объекта как системы обнаруживаются в различных частях, сторонах этой структуры. При этом геометрическая симметрия является лишь одним, хотя и наиболее наглядным, видом симметрии.

Идеальных симметричных систем не существует ни в природе, ни в моделях. В последних симметричность зависит от способов ее отображения, в частности, от выделения элементов, отношения между которыми образуют симметрию системы. В связи с этим важное методологическое значение приобретает разработка процедур отождествления внешне различных, но внутренне тождественных элементов. В то же время относительность симметрии не лишает ее эвристической ценности. Этот факт подчеркивался и в структурной лингвистике:

Применение общенаучного принципа симметрии в языковедческих исследованиях стало возможным в связи с пониманием языка как системы знаков [20]. Знак – двусторонняя сущность, единство содержания и формы его воплощения. При этом означающее развертывается только во времени и характеризуется заимствованными у времени признаками: оно представляет протяженность, и эта протяженность лежит в одном измерении, она линейна [20, 80]. Акустические означающие всегда линейны, их элементы следуют один за другим, образуя цепь. Это свойство означающих становится еще очевиднее при изображении их на письме [20, 81].

Изучение структуры языковых знаков, например морфем или слов как цепочек фонем, помогает раскрыть законы строения языковых единиц высшего ранга из единиц низшего ранга. Так, сочетания фонем в начале и в конце слова в украинском языке [18, 119], как и во многих других языках [11, 27], осуществляется по одному из законов симметрии – закону зеркального отражения, В украинском языке характерными двуфонемными сочетаниями согласных (из групп фонем: сонорная, звонкая, глухая) в начале слова являются сочетания «глухая + сонорная» и «звонкая + сонорная», а в конце слова – их зеркальные отражения: «сонорная + глухая» и «сонорная + звонкая». При этом закон зеркального отражения носит здесь не абсолютный, а вероятностный характер, что подтверждается также анализом сочетаний конкретных согласных фонем [18, 122, 126]. В таких случаях действие закона зеркального отражения проявляется в том, что частота данного сочетания в определенной позиции преобладает над его частотой в противоположной позиции [18, 122, 206].

Знание особенностей строения начала и конца слова имеет важное теоретическое и практическое значение для решения проблемы выделения в речевом потоке значимых единиц и, соответственно, для разработки алгоритмов автоматического членения речи на эти единицы. Но прежде чем изучать строение элементов (морфем, слов) из единиц низшего ранга (фонем), следует эти последние установить объективно, иначе не будут вскрыты объективные законы построения сложных элементов из относительно простых. Именно поэтому в труде по украинской фонологии [18] исследованию фонемной структуры слова предшествует формализованное описание фонем, выделение фонем при помощи четко эксплицированных процедур отождествления вариантов фонем, а также объединение различных согласных фонем в группах: сонорные, звонкие, глухие. Последовательность, согласно которой вначале выделяются единицы низшего ранга и их группы, а потом исследуется строение единиц высшего ранга (морфем, слов) из предварительно выделенных единиц низшего ранга (фонем), важна потому, что симметрия и асимметрия структур (морфем, слов) носит относительный характер: симметрия в слове существует как симметрия определенных сочетаний определенных групп фонем или фонем в определенных позициях слова. Важно подчеркнуть, что выделение фонем как идеальных, то есть принципиально не наблюдаемых единиц [8], обеспечивает познание глубинного характера симметрии слова или морфемы. Симметричные фонемные структуры одних и тех же слов не всегда соответствуют их поверхностным звуковым или графемным структурам и наоборот. Сравним в украинском языке: шчоб – несимметричная фонемная и звуковая структура (CCVC), щоб – симметричная графемная структура (C – V – C), тʼiлʼки – симметричная фонемная и звуковая структура (C – V – C), тiльки – иная симметричная графемная структура (CV – CV – CV).

При объединении вариативных единиц в одно множество (сведении вариантов фонемы к одной фонеме-инварианту, при группировании фонем-инвариантов) по найденному в отношениях между анализируемыми единицами их общему неизменному, постоянному – инвариантному – свойству исследователь переходит с уровня непосредственного наблюдения на уровень абстрактного мышления, в процессе которого он как субъект, познающий активно, не может не осознавать, во-первых, видимости эмпирических данных об объекте и, во-вторых, зависимости результатов абстрагирования от его способов, которые направлены на проникновение во внутреннюю тождественность частей объекта, систематизирующую различное в единое целое.

Еще Демокрит подчеркивал, что изучение объектов, постигаемых мышлением, обеспечивает познание истины; чувственное восприятие дает материал лишь для предположений и мнений, а не для истинного знания [5, 78]. По Платону, поскольку ощущение часто дает ненадежные и нередко одновременно противоположные сведения, то необходимо принять меру, используя которую мышление могло бы определить степень проявления тех или иных свойств объектов, не аппелируя при этом к данным ощущений, потому что наука начинается там, где мышление формирует объективные критерии истинного знания [5, 79].

Большое внимание принципам выделения лингвистических единиц как ненаблюдаемых идеальных сущностей уделил Ф. де Соссюр. Он подчеркивал важность изучения тождеств и различий в структурной (внутренней) лингвистике, истинным объектом которой является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя:

Ф. де Соссюр отмечал, что проблема тождества совпадает с проблемой сущности и единицы, являясь ее осложненным и обогащенным развитием, что понятие значимости в конечном счете покрывает понятие и конкретной единицы, и сущности, и реальности [20, 111].

Таким образом, использование понятия симметрии в языкознании обогащает общенаучный опыт применения этого понятия. Во-первых, оно подчеркивает необходимость четкого, эксплицитного, процедурного выделения единиц системы, отношения между которыми образуют симметричную структуру. Без такого выделения не может быть объективных результатов, представленных в форме, определенной относительно использованных процедур выделения единиц (сравним, например, симметрию структуры слова, представленного в виде групп согласных и гласных фонем). Во-вторых, оно связано с необходимостью выделения единиц, отношения между которыми образуют симметричную структуру, как ненаблюдаемых идеальных сущностей – пучков отношений. Такое выделение дает возможность проникать в глубинную структуру элементов, состоящих из этих единиц, и в результате изучать систему элементов по глубинным признакам.

Исследование фонемной структуры одноморфемных словоформ украинского языка на уровне классов фонем (гласных V и согласных C) обнаруживает определенные формы единства, соотношения симметричных и асимметричных структур анализируемых словоформ [18, 166]. Интересно, что самые продуктивные цепочки фонем, то есть такие, которые моделируют наибольшее количество словоформ, построены симметрично. Среди трехфонемных сочетаний преобладают структуры типа CVC (ось симметрии проходит через гласную), среди пятифонемных – CV – C – VC (ось симметрии проходит через согласную, а левая и правая части представляют зеркальное отражение друг друга); среди четырехфонемных наибольшую продуктивность имеют две разновидности, являющиеся зеркальными отражениями друг друга, каждая из которых сама по себе асимметрична: CCVC и CVCC [18, 167]. Симметрическое строение самых продуктивных моделей одноморфемных словоформ связано с законом предпочтения, согласно которому небольшое количество в основном симметричных и не очень длинных цепочек из гласных и согласных фонем моделирует значительное количество одноморфемных словоформ украинского языка. Отсюда правомерно предположение о том, что в активной (оперативной) памяти носителя языка преобладают единицы простые и симметричные. Закон предпочтения определяет соотношение прагматических и эстетических характеристик языка. Простота, оперативность, симметрия характеризуют язык как знаковую систему, которая служит средством человеческого общения.

В текстах современной украинской художественной прозы [24] среди ста наиболее употребительных слов четвертую часть составляют однофонемные (например, в, з, i, а) и двуфонемные (не, на, за, до, ja … – структура CV и одна структура VC – осʼ). Остальные слова имеют симметричную (58) или асимметричную (17) фонемную структуру. При этом среди длинных, с более сложной фонемной структурой – и сравнительно менее частотных! – слов меньше слов симметричных. В художественных текстах среди высокочастотных слов преобладают два типа симметричных структур:

· CVC – вiн, цей, весʼ, тоj, jак … (всего 18) и

· CV – CV – бу-ти, во-на, во-ни, ру-ка, се-бе … (15).

Остальные симметричные структуры (25) могут рассматриваться как производные от структур CVC и CV – CV при которых возможны изменения вида симметрии (см. рис. 2 и 3; в квадратных скобках отмечено количество высокочастотных слов данного типа).

Среди асимметричных 17 слов (из 100 наиболее частотных) преобладают трехфонемные: про, хто, длʼа, шчо, вже, шче.

Рис. 2.

Порождение симметричных структур слов от структуры CVC.

Рис. 3.

Порождение симметричных структур слов от структуры CV – CV^*. Ритмичную структуру CV – CVC (jа – киj) можно рассматривать и как зеркальную CV – C – VC (jа – к – и).

Симметричность в строении слова русского языка исследовали В.Ф. Чистяков и Б.К. Крамаренко [25]. И в родственных и в неродственных языках наблюдается определенное соотношение между симметричными и асимметричными структурами слов [28; 30].

Как показывает анализ 57 тысяч слов [29], английскому языку свойственна зеркальная и ритмичная симметрия гласных и согласных фонем [19]. Причем симметрично построенные слова – это, в основном, короткие цепочки фонем из групп C и V, к тому же такие, которые имеют высокую моделирующую силу. 67% слов описываются симметричными цепочками (что составляет 14% всего инвентаря цепочек) и 33% – асимметричными цепочками фонем. Чрезмерность симметрии нивелировала бы экспрессивные свойства означающего, сделала бы его монотонным, поэтому даже среди структур высокой моделирующей силы – таких 90 – третья часть принадлежит асимметричным структурам, охватывающим около 20% слов. Необходимость в системе языка асимметричных структур [23 , 73] является следствием того, что в результате постоянных изменений, происходящих в языке, одни структуры приобретают симметричность, другие становятся асимметричными [19, 14].

Таким образом, соотношение между симметрией и асимметрией является принципом, который лежит в основе строения и функционирования элементов системы языка как экспрессивного средства общения, а также его развития (динамики во времени).

Исследование фонемной структуры слова обнаруживает ограничения, которые накладывает язык на знак, произвольный по своей природе. Эти ограничения – наилучшая из возможных баз исследования, так как они показывают, каким образом разуму удается ввести принцип порядка и регулярности в некоторые участки всей массы знаков и этим не допустить чрезмерного усложнения в построении системы языка [20, 128].

Итак, геометрическая симметрия языковых означающих характеризуется соотношением симметричных и асимметричных пространственных структур. Эти структуры представляют собой идеальные – фонемные и субстанциональные – звуковые линейные образования.

Взаимосвязь между означающим и означаемым также может изучаться с точки зрения теории симметрии, позволяющей моделировать в пространственных формах симметричные и асимметричные структуры в соотношениях языковых означающих с означаемыми. Наличие отношений симметричных (одно означающее имеет одно означаемое, то есть различным означающим соответствуют различные означаемые) и асимметричных структур (одно означающее служит для выражения более чем одного означаемого – омонимия, или одно означаемое выражается более чем одним означающим – синонимия) (рис. 4) является диалектическим следствием произвольности знака. Эта произвольность, отмечал Ф. де Соссюр, теоретически обосновывает свободу устанавливать любые отношения между звуковым материалом и идеями [20, 84 – 85].

Рис. 4.

Симметричность и несимметричность соотношения означаемого и означающего.

Мысли Ф. де Соссюра углубил С.О. Карцевский, отметив, что означающее и означаемое не покрывают друг друга полностью, их границы не совпадают во всех точках: один и тот же знак имеет несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими знаками [7, 85]. Благодаря асимметричному дуализму структуры знаков лингвистическая система может эволюционизировать. Асимметрия звучания и значение знака как следствие приспособления к требованиям конкретной ситуации, возможность одного означающего иметь в определенных случаях и контекстах разные значения и возможность разных означающих иметь одинаковые, синонимичные значения обусловливает взаимодействие общего (социального, семиологического) с отдельным (индивидуальным, психичным) в процессе общения. Индивид выражает себя, чтобы его понял другой. Поэтому семантические вариации звучания регулируются семиологическим характером языка. Одновременно, поскольку психичное, индивидуальное не может быть сведено к общему, то знак (звучание) должен быть гибким, приспособленным к новой, конкретной ситуации. Именно абстрактный, обобщающий характер знака (непривязанность одного звучания к одному значению) обеспечивает возможность его транспозиции, то есть использования в новом значении, в ином, втором обобщении, которое ассоциируется с первым.

Если бы знак был неподвижен, подчеркивает С.О. Карцевский, то язык был бы собранием этикеток. В то же время невозможно представить себе язык, знаки которого были бы подвижны до такой степени, что они ничего бы не значили за пределами конкретных ситуаций. Из этого следует, что природа лингвистического знака должна быть неизменной и подвижной одновременно [7, 85]. Использование языковых знаков напоминает процесс познания: новое (новая ситуация) включается в известное старое (обозначается общеупотребительным словом). В связи с тем что знак произволен, говорящие употребляют его в переносном значении. Но замечают это тогда, когда разрыв между «адекватной» и случайной ценностью знака довольно значителен, чтобы произвести впечатление [7, 88]. Впрочем, замечает С.О. Карцевский, тождество знаков при транспонировании сохраняется, поскольку носители знака мотивируют новую ценность старого знака. Очевидно, что эта мотивация остается в пределах полисемичного знака; именно с ослаблением мотивированности и возникает омонимия (в узком понимании), тождество знаков не сохраняется [15]. Омонимия и противоположное явление – синонимия – две стороны одного общего принципа: всякий лингвистический знак является в потенции омонимом и синонимом одновременно [7, 87].

В концепции С.О. Карцевского асимметрия выступает в качестве принципа отношений между звучанием и значением (означающим и означаемым), то есть между двумя сторонами произвольного знака как элемента системы языка. Существование, функционирование и развитие этой системы может быть объяснено именно с позиций асимметричного дуализма.

Таким образом, симметрия и асимметрия (первая означает покой и скованность, вторая в качестве ее полярной противоположности – движение и свободу [3, 45 – 46]) взаимодействуют и в структуре означающего, и в соотношении означаемого и означающего – в языковом знаке.

В новейших работах анализируется взаимодействие симметрии и асимметрии в системе лингвистических знаков. Так, Г.П. Мельников в статье «О типах дуализмов языкового знака» исследует противоречивые и взаимодополняющие тенденции и явления, определенные С.О. Карцевским как омофония и гетерофония [14]. Существенным в этом исследовании является подчеркивание того факта, что для полисемии (омофоничное явление) и синонимии (гетерофоничное явление) характерна «антитезия» – противопоставление в речевом контексте благодаря неполной тождественности смысловых оттенков. При омонимии неполная тождественность переходит в полную нетождественность значений. При абсолютной синонимии отсутствует антитезия, также как и при изонимии (употреблениях одного слова), метасемии (каламбурах), тропонимии (метафорах). Вне контекста, в системе языка (где значимость не актуальна, а узуальна) антонимия, омонимия и соответственно тропонимия и метасемия характеризуются различными значениями, а синонимия, полисемия, абсолютная синонимия и изонимия – тождественными. Кроме того, омонимия, полисемия, метасемия, изонимия характеризуются тождественностью звучаний; антонимия, синонимия, тропонимия, абсолютная синонимия – нетождественностью звучаний.

Рис. 5. Синсемический куб Г.П. Мельникова.

000 – 111 – ось де Соссюра;

001 – 110 – ось Реформатского;

011 – 100 – ось Карцевского;

010 – 101 – ось Бодуэна де Куртенэ.

По трем бинарным признакам синтезия / антитезия (сближение / противопоставление смыслов в контексте), омосемия / гетеросемия (тождественность / нетождественность значений слов в системе языка), изоморфия / гетероморфия (тождественность / нетождественность звучаний) получаем восемь (2³ = 8) семасиологических понятий, система которых может быть представлена в виде куба – трехмерной пространственной модели (рис. 5). Кубу соответствует график синсемических отношений (рис. 6). Вершины куба, связанные его диагоналями, моделируют семасиологические явления, которые характеризуются противоположными свойствами. Сравним, например, абсолютную синонимию (тождественность контекстуальных смыслов, тождественность значений в системе языка, различия формы – 001) и омонимию (нетождественность контекстуальных смыслов, нетождественность значений в системе языка, тождественность формы – 110). В рассмотренных здесь отношениях абсолютная синонимия 001 и омонимия 110 дополняют друг друга. Сравним также изонимию 000 – антонимию 111; тропонимию 011 – полисемию 100; метасемию 010 – синонимию – 101. Именно эти противопоставления инвариантны для каждой пары семасиологических понятий, объединенных в одну систему.

Куб является идеально симметричной фигурой. Любая плоскость, пересекающая его пополам (на два параллелепипеда или на две призмы), делит куб на две противоположные – левую и правую – зеркальные совмещающиеся фигуры.

Рис. 6.

График синсемических отношений.

1) 0 – сближение, 1 – противопоставление смыслов (в контекстах);

2) 0 – тождественность, 1 – различие значений (в языке);

3) 0 – тождественность, 1 – различие форм.

Синсемия (1):

0 – Синтезия (2)

· 00 – Омосемия (3)

·· 000 – Изонимия

·· 001 – Абсолютная синонимия

· 01 – Гетеросемия (3)

·· 010 – Метасемия

·· 011 – Тропонимия

1 – Антитезия (2)

· 10 – Омосемия (3)

··100 – Полисемия

·· 101 – Синонимия

· 11 – Гетеросемия (3)

·· 110 – Омонимия

·· 111– Антонимия

Рассмотрим соотношение семасиологических понятий, моделируемых, например, параллелепипедами (рис. 7). Полисемия, омонимия, синонимия и антонимия противостоят изонимии, метасемии, абсолютной синонимии и тропонимии как явления, характеризующиеся противопоставлением смыслов в контекстах, явлениям, характеризующимся сближением смыслов. Полисемия, синонимия, изонимия, абсолютная синонимия противостоят омонимии, антонимии, метасемии, тропонимии как явления, характеризующиеся тождественными значениями в языке, явлениям, характеризующимся различными значениями. И наконец, синонимия, антонимия, абсолютная синонимия и тропонимия противостоят полисемии, омонимии, изонимии, метасемии как явления, характеризующиеся тождественностью звучаний, явлениям, характеризующимся различными звучаниями.

Рис. 7.

Противопоставление в системе семасиологических понятий.

Суть системы семасиологических понятий получает более глубокое представление в результате анализа Г.П. Мельниковым отношений между диагоналями куба, связывающими эти противоположные понятия:

«Полярные противоположности не только уживаются друг с другом, но образуют взаимодополняющие элементы системы, без которых было бы невозможно ни ее функционирование в синхронии, ни ее развитие в диахронии» [14, 68].

Асимметрия лингвистического знака (в понимании С.О. Карцевского): тенденция означающего иметь иные функции, нежели его собственная (как при полисемии 100), и тенденция означаемого выражать себя иными средствами, кроме собственного (как при тропонимии 011), обусловлена речевым контекстом.

На диагонали – 001 и 110 – при абсолютной синонимии и омонимии асимметрия знака, заключающаяся в соединении двух тенденций – тенденции избыточности (различные звучания для одного значения) и тенденции экономии (одно звучание для различных значений) – напротив, не обусловлена контекстом. Этот факт подчеркивает в своих трудах А.А. Реформатский. Таким образом, диагональ С.О. Карцевского и диагональ А.А. Реформатского объясняют свойства семасиологического пространства, противоположные относительно влияния речевого контекста на значение и тождественные относительно асимметрии знака. При изонимии (000) и антонимии (111) действует принцип симметрии знака: противопоставление значений соответствует противопоставлению форм – звучаний; одно значение – одна форма, разные значения – разные формы. Диагональ 000 – 111 Г.П. Мельников предлагает назвать осью Ф. де Соссюра. Эта диагональ и диагональ С.О. Карцевского моделируют противоположные свойства знака: асимметрию и симметрию. Более всего эта противоположность выразительна при сопоставлении диагонали А.А. Реформатского: абсолютная синонимия 001 – омонимия 110 (диагональ асимметричных знаков) и диагонали симметричных знаков: синонимия 101 – метасемия 010 (ось И.А. Бодуэна де Куртенэ). При синонимии контекстуально различным и узуально тождественным значениям соответствуют различные формы (звучания), при метасемии (каламбурах) контекстуально тождественным и узуально нетождественным значениям – тождественные звучания.

Ценность работы Г.П. Мельникова заключается в анализе взаимодействия асимметричных и симметричных отношений между означаемым и означающим – между содержанием и формой (звучанием) знака. Исследователь расщепил понятие означаемого на контекстуальный смысл и узуальное значение. Анализ соотношения асимметрии и симметрии системы семасиологических понятий связан здесь с объединением в одной системе значения знака как элемента семиотической системы и значения знака как элемента другой системы – системы функционирования языка, использования носителями языка семиотической системы в речи. Тем самым социальный аспект системы знаков и ее структура, которая характеризуется взаимодействием асимметрии и симметрии, рассматривается в качестве обусловливающих друг друга. Объединение фактов систем языка и системы речи обогащает систему семасиологических понятий, помогает раскрыть взаимодействие симметрии и асимметрии, без которого не возможны ни сама система, ни ее развитие.

Таким образом, с точки зрения теории симметрии можно изучать и структуру означающего (в частности, фонемное строение слова, морфемы), и соотношение между означающим и означаемым в знаке, и соотношение между знаками лингвистической системы. Во всех случаях важен анализ форм взаимодействия симметрии и асимметрии, который включает «фактор человека» как носителя языка. Так, продуктивные модели фонемной структуры слов и морфем в отличие от непродуктивных характеризуются симметричностью и простотой. Слова, описываемые продуктивными моделями, удобны в общении. В то же время среди продуктивных моделей слов есть и асимметричные цепочки фонем, иначе способы выражения мысли не были бы экспрессивными. Симметрия и асимметрия в системе лингвистических знаков, произвольных по своей природе, может быть глубоко рассмотрена лишь в результате анализа типов контекстуальных смыслов, имеющих психический, ассоциативный характер и возникающих в процессе общения.

Список литературы

1. Ленин В.И. Философские тетради. – М.: Политиздат, 1969. – 782 с. – (Полн. собр. соч., т. 29).

2. Бирюков Б.В. Г. Вейль и методологические проблемы науки. – В кн.: Вейль Г. Симметрия. М.: Наука, 1968, с. 174 – 191.

3. Вейль Г. Симметрия. – М.: Наука, 1968. – 191 с.

4. Вернадский В.И. Размышления натуралиста: Пространство и время в неживой и живой природе. – М.: Наука, 1975. – 174 с.

5. Гайденко П.П. Как возникала наука. – Природа, 1977, № 1, с. 74 – 84.

6. Готт В.С., Перетурин А.Ф. Симметрия и асимметрия как категории познания. – В кн.: Симметрия, инвариантность, структура (философские очерки). М.: Высш. школа, 1967, с. 3 – 70.

7. Карцевский С.О. Об асимметрическом дуализме лингвистического знака. – В кн.: Звегинцев В.А. История языкознания XIX и XX вв. в очерках и извлечениях. М.: Просвещение, 1965, ч. 2, с. 85 – 90.

8. Климов Г.А. Фонема и морфема. – М.: Наука, 1967. – 127 с.

9. Копнин П.В. Диалектика как логика и теория познания. – M.: Наука, 1973. – 324 с.

10. Кузнецов Б.Г. Ценность познания. – М.: Наука, 1975. – 167 с.

11. Курилович Е. Понятие изоморфизма. – В кн.: Курилович Е. Очерки по лингвистике. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1962. – 466 с.

12. Лафарг П. Воспоминания о Марксе. – М.: Изд-во полит. лит-ры, 1967. – 32 с.

13. Левин А.Е. Неизбежное «после». – Природа, 1976, № 4, с. 90 – 99.

14. Мельников Г.П. О типах дуализмов языкового знака. – Науч. докл. высш. школы. Филол. науки, 1971, № 5, с. 54 – 70.

15. Муравицька М.П. Психолiнгвiстичний аналiз лексичноi омонимии. – Мовознавство. 1975, № 3, с. 59 – 67.

16. Овчинников Н.Ф. Структура и симметрия. – В кн.: Системные исследования. М.: Наука, 1969, с. 111 – 121.

17. Овчинников Н.Ф. К проблеме единства физического знания. – Природа, 1971, № 2, с. 106 – 110.

18. Перебийнiс В.С. Кiлькiснi та якiснi характеристики системи фонем сучасноi украiнськоi лiтературноi мови. – К.: Наук. думка, 1970. – 270 с.

19. Слипченко Л.Д. Фонемная структура лексики английского языка: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Киев: 1974. – 21 с.

20. Соссюр де Ф. Курс общей лингвистики. – М.: Соцэкгиз, 1933. – 272 с.

21. Уемов А.И. Логический анализ системного подхода к объектам и его место среди других методов исследования. – В кн.: Системные исследования. М.: Наука, 1969, с. 80 – 96.

22. Урманцев Ю.А. Симметрия природы и природа симметрии. – М.: Мысль, 1974. – 229 с.

23. Хоккет Ч.Ф. Проблема языковых универсалий. – Новое в лингвистике, 1970, вып. 5, с. 45 – 76.

24. Частотный словарь современной украинской художественной прозы: (Пробная тетрадь). – Киев: Ин-т языковедения АН УССР, 1969. – 218 с.

25. Чистяков В.Ф., Крамаренко Б.К. Опыт приложения статистического метода к языкознанию. – Краснодар, 1929.

26. Щедровицкий Г.П. Методологический смысл проблемы лингвистических универсалий. – В кн.: Языковые универсалии и лингвистическая типология. М.: Наука, 1969, с. 46 – 98.

27. Hill A.A. Introduction to Linguistic Structures. – New York, 1958.

28. Kramský J. A Quantitative Phonemic Analysis of Italian Mono =di= and Trisyllabic Words. – Travaux liguistiques, Prague, 1964, 1, p. 129 – 145.

29. The Concise Oxford Dictionary of Current English. – Oxford: Clarendon press, 1951. – 1528 p.

30. Vérteš E. Statistische Untersuchungen über den phonetischen Aufbau der Ungarischen Sprache. – Acta linguistica, 1954, 4.

Категории возможности и действительности отражают особенности и черты, свойственные всем объективно существующим предметам и явлениям живой и неживой природы, в том числе и человеческому языку. Эти категории представляют собой определенный этап в познании человеком окружающего мира, они отображают также определенную стадию в изучении языка, его структуры и системы. Раскрытие возможного и действительного в языке тесно связано с методами их определения в языкознании, с лингвистической интерпретацией этих категорий диалектического материализма. Авторы работ по философии предлагают определять категории возможности и действительности с учетом их диалектического единства [10; 18].

В философской литературе встречаем и другое более широкое определение действительности, которое является синонимом объективной реальности во всей ее конкретности. При таком подходе действительность противопоставляется не только всему кажущемуся, вымышленному, но и логическому (мысленному), а также вероятному [22, 102].

Из этих определений становится понятным, что преобразование возможности в действительность принадлежит к внутреннему содержанию процесса развития. В научной литературе подчеркивается познавательное значение такого превращения упомянутых категорий, которое состоит в том, что оно раскрывает

Для объективно существующих вещей характерен путь развития от возможности к действительности и от действительности к новой возможности. При этом появление возможности нового всегда является проявлением закона борьбы противоположностей, ибо

С этой точки зрения подход к естественному языку как к единству потенциального и реализованного оправдан и уместен. Он подчеркивает, что в каждый данный момент своего существования язык является одновременно следствием предыдущего развития и содержит в себе возможности для развития новых признаков и закономерностей.

Изучение категорий возможности и действительности в современной науке тесно связано с системным подходом к исследованию явлений объективного мира. При этом подчеркивается два момента:

1) качественное состояние системы определяется внутренним взаимодействием элементов;

2) на развитие системы влияет а) действие определенных законов, б) наличие определенных условий.

Определение действия законов помогает обнаружить основание для существования и реализации возможности, а выявление необходимых условий показывает, как обеспечивается существование определенной возможности, превращение ее в действительность [10, 23]. Из этого следует, что установление в языке некоторых законов или закономерностей предполагает формулировку условий существования и развития языковых объектов, а значит, и учет возможностей их развития.

В языкознании на современном этапе освещение вопросов развития языка тесно связано с аспектами его исследования – диахроническим или синхроническим. Вне этих аспектов представляется трудным рассмотрение соотношения возможного и действительного в языке как объекте исследования. Тем самым названному соотношению приписывается некоторое временное измерение.

При диахроническом, историческом аспекте рассмотрения языка учитывается смена одного условного этапа (среза) развития языка другим, очерчиваются отношения и организация языковых единиц в последовательно изменяющихся во времени системах. Эволюция языковых систем осмысливается в форме законов, которые обобщают тенденции к замене одних элементов или связей между элементами в системе другими на протяжении определенного периода времени в плане: были – есть, были – исчезли, существуют – возможны, так, например, как это сформулировано у А. Мартине [11].

При синхроническом аспекте на первый план выдвигается сосуществование элементов в одной системе. Понятно, что возможное и действительное при синхроническом подходе к изучению языка получает иную, чем при диахроническом исследовании, интерпретацию. Этот вопрос приближает нас к логической проблеме абстракций возможности, осуществимости, невозможности, а также к наиболее сложным языковедческим дихотомиям: язык – речь, система (язык) – текст (речевая система), синхрония – диахрония в языке. Остановимся кратко на каждой из них.

В научном исследовании принято различать два уровня: уровень наблюдения и эксперимента и уровень теории. Первый предусматривает: наблюдение отдельных явлений, связей, процессов, их отбор, сопоставление, мысленный анализ и синтез; различные виды экспериментирования; абстрагирование отдельных свойств, отношений предметов, образование понятий, обобщений, фиксирование эмпирических законов, выдвижение гипотез, моделирование, использование умовыводов. Второму, являющемуся надстройкой над опытным исследованием, принадлежит построение специальных систем знания, которые называются теориями. Они относятся к более или менее широкой предметной области и объединены в единое целое с помощью определенных логических принципов.

В подобных научных теориях широко используются абстракции осуществимости, бесконечности, понятие конструктивных объектов, построение которых позволяет измерить возможное и невозможное для абстрактных объектов, интерпретирующихся затем через их реальные аналоги. Отмечая большую познавательную роль конструирования таких абстрактных объектов, Ю.А. Петров пишет:

Так, возможное (осуществимое) сопоставляется с действительным (реализованным) и невозможным (неосуществимым). Применяются эти абстракции прежде всего в математике, где наиболее широко используются идеализированные, абстрактные объекты, относительно которых вводятся понятия абсолютной, потенциальной и фактической осуществимости. Все они – приемы опосредованного познания объективной действительности. Например, абстракция потенциальной осуществимости позволяет считать истинным, допустимым построением не только осуществимое в данных материальных условиях построение, но и потенциально осуществимое построение, которое предполагает знание правил конструирования его. Понятно, что такие построения используются как приемы исследования. Они имеют идеализированный характер.

Понятие потенциальной осуществимости и понятие конструктивного объекта вводятся для измерения возможного и реализованного в теоретическом плане, а при интерпретации их через понятия конкретных наук – для изучения возможного и действительного в объекте исследования. Взаимный переход от конкретного к абстрактному, от реального к возможному является необходимой составной частью систематизации знаний в каждой науке и главной проблемой философии познания, которая пытается понять,

Ф. Энгельс называет такую реализацию реальных процессов абсолютно идеальной потребностью математики [3, 49].

Проблеме возможного и действительного посвящен целый раздел в книге Н. Мулуда «Современный структурализм». Ученый анализирует два критерия проверки возможного: проверка «смысла», «осуществление», или заполнение смысла.

Мы приводим эту пространную цитату, ибо она показывает соотношение возможного и действительного, или осуществимого, реализованного в абстрактных, математических объектах.

Гуманитарные науки также применяют аксиоматизацию, математизацию, при которой экспериментальные данные интерпретируются в математической модели. Любая аксиоматика ставит нас перед проблемой формализации, логического обоснования некоторых исходных данных, постулатов и правил выведения, доказательства всех последующих утверждений о некотором объекте. Каждая такая формализованная система обладает определенным измерением истинности, не исключая других измерений, продиктованных практикой познания. Научная аксиоматика

Аксиоматизация помогает лингвистике выйти за пределы чистой индукции и начать оперировать конструктивными понятиями, определяющими экспериментальную ситуацию. Такая аксиоматизация чаще всего осуществляется в пределах моделей. Современную структурную лингвистику называют лингвистикой моделей, и это определение отражает широкое применение в ней метода моделирования, особенно для синхронного изучения языка. Распространение математических моделей в языкознании – закономерное явление. Вызвано оно отчасти стремлением преодолеть ограниченность синхронного описания языка, которое как бы вырывает отдельный отрезок (срез) в развитии языка, рассматривает этот срез как нечто законченное, то есть пытается превратить динамическую, незамкнутую, открытую систему языка в статическую, закрытую, замкнутую. А.А. Белецкий пишет, что

Метод моделирования позволяет до некоторой степени выйти за пределы двухмерной плоскости, ведь он должен порождать (синтезировать) ту или иную систему, отражающую в идеальной форме динамические процессы языковой системы. Даже такое моделирование допускает процедурную замену объекта исследования (языка) аналогом, сознательно изолированным от взаимодействующих с его оригиналом других объектов.

Любое моделирование предусматривает некоторое упрощение языковой действительности, которое противоречит системному взгляду на язык и обусловливает неадекватное описание лингвистической реальности. В этом основное противоречие лингвистического моделирования. Объясняется оно тем, что для формального описания объекта необходимо на первом этапе изолировать его, освободить от внутренних противоречий, представить в виде достаточно прозрачной системы, зафиксировать как неизменяющийся или же изменяющийся некоторым детерминированным способом [19, 170]. При раскрытии сущности языка (с точки зрения сущностного подхода) на первый план выдвигаются черты, противоположные перечисленным. Итак, моделирование, с одной стороны, помогает представить в синхронном состоянии языка элемент динамики, который состоит в конструировании сложных единиц из элементарных, то есть в соотношениях простых и сложных элементов языка, с другой стороны, оно порождает новые противоречия, вызванные идеализацией объекта моделирования.

Представление синхронной системы языка в модели позволяет изучать соотношение возможного и реализованного, осуществленного, как это делается в абстрактных математических моделях. Модель системой правил диктует, задает список конструктов, реализованных в пределах модели, и таких, которые можно построить по ее правилам, ибо процесс порождения объектов может длиться бесконечно. Таким образом, в самой модели выделяются два класса объектов – реализованные и потенциальные. Относительно исследуемого языка они являются потенциальной, абстрактной возможностью. При интерпретации объектов и отношений модели через объекты и отношения языка реализованные объекты модели могут быть осуществленными в языке и неосуществленными, потенциальными, то есть не зафиксированными в интервале языковых единиц или не реализованными в текстах, или вообще неосуществимыми с точки зрения законов языка. Потенциальные объекты модели могут толковаться как потенциальные объекты языка. В то же время языковая реальность относительно потенциальных объектов модели носит характер опытного знания, которое до конца не формализуется и, следовательно, не подвергается предвидению в пределах любых абстрактных теоретических построений.

При таком подходе в моделируемых фонологических, словоизменительных, лексических системах языка выделяются так называемые «пустые клетки». В моделях систем формируются как бы симметричные парадигмы, на фоне которых и появляются пусты клетки, являющиеся возможными, нереализованными элементами каждой системы. Построение моделей для исследования того или иного уровня языка требует учета некоторых основных свойств лингвистических единиц, их связей, отношений, среди которых выделяется упорядочивание языковых элементов в те или иные (полные или неполные) парадигмы. Интерпретация модели, изучение реализации ее в языке помогает обнаружить наличие пустых клеток в самом объекте исследования – языковой системе. Например, можно устранить семантическое несоответствие рядов «артист – артистка» и «матрос – матроска» введением незаполненных клеток:

1) артист (имя деятеля),

2) артистка (имя деятельницы),

^*3) артистка (название одежды)

и

1) матрос (имя деятеля),

^*2) матроска (имя деятельницы),

3) матроска (название одежды)[17].

Таким образом можно изучать семантические возможности языка, описывать их количественно, что позволит раскрыть определенные тенденции в развитии лексических значений, в преимущественном оформлении их не лексическим, а, например, синтаксическим способом в современном языке. Подобное объяснение приемлемо для соотношения форм притяжательных прилагательных в украинском языке типа лiкарiв кабiнет и словосочетаний кабiнет лiкаря. В первом случае значение притяжательности выражено в слове суффиксом -iв, во втором – оно передается формой родительного падежа в словосочетании существительное в именительном + существительное в родительном падеже. Если речь идет о морфологически сложных существительных (состоящих из двух и более основ), то образование от них притяжательных прилагательных является возможным, но не реализованным в языке. Однотомный Украинско-русский словарь (Киев, 1964) таких слов не фиксирует. Значение притяжательности передается в подобных случаях словосочетанием: пакунок листоношi, а не словом ^*листоношiв (пакунок).

В словоизменении языка выделяют полные (то есть с заполненными клетками) и неполные, или дефектные, парадигмы, свойственные всем изменяющимся частям речи. У существительных полную (симметричную) парадигму имеет, например, слово брат, склоняемое во всех падежах единственного и множественного числа. Существительное сани характеризуется неполной парадигмой: у него отсутствуют формы единственного числа, существительное метро, зафиксировано с нулевой парадигмой, оно не имеет в пределах слова морфологических падежных показателей. Подобные типы парадигм встречаем у прилагательных красный (полная), холостой (неполная), электрúк, коми (нулевая). Примером неполной парадигмы глаголов может служить образец спряжения глагола светать, реализующего только формы светает, светало. Интересные выводы получены при исследовании количественного соотношения трех типов парадигм в языке. Оказывается, в системе языка преобладают полные симметричные парадигмы, которые присущи подавляющему количеству слов любой части речи (существительным, глаголам, прилагательным). Например, в современном украинском языке соотношение прилагательных трех названных парадигм имеет следующее количественное выражение [16]: полная парадигма свойственна 12.558 словам, неполная – 606, нулевая – 11, или в процентах соответственно 95,24; 4,6; 0,08.

Приведенный пример показывает, как теоретическое представление системы словоизменения в виде симметричных парадигм отражает объективно существующие признаки языка. С другой стороны, он показателен в том отношении, что делает наглядным поиск реально существующих и возможных объектов и признаков языка. Так, для прилагательных нулевой парадигмы в украинском языке типа беж, бордо, електрúк, кльош словоизменение является возможным, но не реализованным в языке. Однако первые два слова реализуют эту возможность, преобразуясь словообразовательно, то есть приобретая суффикс -ов (-ев): бежевый, бордовый. Для других прилагательных с нулевой парадигмой в современном языке словоизменение продолжает оставаться потенциальным. Они могут приобрести его под влиянием полных симметричных парадигм языка, под действием законов усвоения и преобразования заимствованных слов.

Изучение фонологических систем с точки зрения наличия в них реализованных, заполненных и пустых клеток по сравнению с другими языковыми уровнями имеет более давнюю историю. Если в области словоизменения, словообразования, семантики вопрос о действительном и возможном в системе только ставится, в фонологии он получил детальное освещение и в диахроническом и в синхроническом аспектах. Одной из причин этого может быть различная степень сложности систем. Фонологическая система обладает наименьшим количеством элементов, и все они не являются двусторонними знаками языка. Словоизменительная, словообразовательная и лексическая системы имеют несравненно большее количество элементов, инвентарь их даже для таких изученных языков, как русский и украинский, еще не составлен. Элементы этих систем валяются двусторонними единицами, им присущи более сложные отношения в системе. Для систем двусторонних единиц (словоизменительных, словообразовательных морфем, лексем) остается актуальным вопрос об установлении парадигм, в пределах которых, как мы пытались показать, и решается вопрос о возможном и реализованном. Поле действия каждой последующей парадигмы, то есть расположенной по уровням языка в порядке усложнения (словоизменения, словообразования, лексики), шире, чем у предыдущей, следовательно, усложняется процесс восстановления пустых клеток. Сегодня нельзя назвать работы по словообразованию или лексике, где бы так убедительно было показано соотношение возможного и действительного в системе, как это сделано в упоминавшейся книге А. Мартине. Учет соотношения заполненных и пустых клеток в фонологических системах языков мира в историческом плане позволил А. Мартине сформулировать основную тенденцию развития систем и, главное, условия этого развития, когда коммуникативная функция языка как средства общения требует максимального количества наиболее отличающихся друг от друга единиц и приходит в столкновение с тенденцией экономии усилий, свойственной всем говорящим, то есть со стремлением использовать минимальное число единиц языка, наименее отличающихся между собой.

Поиск реализованного и возможного в словообразовательной системе языка с помощью модели отражен в данной монографии. Отметим лишь, что и в этой области применение модели позволяет достаточно строго интерпретировать возможное и действительное, ведь речь идет об истолковании исчисленных конструктивных объектов и об их аналогах в естественном языке.

Существует и иной подход к раскрытию возможного и действительного в языке при сопоставлении языка – речи, когда термин «язык» является синонимом термина «система», «потенция», а «речь» ассоциируется с текстом, реализацией этой потенции. При таком сопоставлении языковые потенции (системные возможности) обнаруживаются, реализуются в речи, и их можно измерять с точки зрения употребительности, частотности. Язык и речь образуют единство, которое расчленяется для более глубокого познания его.

В таком аспекте ставил вопрос о соотношении потенциального и действительного в языке В. Матезиус еще в 1911 г. [13]. Он настаивал на учете статического колебания языка у индивидуумов, образующих языковой коллектив, показал эти колебания на обширном фонетическом, акцентологическом, морфологическом материале и предлагал пути поиска ответов на вопрос, как долго потенциальное явление можно рассматривать еще в качестве того же самого явления α с небольшим лишь сдвигом потенциальности и с какого времени приходится уже говорить о новом явлении β, которое развилось из явления α [13, 69].

В современной лингвистике существует тезис о том, что язык и речь соотносятся друг со другом, но не совпадают. Поиск отличительных черт каждого из членов этого противопоставления часто приводит к противоречивым аргументам. Например, одним из доказательств отличия языка и речи может быть различное расположение соответствующих форм в них: в языке оно парадигматическое, а затем внутри парадигмы синтагматическое, в речи – синтагматическое [5, 34]. Однако некоторые ученые считают, что язык представлен в единстве парадигматики и синтагматики, а к речи относится только реализация элементов парадигматики и синтагматики [12, 122]. Отличительным свойством языка по сравнению с речью может быть отличие тенденций и потенций языка от их реализации в речи.

Своеобразны отношения языка и речи как целого и части. В речи язык присутствует не как система со всеми свойствами ее структуры и богатством содержания, а фрагментами, отдельными элементами, отобранными в соответствии с целями сообщения. Только с известным допущением можно утверждать, что система языка содержится в речи. Именно из речи ее извлекает каждый, кто учит язык в процессе общения. Из речи выводит систему языка исследователь, описывающий данный язык [7, 96]. Структура и система языка, которые не поддаются непосредственному восприятию как определенные целостности при наблюдении реальных речевых актов, объективно существуют в языковой действительности. Они обнаруживаются в бесконечно повторяющихся компонентах языка и в относительно устойчивых закономерностях взаимодействия их формальных и семантических свойств при образовании речевых актов [14, 53]. Итак, уточнение соотношения языка и речи по признакам расположения в них соответствующих форм, разницы между тенденциями, потенциями языка и их реализацией в речи, существования системы и структуры в языке и их обнаружения в речи приводит к более точному определению языковой действительности, которая

Более четким и аргументированным стало сопоставление в языке наблюдаемых и ненаблюдаемых (конструктивных) объектов. Одновременно с выработкой четкого понимания языковой действительности и возможности были отвергнуты некоторые неправильные и неприемлемые для советского языкознания взгляды на язык, абсолютизирующие в нем абстрактное. Утвердилась точка зрения, которая предполагает относительность противопоставления языка и речи и не отрицает, что единицы языка имеют более абстрагированный характер, чем единицы речи [18, 58 – 59]. Стала очевидной связь аспектов рассмотрения языка и речи сквозь призму категорий возможности – действительности и абстрактного – конкретного, сущности – явления. Особенно четко прослеживается эта связь при двух подходах к изучению языка: со стороны текста (речи) или со стороны системы (языка), то есть от конкретного к абстрактному в первом случае или от абстрактного к конкретному во втором. Воспользуемся примером А.А. Белецкого для объяснения переходов от возможного к действительному, от абстрактного к конкретному, которое мы наблюдаем при изучении языка и речи. Возьмем парадигму склонения двух существительных мужского рода в единственном и множественном числе [6, 22 – 23]:

В исследованиях, посвященных рассмотрению категории вероятности, встречаются две основные концепции понятия вероятности.

Классическая интерпретация вероятности наиболее полно разработана П. Лапласом [11]. Вероятность рассматривается как отношение числа случаев, которые благоприятствуют ожидаемому событию, к числу всех возможных случаев. Эта концепция базируется на том, что отношения между анализируемыми событиями являются симметричными, а потому сами события интерпретируются как равновероятные. Таким образом, согласно классической концепции, определение вероятности какого-нибудь события не требует обязательного обращения к эмпирическому исследованию. Например, если игральный кубик имеет шесть сторон, мы можем предположить, что выпадание любой из них одинаково возможно. Вероятность выпадания любой из сторон кубика равна 1/6. Однако классическая концепция вероятности имеет ограниченную сферу применения. Действительно, равновероятные события, о которых говорится в определении П. Лапласа, в природе встречаются редко. При определении вероятности анализируемого события авторы классического периода развития теории вероятности часто использовали принцип Я. Бернулли (принцип недостаточного основания): если у нас нет оснований отдать преимущество одной из возможностей, все они считаются равновероятными [2]. Поскольку вероятность в таком случае выступает как мера возможности, которая зависит от суммы знаний исследователя, она теряет объективное значение.

Для создателей классической теории вероятности, как и для сторонников механического детерминизма, Вселенная представлялась большой механической системой, каждое последующее состояние которой однозначно определялось его предыдущим состоянием. Согласно этой концепции, в природе преобладает абсолютная необходимость, в ней причины являются одинаково важными, и все будущее можно предопределить прошлым и настоящим. Случайность рассматривается как недостаточность знаний. Поскольку случайность в классическом детерминизме объясняется недостаточностью знаний, вероятность интерпретируется не как объективная мера возможности события, а как характеристика знаний, иногда даже веры исследователя.

Другая концепция вероятности базируется на определении частоты массовых событий при точно зафиксированных условиях опыта. Частотная, или статистическая, интерпретация вероятности была разработана в 1866 г. известным английским ученым Дж. Венном [21]. Согласно этой концепции, вероятность определяется через относительную частоту события. Поскольку относительная частота анализируемых явлений вычисляется при помощи эмпирической процедуры, такую вероятность называют еще и эмпирической. Этим названием подчеркивается отличие статистической от классической интерпретации вероятности, основанной на симметричности событий или явлений.

На практике было установлено, что для многих массовых событий (явлений) относительная частота при большом количестве наблюдений имеет тенденцию к устойчивости. Эта стабильность частот массовых реальных явлений представляет собой объективную закономерность и не зависит от воли и желания исследователей. Такие закономерности были замечены еще при проведении первых переписей населения; постепенно с ними встречались в вопросах страхового дела, демографии. Позже такие закономерности массовых явлений начинают осознаваться и в науке. По мере своего развития наука открывает все большее количество реальных явлений, имеющих стабильную частоту. Исследования по физической, биологической, социальной, лингвистической статистике обнаружили целый ряд явлений, которые имеют стабильную частоту. Для того чтобы определить вероятность в ее числовом выражении, нужны определенные статистические данные, то есть учет превращения определенных возможностей в действительность при определенных условиях [15, 188 – 219]. Таким образом, при статистической интерпретации вероятность принадлежит не отдельно изолированному событию, а всему классу событий, которые имеют стабильные частоты, отдельное же единичное явление или событие не может иметь частоту. При такой интерпретации теория вероятностей превращается в науку о количественных закономерностях массовых случайных явлений. Случайность не противопоставляется необходимости, а рассматривается как форма дополнения и проявления этой необходимости. Статистическая концепция вероятности обращает внимание на анализ общих характеристик массовых случайных событий. Исходя из этого она пытается определить некоторые признаки и характеристики индивидуального, случайного. Статистические закономерности отличаются от детерминированных тем, что определяют значение исследуемой величины не достоверным путем, а указывают лишь на ее вероятное распределение. Чем больше наблюдается случаев превращения определенных возможностей в действительность, тем больше степень вероятности охвата их статистической закономерностью [6, 208 – 209]. Вероятность может быть определена как степень близости возможности и действительности.

Если вероятность превращения возможности в действительность равна нулю, то возможность тождественна невозможности, а при вероятности, равной единице, возможность становится действительностью.

С момента своего становления естествознание, а именно классическая механика, изучало явления природы независимо от каких-либо представлений о системах. Материальный мир делится на отдельные объекты, которые существуют сами по себе, вне связи с окружающими объектами. Основные механические характеристики трактовались абсолютным образом, то есть масса рассматривалась как мера количества материи, пространственные признаки тела определяли его место, а временные характеристики – его длительность в «мире в целом». Считалось, что на свойства объектов не может влиять наличие взаимодействия между объектами.

Развиваясь, естествознание все определеннее обнаруживало недостаточность представлений об изолированных объектах для выражения структурной организации материи. Индивидуальные явления, объекты стали все больше рассматриваться как представители целого класса объектов, существование которых взаимообусловлено.

Так, химический элемент получает определенные характеристики путем задания его места в периодической системе, то есть на основе закономерностей системы и как элемент этой системы. В социологии личность можно охарактеризовать, исходя из ее роли в определенных структурных системах – семье, коллективе, определенной классовой прослойке, нации. Переход к познанию объекта как элемента материальных систем представляет собой более глубокое познание его внутренних свойств, его сущности. Строгие, опирающиеся на математические расчеты, представления о системах стали складываться вскоре после создания классической механики Ньютона. Эти представления формировались на базе исследования свойств твердых тел. На основе этих разработок возникли первоначальные представления о жестко детерминированных системах как классе наиболее простых материальных систем. Основным признаком жестко детерминированной системы является однозначный характер взаимосвязей между элементами. Жесткость структуры означает, что она единственным образом, однозначно характеризует поведение и функционирование каждого из элементов системы. Практически все современные искусственно созданные человеком машины и автоматы образуют подкласс жестко детерминированных систем. С основной особенностью таких систем тесно связана другая их особенность – равноценность, равнозначность связей в системе: все связи в такой системе рассматриваются как в равной мере необходимые. В случае, например, с механизмами это означает, что выход из строя какого-нибудь из элементов, ошибка при компоновке элементов может привести к искажению результатов.

Однако ограниченность схемы жестко детерминированных систем становится особенно очевидной, когда мы рассматриваем поведение биологических систем, и тем более экономических и социальных. Вместе с тем ограниченность таких схем осознается и современной физикой, которая успешно использует идеи вероятности и соответствующие методы исследования. Газы – первые материальные системы, при познании которых проявилась сила и действенность вероятностных идей и методов в естествознании. Язык, как явление социальное, имеет систему, элементы которой функционируют и развиваются, подчиняясь вероятностным законам.

Вероятность – это величина, характеризующая степень возможности определенного события, которое может как произойти, так и не произойти [19, 244]. Понятие вероятности является объективной характеристикой степени возможности появления определенного события или явления в определенных условиях, которые могут повторяться неограниченное количество раз. Вероятность понимают как меру перехода возможности в действительность.

Количественные характеристики единиц языка объективно существуют в языке и речи. Так, существует тесная связь между количеством фонем в системе фонем определенного языка и средней длиной морфемы: в абхазском языке насчитывается 81 фонема, корневая морфема, как правило, бывает однофонемной [3, 12]. В гавайском и других полинезийских языках, в которых количество фонем значительно меньше, чем в абхазском, морфема может состоять из четырех и больше фонем, зафиксирована даже двадцатифонемная корневая морфема.

Таким образом, обнаруживаются внутренние зависимости между качественными и количественными характеристиками языковой структуры. Морфемная структура языка, который насчитывает десять фонем, будет значительно отличаться от морфемной структуры языка с 50 и больше фонемами. Распределения фонем в словах языков с различным количеством фонем также будут неодинаковы. Очевидно, чем меньше фонем в языке, тем чаще каждая из них употребляется при образовании морфем, слов, то есть тем больше в системе языка имеется возможностей для ее реализации. Вероятностный характер системы языка проявляется на всех его уровнях.

В языке действует тенденция не оставлять готовые возможности неиспользованными. Мера реализации имеющихся возможностей носит вероятностный характер. Поскольку количественные характеристики объективно присущи элементам языковой системы, то становится очевидной необходимость применения статистического анализа при описании языка и речи. Если система языка представлена языковыми элементами, притом разных уровней, то уже группировка элементов в классы одного уровня при переходе к другому уровню предполагает неравномерную численность классов. Это наблюдается, например, при делении фонем на гласные и согласные, которые имеют различную количественную активность при образовании единиц высшего уровня.

Так, при установлении системы фонем в современном украинском языке В.И. Перебейнос использует их статистические характеристики [14]. Каждая из 46 фонем имеет свои количественные оценки при вхождении ее в одноморфемные словоформы, то есть при образовании единиц высшего уровня.

Если рассматривать наличие 46 фонем в системе фонем украинского языка как возможности данной системы, то, зная частоту употребления каждой из них при образовании морфем, модно определить меру реализации этих возможностей. Наиболее частотной при образовании одноморфемных словоформ является фонема а (абсолютная частота – 1818, что составляет 9,99% общего количества анализируемых употреблений).

На втором месте находится фонема р, абсолютная частота которой равна 1460, что составило 8,02% общего количества фонемо-употреблений, на третьем – фонема о (абсолютная частота – 1229, процентное содержание – 6,71) [14, 36 – 37]. Такие фонемы, как гʼ, жʼ, мʼ, фʼ, в анализируемом массиве фонем встречались по одному разу. Знание состава фонем, особенностей их сочетаний друг с другом, их статистических характеристик позволяют выделить в системе фонем украинского языка ядро и периферию. В ядро входят все гласные фонемы, твердые согласные, имеющие парные мягкие фонемы (напр., д – дʼ, т – тʼ, р – рʼ, л – лʼ и др.). Все эти фонемы часто употребляются в исконно украинских словах, которые входят в основной лексический фонд языка. К периферийной подсистеме относятся, например, фонемы бʼ, гʼ, жʼ, кʼ, фʼ, мʼ, пʼ и др. Эти фонемы имеют низкую частоту и встречаются только в словах, заимствованных из других языков (бюро, гюйс, моль, жюрi, пюре, фюрер и т.д.). Введение вероятностных характеристик в анализ системы фонем украинского языка в данном случае необходимо рассматривать не только как дополнительный, но и как необходимый прием.

Как известно, причиной развития языка являются разные противоречия, которые возможны в различных звеньях структуры языка, а следствием – вероятностный процесс, в котором из множества возможностей преобразования структуры языка, определяемых данной причиной, реализуется только одна [12, 312 – 313]. С этой точки зрения Т.П. Ломтев рассматривает процесс развития именного склонения в русском языке. Словоизменительные аффиксы интерпретируются им как дифференциальные признаки падежей. Например, местный падеж множественного числа в древнерусском языке имел следующие показатели: у основ на о- – ъхъ, у основ на jо- – -ихъ, у основ на а- – -ахъ, у основ на ъ- – -ъхъ, у основ на согласный и ь- – -ьхъ [12, 313].

Как видно из примеров, одна и та же единица внутрипадежного противопоставления в системе склонения имела множество признаков. Внутрипадежные противопоставления носили постоянный характер. Противоречие заключалось именно во множественности дифференциальных признаков одной единицы, которое можно было преодолеть за счет сокращения этого количества. В русском языке закрепилась форма на -ах (стол-ах, патрон-ах, книг-ах, землʼ-ах), в белорусском языке этот процесс продолжается: одни диалекты употребляют форму на -ах (у стаг-ах, ува мх-ах, у вяз-ах), другие диалекты – форму на -ох (у стаг-ох, ува мх-ох, у вяз-ох). Такая перестройка в системе словоизменения существительных произошла потому, что новые, более экономные средства смогли обеспечивать значение местного падежа. В преодолении противоречий осуществляется внутриструктурный процесс развития языка. Этот процесс имеет вероятностный характер; необходимость в истории языка пробивает себе дорогу через случайные явления.

В системе словоизменения существительных в современном украинском языке используется двадцать флексий: -а, -у, -е, -i, -и, -о, -iв, -овi, -евi, -ом, -ем, -оjу, -еjу, -ам, -ах, -о, -ами, -има, -ми, -еj. Каждая из названных флексий используется при словоизменении существительных не в одинаковой мере. Поскольку флективная парадигма существительного в украинском языке включает в себя тринадцать падежных форм [16, 25], из двадцати флексий можно было бы образовать большое количество различных парадигм (C¹³₂₀). На самом же деле в системе словоизменения существительных в современном украинском языке мы имеем 54 различных типа флективных парадигм, то есть язык использует не все потенциально возможные комбинации флексий, а лишь малую часть. Наименьшее количество (7) разных флексий имеют парадигмы таких существительных, как донесення, зведення, слоня, турча, почуття. Как показывает анализ флективных парадигм, в современном украинском языке существительные среднего рода используют минимум 7 разных флексий, максимум – 10 (например, флективная парадигма существительного страховище). Интересно отметить, что количество существительных, использующих по 7 разных флексий в одной парадигме, значительно больше количества существительных, которые могут иметь по 10 разных флексий в парадигмах, соответственно 1164 и 3.

Существительные женского рода могут использовать минимум 8, максимум 11 разных флексий при образовании флективной парадигмы. Минимум флексий используют такие существительные, как цитадель, повiсть (их всего 2494), а максимум – существительные типа губа (всего 3 слова). Мужской род использует минимум 9 и максимум 12 разных флексий. Очевидно, не все возможные комбинации по 13 флексий могут входить в число возможных флективных парадигм. Так, в украинском языке недопустимо сочетание флексий -оjу и -еjу или -ом и -ем, -ом и -оjу и т.д. в одной парадигме. Не возможна в украинском языке и парадигма флексий существительного, все формы которой выражались бы одинаково (напр., парадигма, состоящая из одной флексии). Использование одной флексии для образования всех падежных форм парадигмы свидетельствовало бы о том, что мы имеем дело не с флективным языком, каковым является украинский, а с языком иного типа.

Таким образом, в числе C¹³₂₀ находятся не только реально возможные, но и формально возможные парадигмы существительного. Реально возможная флективная парадигма существительного должна иметь реальные основания, то есть учитывать закономерности, накладываемые системой языка при построении парадигмы. При определенных условиях она необходимо должна реализоваться, превратиться в действительность – факт языка или речи.

Каждая из выделенных флексий используется неравномерно и родами существительных. Например, такие флексии, как -оjу, -еjу, могут быть показателями только женского рода; флексии -овi, -ом, -евi, -ем – показателями мужского и среднего рода. Интересно отметить частоту употребления флексий -овi, -евi существительными обоих родов: флексия -овi употребляется при образовании парадигм мужского рода 17.870 раз (дательный и предложный падежи), а среднего – только 42 раза; флексия -евi – соответственно 3.694 и 6 раз. Значит, вероятность использования флексий -овi и -евi существительными мужского рода значительно больше, чем среднего. Такие флексии, как -i, -у, -о, -и, -а, -ам, -ах, -ами, употребляются в парадигмах существительных всех родов.

Что касается числа, то флексии -о, -е, -у, -евi, -овi, -оjу, -еjу, -ом, -ем могут быть показателями только единственного числа, флексии -iв, -еj, -ами, -ах, -има, -ми – множественного, флексии -а, -о, -i, -и, -ам – единственного и множественного. Использование флексии -ам во множественном числе более вероятно, чем в единственном (абсолютная частота флексии -ам во множественном числе – 23.772, в единственном – 1.165). Только четыре парадигмы из 54 используют эту флексию в форме творительного падежа единственного числа – это существительные среднего рода типа подвiр″я, теля, почуття.

Флексии по-разному используются и при образовании падежных форм. Если флексии -оjу, -еjу, -ом, -ем могут образовывать форму только одного – творительного – падежа, то флексия -i, например, может быть показателем именительного, родительного, дательного, винительного, предложного падежей. Из двадцати флексий, входящих в систему словоизменения существительных в украинском языке, только флексии -оjу и -еjу могут однозначно разграничить род, число и падеж. Поскольку флексии неравномерно используются при образовании флективных парадигм, то различны и вероятности их употребления. Наибольшую вероятность имеет флексия -i (абсолютная частота 49.472), наименьшую – флексии -ми, -има (абсолютные частоты соответственно равны 5 и 4). Как видим, употребление той или иной флексии во флективных парадигмах существительных в украинском языке связано с закономерностями, налагаемыми системой языка.

Вероятностный характер рода, числа и падежа существительных как объективной данности делает рациональным и применение вероятностно-статистического моделирования этих понятий, одна из процедур которого может состоять в последовательной проверке флексий существительных на возможность их использования в определенном роде, числе, падеже.

Использование вероятностных закономерностей функционирования языковых единиц помогает А.Е. Супруну при построении вероятностной модели частей речи [17]. Взяв небольшой набор (всего 15) признаков, исследователь классифицирует ряд лексем по наличию или отсутствию у них анализируемых характеристик. Изучив статистические оценки самих признаков, автор выделяет такие совокупности признаков, которые с наибольшей вероятностью могут предсказать принадлежность данного слова к определенной части речи. В отличие от обычно применяемых классификационных признаков они не только указывают на вероятность принадлежности характеризуемого ими слова к данной части речи, но и определяют меру этой вероятности [17, 119]. Знание вероятностных критериев частей речи может пригодиться исследователю в дальнейшем, чтобы более экономно и точно относить анализируемое слово к той или иной части речи. Не обязательно проверять слово на наличие в нем всех классификационных грамматических признаков и сопоставлять его с другими словами-эталонами. Интересно отметить, в частности, что по коэффициенту ассоциации (0,88) слово тысяча ближе к слову стол, чем к словам три и пять (соответственно – 0,37 и 0,56). Следовательно, слово тысяча нужно относить скорее к существительным, чем к числительным. Вероятностное определение частей речи является отражением реально существующей вероятностной структуры языка как устройства, порождающего текст [17, 87].

В языке имеются такие случаи, когда в пределах нормы существуют два (и более) средства выражения одного и того же содержания, что ведет к появлению вариантности. В украинском языке сюда можно отнести, например: варианты падежных окончаний – (на) коневi – (на) конi (пред. пад., ед.ч.); товаришевi – товарищу (дат. пад., ед.ч.); варианты родовых форм – пелюсток (муж. род) – пелюстка (жен. род); варианты личных форм глагола мерзнув – мерз (прош. вр.), хотять – хочуть (наст. вр., 3 л. мн.ч.); фонетические варианты: iти – йти, внук – онук, цей – сей, вчитель – учитель, вогонь – огонь, в – у – во – увi – вi – ввi – ув. Сосуществование вариантов является внешним показателем процессов развития языка, которые беспрерывно создают дублетные формы, меняют соотношения правильного и неправильного в речи. Поэтому работы по изучению вариантных средств выражения, заложенных в системе языка, помогают глубже уяснить основные процессы его развития. Изучение проблемы вариантности, связано с уточнением и рекомендацией одного из вариантов в качестве литературной нормы [1; 4; 8; 10]. Если оценивать варианты, то они представляют собой случайные и несовместимые события: использование одного из вариантов одновременно означает неиспользование в данном конкретном случае другого или других. Так, когда речь идет о фонетической реализации одного и того же слова (напр., предлога з, зi, iз), изменение его звукового состава, очевидно, обусловлено фонетическими нормами современного украинского языка, которые регулируют выбор того или иного варианта в зависимости от его фонетического окружения. Поскольку украинский язык является флективным языком, а его флексии в своем большинстве заканчиваются гласными, то естественно предположить, что вариант ж частицы же / ж более употребителен. Действительно, его частота в пять раз больше, чем частота варианта же [10, 291 – 299].

В ряде вопросов лингвистики, связанных со всевозможными процессами передачи, хранения и переработки информации, оказывается целесообразным подход к языку как коду с вероятностными ограничениями [5; 18]. С точки зрения теории информации ценность вероятностного подхода к языку заключается в том, что передача информации – основная функция языка. Язык является неравномерным кодом, поскольку элементами его служат фонемы, которые неравномерно используются при образовании единиц высшего уровня – морфем. Морфемы, в свою очередь, образуют множество знаков языкового кода – слова, а в множество объектов кодирования входят обозначаемые словами предметы, понятия, представления [18, 128]. Известно, что длина слова в русском языке колеблется от одной до двадцати фонем, а поэтому максимальное число кодовых комбинаций, которое можно получить из фонем, практически бесконечно велико. В действительности для образования слов русского языка, как и любого другого, используется незначительная часть всех потенциально возможных комбинаций фонем, то есть комбинационная возможность фонем используется языком неэкономно. Язык отличается, таким образом, большой избыточностью. Методы кодирования речи для линий связи определенного типа могут быть разнообразными. Естественно, что необходимо искать такие коды, которые позволили бы передавать за единицу времени максимум информации. Самый старый из распространенных телеграфных кодов – код (азбука) Морзе – учитывает статистические закономерности языка: более частые буквы имеют в нем более короткие обозначения, чем менее частые.

Синхронно растущие потребности в обмене информацией вызывают стремление к экономному использованию средств языка – кода. О необходимости приспосабливать грамматические навыки к изменяющимся потребностям общества О. Есперсен писал:

Возможно, что язык изменяется и развивается в сторону логического совершенства. Представление о логически идеальном языке основывается на тесной связи между количеством информации и правилами кодирования. Совершенствование кодовых свойств языка предполагает направление к расширению информативной емкости сообщения за счет сокращения элементов с нулевой или минимальной информативностью. Этот процесс разрешения антиномии кода и текста не должен вести к удлинению текста вслед за укорочением кода, поскольку исключаемый знак является синонимом другого знака [8, 173 – 188]. Именно с этим связана проблема грамматических вариантов. Полностью синонимичные грамматические варианты становятся дублетными формами, которые конкурируют между собой.

На определенном этапе развития русского языка стали использоваться две формы для выражения одного и того же грамматического значения (тв., ед., жен. род – рукой и рукою). Вытеснение одного из них привело бы к сокращению кода. В данном случае экономия происходит не только на уровне морфологического знака, но и на уровне элементов этого знака: вытесненным оказывается вариант рукою, который на слог длиннее. Применяя вероятностные характеристики, Л.П. Кетлинская доказывает, что 98% анализируемых существительных употребляются с окончаниями -ой / -ей. Доля нередуцированной флексии среди существительных очень мала, поэтому в качестве литературной нормы следует признать формы с -ой / -ей [8, 173 – 188].

Применяя вероятностно-статистический анализ, Л.К. Граудина доказывает принципиальную возможность определения абсолютного времени сдвигов в грамматической системе литературного языка в рамках относительно краткой диахронии в пределах пятидесяти – ста лет [4, 148]. В работе показана динамика роста нулевой флексии в родительном падеже множественного числа у существительных в научно-технических текстах за период с 1881 по 1920 гг. Ныне действующая литературная норма сложилась к 20-м годам. Во избежание разнобоя в родительном падеже множественного числа рекомендуется форма с нулевой флексией (типа бит, рентген, микрон) [4, 155].

В монографии «Язык и статистика» Б.Н. Головин указывает на то, что языковые стили – это основные типы функционирования структуры языка. Они обслуживают разные стороны жизни и деятельности общества и отличаются друг от друга прежде всего вероятностными характеристиками одних и тех же элементов языковой структуры [3, 13 – 14]. В связи с этим интересен вопрос о функционировании категорий рода, числа и падежа существительных в разных стилях русского языка. Нами были исследованы тексты реферативных журналов по кибернетике общим объемом в 40 тыс. словоупотреблений. Анализ показывает, что на тысячу словоформ приходится в среднем от 490 до 560 существительных. Это является еще одним свидетельством ценного характера научно-технического стиля. Аналогичные результаты были получены С.И. Кауфманом на материале технических текстов в американской литературе [9, 103 – 108]. В анализированном нами массиве существительных женского рода встречается приблизительно столько же, сколько мужского и среднего, вместе взятых (253 – женского рода, 278 – мужского и среднего), то есть вероятность употребления существительных женского рода выше, чем мужского или среднего (соответственно женского – 0,48, мужского – 0,31, среднего – 0,21). В исследуемых текстах существительные в единственном числе встречаются вдвое чаще, чем во множественном. Что касается функционирования падежей, то наши данные почти совпадают с исследованиями В.А. Никонова, описанными в статье «Статистика падежей русского языка» [13]. По его подсчетам, на долю родительного падежа приходится от 36 до 46% общего количества словоформ. Второе место занимает именительный падеж – от 20 до 25%, остальные четыре падежа, вместе взятые, – 35 – 40%, то есть меньше, чем один родительный падеж. По нашим данным, на долю родительного падежа приходится 50% (286 из 530 существительных), именительного – 25% (140 употреблений), остальные четыре падежа составляют всего 25% общего количества словоформ. Таким образом, активность родительного падежа в научно-техническом стиле совершенно очевидна. Из имеющихся возможностей системы языка каждый стиль выбирает те средства, которые наиболее полно и экономно могут передать содержание высказывания.

Введение теории вероятности в лингвистику вносит в нее элемент необходимой точности и строгости, снабжает нас более экономным и простым инструментом анализа. Вероятность является тем понятием науки, которое позволяет объяснять на строгой математической основе два основных направления исследования системы – направление, идущее от свойств системы в целом к свойствам ее элементов, с направлением, идущим от свойств элементов к общим свойствам системы. Поэтому концепция вероятности не является инструментом какой-либо узкой научной дисциплины, а представляет собой фундаментальную концепцию, на которой базируется любое знание действительности и интерпретация которой определяет формулирование любой теории знания [20, 11].

1. Актуальные проблемы культуры речи. – М.: Наука, 1970. – 406 с.

2. Бернулли Я. Arc Conjectandi. Перев. Я.В. Успенского. – Спб.: 1918, ч. 4. Цит. по [15].

3. Головин Б.Н. Язык и статистика. – М.: Просвещение, 1971. – 191 с.

4. Граудина Л.К. Статистический критерий грамматической нормы. – В кн.: Языковая норма и статистика. М.: Наука, 1977, с. 135 – 173.

5. Григорьев В.И. О коде и языке. – Вопр. языкознания, 1959, № 6, с. 128 – 136.

6. Диалектический материализм. – М.: Наука, 1960. – 471 с.

7. Есперсен О. Философия грамматики. – М.: Наука, 1958. – 404 с.

8. Катлинская Л.П. Принцип экономии и грамматические варианты. – В кн.: Языковая норма и статистика. М.: Наука, 1977, с. 173 – 188.

9. Кауфман С.И. Об именном характере технического стиля. – Вопр. языкознания, 1961, № 5, с. 103 – 108.

10. Комарова Л.И. Фонетические варианты служебных слов в современной украинской художественной прозе. – В кн.: Вопросы статистической стилистики. К.: Наук. думка, 1974, с. 291 – 299.

11. Лаплас П. Опыт философии теории вероятностей. – М.: Наука, 1908.

12. Ломтев Т.П. Общее и русское языкознание. – М.: Наука. 1976. – 381 с.

13. Никонов В.А. Статистика падежей русского языка. – В кн.: Машинный перевод и прикладная лингвистика. М.: 1959, вып. 3 (10).

14. Перебийнiс В.С. Кiлькiснi та якiснi характеристики системи фонем сучасноi украiнськоi лiтературноi мови. – К.: Наук. думка, 1970. – 270 с.

15. Рузавин Г.И. Вероятность и детерминизм. – В кн.: Философия в современном мире. М.: Наука, 1974. – 479 с.

16. Структурная грамматика современного украинского литературного языка. – К.: Наук. думка, 1972. – 99 с.

17. Супрун А.Е. Части речи в русском языке. – М.: Просвещение, 1971. – 135 с.

18. Топоров В.Н. О введении вероятности в языкознание. – Вопр. языкознания, 1959, № 6, с. 28 – 35.

19. Философская энциклопедия. – М.: Сов. энциклопедия, 1960. – T. 1. 504 с.

20. Reichenbach Н. The Theory of Probality. Berkly – Los Angeles, 1949.

21. Venn J. The Logic of Chance. London – New York, 1892.

Необходимость изучения категорий возможности и действительности применительно к различным аспектам теоретических и прикладных наук очевидна, поскольку каждая научная дисциплина на определенном этапе своего развития стремится к обобщению и универсализации составляющих ее знаний. Основой для такого рода обобщений являются категории диалектики, в том числе и категории возможности и действительности, отражающие универсальные связи и отношения явлений (предметов), процесс их изменения, развития.

Как известно, из ничего не может возникнуть нечто – новое потому и возникает, что оно уже имеется в старом в виде возможности, потенциально содержится в нем. Бытие нового в его потенциальном состоянии и есть возможность. Одновременно каждое явление находится в постоянном изменении и развитии и в этом смысле заключает в себе возможность перехода в новое качество, в новую действительность.

Под действительностью в широком смысле слова имеют в виду все актуально существующее – и в зародышевом, и в зрелом, и в увядающем состоянии. Мы же будем понимать действительность более узко – как реализованную возможность, нечто уже возникшее из потенциального состояния.

Возможность всегда скрыта в явлениях и существует лишь как тенденция (направление) их развития. Если действительность имеет внешнее проявление, то возможность, до ее превращения в действительность, способностью внешнего проявления не обладает. Эволюционируя, явления изменяются, старая действительность переходит в новую. Закон превращения возможности в действительность отражает факт непрерывной подготовки появления нового в процессе развития.

Что же подразумевается под превращением возможности в действительность?

Пусть имеется некоторое явление A, которое при фиксированном комплексе условий может превратиться в одно из явлений B₁ … B_n, называемых исходами события, состоящего в изменении события A. Здесь под «явлениями» мы понимаем всякую относительно самостоятельную систему свойств. Тогда реализация одного из исходов B₁ … B_n есть осуществление одной из возможностей явления A, одной из тенденций, направлений его развития.

Необходимо заметить, что понятие «развитие» применимо как по отношению к субстанциональным саморазвивающимся системам, так и по отношению к системам, которые не являются субстанциональными. Это означает, что все системы так или иначе включены в процесс развития. Одни из них, а именно первые, развиваются самостоятельно (например, человеческое общество), другие – в зависимости от саморазвивающихся систем, выступая в качестве их продукта (язык человеческого общества).

Основой для превращения возможности в действительность, то есть для развития любой системы, как саморазвивающейся, так и несаморазвивающейся, являются два фактора: во-первых, действие определенных законов, во-вторых, наличие определенных условий. Действие закона составляет как бы основание для существования и реализации возможности, тогда как наличие всех необходимых условий обеспечивает превращение ее в действительность. Оба эти фактора имеют решающее значение, и нельзя приписывать исключительно роль одному из них в ущерб другому [3, 32, 42 – 44].

В настоящем разделе динамика превращения возможности в действительность будет рассматриваться на материале фонологии, и поэтому необходимо сразу уточнить аспект этого рассмотрения.

Переход возможности в действительность в фонологии можно исследовать как в плане синхронии, так и в плане диахронии. В первом случае предполагается существенно отличный подход к анализу языкового материала, по сравнению со вторым.

Если исследование проводится в плане синхронии, делается моментальный, синхронный срез на диахронической оси, и для этого среза устанавливается фонологическая система. Такая фонологическая система заключает в себе возможности двух типов – возможности, существующие в самой системе, и возможности появления элементов этой системы в тексте (то есть в бесконечном множестве произносимых фраз). Реализация возможности этих двух типов представляет собой возникновение новой действительности в рассматриваемом синхроническом срезе, что определяет характер системы и способ ее функционирования.

Рассмотрим соотношение возможного и действительного на материале системы фонем современного украинского языка [5, 51 – 56]. Известно, что фонемы можно описать в терминах дифференциальных признаков, система которых представляет совокупность возможностей организации системы фонем некоторого языка и может быть отображена в геометрической (или какой-либо иной) модели.

Отношения согласных по признакам твердость – мягкость, звонкость – глухость изображаются в виде квадратов так, чтобы согласные такого квадрата различались только по этим признакам (все другие признаки общие).

Получаются четыре полных квадрата, демонстрирующих полную реализацию возможностей, заложенных в системе (все четыре возможности осуществлены) (рис. 8):

В двух квадратах отсутствует один мягкий (рис. 9):

В семи квадратах отсутствуют противопоставления звонкость – глухость (рис. 10):

В одном нет соответствующих мягких (рис. 11):

В двух квадратах имеется только один элемент (рис. 12):

Приведенные квадраты показывают нереализованные возможности в системе. Их можно разделить на три группы (по степени реализации возможности):

а) реализованы три из четырех;

б) реализованы две из четырех;

в) реализована лишь одна из четырех возможностей, имеющихся в системе.

Затем квадраты объединяются в параллелограмм таким образом, чтобы расположение их слева направо отражало движение от губо-губных к гортанному.

Результатом этой процедуры является объемная модель, которая позволяет сделать некоторые выводы относительно неиспользованных возможностей в системе согласных фонем украинского языка. С помощью объемной модели можно выявить соотношения между теоретически возможными противопоставлениям признаков фонем (в данном случае твердости – мягкости и звонкости – глухости) и противопоставлениями, наблюдающимся в действительности.

В полученном параллелограмме 12 квадратов[19], и если бы все они были заполнены, то есть если бы язык использовал все возможные противопоставления, то каждая грань параллелограмма охватывала бы 24 фонемы, а общее число согласных было бы равно 48 [5, 55]. Однако, как можно видеть, из 24 теоретически возможных для звонких в системе наблюдается 17, для глухих – 15, для твердых – 18 и для мягких 14 фонем.

Приведенные факты позволяют говорить о реализации возможностей, существующих в самой системе согласных фонем современного украинского языка, и отсюда о характере этой системы.

Обратимся теперь к реализации возможностей системы в тексте.

Возможности появления в тексте и реальная употребительность той или иной фонемы может определяться ее частотой [5, 40]. Теоретически все фонемы имеют одинаковую вероятность употребления в речи, но в действительности одни встречаются реже, другие – чаще. Так, среди гласных фонем[20] современного украинского литературного языка наибольшей частотой характеризуется фонема а. Ее средняя частота для совокупности текстов различных функциональных стилей (драма, проза, поэзия, общественно-политическая и научно-техническая литература) на 1.000 фонемоупотреблений составляет 86,92 ± 1,06. За ней следует о – средняя частота 78,53 ± 1,03, затем i, и, е со средними частотами соответственно 53,16 ± 0,86; 50,98 ± 0,89 и 46,12 ± 0,79. Наименее употребительной является фонема у с частотой 36,84 ± 0,67.

Таким образом, и в построении системы, и в ее функционировании используются не все возможности; те же из них, которые реализовались, имеют различную вероятность появления в тексте.

Нужно отметить, что исследования в плане синхронии очень важны как сами по себе, поскольку позволяют глубже проникнуть в сущность исследуемого явления, так и потому, что они помогают выявить тенденции (направления) развития рассматриваемых явлений. Для того чтобы проследить некоторое явление в процессе развития на данном промежутке времени, требуется сделать несколько синхронических срезов через определенные временные интервалы и провести сравнение между этими срезами. Каждый срез представляет собой реально существующую систему явлений, заключающую кроме возможностей, реализующихся в этом же срезе (возможности с точки зрения синхронии), также и возможности, реализующиеся с той или иной вероятностью в последующих срезах (возможности с точки зрения диахронии). Эти последние бывают двух типов:

а) возможность исчезновения одних и появления других элементов системы, а также изменения отношений между существующими элементами и

б) возможность элементов системы употребляться в речи с теми или иными акустическими отклонениями от существующей в каждом данном срезе нормы, и кроме того, возможность закрепления этих отклонений в последующих срезах, а через речь – и в системах этих срезов.

Таким образом, определяя этапы последовательных изменений некоторого явления, существенные тенденции (направления) его развития, можно проследить эволюцию этого явления.

В дальнейшем эволюция языка на фонемном уровне будет рассматриваться с точки зрения диахронии.

Существенный вклад в диахроническое исследование фонологии внес А. Мартине, создав теорию экономии речевой деятельности [4, 65, 130].

В понимании принципа экономии выделяются два аспекта: стремление носителей определенного языка избежать лишней нагрузки на речевые органы при произнесении звуков; собственно принцип экономии, то есть стремление носителей языка свести к минимуму свою умственную и физическую деятельность, необходимую для эффективного разграничения тех или иных языковых явлений в процессе речевой коммуникации.

Для каждого произвольно взятого синхронического среза некоторого языка можно установить систему фонем. Эту систему А. Мартине предлагает условно изобразить в виде таблицы, имеющей определенное количество строк и рядов, где для каждой фонемы есть своя клетка (такая таблица представляет собой модель системы фонем рассматриваемого языка). Фонемы располагаются в этой таблице неравномерно: наряду с занятыми клетками, способными освобождаться, существуют области пустых, незаполненных клеток, имеющих тенденцию со временем заполняться.

Подобная модель системы фонем очень динамична: количество фонем в ней не строго постоянно, а отношения между ними – неизменны. Как упоминалось выше, одни фонемы появляются, другие – исчезают, третьи – перемещаются относительно друг друга и клеток модели, освобождая при этом занятые клетки и занимая пустые.

В диахронии соотношение возможности и действительности имеет свою специфику. Так, когда исследуется определенная система фонем в синхронии, мы можем сразу же установить, какие из возможностей превратились в действительность в данном срезе, а какие остались нереализованными. При диахроническом подходе необходимо обращение к системам последующих срезов, поскольку только сопоставление этих систем помогает однозначно установить, какие из возможностей в предыдущих срезах были реализованы в процессе эволюции системы, а какие – нет.

Определяющее влияние на формирование языка оказывает речевая практика в ее потребности. Так, в процессе речевого общения коллектив говорящих сочетает стремление к экономии в деятельности органов речи с сохранением языковых явлений, полезных с точки зрения коммуникации, даже в том случае, если последние не экономят деятельность речевых органов. Таким образом, ведущим из упомянутых выше двух аспектов понимания принципа экономии оказывается второй.

Изменения, постепенно накапливаясь в речи, впоследствии закрепляются в языке, при условии, конечно, что такие изменения не противоречат законам эволюции языка, происходят в соответствии с ними и являются желательными с точки зрения потребностей коммуникации. В процессе развития языка формируются последовательные этапы звуковых изменений и обусловливающих их причин, при этом последующий этап приходит на смену предыдущему и замещает его.

Какие же законы определяют языковое развитие вообще и на фонемном уровне в частности?

Многие исследователи (Б. де Куртенэ, Ф. де Соссюр, А. Мартине, Е.Д. Поливанов, Б.А. Серебренников) видят такой закон в стремлении коллектива говорящих к экономии усилий в процессе языкового общения и считают движущей силой языковой эволюции противоречие между присущими человеку потребностями общения, требующими от него затрат энергии и дополнительного внимания, необходимых для эффективности процесса коммуникации, с одной стороны, и его стремлением минимизировать свою умственную и физическую деятельность – с другой.

Столкновение различных тенденций эволюции, возникающие между ними противоречия и оказываются двигателями внутренних изменений языка, в частности изменений в области его фонетической и фонологической систем.

Рассмотрим, например, систему гласных русского языка и те изменения, которые привели ее к современному состоянию [8, 112 – 117].

На позднем этапе существования индоевропейской языковой общности в состав системы гласных праславянского языка входило десять гласных: ā, а, ō, о, ū, и, ē, ī, i и ряд дифтонгов. Десять гласных различались по четырем дифференциальным признакам: долготе, переднести, закрытости и лабиальности. При помощи этих признаков можно было различить 16 фонем. С другой стороны, эти дифференциальные признаки были неодинаковы по нагрузке – трех признаков было бы вполне достаточно для различения восьми фонем. Если бы был утрачен признак долготы, то попарно бы совпали все фонемы, из десяти получилось бы пять. Устранение признака закрытости привело бы к тому, что количество фонем сократилось бы на четыре, совпали бы е с i и о с и – две долгих и две коротких. Сокращение признаков переднести или лабильности в каждом случае привело бы к устранению из перечня двух фонем. Система стала бы весьма экономной (три признака описывали бы восемь фонем).

Однако признак переднести – непереднести в праславянском языке, видимо, начинал играть существенную роль (в связи с возникшей тенденцией к максимальной консолидации слога). Признак же лабиальности такой роли не играл. Очевидно, поэтому при становлении праславянского вокализма произошла делабиализация системы гласных: индоевропейское ū превратилось в ы; и дало ь; а и о совпали, причем на месте кратких а и о в славянских языках выступает о, а на месте долгих – а. Восемь элементов системы стали различаться по трем признакам (долгота, переднесть, закрытость).

Стройная восьмичленная трехпризнаковая система продержалась в праславянском языке недолго. Стремление к восходящей звучности в слоге вело к тому, что дифтонги превращались в монофтонги. Так, дифтонги (аi), (оi) перед согласным и в конце слова под восходящей интонацией изменились в ѣ под нисходящей – в и; дифтонг (еi) – перешел в и, дифтонги же (ои), (аи) и дифтонг (еи) превратились в у. Результатом монофтонгизации дифтонгов с губным исходом оказались губные гласные, совпавшие в скором времени в одном губном гласной у. С этим гласным в систему дифференциальных признаков праславянского языка вернулся признак лабиальности. Девять фонем стали различаться четырьмя дифференциальными признаками, что едва ли экономно и не очень стройно. В дальнейшем на некоторое время в систему славянского вокализма вместе с носовыми гласными, возникшими в результате той же тенденции к восходящей звучности слога, вошел еще пятый признак: назальность. Такая пятипризнаковая система вокализма оказалась громоздкой и не удержалась ни в одном славянском языке. Русский язык пришел вновь к трем признакам – переднести, закрытости, лабиальности, которыми характеризуются 5 русских гласных: а, о, у, э, и. Из первоначальных признаков оказался устраненным признак долготы, расшатанный переходом от музыкального к силовому ударению, при котором ударные слоги становятся более долгими, чем безударные.

Так, стремление к стройности и экономности дифференциальных признаков в системе русского вокализма пришло в противоречие с тенденцией к консолидации слога, определившей и ряд других существенных изменений в фонетической и фонологической системе праславянского языка.

Таким образом, можно утверждать, что причиной описанных изменений оказывается, прежде всего, борьба между тенденциями, направлениями развития в процессе эволюции различных подсистем звуковой системы языка, которые, в свою очередь, являются результатом осуществления тех или иных возможностей в системе, таких, как возможности появления новых элементов системы и исчезновения старых (например, появление назализованных гласных в старославянском языке и их исчезновение в древнерусском) или возможности качественного изменения существующих элементов (делабиализация в славянском языке гласных праславянского языка).

Обнаружение соотношения реализованного и потенциального в словообразовании связывается преимущественно с осмыслением фактов появления новых слов. Одни ученые исследуют его путем определения отношений между словами реальными, существующими в языке как готовые лексические единицы, и словами, которые могут быть образованы по словообразовательным моделям языка в речи. Такое толкование потенциальных слов у Г.О. Винокура, В.Н. Хохлачевой, Е.А. Земской, Н.И. Фельдман [5, 15; 20, 167; 7, 227 – 240; 18, 66]. По мнению А.И. Смирницкого, потенциальные слова – это и слова, которые могут быть образованы, и слова, которые существуют в речи, но еще не вошли в язык [14, 13, 17 – 18]. Этой концепции придерживается также Эр. Ханпира [19, 154].

Существует, однако, и другой путь поиска реализованного и потенциального в словообразовании, при котором используется математическая модель как основной метод изучения языкового материала. Любая лингвистическая модель указывает на те или иные возможности, она предусматривает что-то обязательное, некоторые запреты [22, 35]. Применение такой модели к исследованию словообразовательной системы языка помогает осветить вопрос о сосуществовании в ней слов реальных и потенциальных. Следуя принятой традиции, будем различать в дальнейшем изложении термины потенциальные и реальные слова при исследовании словообразовательной системы языка и ее обнаружения в речи. При описании словообразования, изучаемого с помощью математических моделей, употребляем термины осуществленные и возможные слова.

Последние (возможные единицу) подразделяются на неосуществленные, то есть такие, которые не осуществлены, не реализованы в речи под влиянием некоторых условий, и неосуществимые слова, то есть такие, которые под действием определенных языковых закономерностей не могут появиться в языке. Остановимся кратко на изложении основных результатов определения реального и потенциального в словообразовании в пределах обоих подходов.

При обнаружении реальных и потенциальных слов в аспекте соотношения языка – речи внимание лингвиста сосредоточено на формулировании четких правил использования инвентаря языковых единиц и тех ограничений, которые определяют, например, возможность соединения деривационных морфем с производящей основой. Только знание закономерностей сочетания морфем в пределах производного слова помогает ответить на вопрос, какие слова могут появиться в языке, то есть возможны в нем, каким из них будет отдано предпочтение, какие слова не могут появиться в языке в силу тех запретов и ограничений, которые накладывает язык на сочетаемость словообразовательных основ и аффиксов. Сошлемся в данном случае на результаты работы и примеры Е.А. Земской, которая формулирует пять видов ограничений, определяющих сочетаемость морфем в составе производного слова:

1) семантические;

2) формальные;

3) стилистические;

4) лексические;

5) словообразовательные [7, 194 – 207].

Семантические ограничения в сочетаемости морфем чаще всего относятся к сочетанию основ той или иной части речи и аффиксов. Так, суффиксы -оват-, -ущ-, -енн-, -оньк- обозначают степень проявления признака и могут сочетаться только с основами прилагательных (буроватый, большущий, большенный, плохонький). Эти слова засвидетельствованы словарями современного русского языка и существуют в нем. Такие слова, как ясноватый, фиолетоватый, интеллектуаловатый, низенный, маленный отсутствуют в словарях. Одни из них могут появиться в речи, с увеличением частотности их употребления в ней они могут войти в состав словаря, поскольку соответствуют правилам сочетания основ и аффиксов в языке. Это можно сказать, например, о слове ясноватый. В русском языке практически от всех основ качественных прилагательных можно образовать слова с суффиксом -оват-. Другие слова типа интеллектуаловатый не могут появиться в языке, потому что суффикс -оват-, как правило, не присоединяется к основам прилагательных, обозначающих достоинства, совершенства, скорее всего он сочетается с основами прилагательных, передающих значение недостатка, изъяна и т.п. (например, глуповатый). Слова низенный, маленный не реализуются в языке в силу семантической закономерности, в соответствии с которой значения полноты, чрезмерности признака, окрашенные оттенком грубоватости, не могут проявляться у прилагательных, передающих признаки слабые, неполные (ср. высоченный, широченный, толстенный и низенный, узенный, худенный).

Формальные ограничения в сочетании морфем объясняются морфонологическими правилами. Так, суффикс -ость- присоединяется к прилагательным с безударной флексией. Сам он всегда безударен, а присоединение его к прилагательным, у которых ударение падает на флексию, влечет изменение места ударения в производном слове. Русский язык избегает такого переноса ударения, поэтому образование существительных с суффиксом -ость- от прилагательных деловóй, озорнóй, сквознóй, типовóй представляет собой нереализованную возможность на фоне таких пар, как цветнóй – цвéтность, слоговóй – слогóвость.

Стилистические ограничения в сочетании морфем обусловлены стилистической несовместимостью морфем. Например, суффиксы -ущ (ий), -енн (ый), передающие значение большой степени проявления признака, тяготеют к основам прилагательных просторечного или разговорного характера (вреднющй, жирнющий, толстенный) и всячески избегают прилагательных книжного языка. Трудно представить осуществление таких слов в языке, как сознательнющий или активенный, в то же время нельзя отрицать возможность появления слов типа прямущий, седющий.

Лексические ограничения предусматривают расхождение между возможностями данного словообразовательного типа и лексическими нормами, регулирующими его реализацию, занятость данного «семантического места», омонимичное совпадение слов и т.д. Некоторые производные слова не могут появиться в языке потому, что в нем уже существует слово с омонимичным значением. Так, в русском языке отсутствует соотносительность некоторых существительных женского и мужского пола. Сравним регулярные пары дóяр – доярка, солист – солистка и пары без корреляции рода пилот – пилотка, матрос – матроска, штукатур – штукатурка, электрик – электричка, овчар – овчарка. Существительные женского рода с суффиксом -к (а) – имена деятельниц – не могли в этом случае образоваться от существительных мужского рода со значением «имя деятеля», так как их место уже занято существительными с этим суффиксом, но с другими значениями: со значением «разновидность одежды», «название действия или используемого во время действия материала», «машина», «вид собак».

Некоторые основы не могут выступать в качестве производящих под влиянием словообразовательных ограничений. Так, от прилагательных с суффиксами -оньк (ий), -охоньк (ий), -оват (ый), -ущ (ий) не образуются другие производные. Такие слова, как желтоватость, желтователь и другие подобные, возможны в языке, но не реализованы в нем.

Е.А. Земская называет слова, имеющиеся в языке в потенции, потенциальными, то есть такими, которые

Среди таких слов встречаются существительные с префиксом анти- (ацтидетектив, антиоригинальность, антироман), глаголы с префиксами до- (дооборудоваться, доподшить), от- (отцарствовать, отплакать), прилагательные с префиксами при-, над-, на-, после- (приречной, надмерзлотный, послерассветный, наспинный). Они, как правило, обусловлены высокой системной продуктивностью словообразовательных типов. Некоторые новые слова появляются в речи вопреки законам действия словообразовательных типов, поэтому понятны они только в контексте, а необычность и новизна их ощущается носителями языка. Такие слова называются окказиональными (разбукетиться, колхозиться, сиренинка, цветь, водь, морозь, стынь, седота, поэтодром, змеедром). Сопоставляя потенциальные и окказиональные слова, Е.А. Земская отмечает, что слова обоих типов

Из приведенных определений потенциальных и окказиональных слов следует, что различие между ними основывается на разграничении возможностей, реальных для потенциальных и абстрактных для окказиональных слов. Словообразование представляет такую область языка, в которой абстрактные и реальные возможности тесно связаны между собой и переходят друг в друга. Особенно четко видны эти переходы при историческом изучении словообразовательных процессов. Так, если обратиться к анализу функционирования суффикса -щик в русском языке, то можно увидеть, как наличие или отсутствие некоторых необходимых условий влияло на реализацию тех или иных значений у производных с этим суффиксом. По свидетельству исследователей, суффикс -щик зафиксирован письменно в XIII в. [21, 131]. Он сформировался на почве восточнославянских языков и употреблялся сначала в письменно-книжном языке, затем расширил сферу своего употребления. К началу XIX в. имена с суффиксом -щик были объединены в три группы на основании следующих значений:

1) терминированные обозначения лиц по роду занятий или профессий (загонщик, наборщик);

2) по принадлежности лица к какой-либо социальной группе (заемщик, неплательщик);

3) по действию или способности лица к действию (обманщик, спорщик) [21, 131 – 137].

Реализация трех перечисленных значений у суффикса -щик зависела от многих условий. Так, слова первой группы могут соотноситься только с теми глаголами, которые называют профессиональное действие, или с некоторыми специализированными значениями многозначных глаголов (набойщик, носильщик). Это условие чаще всего и осуществляется при образовании существительных с суффиксом -щик, поэтому словообразовательная активность имен первой группы увеличивается. Количество их в современном русском литературном языке возрастает (бурильщик, зарубщик, отбойщик, прослойщик, разборщик). Если глаголы обозначают абстрактное действие, относящееся к психической или интеллектуальной деятельности, то от них существительные с суффиксом -щик не образуются. К основам таких глаголов присоединяется суффикс -тель (преподаватель, учитель). Потенциально пополнение третьей группы новыми существительными также возможно в языке, как и увеличение первой или второй. Однако эта возможность в современном языке остается абстрактной, для превращения ее в реальную возможность отсутствуют необходимые условия. Словообразование существительных третьей группы типа выдумщик, спорщик от середины XIX в. по направлению к современности сокращается. Такие слова образуют в современном русском литературном языке замкнутую лексическую группу эмоционально-оценочных обозначений лица.

Синхронное изучение словообразовательной системы языка также позволяет обнаружить превращение возможного в действительное, преобразование абстрактной (выражающей отсутствие в действительности каких-либо условий, порождающих некоторое явление) в реальную возможность (содержащую наличие необходимых условий, при которых она реализуется).

Такие данные о соотношении потенций и реализаций в системе словообразования получены при изучении сочетаемости единиц морфемного уровня сквозь призму вхождения морфемы в те или иные словообразовательные типы, которые избираются для анализа не произвольно, а в пределах одной словообразовательной категории.

Подобное исследование позволяет рассматривать сочетаемость с точки зрения возможностей объединения в одном словообразовательном типе морфем определенной семантики. Первоначальным условием данного анализа является объединение словообразовательных типов по одинаковому мотивирующему слову. Тождество опорного, мотивирующего слова определяется по заданным семантическим признакам. Так, анализу подвергают словообразовательные типы, которые построены на основе соотношения мотивирующего слова (глагола, далее V) и словообразовательного аффикса, обозначающего имя деятеля: V-щик, V-тор, V-тель, V-ант (формовщик, декоратор, читатель, оккупант) [12, 31 – 76]. Следовательно, объединенные типы, имеющие общую семантику аффикса, будут отличаться семантическими признаками мотивирующего слова V. Такое объединение словообразовательных типов принято называть конфигурацией [8].

Для характеристики семантики опорного глагола выделены следующие значения:

1) грамматические: вид глагола – совершенный // несовершенный;

2) лексические: отвлеченное – конкретное действие;

3) стилистические: терминологическое – нетерминологическое; разговорное – книжное и т.д.

Таким образом, валентные свойства опорного слова толкуются как способность его выступать в определенном окружении, в данном случае – в окружении аффиксов, передающих словообразовательное значение «деятель». В результате такого исследования становится реальным изучение валентностей словообразовательных основ и аффиксов. Их интерпретируют как способность языковых единиц к сочетательным словообразовательным возможностям. Иными словами, исследователь анализирует словообразовательные потенции с точки зрения закономерностей сочетания морфем определенной семантики. Так, в современном русском языке суффиксы -тель и -льщик, -щик контрастируют между собой по сочетанию с глаголами совершенного вида. Если суффикс -тель свободно сочетается с глаголами совершенного вида (освободить – освободитель, уплотнить – уплотнитель, укротить – укротитель, разъяснить – разъяснитель), то для суффикса -льщик эта позиция исключается, он тяготеет к глаголам несовершенного вида (коптить – коптильщик, мостить – мостильщик, нюхать – нюхальщик, таскать – таскальщик). Отвлеченные глаголы потенциально могут производить существительные с суффиксом -щик с эмоционально-оценочным оттенком. Однако суффикс -щик избирает в качестве производящих преимущественно глаголы, обозначающие конкретное действие (пикировщик, мостовщик, корректировщик). Суффикс -тель сочетается с основами глаголов, обозначающих психическую, умственную деятельность, присоединяясь к которым он образует существительные – названия деятеля (воспитатель, обожатель, проситель, читатель). Образование существительных с этим суффиксом от глаголов конкретной семантики в русском языке является потенциально возможным, но редко осуществимым. Суффиксы -щик, -льщик контрастируют с суффиксом -тор по признаку производственное – непроизводственное занятие. Первые два оформляют существительные, обозначающие производственную деятельность людей (дрессировщик, лепщик, ломщик, плавильщик, резальщик, чистильщик). С помощью третьего образуются имена, передающие значение непроизводственных занятий людей (агитатор, репетитор, узурпатор). Знание сочетательных свойств данных суффиксов помогает предусмотреть потенциальные слова на -льщик, -щик, -тор, образование которых регулирует норма, традиция употребления.

Учет сочетаемости морфем определенной семантики в пределах одной словообразовательной категории помогает установить закономерности образования существительных, глаголов, прилагательных в одном языке, затем сравнивать систему словообразования этого языка с адекватной системой другого языка. А.В. Мамрак при исследовании закономерностей образования имен деятеля по указанным признакам в русском и украинском языках приходит к выводу, что в украинском языке сочетаемость глагольных основ и аффиксов, обозначающих деятеля, имеет более регулярный характер, чем в русском, то есть словообразовательные типы реализуются большим количеством слов. Так, глагольные основы совершенного вида в украинском языке с высокой регулярностью сочетаются с суффиксом -ник (захисник, наставник, намовник, пiдсобник), а основы несовершенного вида – с суффиксом -льник (бомбардирувальник, мовчальник, прядильник, крутильник), то есть количество потенциальных существительных от указанных основ в украинском языке более ограничено, чем в русском. Суффикс -льник в украинском языке легко сочетается с основами иноязычного происхождения, он меньше подвержен стилистическим ограничениям, чем суффикс -ач, и поэтому широко употребляется для образования терминологической лексики (калiбрувальник, плюсувальник, рафiнувальник).

Аспект изучения сочетаемости морфем, учитывающей значение слов, словообразовательных компонентов слова, помогает обнаружить словообразовательные потенции в системе языка и показать влияние на осуществление языковых потенций нормы языка, закономерностей словоупотребления в речи, в тексте. Например, для суффикса -льник в украинском языке под давлением специальных текстов, насыщенных терминами, все чаще снимается ограничение, налагаемое механизмом регулирования длины слова. Если суффикс -ник тяготеет к усеченным основам, то суффикс -льник избирает даже «удлиненные» глагольные основы (ср. дублеты гартiвник – гартувальник, будiвник – будiвельник).

Интересную попытку обнаружения словообразовательных возможностей и сопоставления их с грамматическими потенциями находим у словацкой лингвистки К. Бузашшиовой при сравнении словообразовательных и грамматических парадигм [23]. Для установления первых предложены следующие признаки:

1) принадлежность мотивирующего глагола к интенционному типу (то есть оценка его способности вступать в синтаксические связи, организовывать предложения определенной структуры: с выраженным агентом-действием – пациентом, с выраженным действием и неразличающимися агентом и пациентом и т.д.);

2) наличие категориального значения из списка «участников» действия (участник действия понимается широко, им может быть и качество): деятель, орудие, результат, место действия, носитель признаков действия и др.;

3) семантические характеристики производных слов, то есть сопровождающие дифференциальные бинарные признаки: лимитированное / нелимитированное во времени действие, интенсифицированное / неинтенсифицированное действие, одушевленное / неодушевленное, конкретное / абстрактное и т.п.

Исследовательница предполагает, что существует параллелизм между синтаксической структурой глагола и образованием слов от него. Так, от глаголов, управляющих прямым винительным падежом, образуются существительные со значением результата действия (ткать – ткань). От глаголов, которые управляют творительным падежом, возникают существительные со значением орудий производства (начинять – начинка). Знание данных о том, может или не может глагол иметь при себе подлежащее, дополнение, обстоятельство, помогает определить возможность образования от него существительных со значением деятеля, места действия, различных объектов действия. К. Бузашшиова подчеркивает, что

Словообразовательная парадигма глагола формируется в зависимости от того, какие значения имеют образованные от него существительные. Набор этих значений как бы предопределен интенционным типом глагола, но осуществление этих предопределений зависит от многих факторов языка и речи (от конкретного лексического значения глагола, от возможности выразить данное значение не словообразовательным способом, а, например, сочетанием нескольких лексем или метафоризацией значения). Так, первый интенционный тип объединяет глаголы, которые передают выраженное действие агента (бить, вязать, дуть, ломать, плести, сушить, резать). У таких глаголов агент и пациент действия не тождественны. В словообразовательном плане выраженное действие агента обнаруживается в том, что подобные глаголы имеют разветвленные словообразовательные гнезда. Среди их производных встречаются названия объектов действия, а также дериваты с такими словообразовательными значениями, которые согласуются с выраженным действием, то есть существительные, обозначающие предметы, орудия действия, место и результат действия. Анализируя заполнение словообразовательной парадигмы у глаголов украинского языка типа прясти, рiзати, ткати, можно заметить закономерные пропуски, нереализованные отглагольные образования, характерные для всех глаголов этой парадигмы, например отсутствие слов со значением объекта действия, опредмечивания качества действия, носителя качества действия. В то же время, сопоставляя производные от названных глаголов и изучая реализацию тех или иных значений, можно отметить наличие пустых клеток в парадигме, которые представляют ее нереализованные возможности. Так, отглагольным существительным, производным от прясти, рiзати, ткати, свойственны значения: деятель (прядильщик, прядильниця, пряля, рiзьбяр, piзьбярка, рiзец₁ (мастер), ткач, ткаля); орудие действия (прядка₁ (от ткати нет подобных образований), рiзак, рiзалка, рiзец₂ (предмет)); действие (прядення, прядiння, рiзь, рiзачка, рiзня, рiзання, рiзьба₁, рiзьбарство, ткання, ткацтво); используемый при действии предмет (прядка₂, пряжа, рiзалка, тканина); результат действия (прядиво, рiзь, рiзьба₂, вiдрiзок, тканина); место действия (прядильня, рiза (уст. вiдмежована дiлянка поля), розрiз (от ткати нет образований с таким значением)); свойство действия (прядений, прядильний, рiзаний, рiжучий, тканий); опредмечивание качества действия (прядильнiсть, от рiзати, ткати таких образований нет). Анализ показывает, что от глагола ткати не производятся существительные со значением орудия и места действия аффиксальным словообразовательным способом, это его потенциальные дериваты. Указанные значения реализуются в пределах словосочетаний, один из членов которых является производным от глагола ткати прилагательным: ткацький верстат, ткацька майстерня. Интересно отметить, что синонимичный ему глагол прясти имеет аффиксальные существительные с такими значениями (прядка, прядильня).

К. Бузашшиова в результате анализа 1600 словообразовательных гнезд словацкого языка установила классы возможных дериватов. Так, у глаголов второго интенционного типа, которые называют одновременно и действие и пациента действия гуркотiти (производить гуркiт, грохот), iскрити (выдавать искру), дзвонити (издавать звон), в разряд потенциальных образований попадают существительные со значением деятеля.

Третий интенционный тип объединяет непредметные глаголы движения, местопребывания. От них, как правило, не образуются дериваты со значением объекта, результата действия, материалов, используемых при действии (бежать, плысть, сидеть).

Словообразовательные парадигмы менее симметричны, чем словоизменительные. Отсюда следует, что им свойственны более частотные пропуски членов парадигмы, возможные дериваты, которые являются, с одной стороны, показателем гибкости этих парадигм, с другой – большей приспособленности их для передачи возникающих новых значений. Сравнивая ряды укр. стiнна газета – стiнгазета – стiннiвка, носова хустка – носовик, записна книжка – записник; рус. вечерняя газета – вечерка, читальный зал – читалка, зачетная книжка – зачетка, можем отметить пути реализации возможных аффиксальных дериватов, превращения их из потенциальных в реальные. Последнее зачастую зависит также от принадлежности слов к лексической парадигме. Она определяет и реализацию того или иного значения в производном слове.

Рассмотрим в данном случае соотношение возможных (диктуемых словообразовательной системой) и реализованных значений в словах колун, лошадник [13]. По своей морфемной структуре слово колун (глагольная основа + суффикс -ун) принадлежит к таким образованиям, которые могут иметь следующие значения:

1) лицо, которое совершает действие (болтун);

2) либо умеет совершать действие (плясун);

3) либо совершает действие больше обычной нормы.

Однако колун обозначает орудие для совершения действия. Другие перечисленные значения в этом слове не реализованы под влиянием лексической парадигмы: место в лексической парадигме, которое могло бы быть занято словом колун, занято словом дровосек (ср. пильщик).

Морфемная структура слова лошадник предсказывает значения: «лицо, занимающееся уходом», «помещение для содержания», либо то и другое, ср. коровник, птичник, телятник. Однако словарное его значение – «лицо, увлекающееся лошадьми». Причина такой реализации значений объясняется тем, что в лексической парадигме указанные значения реализованы словами конюх и конюшня. Сравнение словообразовательных и лексических парадигм позволило И.Г. Милославскому типизировать причины нереализации дериватов, которые могут отсутствовать либо из-за того, что отсутствуют сами реалии (помещение для содержания кошек), либо из-за того, что эти реалии обозначаются иными корневыми лексемами супруг – супруга и муж – жена. Кроме того, заданные лексические различия могут вообще не выражаться в структуре слова, а выявляться лишь благодаря структуре парадигмы: воспитатель – воспитанник, страхователь – страховощик [13, 24].

Рассмотренные примеры свидетельствуют о том, что потенциальные словообразовательные дериваты устанавливаются в пределах основной единицы словообразования. Различия касаются того, какая единица считается основной. Если такой единицей избирается словообразовательный тип (модель), во внимание принимается общность части речи производящих слов, общность словообразующего аффикса и словообразовательного значения производных слов. Отход от любого из этих компонентов разрушает данный словообразовательный тип (модель), ведет к образованию окказионального слова [6, 79]. Образование слов в соответствии с данным типом (моделью), которое имеет место в речи и не стало фактом языка, является частью проявления языковых словообразовательных потенций, ср.: надфонарный (козырек), подлестничное (помещение), беструбный (корабль).

Если же основной единицей словообразования считается словообразовательное гнездо, языковые потенции и реализации определяются в пределах словообразовательных парадигм, устанавливается степень их симметричности, заполненности, а при сравнении с парадигмами словоизменительными и лексическими – причины незаполнения, нереализации тех или иных членов парадигмы и пути дальнейшего преобразования отношений между членами одной парадигмы.

Исследование словообразования с помощью математических моделей дает возможность ставить вопрос о потенциальных и реализованных словах в другом аспекте. Такое изучение проведено на основе аппликативной модели [15; 10, 140 – 156]. В ней различаются слова-генотипы и слова-фенотипы. Слова-генотипы – единицы уровня конструктов. В модели они исчислены. Слова-фенотипы – слова реального языка, которыми интерпретируются объекты модели. Интерпретация модели в терминах украинского языка позволяет получить его слова-генотипы. Можно изучить, например, соотношение исчисленных по модели слов и слов украинского языка, которые ими описываются. На уровне модели словообразование толкуется как процесс порождения слова из простых элементарных единиц (корня и аффиксов). Задача исследователя состоит в том, чтобы раскрыть динамику образования слова, показать, какой оно степени производности, вследствие скольких словообразовательных тактов появляется слово на линейной оси, выяснить, какие единицы и в какой последовательности вступают во взаимоотношения между собой, создавая морфемную и словообразовательную структуру слова. В пределах модели любой корень, который с точки зрения понятий-конструктов равен аморфному слову может входить в структуру любого теоретического слова. При интерпретации слов модели словами украинского языка мы решаем вопрос, все ли корни исследуемого языка реализуют все установленные словообразовательные структуры. Для эксперимента было отобрано 100 наиболее частотных корней современного украинского языка. С помощью модели выведены 349 формул словообразовательных структур слов в украинском языке, называемых еще словами-генотипами. Если бы все корни одинаково входили во все эти структуры, мы бы получили для анализа 34.900 слов, то есть 349 структур, умноженных на 100 корней, давали бы словарь с таким количеством слов. Проверка реализации слов модели в словарях украинского языка показала, что осуществленных слов всего 14.706. Следовательно, среди производных от каждого корня встречаются слова, действительно существующие в языке (в данном случае в словарях), и теоретически возможные, то есть такие, которые исчислены по модели, могли быть образованы от этого корня путем присоединения некоторых аффиксов, но не зафиксированы в словаре. Эти слова назовем неосуществленными (далее НС). Определение НС производилось в пределах некоторых словообразовательных парадигм одного гнезда, в которых слова располагались в зависимости от последовательности нарастания в слове аффиксов – от наиболее простых к наиболее сложным структурам (табл. 5).

Категории возможности и действительности, как и все другие категории марксистско-ленинской диалектики, служат цели более полного и глубокого познания конкретного объекта. В философской литературе существует несколько определений содержания категорий возможности и действительности, взаимно дополняющих и обогащающих друг друга. Н.М. Маковка [13] предлагает рассматривать действительность в четырех аспектах:

1) как объективную реальность;

2) как единство природы, общества и сознания (духовного);

3) как необходимость, совпадающую с ней (действительностью) в своем развитии;

4) как единство сущности и существования (явления), как реализованную возможность.

Мы будем понимать действительность как единство сущности и существования.

Явление и сущность в своем соотношении выражают содержание действительности, моменты ее. Причем сущность как сторона действительности и заключает в себе те или иные возможности, которые соотносятся с действительностью как со своей непосредственной противоположностью. С помощью категорий возможности и действительности мы проанализируем соотношение синтаксических единиц двух систем – синтаксической подсистемы языка и текста, который понимается как объект, с одной стороны, имеющий свою систему единиц, а с другой – реализующий возможности языковой системы. Текст, как видим, является объектом изучения с двух точек зрения. Во-первых, это система единиц текста, не сводимых к системе единиц языка. С этой точки зрения интересно определить систему единиц текста. Во-вторых, в тексте реализуются возможности языковой системы. Значит, на материале текстов мы познаем систему единиц языка. Поскольку единицы текста строятся из единиц языка, необходимо установить, каким образом это происходит, как единицы языка используются для построения единиц текста. При этом нужно учитывать, что на порождение текста воздействует не только язык, но и другие, неязыковые факторы [16], например, описываемый в тексте фрагмент объективной действительности; индивидуальное мировоззрение автора; свойства речи и др. В результате взаимодействия различных факторов, только одним из которых есть язык, получается та линейная последовательность (звуков, фонем, графем и т.п.), которую мы называем текстом. Каким же образом можно обнаружить результат действия различных факторов при порождении текста? Рассмотрим некоторые отношения между частями текста. Проанализируем предложение Лингвистические модели можно рассматривать также как проявление этих двух форм моделирования – высшей и низшей. В данном примере слово также указывает на существование связи данного предложения с каким-то предыдущим. Это отношение не описывается в грамматике языка. Формы слов высшей и низшей обусловлены их синтаксической связью со словом форм, которое опущено после однородных членов. Это отношение считается языковым. Между частями предложения этих двух и высшей и низшей устанавливается отношение контекстной синонимии, которое не рассматривается в грамматике языка. Не системой языка определено количество однородных членов. В то же время эллипсис (отсутствие словосочетания форм моделирования после однородных членов высшей и низшей) – это результат действия правил языка. Линейность[21] текста вызвана не языковым фактором.

Поскольку в тексте проявляется взаимодействие нескольких факторов, нескольких систем, исследователю языковой системы необходимо отвлечься от факторов неязыкового типа, выделить такие отрезки текста, на основе которых можно было бы представить себе систему языковых единиц. Как считает И.Ф. Вардуль, если нас интересует язык как знаковая система, то, чтобы вычленить предмет исследования, надо абстрагироваться от всех свойств и отрезков речи, кроме тех, которые релевантны для языка как знаковой системы [7, 44]. Вслед за Э. Бюйссансом [20] И.Ф. Вардуль предлагает назвать то, что получается в результате абстрагирования, дискурсом. Дискурс определяется как функциональная часть речи.

Конкретизируя принятое нами понимание действительности, мы можем определить языковую действительность как единство сущности (то есть скрытой от прямого наблюдения структуры языка) и существования (реализации единиц языка при порождении единиц текста). Тогда описание структуры языка (сущности) будет описанием возможностей языка в отличие от описания структуры единиц текста, в котором реализуются единицы языка. Мы не случайно подчеркиваем наличие в тексте единиц, являющихся реализациями единиц языка. Исследования в области лингвистики текста доказывают наличие в тексте и других, «неязыковых» единиц. Так же как и выявление единиц языка, определение единиц текста происходит на основе установления некоторых отношений в тексте.

Изучая строение текста, его единиц, то есть изучая явление (существование), мы познаем сущность языка (его систему).

Представление о сущности языковой системы и, в частности, синтаксической подсистемы можно выразить с помощью теории. Но прежде чем разрабатывать теорию, необходимо иметь данные для выдвижения гипотезы о строении языковой системы, о ее сущности. Такие данные можно получить на основе изучения строения текста. Целенаправленный отбор фактов из текста позволяет собрать системно организованный массив фактов, который становится базой так называемого эмпирического знания [8]. Факт – это отражение явления, отдельного отношения, закона, взятого вне связи с другими. Факт есть знание о явлении. Явление – момент действительности. Известно, что сущность может проявляться и в измененном виде. Достаточно вспомнить существование в естественных языках так называемых неполных предложений. Причины неполноты различны, но общее у таких предложений – отсутствие некоторых их частей, которые при необходимости можно восстановить [18], то есть соотнести неполные предложения с неким эталоном – полным предложением, благодаря чему неполное предложение так же понятно, как и полное.

Какие же факты мы получаем при изучении синтаксических отношений в тексте? В.А. Белошапкова [4] перечисляет семь типов синтаксических соединений, объединяемых синтаксическими отношениями:

1) слово + форма слова;

2) форма слова + форма слова;

3) предложение + предложение;

4) слово + предложение;

5) форма слова + предложение;

6) предложение + форма слова;

7) словосочетание + форма слова.

Значит, в тексте одинаковые синтаксические отношения возможны между единицами с различной структурой. Есть в предложениях компоненты, которые не связываются с другими никакими синтаксическими отношениями. Это вводные единицы и части неполных предложений. В них опущены те элементы, с которыми связаны эти части предложений. В приведенном примере такими «несвязанными» компонентами являются высшей и низшей.

Обобщением трех отношений подчинения в синтаксисе есть отношение зависимости. На основе этого отношения каждому предложению текста может быть сопоставлена его синтаксическая структура в виде последовательности точек с расставленными стрелками (точки соответствуют словоформам, направление стрелки – к зависимой словоформе). На материале этих изображений синтаксических структур предложений текста была выявлена такая характеристика, как проективность. Смысл проективности состоит в том, что синтаксически связанные словоформы стоят в непосредственной близости друг к другу. Известно, что большинство предложений текста – проективны. Существуют, однако, и непроективные структуры [9]. Очевидно, в языке есть возможности для обоих типов структур, но частота и распределение их в тексте не определяются законами языка.

В философской литературе отмечается, что факт, вследствие отражения связей и отношений действительности в строго фиксированных условиях места и времени, выражает единичное, индивидуальное, конкретное. А это значит, что факт является выражением случайных связей [14, 41]. Но, одновременно, факт должен выражать и общее, так как явления суть выражения сущности. Поэтому в исследованиях текста с целью познания структуры языка нужно уметь отличать факты, выражающие сущность структуры языка, от фактов, отражающих явления другой природы, например явления связности речи. С этой точки зрения интересны исследования текста с помощью количественных методов. В монографии «Статистичнi параметри стилiв» [17] анализируются данные о распределении длины предложения в пределах разных функциональных стилей украинского языка. Расхождения в длине предложений по стилям настолько существенны, что эта характеристика является параметром стиля, то есть характеристикой речи, текста. В отличие от этого, данные об окружении глагола-сказуемого в разных функциональных стилях говорят и о другом. Некоторые из них показывают независимость окружения от стиля, тем самым приводя нас к мысли о наличии каких-то закономерностей сочетаемости единиц языка, того общего, что характеризует язык как систему. Переход к общему обобщающему массив разнородных фактов есть переход к теоретическому знанию, знанию о сущности.

Описание теории синтаксиса имеет свои особенности по сравнению с теориями других подсистем языка. Эти особенности являются отражением особенностей самой синтаксической подсистемы. Если в результате описания фонологической и морфологической подсистем языка получаются конечные системы единиц этих подсистем (фонем и морфем), то в результате описания синтаксической подсистемы можно указать только правила построения единиц этого уровня языковой системы. В теории синтаксиса необходимо показать также соответствие между формой и семантикой синтаксических единиц. Под семантикой синтаксических явлений языка в грамматике современного украинского литературного языка [18, 7] понимается собственно синтаксическая семантика, присущая соответствующим синтаксическим явлениям безотносительно к той конкретной семантике различных слов и словосочетаний, с которой она взаимодействует в процессе речи. Хотя абстрактная природа синтаксической семантики должна занимать основное место среди объектов синтаксического анализа языка, как считают авторы названной грамматики, этому уделялось еще мало внимания. Одной из работ в направлении изучения семантики синтаксиса является монография Е.В. Падучевой [15]. Автор считает, что синтаксический компонент (кроме синтаксического компонента, исследователь выделяет лексический и морфологический) смысла предложения как основной синтаксической единицы языка складывается из трех синтаксических единиц предложения – синтаксических конструкций, синтаксических грамматических категорий и синтаксических лексем. Термин синтаксическая конструкция и синоним его синтаксическая единица предлагается также в грамматике [18] для обозначения грамматической (собственно синтаксической) структуры предложения. Смысл термина синтаксическая категория в обеих работах одинаков. Под синтаксической лексемой (например, соответственно) Е.В. Падучева понимает такие лексемы, семантика которых может быть описана только с помощью синонимических синтаксических преобразований. Она подробно описывает семантику конструкций с количественными числительными, номинализованных конструкций, конструкций с однородными членами, с кванторными словами, сочинительных и эллиптичных конструкций. При этом используется понятие синонимии предложений при условии синонимии входящих в него конструкций. Синонимичными оказываются предложения (с точки зрения синтаксической семантики), которым в тексте могут сопоставляться различные структуры, скажем, в терминах грамматики зависимостей, членов предложений и др. Под описанием семантики синтаксической конструкции (то есть установления соответствия между структурой конструкции и ее смыслом) признается ее толкование (наподобие толкования слов в толковых словарях) с помощью другой конструкции. Смысл последней считается уже известным. В языке существуют множества синтаксически синонимичных конструкций, инвариантом которых будет конструкция с известным смыслом. Наличие синонимии синтаксических конструкций в языке создает возможности выбора любой из них в процессе порождения текста. Другой тип возможностей синтаксической подсистемы – различное качество компонентов конструкции. Таким образом, конечный набор правил построения синтаксических единиц языка делает возможным порождение бесконечного числа единиц речи.

При реализации одной из возможностей – включении в текст некоторой синтаксической конструкции – исчезает явная связь ее с другими, синтаксически синонимичными, конструкциями языка. Синтаксическая единица становится единицей другой системы – текста, устанавливаются ее связи с предыдущими и последующими частями текста. Это проявляется в изменении структуры синтаксических единиц языка, в частности порядка слов. Исследователи актуального членения – рассмотрения предложений текста с точки зрения их коммуникативной направленности – считают одним из факторов, влияющих на порядок слов, именно коммуникативную цель, преследуемую говорящим (пишущим). Причем вступают в противоречие правила, которым подчиняется расположение слов на уровне синтаксической структуры (правила языка) с правилами, существующими на уровне актуального членения (правила текста). И.И. Ковтунова [10] считает, что в случае расхождения актуального членения с синтаксическим, правила, обязательные для уровня синтаксической структуры, теряют свою силу. Эти правила уступают место правилам, существующим на уровне актуального членения. Таким образом, два способа рассмотрения предложений текста – на формальном (синтаксическом) уровне и коммуникативном (уровне актуального членения) – раскрывают взаимодействие возможностей языка и правил построения связной речи. Выражается это в изменении порядка слов в предложении. Мы видим, что одна и та же единица языка при включении в текст сохраняет формальные связи между компонентами, но порядок этих компонентов может изменяться.

При анализе такого явления связной речи, как парцелляция [6], выявляется иной способ реализации возможностей языка. Одна единица языка членится на несколько единиц текста, границы единиц – точки – ставятся между такими компонентами предложения, между которыми существуют синтаксические связи. Такой способ реализации языковых возможностей также подчинен коммуникативной направленности текста. Единицей текста оказывается часть единицы языка. В противоположность этому существуют единицы текста, в которых предложения (самостоятельные) объединяются в группы, функционирующие как единое целое [5]. Л.М. Лосева, например, называет эти сложные синтаксические целые непосредственно составляющими текста [12]. Объединяет предложения в группы микротема, общий смысл.

Единицами текста оказываются такие его части, границы которых определяются не только знаками препинания. Выше уже говорилось, что некоторые компоненты предложения в языке не связываются с другими его компонентами синтаксическими отношениями. Такими компонентами являются вводные слова. Как компонент синтаксической структуры, вводное слово может стоять в предложении в любой позиции: правильность синтаксической структуры не нарушается. Таковы возможности языка.

Нами было исследовано функционирование вводного слова например в тексте и получены данные о его роли в определенной позиции синтаксической конструкции, то есть о способах реализации указанных возможностей языка. В предложении Усложнение процесса перевода будет происходить, например, за счет анализа всех обращений к данной процедуре нас интересует вводное слово например в позиции между двумя синтаксически зависимыми словами: глагол происходить управляет сложным предлогом за счет. В семантику вводного слова например включается указание конкретного примера, характеризующего некоторое множество подобных примеров [11]. В этом случае можно описать это множество как множество причин, из-за которых будет происходить усложнение процесса перевода. Одна из причин описана в тексте цепочкой слов за счет анализа всех обращений к данной процедуре.

В данном примере направление отношения зависимости является показателем того, что вводное слово связано некоторым отношением именно с этой цепочкой, а не с предыдущей. Синтаксическая конструкция «глагол + управляемый предлог» при вхождении в текст расчленяется вводным словом, и вводное слово вступает в определенное семантическое отношение с тем компонентом конструкции, который синтаксически зависит от другого, отделенного вводным словом, компонента. С помощью вводного слова зависимый компонент конструкции получил дополнительную семантическую нагрузку (кроме того, что он обозначает просто причину). Его ролью стало описание элемента множества причин, а роль вводного слова – указание наличия такого множества и указание места в тексте, где описывается элемент множества. Вместе с последующей цепочкой слов (до точки) вводное слово например образует некоторую единицу текста. Эта единица не входит в систему единиц языка.

В следующем примере вводное слово например находится в позиции после компонента конструкции с однородностью: В каждом языке это может делаться по-своему, например, естественно, как в языках CPL и PL/I (в каждом языке различным образом), с помощью списковых процедур, как в языке АЛГОЛ (и, возможно, в языке ФОРТРАН), используя имена-структуры, имена-массивы или имена стековых списков, не используя никаких правил, требующих фиксированного числа параметров. В смысле формального синтаксического подчинения глаголу делаться, компоненты конструкции равноправны. Разделение же их вводным словом свидетельствует о разном значении их в тексте. Компонент конструкции, выраженный обобщающим словом по-своему, описывает неопределенно, абстрактно множество способов действия, а отделенные от этого компонента вводным словом другие компоненты конструкции описывают элементы этого множества – различные способы действия. Таким образом, при реализации в тексте конструкции с однородностью каждый компонент приобрел свое значение, требуемое семантикой текста, хотя формальные синтаксические связи не изменились. Включение вводного слова в качестве показателя семантической неравноправности однородных членов позволяет выделить часть конструкции (все однородные компоненты[22]) вместе с вводным словом в особую смысловую единицу текста. На этом примере видно и свойство семантической избыточности текста: дважды употребляется показатель наличия множества – сначала обобщающее, а затем вводное слово.

Приведем пример реализации конструкции типа «определение + определяемое»: Для машин, предназначенных для решения сравнительно несложных или специфических задач (например, задач логического характера) более целесообразна фиксированная запятая. Конструкция встречается дважды – специфических задач и задач логического характера – в непосредственном окружении вводного слова например. По-разному реализовались компоненты конструкции – как согласованное и как несогласованное определение. Вторые компоненты конструкции совпадают лексически. Роль вводного слова здесь – в указании различной семантической наполненности отличающихся компонентов конструкций, а именно, что специфические задачи – это множество задач, в которое входят и задачи логического характера в качестве его элемента.

Рассмотрим еще одно предложение с вводным словом например: Они перечисляют законы сочетания простых единиц в сложные (например, морфем в слова, слов в предложения). Конструкция с однородностью (однородные компоненты управляются словом сочетания) членится вводным словом, образуя семантическую единицу текста вместе с однородными компонентами конструкции. Смысл этой единицы можно описать следующим образом. Существует множество единиц, которые по отношению к другим единицам этого множества будут простыми (морфемы для слов и слова для предложений). Первый компонент конструкции с однородностью простых единиц в сложные выражает эту идею в общем виде, являясь как бы аналогом обобщающего слова. Два последующих однородных компонента (кстати, с той же синтаксической конструкцией) конкретизируют эту общую идею. Таким образом, позиция вводных слов, не устанавливаемая правилами языка и не имеющая никакого грамматического значения, устанавливается правилами текста, семантикой текста как целого. Кроме того, реализация синтаксических единиц в дистрибуции вводных слов имеет свои особенности в смысле значимости различных компонентов синтаксических единиц для семантики текста.

Рассмотрение способов реализации возможностей синтаксической подсистемы языка, другими словами, функционирования синтаксических единиц языка, показывает, что при порождении текста происходит тесное взаимодействие различных подсистем языка и внеязыковых факторов. Единицы языка сами могут функционировать как единицы текста, включаться в единицы текста, члениться на единицы текста. Будучи включенной в текст, единица языка становится частью другого, нежели языковая система, целого. Естественно, что при этом она меняет свои свойства как всякий объект, который становится элементом системы (в данном случае текста). В то же время остается единство синтаксических единиц языка и текста, потенциального и реализованного, как сторон языковой действительности. Рассмотрение языка как единства сущности и существования позволило более глубоко проанализировать различные аспекты соотношения синтаксических единиц языка и текста, роли синтаксических единиц в построении единиц текста как особой системы, выявить те отношения, в которые вступают некоторые единицы языка, не связанные в системе языка никакими грамматическими отношениями (вводные слова), показать специфику единиц текста, не выделяемых грамматиками как единиц языковой системы, увидеть взаимодействие различных факторов порождения текста.

1. Ленин В.И. Философские тетради. – М.: Политиздат, 1969. – 782 с. – (Полн. собр. соч., т. 29).

2. Аникин А.И. Основные грамматические и семантические свойства вводных слов и словосочетаний. – Рус. яз. в школе, 1956, № 4, с. 22 – 27.

3. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. – М.: Сов. энциклопедия, 1966. – 608 с.

4. Белошапкова В.А. Современный русский язык. Синтаксис. – М.: Высш. школа, 1977. – 248 с.

5. Бухбиндер В.А., Розанов Е.Д. О целостности и структуре текста. – Вопр. языкознания, 1975, № 6, с. 73 – 86.

6. Ванников Ю.В. Синтаксические особенности русской речи (явление парцелляции). – М.: Изд-во ун-та дружбы народов, 1969. – 132 с.

7. Вардуль И.Ф. Основы описательной лингвистики. – М.: Наука, 1977. – 351 с.

8. Вахтомин Н.К. Генезис научного знания (факт, идея, теория). – М.: Наука. 1973. – 286 с.

9. Карева Н.Е. Опыт классификации непроективных структур. – Науч.-техн. информ., 1965, № 10, с. 34 – 36.

10. Ковтунова И.И. Современный русский язык: Порядок слов и актуальное членение предложения. – М.: Просвещение, 1976. – 239 с.

11. Критская В.И. Синонимия вводных слов. – Структур. и мат. лингвистика, 1979, вып. 7, с. 32 – 35.

12. Лосева Л.М. Текст как единое целое высшего порядка и его составляющие (сложные синтаксические целые). – Рус. яз. в школе, 1973, № 1, с. 61 – 67.

13. Маковка Н.М. Категории «возможность» и «действительность». – Краснодар: Кн. изд-во, 1972. – 320 с.

14. Мерзон Л.С. Проблемы научного факта. Курс лекций. – Л.: Гос. пед. ин-т им. А.И. Герцена, 1972. – 188 с.

15. Падучева Е.В. О семантике синтаксиса. – М.: Наука, 1974. – 292 с.

16. Перебейнос В.И. Некоторые проблемы порождения текста. – В кн.: Тез. сообщ. на VII Всесоюз. симпоз. по логике и методологии науки. Киев: Наук. думка, 1976, с. 170 – 171.

17. Статистичнi параметри стилiв. – К.: Наук. думка, 1967. – 260 с.

18. Сучасна украiнська лiтературна мова (синтаксис). – К.: Наук. думка, 1972. – 515 с.

19. Химик В.В. О синтаксической функции однородных членов и обобщающих слов в осложненном предложении. – Рус. яз. в школе, 1970. № 5, с. 99 – 101.

20. Buyssens E. Les langages et le discours. – Bruxelles, 1943. – 99 p.

В процессе конкретного научного познания переход от незнания к знанию является переходом от неопределенности к определенности, то есть переходом от неразличения и невозможности выделить предмет познания в данном разнообразии к различению, возможности мысленно выделить этот предмет среди других.

Качество в методологическом плане – определенность предмета познания – устанавливается отождествлением и разграничением его с другими предметами при необходимом условии – целостном восприятии признаков, абстрагировании от внутреннего разнообразия выделенного предмета. Данная категория может иметь методологическое значение вне отношения «качество – количество». В некоторых науках (химии, геологии, лингвистике и др.) исследователи часто ограничиваются качественным описанием, если нет необходимости или возможности обратить внимание на степени проявления каких-либо признаков и отношения неравенства между ними.

Вообще говоря, такое положение было доминирующим в большинстве отраслей познания до XX ст.; современное развитие наук состоит именно в переходе к изучению наряду с качеством количества и количественных отношений. Познание становится более результативным тогда, когда после качественного подхода используется категория количества и соответствующий метод. Знание количества сопровождается мысленным отвлечением от целостности предмета; внимание направляется на внутрикачественные различия, степени проявления, степень интенсивности определенных признаков.

Зависимость количества от качества состоит в том, что познание качества необходимо предшествует количественной определенности однокачественных предметов, подготавливает условия познания количества; например, формирует конкретное множество дискретных предметов и тем самым создает условия для счета. Это значит, что традиционные методики качественного анализа предметов познания с развитием конкретных наук никоим образом не утрачивают своего значения.

Существуют разные уровни познания количества; им соответствуют многообразные формы перехода от качества к количеству. Основные из них:

1) чувственно-непосредственное познание;

2) первичное абстрактное познание количества, для выражения которого используется естественный язык, обладающий большим арсеналом нужных для этой цели средств: числительные, местоимения и наречия типа все, некоторые, много, мало, категория числа изменяемых частей речи, сравнительная и превосходная степени прилагательных и наречий, антонимы и т.д.;

3) процедуры счета и измерения; здесь возможна простая констатация частотности и наиболее развитая форма перехода от качества к количеству – использование аппарата статистики или теории информации.

Примерно так же говорил великий русский химик Д.И. Менделеев, давший миру необычайно важные и глубокие научные законы:

Замечательный языковед прошлого столетия Бодуэн де Куртенэ указывал на необходимость применять в языковедении количественное, математическое мышление, приближая таким образом его все более и более к точным наукам [2, 17].

Соотношение категорий качество и количество, представленное в виде закона, можно рассматривать в двух аспектах: онтологическом и гносеологическом. В зависимости от точки зрения необходимо различать два закона, которые описывают переход от одного состояния к другому и для формулировки которых используются названные категории.

Первый – закон перехода количественных изменений в качественные – универсальный закон диалектики, вскрывающий наиболее общий механизм развития. В онтологии отношения между элементами и место элементов в системе не зависят от исследователя. Задачей познания в данном случае является изучение количественных изменений в предмете познания, взаимодействия количественных и качественных изменений, проходящих через ряд промежуточных фаз, и, наконец, скачка от одного явления к другому, чему необходимо сопутствует преобразование всей системы связей между элементами целого и образование новой структуры целого.

Развитие любой системы всегда представляет собой переход от старого качества к новому, что связано прежде всего с количественными изменениями в данной системе. Процесс развития сочетает в себе диалектическое единство непрерывного и прерывного.

Для обозначения постепенных количественных изменений и изменений отдельных свойств в рамках данного качества в языкознании существует принцип постепенного развития, понятие «эволюция». Любой живой язык постепенно изменяется, эволюционирует, тем самым предмет лингвистики подобен предметам естественных наук, например биологии, которая изучает эволюцию растительного и животного мира.

Естественный язык, выполняющий коммуникативную функцию, в отличие от искусственно созданных языков, находится в постоянном движении; он

Наука о языке имеет дело с реальными динамичными системами, в которых наблюдаются остатки старых явлений, отражение настоящего и зачатки новых тенденций.

Если рассматривать язык в течение длительного промежутка времени, то ясно, что он и не останется тем же самым языком, но и не будет совершенно другим.

Так, если сравнить русский язык XIII – XIV вв. с современным русским языком, выясняется, что за этот небольшой для истории языка промежуток времени морфологическая система претерпела значительные преобразования, хотя принципиально в грамматике мало что изменилось, то есть система частей речи в древнерусском языке в целом была той же, что и в современном. Категории, присущие именам, были теми же, что и в современном языке: категории рода, числа и падежа. Категория рода не изменилась совсем. Категории числа и падежа изменились: русский язык оставил в прошлом двойственное число и звательный падеж. Основное направление развития склонения существительных в древнерусском языке состояло в уменьшении значительного разнообразия форм: укрупнения некоторых типов склонения за счет утраты малопродуктивных склонений. Так, существительные с бывшей основой на согласный разошлись по разным типам склонений, условно называемым I, II, III, которые установились в русском языке в результате упрощения многотипности склонений существительных.

Глагольная система характеризовалась целым рядом категорий, которые присутствуют и в системе современного русского языка, но роль и формы их не совпадают с современными. Система времен включала в себя настоящее время, четыре прошедших, два сложных будущих времени. В результате разрушения и перераспределения системы вместо многочисленных старых времен в языке остались лишь три формы времени – настоящее, прошедшее, будущее; прежде всего вместо четырех прошедших времен – аориста, имперфекта, перфекта и давнопрошедшего времени – устанавливается одна, восходящая к перфекту [11; 30].

Очевидно, что изменения происходят в определенных точках системы, а именно в точках слабой функциональной нагрузки, в тех точках, где существует не единственно возможная, а множество реализаций, где нарушено равновесие системы (здесь имеют в виду, например, неиспользуемые признаки или неполные корреляции) и т.д. Количественные изменения и изменения некоторых свойств системы приводят к качественным преобразованиям, к появлению предмета с новой мерой, в которой заложена иная количественная определенность. Количественные изменения в системе бывают разные: изменение числа частей объекта, изменение характера связи элементов, модификация частных и изолированных элементов независимо от системных отношений. В том случае когда изменяется сеть отношений между элементами системы, говорят о структурных изменениях.

На протяжении своего развития язык не сразу отказывается от каких-то явлений; в нем еще долго можно наблюдать остатки утраченных элементов системы. Современная форма родительного падежа единственного числа с окончанием -у восходит к особому типу склонения, утраченному русским языком. То же самое можно сказать и о формах современного предложного падежа единственного числа и родительного падежа множественного числа. Двойственное число было утрачено во всей морфологической системе, но остались следы, указывающие на наличие этих форм в прошлом (формы множественного числа с окончанием на -а: глаза, берега). Частица чу является по происхождению формой аориста III лица ед. числа от глагола чути, а частица бы – формой II – III лица ед. числа аориста от быти [11; 30].

На разных уровнях современного языка обнаруживается целый ряд остатков старых явлений и отношений. Однако, как бы они ни были значительны, они нерелевантны, несущественны в системе современного языка. Так, в современном украинском языке присутствуют остатки явлений и законов, которые действовали еще в общеславянском языке. В частности, речь идет о законе открытого слога и судьбе редуцированных. Принято считать, что на базе отдельных славянских языков закон открытого слога прекратил свое существование, падение редуцированных способствовало прекращению действия праславянской тенденции к восходящей волне сонорности (открытого слога) [4; 16]. Однако никакой четкой границы между периодом действия этого закона и периодом появления так называемых новозакрытых слогов не существовало. Важнейшим результатом падения редуцированных гласных в славянских языках было появление самостоятельных мягких согласных фонем в позиции перед гласными переднего ряда, в частности перед ь. Письменная форма слов сохраняет слабый редуцированный ь и в конечной и в серединной позициях. Как показывает исследование, проведенное на материале Орфографического словаря современного украинского языка, комбинаторика мягкого знака, начиная с четвертой позиции в слове, подобна комбинаторике гласных, то есть он продолжает функционировать как гласный переднего ряда и имитирует слогообразующую роль [8, 12].

Итак, ясно, что в современном состоянии языка мы можем обнаружить архаизмы. Но поскольку они существуют и продолжают функционировать в языке, они являются элементами современного языка. Архаизм является более старым только с точки зрения данного момента языка; в более ранние века он мог не быть таковым. По-видимому, в современном состоянии языка намечаются будущие системы, которые, вообще говоря, на данном этапе представляют собой чистую возможность и вполне могут никогда не реализоваться; выявить это можно только ретроспективным путем.

Все это лишь подтверждает мысль, высказанную еще Ф. де Соссюром, о том, что в каждый данный момент речевая деятельность предполагает одновременно фиксированную систему и эволюцию [25].

Если перейти от онтологии к методологии, то есть от плана исследуемой действительности к плану исследования (в нашем случае от речевой деятельности или языка к теории лингвистики), здесь известные нам категории участвуют в формулировании совсем других законов – законов познания.

Закон перехода от качества к количеству и выявлению меры – закон познания. Речь идет не о количественных и качественных изменениях в предмете, а о познании качественной и количественной определенности этого предмета в их единстве, переход в этом контексте представляет собой развитие мысли, движение ее в сторону более глубокого знания о некотором предмете; задача познания – исследовать предмет всесторонне и как можно полнее.

Знание количественной определенности важно само по себе. Кроме того, оно ведет к углубленному познанию явлений. Количественные методы – это не только процедуры счета или измерения, то есть этап экспериментально-количественного исследования, но и дальнейшая обработка результатов анализа и получения в итоге более точного, глубокого знания о единстве качественного и количественного определений. Конкретные количественные данные обрабатываются и обобщаются таким образом, чтобы выявить меру[23] и закон взаимодействия свойств.

Количественные законы отличаются от других окончательной формулировкой: связь между явлениями формулируется как обобщенное отношение количественных характеристик. Количественные законы в сравнении с законами, которые не учитывают количественной определенности признаков, глубже и точнее описывают качество предмета познания, поскольку они устанавливают и конкретизируют определенную связь: прямую или обратную, линейную и т.д. Количественный закон может быть выражен лаконичными математическими средствами: формулами, графиками, таблицами, уравнениями, – а также с помощью естественного языка.

Переход от качества к выявлению меры и закона – это сложный, многоступенчатый процесс, разные этапы которого отличаются друг от друга формой, ценностью и содержательностью результатов и в целом способствуют переходу на более высокие теоретические уровни исследования. Границы обобщения знания мер и законов нет, как нет ее у познания.

Результаты счета или измерения, в какой бы науке они ни были получены, никогда не являются самоцелью, так как сами по себе они ничего не раскрывают. Количественные данные оправдывают себя лишь в том случае, если из этих данных можно сделать содержательные (качественные) выводы о свойствах, структуре, тех или иных характеристиках изучаемого предмета. Этап экспериментально-количественного исследования должен стать базой для обратного перехода от знания количества к знанию меры и закона; таким образом, достигается более глубокое знание о единстве качественной и количественной определенности.

Любой предмет познания в принципе требует и качественного и количественного подходов, а результатами исследований будут соответственно качественные и количественные законы. Специфика каждой отдельной науки состоит в большем или меньшем значении количественных методов и законов на том или ином этапе ее развития. В XX в. во многих отраслях знания современное развитие характеризуется преобладающей ролью количественных методов, большим вниманием к изучению количественных отношений. Возрастающая роль количественных методов в конкретных науках является одной из сторон усиления математизации научных знаний, что присуще наукам в период современной научно-технической революции.

Есть, по крайней мере, две причины увеличивающихся темпов математизации наук, которые можно объяснить с точки зрения общей теории познания: убыстрение темпов развития, углубление каждой конкретной науки; расширение границ самой математики, что дает возможность использовать математические методы в других науках [6, 3].

Количественные методы успешно используются для изучения очень широкого круга языковых явлений – от общих закономерностей дистрибуции фонем или графем, или слов в тексте до измерения степени генетического родства двух или нескольких языков. Приведем ряд примеров для иллюстрации действия закона двойного перехода – от количества к качеству и от последнего к мере – в языкознании, перехода от накопления разрозненных количественных данных к новым содержательным выводам на их основе, созданию новых гипотез, моделей, теорий.

Накопление статистического материала (частотных словарей) явилось основой для теоретических обобщений полученных данных. Наиболее известным в статистической лингвистике является так называемый закон Ципфа, устанавливающий зависимость между частотой слова и его номером в списке по убывающим частотам. Найденное соотношение послужило для Ципфа основой для утверждения «принципа минимального усилия» как фундаментального закона человеческого поведения (ср. с законом наименьшего усилия А. Мартине [14, 532]), а для других исследователей – отправной точкой для поправок, уточнений к закону, создания новых гипотез, отличных от ципфовской. Практический смысл закона Ципфа заключается в том, что он позволяет подсчитать пропорцию слов с заданным номером, рассчитать частоту слова по его номеру и обратно, решать различные задачи, для которых необходимы номера слов в частотном списке и соответствующие им частоты; закон широко используется при построении простых алгоритмов машинного распознавания темы документа.

Наблюдения над частотной структурой текстов различной длины и различных жанров на разных языках позволили исследователям И.Ш. Надарейшвили и Ю.К. Орлову сделать нетривиальные выводы, которые основываются на сложных математических построениях, но в своем окончательном виде не содержат ни одной формулы. Закон Ципфа – Мандельброта в его канонической форме присущ отдельному высокоорганизованному сообщению, а не языку или речи вообще; в нехудожественных текстах в целом этот закон выполняется хуже, чем в художественных, и разрушается на отрывках литературных произведений. Все это дало возможность высказать гипотезу о том, что, по-видимому, автор в процессе порождения текста (а читатель в процессе чтения) следит за частотной структурой текста и управляет ею, добиваясь того, чтобы закон Ципфа – Мандельброта был выполнен именно на полной длине текста.

Исследователи, работающие в области стилостатистики, обрабатывают результаты статистических экспериментов таким образом, что бы выявить статистическую меру, которая выражала бы различия стилей. Такая попытка различения стилей на разных уровнях речи и языка была предпринята авторами монографии «Статистичнi параметри стилiв» [27]. Рассматривались частоты 74 разных явлений на различных уровнях языковой структуры: на фонологическом уровне – 17 явлений (группы фонем, типы слогов и т.д.), на морфологическом – 19 (флексии, глагольные формы, префиксы и т.д.), на синтаксическом – 21 (сказуемое в его окружении, длина предложения и т.д.), на лексическом – 17 (префиксальные словоформы, средняя длина слова и т.д.). Оказалось, что на каждом уровне языковой структуры – фонемном, морфемном, синтаксическом и лексическом – есть такие единицы, которые являются стилеразличительными параметрами. Более родственные стили выразительнее разграничиваются на синтаксическом уровне, менее родственные – на лексическом. Наилучшим образом разграничиваются две группы стилей: беллетристические и небеллетристические. Каждый отдельный стиль характеризуется как набором индивидуализирующих параметров, так и границами, в пределах которых изменяются частоты этих параметров. Обращает на себя внимание большое количество индивидуализирующих явлений на фонемном уровне в поэзии (частота гласных, мягких согласных, слога IVI). Очевидно, на подбор единиц фонемного уровня оказывают влияние правила ритма и рифмы, чего нет в других стилях.

Статистика не только подтверждает интуитивно ясные представления об особенностях стилей, но и позволяет установить такие закономерности, которые другим способом обнаружить невозможно. Например, поэзия характеризуется наиболее низкой частотой гласных (это верно не только для украинского языка, но и для других славянских языков [18]) и наиболее высокой частотой слогов типа IVI, сочинительных и подчинительных союзов.

Кроме стилевой дифференциации, статистические методы эффективно используются для внутренней характеристики стиля, описания литературного стиля отдельного автора, относительной хронологии работ одного и того же автора и т.д.

Количественные методы не являются чем-то новым для исторического и сравнительного языкознания. Так, еще в середине прошлого века Ферстеман исследовал распределение гласных и согласных в различных индоевропейских языках [32, 10].

При типологическом сравнении языков измерение степени сходства производится для того, чтобы использовать ее в качестве объективного критерия генетической близости между языками одной или разных языковых семей. Среди первостепенных задач современной типологии проф. В. Скаличка называет познание количественных отношений между некоторыми фактами определенных языков [23; 24]. В попытках создать типологию с преобладанием количественного момента лингвистика сближается с другими науками, особенно с психологией.

Результатом такого подхода к классификации у Э. Сэпира является многоступенчатая шкала, или лесенка, соседние ступени которой связаны между собой и на которых факты сопровождаются пояснительными замечаниями типа: сильно, слабо, гораздо, более и т.п. – приблизительной оценкой количественной определенности [22]. Многие исследователи стремятся оперировать точными числами. Количественный подход к типологии языков разрабатывался Я. Чекановским на основе некоторого числа фонологических и морфологических признаков [31], П. Менцератом и У. Майер-Эпплером на основе формальной структуры слов (числа слогов в слове, числа звуков в слове, типа слова, определяемого последовательностью согласных и гласных) [33; 34], Дж. Гринбергом на основе нескольких характеристик определенных типов морфем [9].

Ясно, что при разработке общей таксономии языков еще не одно поколение лингвистов будет использовать квантитативные методы. И всегда им должны быть близки слова одного из основоположников сравнительного и исторического языкознания Ф. Боппа о том, что исследование родства языков – это орудие проникновения в секреты развития языка.

Можно говорить о возникновении в системе лингвистической и исторической науки особого направления, представители которого развивают теорию и практику дешифровки письменных текстов на базе статистических понятий. Б.В. Сухотин создал свою теоретическую и методическую концепцию лингвистической дешифровки. Алгоритм классификации букв Сухотина, основанный на вычислениях, может также служить примером того, что конечной целью количественных вычислений является получение чисто качественных выводов: результаты работы – чисто качественная классификация букв на гласные и согласные [28].

Некоторые из последних работ В. Ингве посвящены исследованию моделей устройства предложения, которые можно было бы использовать в качестве составной части программы синтеза при машинном переводе. Поскольку подход Ингве ориентирован на машинное использование модели синтеза предложения и описания его синтаксической структуры, то в основе его лежит требование о том, что устройство, порождающее предложения, должно иметь конечную оперативную память. В ходе обсуждения адекватности своей модели (гипотезы глубины) Ингве показал непосредственную связь между структурой дерева предложения и объемом оперативной памяти, который необходим для ее порождения.

Гипотеза глубины состоит в том, что многие из нераскрытых ранее особенностей английского синтаксиса можно понять, если принять во внимание ограничение объема непосредственны памяти человека (мы способны запомнить с одного взгляда и правильно воспроизвести около семи произвольно взятых цифр, слов, наименований; по-видимому, мы можем вспомнить сразу не более семи грамматических или синтаксических ограничений). Синтаксис английского языка располагает множеством средств, чтобы автоматически удерживать высказывание в пределах, диктуемых ограничениями объема памяти, а также обойти эти ограничения для сохранения экспрессии [12].

В. Ингве обобщил свои наблюдения в виде гипотезы о том, что различные языки ведут себя по отношению к глубине одинаковым образом.

Категории количество – качество – мера представляют собой пример подсистемы диалектики как философской науки. Последняя является сложной системой, состоящей из подсистем взаимно связанных друг с другом категорий. Каждый из аспектов исследования количество – качество – мера, форма – содержание, часть – целое, элемент – структура – система, необходимость – случайность и т.д. дает возможность познать лишь одну из граней предмета. Синтез различных абстрактных методов помогает в какой-то степени разрешить противоречие между односторонностью отдельных методов и необходимостью расширения и углубления научных знаний.

В науке нет абсолютных методов – ограниченность, безусловно, присуща и количественному методу. Она необходима для более детального изучения отдельных сторон явлений. То, что сознательно и временно теряется при количественном подходе, восстанавливается при качественном подходе и синтезе обоих. То, перед чем бессильны количественно-качественные методы, познается в союзе с другими методами, при других подходах к предмету познания.

Особенную роль в усилении влияния количественных методов в разных науках, в частности лингвистике, играют моделирование, системный, структурный, функциональный методы. Каждый из них может быть использован сам по себе, независимо от других. Но более ценным является именно комплексное применение методов, при котором они дополняют друг друга.

Количественный подход играет в языковедении заметную роль. В последнее время область приложения количественного анализа значительно расширилась с использованием математической статистики и теории информации[24], что имело большое значение в становлении новых теоретических лингвистических дисциплин, таких, как структурная лингвистика, инженерная лингвистика, вычислительная лингвистика, и решении прикладных задач, таких, как машинный перевод, информационный поиск и т.д.

Непосредственным стимулом развития комплексных количественных исследований и идей квантитативной лингвистики является область знаний, связанных с моделированием процессов интеллектуальной деятельности и обработкой информации в коммуникационных системах «человек – ЭВМ – человек». Общение человека и электронной вычислительной машины с помощью естественного языка может осуществляться лишь при знании специфики функционирования языка в системе «человек – машина – человек». В память ЭВМ может быть введена модель, которая представляет собой сокращенное формализованное описание естественного языка, – машинный базовый язык.

Начальным этапом этой работы является накопление статистических характеристик языковых единиц на разных уровнях языковой структуры, различные информационные характеристики текста, составление частотных словарей слов и словоформ как простейших вероятностно-статистических моделей текста, которые используются для обучения электронно-вычислительных машин.

Известно, что схема процесса познания состоит в переходе от живого созерцания к абстрактному мышлению, а от него – к практике. Математическое языкознание всегда было связано с практикой. Ценность его методологии заключается в том, что если с помощью квантитативных методов удается раскрыть механизм действия каких-либо структур, то такой механизм будет действовать с автоматической точностью. С теоретической точки зрения это значит, что языковедческая теория получает объективное подтверждение своей истинности и из гипотезы превращается в доказанную теорию. А с практической точки зрения это означает, что научные результаты можно передать машине и получить колоссальную экономию человеческих сил в переводе с языка на язык, в реферировании текстов, в дешифровке письменности и т.д. Интенсивная работа в таких областях, как машинный перевод, моделирование порождающих грамматик, построение программирующих языков для ЭВМ, является стимулом для развития квантитативной лингвистики и в будущем будет оказывать влияние на развитие лингвистики в целом.

1. Ленин В.И. Философские тетради. – М.: Политиздат, 1969. – 782 с. – (Полн. собр. соч., т. 29).

2. Бодуэн де Куртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. – М.: Изд-во АН СССР, 1963. – Т. 2. 891 с.

3. Бопп Ф. Сравнительная грамматика санскрита, зенда, армянского, греческого, латинского, литовского, старославянского, готского и немецкого. – В кн.: Звегинцев В.А. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях. М.: Учпедгиз, 1960, ч. 1, с. 30 – 35.

4. Булаховский Л.А. Исторический комментарий к русскому литературному языку. – Киев: Рад. школа, 1950. – 412 с.

5. Гегель Г. Наука логики. – М.: Мысль, 1970. – Т. 1. – 501 с.

6. Глушков В.М. Гносеологические основы математизации науки. – Киев: Наук. думка, 1965. – 25 с.

7. Головин Б.Н. Язык и статистика. – М.: Просвещение, 1971. – 191 с.

8. Гриднева Л.М. Дистрибуция графем и порождение слога в современном украинском языке. Автореф. дис. … канд. филол. наук. – К., 1975. – 16 с.

9. Гринберг Дж. Квантитативный подход к морфологической типологии языков. – Новое в лингвистике, 1953, вып. 3, с. 60 – 94.

10. Зиндер Л.Р., Строева Т.В. К вопросу о применении статистики в языковедении. – Вопр. языкознания, 1968, № 6, с. 120 – 123.

11. Иванов В.В. Развитие грамматического строя русского языка. – М.: Учпедгиз, 1960. – 128 с.

12. Ингве В. Гипотеза глубины. – Новое в лингвистике, 1963, вып. 4, с. 126 – 138.

13. Косериу Э. Синхрония, диахрония и история. – Новое в лингвистике, 1963, вып. 3, с. 143 – 346.

14. Мартине А. Основы общей лингвистики. – Новое в лингвистике. 1968, вып. 3, с. 347 – 566.

15. Мачавариани М.В. О взаимоотношении математики и лингвистики. – Вопр. языкознания, 1963, № 8, с. 85 – 91.

16. Мейе А. Общеславянский язык. – М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1951. – 491 с.

17. Надарейшвили И.Ш., Орлов Ю.К. Рост лексики как функции текста. – Сообщ. АН ГССР, 1971, 64, № 3, с. 547 – 552.

18. Никонов В.А. Интерпретация фонетических частот. – Учен. зап. АН СССР. Ин-т славяноведения, 1963, т. 17, с. 459 – 271.

19. Пиотровский Р.Г. Текст, машина, человек. – Л.: Наука, 1975. – 327 с.

20. Плат У. Математическая лингвистика. – Новое в лингвистике, 1965, вып. 4, с. 201 – 245.

21. Почему похожи близнецы? – Наука и жизнь, 1977, № 4, с. 130 – 135.

22. Сепир Э. Язык. – М.; Л.: Соцэкгиз, 1934. – 223 с.

23. Скаличка В. К вопросу о типологии. – Вопр. языкознания, 1966, № 4, с. 22 – 30.

24. Скаличка В. О современном состоянии типологии. – Новое в лингвистике, 1963, вып. 3, с. 19 – 35.

25. Соссюр де Ф. Курс общей лингвистики. – М.: Соцэкгиз, 1933. – 272 с.

26. Спиркин А.Г. Курс марксистской философии. – М.: Мысль, 1964. – 503 с.

27. Статистичнi параметри стилiв. – К.: Наук. думка, 1967. – 260 с.

28. Сухотин Б.В. Алгоритмы лингвистической дешифровки. – В кн.: Проблемы структурной лингвистики. М.: Изд-во АН СССР, 1963, с. 75 – 101.

29. Тимофеев И.С. Методологическое значение категорий «качество» и «количество». – М.: Наука, 1972. – 216 с.

30. Шахматов А.А. Историческая морфология русского языка. – М.: Учпедгиз, 1957. – 400 с.

31. Czekanowski J. Wstęp do historii Słowian. – Lwow, 1927.

32. Förstemann E. Über die numerische Lautverhältnisse im Deutschen (Germania). 1846, VII.

33. Menzerath P. Typologie of Languages. – J. Acoust. Soc. Amer. V, XXII: 1950, N 6, p. 698 – 701.

34. Menzerath P., Meyer-Eppler W. Sprachtypologische Untersuchung. – Studia linguistica, 1950, 1/2.

Одним из основных положений марксистской диалектики является взгляд на все предметы и явления объективного мира как на взаимосвязанные и взаимообусловленные. Диалектический материализм не ограничивается лишь констатацией всеобщности категорий взаимосвязи, но нацеливает наше мышление на необходимость раскрытия существенных связей, отношений при исследовании любых явлений действительности.

Наиболее полное, логически последовательное выявление исследуемых объектов обеспечивается системным подходом, свойственным современной науке [4; 5; 21]. При системном подходе любой объект познания рассматривается как определенным образом организованная система элементов, характеризующаяся устойчивостью и предназначенная для выполнения определенной функции. Свойства системы, ее качество определяются природой компонентов, их количеством, а также, что не менее важно, способами связи и взаимодействия между ними и подсистемами данной системы [25, 301 – 327]. Сеть этих связей образует структуру системы и обеспечивает ее целостность, отличает ее от простой совокупности элементов. Таким образом, поскольку любая система существует благодаря диалектическому единству трех основных ее атрибутов – структуры, субстанции, функции, системный подход обязательно предусматривает исследование существующих в системе отношений.

В последних работах по общей теории систем выделяется еще одна существенная особенность системы – ее иерархичность, базирующаяся на отношении части к целому. Основной вопрос, связанный с этой особенностью системы, это: каким образом из простого образуется сложное, как возникает новое качество в результате усложнения при переходе к новым более высоким уровням организации системы. И отсюда возможность объяснять свойства сложного путем изучения его простейших частей, учитывая то, что различие между целым и суммой частей состоит в наличии связей между последними. Следовательно, системное изучение объекта обязательно предусматривает исследование не только связей элементов на каждом уровне, но и отношений между ее уровнями.

Именно обнаружением и изучением взаимосвязей между различными явлениями действительности занимается одна из математических наук – статистика. Количество – объективная определенность качественно однородных явлений [26, 552]. Статистические показатели находятся между собой в определенных связях и соотношениях, которые, в свою очередь, отражают объективные связи явлений действительности [20]. По своему характеру эти связи многообразны. Чтобы раскрыть их и измерить, необходимо применять различные статистические приемы. Так, метод группировок выявляет связи между отдельными варьирующими признаками элементов той или иной совокупности. Для этого совокупность разбивается на группы по значению признака-фактора, влияние которого изучают. В каждой группе исчисляют среднее значение признака-следствия, изменение которого исследуется. Если с изменением признака-фактора меняется средняя величина признака-следствия, то это свидетельствует о наличии между ними связи зависимости. В статистике эти связи называются факторными. Изучаются они и с помощью корреляционного анализа, который дает возможность не только установить присутствие взаимосвязи, но и измерить ее силу, то есть определить степень приближения ее к функциональной зависимости. Индексный метод позволяет определять роль отдельных компонентов в изменении сложного явления [20, 72 – 114, 317 – 342, 297 – 302]. Таким образом, в тех случаях, когда уровень развития науки и техники позволяет измерять связи, вполне правомерно изучать их с помощью статистики. Естественно, что чем сложнее организация системы, тем труднее найти специфические параметры, допускающие точные измерения, определить соответствующие единицы измерения.

Возможность применения статистических методов при исследовании существующих в языке отношений обусловлена, прежде всего, системным характером языка. Язык представляет собой объективно существующую реальность, определенным образом организованную, которой свойственно большое количество измерений [9], а не хаотическое объединение явлений, оторванных одно от другого. Системное описание языка предусматривает анализ конкретных субстантных свойств элементов языка и анализ тех связей, в которые вступают данные элементы, учитывая при этом, с одной стороны, принципиальное отличие структурных и субстантных свойств единиц языка, а с другой – их взаимозависимость [13].

Чтобы охватить целостный характер системы языка, изучение существующих в ней отношений должно, исходя из иерархического строения ее структуры, осуществляться как на каждом уровне, так и между уровнями, поскольку каждый уровень системы одновременно является автономным по отношению к другим и в то же время зависящим от них. Переход от одного уровня к другому знаменует появление нового качества. Чем выше уровень, тем сложнее его структура, тем разнообразнее связи между элементами;

Второй предпосылкой возможности применения статистических методов при исследовании системных отношений в языке является наличие объективно присущих ему количественных признаков [7], дающих возможность посмотреть на язык как на порождающую тексты систему с вероятностными ограничениями [9, 11].

Целесообразность применения статистических методов для выявления системных отношений в языке диктуется и современными проблемами автоматической переработки текстовой информации; в ходе решения этих проблем стала очевидной недостаточность использования при разработке алгоритмов машинного перевода, информационного поиска, автоматического реферирования только методов алгебраической лингвистики и необходимость обращения к методам квантитативным [3, 9, 26]. Кроме того, моделирование механизма перехода от языка к речи также требует обращения к статистике. Оказалось, что контекстно-свободные грамматики, создаваемые на основе неколичественной математики, порождают большое число нереальных предложений для данного языка. Исключить последние возможно, лишь применив к объектам языка вероятностные характеристики (создание контекстно-зависимых грамматик) [3].

Изучение отношений в языке осуществляется опосредованно через их исследование в речи. Теоретической основой такого пути является наличие определенного соответствия между внутренней организацией языка и речью [2], которая представляет собой реализацию языковой системы. Собственно говоря, многие закономерности, законы, наблюдаемые в речи, потому и действуют там, что они обусловлены законами языка. Характер лексем, форма грамматических связей – все эти категориальные черты языка формируют речевые высказывания [11, 27]. Яркой иллюстрацией сказанному выше может служить выведенный в результате анализа двухфонемных интервокальных сочетаний согласных в словаре, представляющем собой инвентарь лексических единиц украинского языка, закон предпочтения [18, 154 – 157]. Закон этот состоит в том, что незначительная часть определенного множества языковых единиц повторяется очень часто, а бóльшая часть их является низкочастотными. Проявление этого закона в речи было замечено впервые Дьюи на материале английских текстов задолго до открытия самого закона [28]. Статистическое исследование текстов дало возможность Дьюи установить закономерную зависимость между частотой звуков текста и процентом покрываемости ими объема текста (небольшое количество звуков очень часто употребляется в текстах и покрывает бóльшую их часть, а большое количество низкочастотных звуков занимает совсем незначительную часть текста). Эта же закономерность прослеживается автором на уровне слогов и на уровне слов текста. Исследования же В.И. Перебейнос доказывают, что установленная Дьюи закономерность заложена в самой основе строения единиц языка.

Подчеркнем, что как при любом научном исследовании, так и при изучении системных отношений в языке определение количественных соотношений является лишь способом познания качественных характеристик этих отношений, что свидетельствует о диалектическом единстве количества и качества объективной действительности. Интересными с этой точки зрения представляются наблюдения В.А. Никонова [15] над существующими в языке связями между фонемным и морфемным уровнями. Автор исследует частотные характеристики элементов этих уровней. Подсчеты реализации в текстах славянских языков самых частотных согласных т, н, с показали, что частота т наибольшая в русском и болгарском языках, н – во всех остальных языках. Некорректность объяснения этого факта артикуляционными особенностями или заимствованиями из других языков В.А. Никонов доказывает, во-первых, тем, что из всех русских т лишь 5% являются результатом оглушения д, во-вторых, и в русском и в болгарском языках заимствования из венгерских языков, которым свойственно широкое распространение т, образуют очень небольшое количество слов с этой согласной фонемой. И с помощью опять-таки статистики автор доказывает, что частота фонем зависит от их морфематических функций, что именно отнесение фонем к тем или иным морфемам обусловливает их частоты в речи. Установлено, что морфологическая функция т выступать в глагольных флексиях и обеспечила т количественный перевес в русских текстах. Сочетания задненебных с и в дали в русском языке зв и цв, а в западнославянских остались как гв и кв, но эти фонетические различия не проявляются в сравнительной частоте звуков г, к, з, ц в русском и польском языках, поскольку они почти не связаны с грамматическими элементами словоизменения или словообразования (в обоих языках чаще употребляются в корнях слов). Таким образом, частота фонемы, по В.А. Никонову, в тексте, прежде всего, зависит от ее участия в средствах словообразования или словоизменения как максимально повторяемых элементах речи. В других работах исследователя [16] эта же зависимость частоты элементов одного уровня от связей его с высшим уровнем доказывается на примере анализа зависимости частоты употребления падежей от их грамматических связей, то есть связи системы падежей с синтаксисом языка. Выводы автора являются одновременно и еще одним подтверждением философского положения о взаимозависимости части и целого при доминантной роли целого.

Ярким примером того, как статистика помогает выявлению системных отношений в языке на всех его уровнях, начиная с определения инвентаря единиц самого нижнего уровня и кончая установлением грамматики языка (морфологии и синтаксиса), является применение статистических методов при дешифровке неизвестных текстов [12]. Точкой опоры в данном случае служат количественные показатели, свойственные известным языковым системам, и данные, полученные в результате статистического исследования текстов на неизвестном языке. Общее число всех разных знаков и частоты появления новых знаков дают возможность установить систему письма, то есть набор исходных единиц языка. Каждая система письма имеет свои количественные характеристики: как правило, в алфавитном письме бывает до 30 знаков-букв; в системах письма, где знак соответствует слогу, насчитывается около 50 – 80 различных знаков. В иероглифическом письме их значительно больше – около 500. Письмо, в котором каждый знак обозначает отдельное слово, должно насчитывать несколько десятков или сотен тысяч знаков. Подсчет частоты повторения знаков и их сочетаний выявляет классы знаков. Например, при алфавитной системе письма для разделения на гласные – согласные применяется алгоритм Б.В. Сухотина, в основе которого лежит гипотеза о том, что в большинстве языков за гласной следует согласная, за согласной – гласная, а инструментом служит таблица частот двухбуквенных сочетаний [24, 7 – 9]. Грамматика дешифруемого языка строится на показателях частоты повторяемости знаков (букв, иероглифов) с привлечением позиционной статистики. В любом из известных нам языков мира присутствуют два вида морфем: корневые и грамматические, служебные. Среди самых частых знаков содержатся грамматические показатели, а среди редких – корневые морфемы. Поэтому предполагается, что редко встречаемые в дешифруемых текстах знаки обозначают неизвестные корни или основы, а знаки, которые находятся в их окружении и имеют относительно большую частоту, принадлежат к классу грамматических показателей. Позиция их по отношению к корневым определяет морфологическую структуру языка. Если грамматические знаки стоят перед корневыми, то они образуют класс префиксов или предлогов. Грамматические знаки, стоящие после корневых морфем, принадлежат к классу суффиксов или флексий. Возможно и вклинивание грамматических знаков в корневые, тогда они принадлежат к инфиксам.

Грамматические знаки сочетаются не только с корневыми, но и друг с другом. Определив, каким образом тот или иной грамматический знак сочетается с другими грамматическими знаками, можно выявить и синтаксис языка.

Системный подход к изучению языка позволяет выделить определенные наборы элементов языка, которые связаны системными отношениями и образуют определенные субсистемы, представляющие собой часть соответствующего уровня языка [11]. Так, при исследовании лексического уровня русского языка Э.Ф. Скороходько в отдельную субсистему выделяет терминологию [23]. В данном случае для нас представляет интерес способ установления связей и определение степени связности терминов в пределах выделенной субсистемы. Исследователь раскрывает качественные характеристики терминологии через установление количественных отношений между единицами субсистемы. Системность терминологии, по мнению автора, предполагает системность плана содержания, то есть системность семантического наполнения терминологии; системность плана выражения, то есть системность словесного наполнения терминологии, и системность соответствия плана выражения плану содержания.

Значения терминов соотносятся с соответствующими единицами действительности, взаимосвязанными между собой. Отсюда, значения лексических единиц тоже взаимосвязаны. Среди связей каждого предмета есть такие, которые однозначно выделяют данный предмет. Фиксируются эти связи в словарных статьях (определениях) толковых или терминологических словарей как отношения между значениями слов – семемами. Совокупность семем и существующих между ними отношений образует семантическую сеть языка. В качестве одного из признаков лексической системы языка, в частности ее терминологической субсистемы, может быть выбран показатель степени взаимосвязи между значениями ее единиц, определять который Э.Ф. Скороходько предлагает на основе соотношения количества семантически связанных пар терминов, то есть таких, значения которых, отраженные в определениях, прямо или опосредствованно производны от одного и того же значения (от одной и той же семемы), и общего числа терминов в системе. Сила семантической взаимосвязи терминов определяется длиной цепочки семем, связывающих в семантической сети сопоставляемые термины с общим компонентом в их значении. Указанные параметры, вычисленные для различных терминологических субсистем, могут свидетельствовать о степени однородности выбранных субсистем. Например, низкий показатель семантической связанности терминов означает или то, что система внутренне разнородна, то есть в нее включены термины других областей, или то, что при определении некоторых из ее терминов не отображены существенные связи внеязыковой действительности. Эти же показатели являются количественными характеристиками отличия любой терминологической субсистемы от общеупотребительной лексики. (В системе общеупотребительной лексики они будут значительно ниже.)

Метод установления смысловых связей слов на основе статистических показателей совместной встречаемости их в тексте, разработанный А.Я. Шайкевичем [27], оказался эффективным способом построения автоматических тезаурусов [10]. По этой методике семантическая связь слов (в тезаурусе такие слова объединяются в один класс) выводится на основе наблюдения их совместной встречаемости в текстах без обращения к значению этих слов. Для анализируемых слов вычисляется абсолютная частота их в тексте и относительная в заданном интервале, при этом фиксируются все слова, встретившиеся с анализируемыми. По формуле x = np вычисляется ожидаемая встречаемость этих же встретившихся слов в том же интервале (n – число случаев появления в тексте слов, которые встретились с заданными; p – вероятность встречаемости анализируемых слов в выбранном интервале). Сравнение наблюдаемой и ожидаемой встречаемости слов выявляет существенные между ними расхождения, настолько значительные, что считать их случайными некорректно, и поэтому может быть сделан вывод о наличии между данными словами определенной семантической связи. Чем больше величина указанных расхождений, тем теснее связь между словами. Содержательная интерпретация связей показала, что в большинстве случаев это смысловые связи.

Кэмбриджская группа, работающая над автоматизацией информационного поиска, применив подобную методику для выявления связей слов, предложила вычислять коэффициент интенсивности (Aab) связи между словами a и b как отношение частоты (f) совместной встречаемости слов в заданном интервале (f(ab)) и частоты контекстов, в которых присутствует хотя бы одно из этих слов:

Aab = f(ab) / (fa + fb – fab).

Изменение длины интервалов показало, что выявление формально определяемой связи зависит от величины интервала, в котором исследуется совместная встречаемость слов. Во всех интервалах обнаруживаются связи однокорневых слов с различными словоизменительными и словообразовательными показателями. Полученные с помощью описанного статистического анализа классы слов в большинстве случаев соответствуют логико-интуитивному представлению исследователя о семантической связи слов в пределах этих классов. Следовательно, количественные методы вполне правомерно применимы при выявлении формальным путем различных типов отношений на лексическом и грамматическом уровнях языка.

До сих пор речь шла об исследованиях с помощью статистических методов системных отношений или в пределах определенных уровней языка или межуровневых связей, то есть о тех случаях анализа, когда исследователь не выходит за рамки одного языка. Описание же любого объекта как целостной системы обязательно предусматривает определение не только ее внутренних, но и внешних связей. Остановимся на целесообразности применения статистических методов и в последнем случае, а именно при типологическом анализе языков. В задачи типологического описания языков входит:

1) изучение фактов отдельных языков;

2) изучение взаимоотношений между этими фактами в различных языках;

3) определение количественных отношений данных фактов [22].

Значимость статистического анализа в типологии стала очевидной после осмысления политипологичности языков, что обусловило необходимость изучения степени проявления того или иного типологического признака в языке [14]. Установлено, например, что в случаях, когда структурные отличия у языков незначительны, наиболее информативные результаты дают количественные показатели. Первой работой, в которой были применены статистические методы в типологических исследованиях, была работа Яна Чекановского [29]. В ней для установления степени сходства славянских языков был предложен метод таблиц 2×2 из 4 клеток: одна отведена для признаков, общих у пары сравниваемых языков, вторая – для признаков, свойственных первому языку, но отсутствующих во втором, третья – для признаков, присутствующих во втором, но не свойственных первому, четвертая отводится для признаков, отсутствующих в обоих языках. Этот метод успешно применяется в типологическом сравнении фонемных систем славянских и германских языков при установлении коэффициента родства для каждой пары исследуемых языков и при вычислении степени близости каждой системы фонем языка ко всем системам фонем сопоставляемых языков [19].

В типологических исследованиях интересной является и проблема сопоставления соотношений между различными уровнями языковых систем. Исходным положением при этом является тезис о взаимозависимости различных явлений в языке. Формируется эта взаимозависимость таким образом: если в языке есть A, то предусматривается, что будет и B (например, если есть согласование, то языку свойствен свободный порядок слов в предложении и наоборот). Совокупность таких взаимозависимых явлений называется типом [22]. Обнаруживать эти типы снова-таки помогает статистика. В исследовании Н.В. Омельяновича [17] указывается, что типологически различные языки отличаются не только способом выражения пассивного значения, но и частотой его употребления. Так, свойственные английскому, русскому и бирманским языкам пассивные конструкции с наибольшей частотой употребляются в английском языке. Связано это с тем, что фиксированный порядок слов английского языка позволяет осуществить перераспределение коммуникативной роли слов в предложении лишь путем употребления пассивных конструкций, тогда как в языках со свободным порядком слов это перераспределение может быть достигнуто простой перестановкой слов (мы прочитали книгу – книгу прочитали мы). На основе приведенного объяснения расхождений в частотных характеристиках использования пассивных конструкций выводится гипотетическая универсалия: в языках с фиксированным порядком слов при развитом глагольном формообразовании широко распространены пассивные конструкции.

Особого внимания в типологических исследованиях с точки зрения применения статистических методов заслуживает квантитативный подход к морфологической типологии языков Гринберга, при котором учитывается не наличие или отсутствие в языках тех или иных признаков, а преобладающая тенденция их в языках. В основе типологии лежит сепировский принцип морфологической структуры слова. Делается попытка охарактеризовать каждый признак через отношение двух единиц, каждая из которых достаточно точно определяется путем вычисления ее относительной частоты в тексте. Например, способ связи между морфемами в слове характеризуется отношением случаев, когда элементы в слове, соединяясь, не изменяются, к числу случаев их взаимной модификации [8]. Идеи Гринберга послужили толчком к развитию реляционной типологии, основанной на вычислении корреляций между выведенными им индексами, что дает возможность глубже проникнуть в структуру языков.

Таким образом, системный подход к изучению языка, при котором качество объекта определяется не только (и не столько) природой его компонентов, сколько способами их связи, организацией их в целостную систему и внешними связями системы [26, 301 – 327], в силу диалектического единства количества и качества значительно содействует более глубокому изучению отношений в языке путем выявления количественных соотношений его элементов.

1. Ленин В.И. Философские тетради. – М.: Политиздат, 1969. – 782 с. – (Полн. собр. соч., т. 29).

2. Андреев Н.Д. Статистико-комбинаторные методы в теоретическом и прикладном языкознании. – Л.: Наука, 1967. – 403 с.

3. Бектаев К.Б., Пиотровский Р.Г. Математические методы в языкознании. – Алма-Ата: Изд-во Казах. ун-та, 1973. – Ч. 1. 281 с.

4. Блауберг И.В., Садовский В.Н., Юдин Э.Г. Системный подход в современной науке. – В кн.: Проблемы методологии системного исследования. М.: Мысль, 1970, с. 7 – 49.

5. Богданович В.И. К определению понятия «системный параметр». – В кн.: Системные исследования. Ежегодник. М.: Наука, 1972, с. 158 – 164.

6. Гаузенблаз К., Данеш Ф. Проблематика уровней с точки зрения структуры высказывания и системы языковых средств. – (Цит. по книге: Общее языкознание. Внутренняя структура языка. М.: Наука, 1969. – 565 с.).

7. Головин Б.Н. Язык и статистика. – М.: Просвещение, 1971. – 191 с.

8. Гринберг Дж. Квантитативный подход к морфологической типологии языков. – Новое в лингвистике, 1963, вып. 3, с. 60 – 94.

9. Ермоленко Г.В. Лингвистическая статистика: Краткий очерк и библиограф. указ. – Алма-Ата: Изд-во Казах. ун-та, 1970. – 155 с.

10. Иванова Н.С. Установление смысловых связей между словами на основе статистической методики. – Вопросы лингвистики и автоматизаций лингвистических работ, 1967, вып. 1, с. 52 – 62.

11. Колшанский Г.В. Соотношение субъективных и объективных факторов в языке. – М.: Наука, 1975. – 231 с.

12. Кондратов А.М. Машинный перевод (ЭВМ и дешифровка древних письмен). – М.: Знание, 1967. – 32 с.

13. Кубрякова Е.С., Мельников Т.П. Описание языковой системы и ее главных признаков в современной лингвистике. – (Цит. по: Общее языкознание. Внутренняя структура языка. М.: Наука, 1972. – 565 с.

14. Меморандум о языковых универсалиях. – Новое в лингвистике, 1970, вып. 5, с. 31 – 44.

15. Никонов В.А. Интерпретация фонетических частот. – Учен. зап. / АН СССР. Ин-т славяноведения, 1963, 27, с. 259 – 271.

16. Никонов В.А. Статистика падежей русского языка. – Машинный перевод и прикладная лингвистика, 1959, № 3/10.

17. Омельянович Н.В. К вопросу об универсальных количественных отношениях в системе языка. – В кн.: Языковые универсалии и лингвистическая типология. М.: Наука, 1969, с. 135 – 141.

18. Перебийнiс В.С. Кiлькiснi та якiснi характеристики системи фонем сучасноi украiнськоi лiтературноi мови. – К.: Наук, думка. 1970. – 270 с.

19. Перебейнос В.И. Использование статистических методов в типологических исследованиях (на материале славянских и германских языков). – В кн.: Проблемы языкознания: Докл. и сообщ. на X Междунар. конгр. лингвистов (Бухарест, 1967). М.: Наука, 1967, с. 230 – 235.

20. Ряузов Н.Н. Общая теория статистики. – М.: Статистика, 1971. – 368 с.

21. Садовский В.Н. Некоторые принципиальные проблемы построения общей теории систем. – В кн.: Системные исследования: Ежегодник. 1971. М.: Наука, 1972, с. 35 – 55.

22. Скаличка В. К вопросу о типологии. – Вопр. языкознания, 1966, № 4, с. 22 – 31.

23. Скороходько Э.Ф. Семантические сети и некоторые количественные характеристики терминологической лексики. – В кн.: Лингвистические проблемы научно-технической терминологии. М.: Наука, 1970, с. 160 – 170.

24. Сухотин Б.В. Оптимизационные методы исследования языка. – М.: Наука, 1976. – 169 с.

25. Тюхтин В.С. Закон перехода количества в качество в свете данных современной науки. – В кн.: Диалектика – теория познания: Пробл. науч. метода. М.: Наука, 1964, с. 301 – 327.

26. Философская энциклопедия. – М.: Сов. энциклопедия, 1962. – Т. 2. – 575 с.

27. Шайкевич А.Я. Распределение слов в тексте и выделение семантических полей языка. – Иностр. яз. в высш. школе. 1963, № 2.

28. Dewey D.J. Relative frequency of English Sounds. – London, 1923 (цит. по кн.: Перебийнiс B.C. Кiлькiснi та якiснi характеристики системи фонем сучасноi украiнськоi лiтературноi мови. – К.: Наук. думка, 1970. – 270 с.).

29. Czekanowski J. Wstęp do historii Słovian. – Lwow, 1927 (цит. по кн.: Общее языкознание. Методы лингвист. исслед. М.: Наука, 1973. – 318 с.).

Математические методы познания все глубже проникают во все отрасли современной науки. С точки зрения материалистической диалектики это целиком закономерный процесс:

Как учит диалектика, ни качественный анализ в отрыве от количественного, ни односторонне количественные исследования в отрыве от качественных не могут привести ученого к глубокому познанию действительности.

Классики марксизма-ленинизма рассматривают категорию количества прежде всего в связи с установлением количественных (математических) закономерностей, связанных с качественными изменениями объектов. Наличие закономерностей, как отмечал Ф. Энгельс, можно проследить во всех отраслях науки, где закон перехода количества в качество подтверждается на каждом шагу [1, 389]. Поскольку количественные отношения в существующем мире исследуются математически, то из этого непосредственно вытекает возможность применения математики ко всем наукам. Ф. Энгельс указывал, что только недостаточным развитием точного измерения можно объяснить отсутствие количественных закономерностей в тех или иных отраслях науки.

Долгое время целью лингвистических исследований была методика изучения родного и иностранного языков, получение данных исторического и географического характера [28]. Лишь в конце 40-х – начале 50-х годов XX в. в лингвистике произошли изменения, которые были следствием распространения кибернетики, появлением новых применений лингвистики (автоматический перевод, автоматическая обработка информации, записанной в виде текстов на естественных языках). Контакты человека с машиной могли быть осуществлены лишь в том случае, когда сообщение на естественном языке перекодировалось в математический язык компьютера. Такое перекодирование возможно только на основе математического описания естественного языка.

Именно эти прикладные задачи показали недостатки неформализованных методов, поскольку большинство лингвистических описаний и утверждений нельзя было перевести в алгоритм, передать ЭВМ [28]. Недостатком этих описаний была логическая непоследовательность, неоднозначность, неэксплицитность. Поэтому началось активное проникновение математических методов в лингвистику, которое диктовалось стремлением к более точному, строгому, объективному описанию лингвистического материала.

В настоящее время в языкознании наряду с неточными активно применяются точные методы, которые используют математический аппарат. Точные методы могут быть неколичественными и количественными. Неколичественные методы основываются на принципах таких математических дисциплин, как, например, математическая логика, теория множеств, теория алгоритмов. В теоретическом языкознании сформировалось целое направление, которое условно называется алгебраической лингвистикой (это теория порождающих грамматик Хомского, теоретико-множественные модели Маркуса и др.).

Количественные методы прочно входят в языковедческую практику, необходимость их признается большинством лингвистов. Это направление в теоретическом языкознании называется лингвостатистикой.

Остановимся на вопросе о месте количественных методов в стилистических исследованиях.

Значение количественных методов в научном познании состоит в том, что исследователь, применяя их, может сделать вывод с некоторой обусловленной им степенью достоверности полученных данных в ситуации с явно неполной информацией об исследованных явлениях [28]. Количественные методы в лингвистике – это методы, благодаря которым можно правильно организовать лингвистические наблюдения, обеспечивающие надежность, точность, достоверность рассуждений в науке о языке.

Возможность использования количественных методов в языкознании основывается на особенностях строения языка и речи.

Язык – это система, состоящая из дискретных единиц, которые имеют количественные характеристики. Эти характеристики свойственны всем единицам всех уровней.

Язык как система имеет свой способ организации, то есть структуру. Все элемента языка структурно организованы. Это значит, что все элементы связаны системой отношений, то есть каждый элемент связан с другими сеткой отношений, а также системой отношений с другими уровнями. Элементам языковой системы свойственны как количественные, так и качественные признаки. А количественные признаки элементов языка на одном уровне являются одной из причин, которые формируют качественные признаки элементов на другом, высшем уровне.

Очевидно, если какой-нибудь условный язык имеет в своем распоряжении 10 корней и 5 суффиксов, его возможности создавать разные по качеству слова будут резко отличаться от возможностей языка, который имеет 10 корней и 50 суффиксов [10]. Таким образом, можно с полной достоверностью допустить действие отношений на определенном уровне и определить результаты его.

Язык имеет вероятностный характер. Это код с вероятностными ограничениями. В общем смысле код – это средство представления информации в форме, пригодной для передачи по каналу связи. Любой код – это определенное множество физически разных знаков, каждый из которых может однозначно соотноситься с тем или иным объектом из множества объектов, на которые распространяется действие данного кода [11].

С точки зрения теории вероятностей язык является неравномерным кодом с большим основанием. Множество знаков языкового кода – это слова, а в множество объектов кодирования входят обозначенные словами предметы, понятия. Например, элементами языкового кода служат фонема [11, 128]. Значит, код русского языка имеет основание в 40 элементарных единиц. Поскольку длина слова в русском языке колеблется от одной до 20 и больше фонем, то максимальное количество кодовых комбинаций, которое можно получить из фонем русского языка, бесконечно велико. В действительности для образования слов используется лишь незначительная часть возможных комбинаций фонем, в чем выражается действие вероятностных ограничений в сочетании фонем.

Речь является реализацией системы языка, ее элементов. Можно указать по меньшей мере на три фактора, которые позволяют применять количественные методы к рассмотрению речевых данных:

1) массовость языковых единиц;

2) повторяемость их в высказываниях;

3) возможность выбора определенного элемента из ряда однородных.

Количественные отношения между элементами в системе языка не тождественны количественным отношениям этих элементов в разновидностях речи, что является результатом проявления особенностей языка как средства общения и выражения мысли [19].

На речь, то есть на речевую цепочку, влияют законы языка (закономерности строения единиц языка, использования их в речи), законы сочетаемости единиц языка в речи, законы жанра, тема высказывания, вкусы автора, его психофизическое состояние и др. Действие этих факторов так переплетается, что невозможно определить результаты их влияния. Но если совокупность этих факторов относительно постоянна, то результаты их будут приблизительно одинаковы. Это значит, что строение речи будет характеризоваться такими постоянными чертами, которые могут быть раскрыты количественными методами.

Таким образом, основной задачей статистической стилистики является применение количественных методов для раскрытия некоторых закономерностей функционирования единиц языка в речи, а также установление закономерностей построения текста.

Вместе с тем нельзя и преувеличивать значение исключительно количественных методов в лингвистике. Применение их в языкознании можно рассматривать лишь как способ познания определенных закономерностей, как способ проникновения в тайны строения и функционирования языка. Любая математическая экспликация лингвистического явления должна иметь содержательную интерпретацию [5].

При этом традиционно-качественные методы языкознания не теряют своего значения. Н.Д. Андреев говорил, что

Не противопоставлять количественный анализ качественному, не игнорировать количественную методику, а сочетать качественный и количественный методы исследования языкового материала – вот задачи языковеда. Этот союз необходим хотя бы потому, что сначала надо определить строго однозначно единицы счета. Если такого определения не будет, то и результаты исследования будут несопоставимы. С помощью качественного лингвистического анализа мы получаем качественные характеристики единиц языка: фонем, морфем, слов, частей речи и т.д. Опираясь на результаты проведенного качественного анализа единиц, с помощью количественного метода исследователь раскрывает закономерности функционирования этих единиц и новые данные для качественных оценок на новом уровне исследования [9, 17].

О первых попытках применения количественных методов к речевому материалу, в частности к лексическому, свидетельствует история составления частотных словарей, количество которых уже сегодня составляет более 300.

Частотный словарь отличается от других типов словарей тем, что, во-первых, он включает лишь те лингвистические единицы, которые встретились в исследованном тексте (или текстах); во-вторых, указывает при лингвистических единицах частоты их употребления в этом тексте (или текстах).

С каждым годом растет внимание ученых к частотным словарям, они составлены для более чем 17 языков. В них исследователи находят материал для типологии и текстов и языков. Идею количественного подхода к типологии сформулировал Дж. Гринберг [12]: сравнивая отрывки текста фиксированной длины, написанные на разных языках, можно сделать вывод о близости или отдаленности строения языков на основе количественных соотношений между словами этих текстов и компонентами их морфологического строения.

На основе частотных словарей изучаются статистические закономерности функционирования словарного состава языка. В связи с этим особое значение приобретают способы интерпретации данных частотного словаря: например, разные пласты частотной лексики отражают структуру текста.

Особенности функционирования словарного состава языка в стилевых и авторских разновидностях речи интересуют как лексикологов, так и стилистов.

Представители точных и инженерных специальностей используют частотные словари как источник статистических данных о некоторых лингвистических единицах для обеспечения эффективности передачи сообщений по каналам связи.

Специалисты в области автоматической обработки языковой информации опираются на количественные описания подъязыков некоторых отраслей для образования системы поиска и реферирования текста при помощи ЭВМ [3; 18; 21; 22; 30].

Особенно следует подчеркнуть большое значение частотных словарей в методике изучения языка, поскольку преподаватель языка обращается к частотному словарю в поисках объективно отобранного учебного материала. Поэтому целью большинства частотных словарей иностранных языков было обеспечить методику изучения языка теми, для кого этот язык является неродным.

Одновременно отметим возможность применения статистики при изучении языка учащегося. Ведь наша школа до сих пор еще не имеет объективных данных, что такое хороший, посредственный или плохой язык учащихся разных классов, какой необходим запас слов, грамматических форм и конструкций [9; 27].

Кроме того, особенно важной и актуальной в педагогике, психологии (а также в филологии и информатике) является проблема измерения сложности текста. Объективные количественные методы измерения сложности текста имеют первостепенное значение для определения понятности, доступности учебных текстов, публицистических материалов, научной, научно-популярной информации [26].

Вообще частотные словари преследуют цель получения материала для всестороннего лингвистического анализа текста на лексическом, морфологическом и графемном уровнях. Авторы словарей проводят не только лексикологический анализ текста, но и исследуют его на других лингвистических уровнях. Таким образом, частотный словарь является лишь первоначальным этапом тщательного изучения структуры текста.

Частотные словари регистрируют функционирование единиц языка в речи. Но речь характеризуется не только функционированием в ней единиц языка, но и своими речевыми единицами. В литературе дискутируется вопрос о том, что считать единицей речи. Единицей речи можно считать такую цепочку единиц языка, которая не относится к языковым единицам. Составители частотного словаря сочетаемости современного английского языка [6; 7; 8] считают необходимым регистрировать как частоту единиц языка в текстах, то есть слов, так и частоту единиц речи, к которым они относят цепочки связей некоторого слова в предложении.

Цепочка связей слова в речи может совпадать со словосочетанием или с предложением, а также может представлять собой нечто среднее между тем и другим. Такую цепочку ни грамматики, ни словари не считают единицей языка. Но поскольку такая цепочка имеет свою структурную организацию, может повторяться, характеризуя разные слова и имея частоту в текстах, вполне правомерно считать ее единицей.

В стилистике количественные методы стали применять сравнительно недавно. Эффективность количественных методов в стилистике объясняется тем, что речь – это явление, где действует большое количество факторов, а объект исследования настолько сложный, что нельзя указать на какой-либо один фактор, который порождает такое его действие.

Исследователи отмечают по этому поводу, что случайность явления обусловливается большим количеством факторов, действие каждого из них непосредственно выявить невозможно. Наконец, вероятностно-статистическая устойчивость свидетельствует о закономерности этого явления, а также о причинной обусловленности [14, 121].

Текст является объектом исследования стилистики. Это вытекает из того, как он (текст) создается. Прежде всего автор должен иметь в своем сознании тему рассказа и его коммуникативную направленность, то есть самые общие характеристики адресата и функционально-стилистической принадлежности произведения, в зависимости от них автор осуществляет выбор определенных грамматических конструкций языка, на котором он пишет. И если при этом выбор одних языковых средств определяется темой, законами жанра, стиля, то выбор других средств – случайный, потому что для выражения того или иного понятия есть средства, безразличные к стилю, жанру и даже к теме текста [20, 19].

Следовательно, в образовании текста основной процедурой можно считать выбор единиц из большого их количества, что связано с повторяемостью этих единиц. Это чисто статистическая черта текста. Используя статистические методы в стилистике, исследователи считают, что каждый языковой материал (в том числе и текст) является результатом отбора некоторых единиц из общенародного языка [23, 23].

В свою очередь, в тексте действуют законы речи, которые ограничивают выбор единиц, влияют на их расположение, управляют связями и сочетаемостью единиц в языковые цепочки, членят тексты на абзацы и пр. Большую роль играют законы функционального стиля и жанра, а также экстралингвистические факторы (настроение автора, его личные вкусы, чувство языка, способности и т.п.). В результате переплетения всех этих факторов, взаимосвязанных и взаимообусловленных, создается текст с его статистическими параметрами [20, 19].

Таким образом, стилисту приходится рассматривать объект (текст), который рождается скрытым от него механизмом, причем его интересует этот механизм, однако выводы он может делать только на основании объектов, которые порождаются этим механизмом. А интересует его этот механизм именно потому, что ему необходимо знать те особенности функционирования механизма, которые обусловливают порождение данной совокупности.

Иначе говоря, привлекая термины кибернетики, язык можно представить себе в виде кибернетической системы, на входе которой имеются определенные единицы и набор операций над ними, а на выходе – порожденные этой системой тексты. Анализируя совокупность текстов, можно образовать гипотетическое описание этой системы или языка. Ведь закономерности структуры языка, его внутреннее строение познаются через его функционирование. Как отмечал акад. Н.А. Колмогоров,

Другими словами, стилисту приходится двигаться в своем исследовании в противоположном, сравнительно с автором текста, направлении: от текста – к правилам его построения, от потока слов – к закономерностям их выбора.

Поэтому считать в стилистике необходимо для того, чтобы выявить закономерности функционирования языковых средств в разновидностях речи, без чего невозможно передать содержание.

Конечно, стилистика не может быть ограничена только цифрами и подсчетами. Цифры и подсчеты для стилиста являются лишь орудием, инструментом, который помогает ему точнее измерить расхождение между стилями, увидеть такие особенности стилей, какие без использования количественных методов заметить трудно или совсем невозможно. Поэтому количественные методы используются как эффективная методика научного познания стилистических особенностей речи.

Получение количественных данных – это лишь первый этап. Задачей исследователя является интерпретация этих данных. Основным методологическим принципом использования статистики в стилистике есть учет единства качественных и количественных сторон речи. Известно, что изменение количества приводит к изменению качества, а новое качество свидетельствует о другом, сравнительно с «прежним», количестве, что обязательно должно учитываться в методике исследования. Только сочетая качественные и количественные методы, можно получить правильные выводы о языковом материале [15, 33].

Целью количественного метода в стилистике является определение качественных различий и закономерностей функционирования языковых средств:

Таким образом, количественный анализ поставлен на службу качественному, он показывает качественные признаки, но своим, особенным образом [15, 51].

Приведем несколько примеров использования количественных методов в стилистике и интерпретацию данных качественным путем.

Материал исследования: шесть частотных словарей, составленных на материале выборок по 20 тыс. словоупотреблений сплошного текста из шести произведений пяти авторов:

А. Довженко «Поема про море» – сокращенно ДП,

Ю. Смолич «Мир хатам, вiйна палацам» (СМ),

Г. Тютюнник «Вир» (ТВ),

О. Гончар «Прапороносцi» (Г2),

М. Стельмах «Кров людська – не водиця» (C1), «Хлiб i сiль» (C2).

В результате применения статистического метода (корреляционного анализа) для сравнения частотных словарей, в частности, к группе слов, высокочастотных во всех словарях, оказалось, что в целом, несмотря на расхождение между частотой некоторых слов в этих произведениях, высокочастотные группы имеют одинаковые закономерности в функционировании. Это позволило сделать вывод о том, что тексты разных авторов подобны, благодаря функционированию в них слов с высокой частотой.

Однако есть слова, которые используются с высокой частотой только в одном произведении, а в других существенно меньше. Так, привлекает внимание функционирование

1) местоимений: ви, вона, ми, мiй, я;

2) союза та;

3) существительного око.

Остановимся на характеристике именно этих семи слов с целью установить причины, которые вызывают высокую частотность в некоторых произведениях. Существует мнение, что показателями авторских стилей бывают редко употребляемые, эмоционально окрашенные или диалектные слова, а наиболее часто употребляемые, как правило, не могут различать авторские стили в пределах одного функционального [13, 12].

Однако исследования показали, что высокочастотные слова способны разграничивать авторские стили, то есть быть их параметрами [17]. Установлено, что, как правило, чем больше частота слова, тем больше его стилеразличительная мощность [17, 174]. Интересно и то, что среди высокочастотных слов высшую стилеразличительную мощность имеют служебные слова.

Это означает, что частота высокочастотных слов служит выражением количественной определенности авторского стиля. А поскольку качество и количество диалектически связаны между собой, то «повышенная» количественная характеристика какого-то слова в одном из произведений свидетельствует о качественной определенности, об отличии данного произведения от других произведений.

Значит, наряду с диалектными, эмоционально окрашенными, просторечными словами, на характеристике которых очень часто останавливаются исследователи при изучении авторского стиля, следует уделять внимание так называемому стилистически нейтральному пласту, который, как оказывается, не всегда является нейтральным относительно стиля, тем более, что слова всех частей речи способны разграничивать стили.

Поэтому важным является поиск таких критериев, при помощи которых можно было бы объективно, без влияния вкусов или желаний исследователя, изучать особенности авторского стиля. Между тем очень часто описание отдельных случаев словоупотребления бывает выборочным и не может дать четкого представления о речевой ткани произведения. А иногда разные исследователи одним и тем же языковым фактам в одном и том же произведении дают разную интерпретацию или обращают внимание на отдельные средства художественного изображения, которые им кажутся интересными, ничем не обосновывая свой выбор. Едва ли существует хотя бы два человека с одинаковой лингвистической подготовкой, одинаковым чувством языка и восприятием художественного произведения. Однако это не должно влиять на результаты научного исследования, на их объективность.

Таким объективным критерием является частота слова, которая может быть орудием, инструментом в руках исследователя, и помогающим точнее установить расхождение между авторскими стилями.

Объектом нашего внимания, как указано выше, будет семь высокочастотных слов. И если высокая частота сама по себе является результатом влияния таких факторов, как законы языка и речи, функционального стиля, то всплеск частоты определенного слова в каком-либо одном произведении, сравнительно с другими, сигнализирует о качественных особенностях – об особенностях тематики, композиционного построения, об индивидуальном авторском стиле.

Попытаемся показать это на нашем материале.

Для местоимений ви, ми, мiй, я наблюдаем такую картину: