Скорее всего, это у тебя от перенапряжения. Выпей четыре таблетки «Метаквалона[8]» и позвони мне утром. Кстати, Морт Игер сейчас сидит в тюрьме, и, думаю, в передачках ему носят то, что он наворовал.

Какие деревья? «Зенит Хаус» существует на Великих Равнинах американского издательского бизнеса, и ты прекрасно это знаешь.

Родж!

Послушай, детка, в прошлую пятницу я встречался с Тедди Граустарком, главным редактором всех печатных изданий «Апекса». Главной темой были журналы: «Горячие жезлы», «Порочный круг», «Наемники из третьего мира», «Твоя беременность» и «Похотливые красотки». Мы отказываемся от всех, кроме «Наемников из третьего мира» и «Твоей беременности». Поднимался вопрос и насчет «Зенит Хаус». Я дал тебе немного времени, детка, но забудь о годе, который я тебе обещал (который в любом случае сократился бы до девяти месяцев, — прочитал об этом в «Твоей беременности» — шутка). Граустарк дает время до 30 июня, чтобы вы выдали на-гора три (3) книги, которые гарантированно попадут в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Если ты сможешь это сделать, я думаю, сохранишь работу до лета 1982 года. Если же они станут настоящими бестселлерами, обезопасишь себя до середины десятилетия или даже дольше. Если же нет, то к концу октября «Зенит» отправится по пути «Горячих жезлов» и «Порочного круга».

Можешь злиться, Роджер-детка, но Граустарк выдал мне свою версию Закона всемирного тяготения, которая поразила меня до глубины души, как ПРАВДА, ПРАВДА, И ЕЩЕ РАЗ ПРАВДА!: ДЕРЬМО ВСЕГДА КАТИТСЯ ПОД ГОРУ! Это в двух словах. Печальная, но правда. Этому клубку дерьма придал ускорение первый — председатель правления и главный босс «Апекса», Шервин Редбоун, и теперь он докатился до меня. А я перекатываю его тебе, Родж, и полагаю, что ты передашь его своему редакторскому штабу, который, возможно, сумеет его остановить прежде, чем он доберется до самого подножия холма. Если же они остановить его не смогут, ваш уютный маленький дом у подножия упомянутого холма будет похоронен под огромным и вонючим клубком дерьма.

Резюмируя сказанное (это ведь еще не полная капитуляция, не так ли?), вот в чем состоит ваша миссия, если вы решитесь ее принять (шутка). Три (3) книги, которые гарантированно будут бестселлерами, до 30 июня. Все три должны попасть в список «Таймс» в этом году, а это значит, вам лучше как можно скорее запустить их в тираж.

Извините, что так вышло, детки, но, цитируя Председателя правления (Фрэнка Синатру[124], а не мистера Редборна): «Такова жизнь, так все и происходит».

Ваш,

Есть старое китайское проклятие, которое гласит: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен». Я думаю, что это особенно касается людей, которые ведут дневники (и если они последуют указаниям Роджера, число этих людей вскоре увеличится на три: Билл Гелб, Сандра Джексон и Херб «Дайте мне мир и позвольте мне им управлять» Портер). Я прошлой ночью сидел здесь, в своем маленьком домашнем офисе, который на самом деле является всего лишь небольшим кухонным уголком, к которому я приделал полку и яркий светильник, стуча по клавишам моей пишущей машинки, почти пять часов. Сегодня вечером это не продлится так долго; кроме всего прочего, мне нужно прочесть рукопись. И я её обязательно прочту, как мне кажется. Дюжина или около того страниц, которые я прочитал по дороге домой, убедили меня, что это именно то, что я искал все это время, даже не зная об этом.

Но, по крайней мере, один из моих недавних знакомых не сможет её прочесть. Даже если это так же здорово, как «Большие надежды»[186]. (Не то чтобы так оно и будет; мне приходится постоянно напоминать себе, что я работаю в «Зенит Хаус», а не в «Рэндом Хаус»[187].) Бедная женщина. Я не знаю, говорила ли она правду о том, что хотела сделать нам добро, но даже если она лгала, никто не должен умирать вот так, падая с неба и превращаясь в лепешку в горящей стальной трубе.

Сегодня я пришел на работу еще раньше, чем вчера. Чтобы проверить почту. «Уиджа сказала: Хватит терять время, — говорила она мне. — То, что ты ищешь, находится в фиолетовой коробке на нижней полке. Ближе к углу». Я хотел проверить этот угол еще до того, как поставлю кофе. И еще раз взглянуть на Зенит, плющ обыкновенный, пока нахожусь рядом.

Сначала мне показалось, что на этот раз я обошел Роджера, потому что его пишущая машинка не стучала. Но свет горел, и когда я заглянул в открытую дверь его кабинета, он сидел за своим столом и смотрел на улицу.

— Доброе утро, босс, — сказал я. Я думал, что он будет не готов меня увидеть, и дернется от неожиданности, но он просто сидел в полуобморочном состоянии, бледный и взъерошенный, как будто всю ночь проворочался с боку на бок.

— Я же просил тебя не поощрять ее, — сказал он, не отворачиваясь от окна.

Я подошел и выглянул наружу. Старая леди с гитарой, всклокоченными седыми волосами и табличкой, взывающей к тому, чтобы позволить Иисусу поселиться в твоем сердце, снова находилась перед «Смайлером». Но, по крайней мере, я не слышал, чтобы она пела. Это было бы уже слишком.

— Похоже, у тебя была тяжелая ночь, — сказал я.

— Тяжелое утро. Ты видел «Таймс»?

Собственно говоря, я уже ознакомился с содержанием титульной страницы. Там был обычный отчет о состоянии Рейгана, обычная чепуха о беспорядках на Ближнем Востоке, обычная история о коррупции в правительстве и обычный призыв поддержать фонд «Свежий воздух»[188], прямо в самом низу. Ничего такого, что могло бы вызвать у меня явную озабоченность. Тем не менее, я почувствовал легкое шевеление волос на затылке.

«Таймс» лежала, сложенная пополам, в корзине для входящих и исходящих писем Роджера. Я взял её.

— Первая страница раздела «Б», — сказал он, все еще глядя в окно. Вероятно, бездомная… или ты называешь самок этого вида «леди бомж»?

Я дошел до Общенационального Сообщения и увидел фотографию самолета — во всяком случае, того, что от него осталось, — на заросшем сорняками поле, заваленного обломками от двигателей. На заднем плане, за забором из плетеной сетки, стояла группа людей и таращилась на останки. Я просмотрел заголовок и сразу все понял.

— Барфилд? — Спросил я.

— Барфилд, — согласился он.

— Господи!

— Господь тут ни при чем.

Я просмотрел статью, на самом деле не читая ее, просто ища ее имя. А вот и оно: Тина Барфилд из Сентрал-Фолс, источник старинной пословицы: «Если вы слишком долго играете в пятнашки вокруг циркулярной пилы, рано или поздно кто-то да поранится». Или сгорит заживо в «Сессне-Титане», могла бы добавить она.

— Она сказала, что обезопасит себя от Карлоса, если сделает по-настоящему доброе дело, — сказал Роджер. — Это может навести кое-кого на мысль, что она поступила с нами как раз наоборот.

— А я ей верю, — сказал я. Думаю, я говорил правду, но так или иначе, я не хотел, чтобы Роджер решил выкорчевать плющ, растущий в шкафу Риддли, из-за того, что случилось с Тиной Барфилд. Как бы я ни был потрясен, мне этого не хотелось. Затем я увидел — или, может быть, это была просто интуиция — что разум Роджера работает не в том направлении, и немного расслабился.

— Вообще-то, я тоже, — сказал он. — Она, по крайней мере, пыталась сделать доброе дело.

— Может быть, она просто не сделала его достаточно быстро, — сказал я.

Он кивнул.

— Может быть, так оно и было. Я прочитал рассказ, который она советовала, тот, что написал Джеромом Биксби.

— «Это хорошая жизнь».

— Да. К тому времени, как я прочел две страницы, я узнал его как основу знаменитого эпизода «Сумеречной зоны» с Билли Муми[189] в главной роли. Ты знаешь, что там, черт возьми, случилось с Билли Муми?

Мне было абсолютно наплевать на то, что случилось с Билли Муми, но я подумал, что озвучивать это — плохая идея.

— Это история о маленьком мальчике, который на самом деле такой себе супер-пупер экстрасенс. Он разрушает весь мир, по-видимому, за исключением своего маленького круга друзей и родственников. Эти люди, которых он держит в заложниках, тоже погибают, если осмеливаются хоть в чем-то ему перечить.

Я вспомнил этот эпизод. Маленький ребенок не вырвал чье-то сердце и не стал причиной крушения самолета, но он превратил одного персонажа — своего старшего брата или, возможно, соседа — в чертика из табакерки. И когда чертик ему надоел, он просто выкинул его в кукурузное поле.

— Исходя из этого, ты можешь себе представить, каково было жить с Карлосом? — Спросил меня Роджер.

— Что мы будем делать, Роджер?

Он отвернулся от окна и посмотрел мне прямо в глаза.

Он тоже был напуган, но настроен решительно. Я уважал его за это. И себя я тоже уважаю.

Я думаю, есть за что.

— Мы должны превратить «Зенит Хаус» в прибыльное предприятие, если сможем, — сказал он, — и тогда мы зальем девять галлонов черных чернил в глаза Харлоу Эндерса. Я не знаю, действительно ли это растение — современная версия «Джека и бобового стебля»[190] или нет, но если это так, мы должны забраться на него и взять золотую арфу, золотого гуся и все золотые дублоны, которые только сможем унести. Согласен?

Я протянул ему руку.

— Согласен, босс.

Он ее пожал. У меня в жизни было не так уж много хороших событий, по крайней мере, до девяти утра сегодняшнего дня, и это явно было одним из них.

— Мы также должны быть осторожными, — сказал он. — Согласен?

— Согласен. — Лишь сегодня вечером, дорогой дневник, до меня дошло, что если из слова Согласен убрать букву «А», то получится Жадность[191]. Я бы сказал вам неправду, если бы сказал, что меня это не волнует.

Мы еще немного поговорили. Я хотел пойти в каморку и проверить как там Зенит; Роджер предложил подождать Билла, Херба и Сандру, а потом сделать это вместе.

Как раз в этот момент в кабинет вошла Ла Шонда, жалуясь, что в приемной странно пахнет. Роджер посочувствовал, предположил, что на ковре могла возникнуть плесень, и разрешил мелкую денежную трату на банку «Глейда», которую можно было купить в магазине «Смайлер» через дорогу. Он также предложил ей оставить редакторов в покое на ближайшие пару месяцев: «Они все будут усердно работать, — сказал он, — пытаясь оправдать ожидания материнской компании». Он не сказал «нереалистичные ожидания», но некоторые люди могут передать очень многое с помощью определенного тона голоса, и Роджер — один из них.

— Моя политика — не заходить дальше этого места, мистер Уэйд, — сказала она, стоя в дверях кабинета Роджера и говоря с большим достоинством. — Вы нормальный… и вы тоже, мистер Кентон… большую часть времени…

Я поблагодарил ее. Я обнаружил, что после того, как ваша девушка бросает вас ради какого-то льстеца с Западного побережья, который, вероятно, знает Тай чи[192] и разбирается во всякой блявотине как тонкий эс-тет, даже неуклюжие комплименты звучат довольно приятно.

— …но эти трое немного странноваты.

С этим, Ла Шонда и удалилась. Я думаю, ей нужно было сделать несколько звонков, некоторые из них, возможно, даже имели отношение к издательскому бизнесу. Роджер удивленно посмотрел на меня и еще больше взъерошил свои растрепанные волосы.

— Она не поняла, что это за запах, — сказал он.

— Не думаю, что Ла Шонда проводит много времени на кухне.

— Когда ты смотришь на мир как Ла Шонда, я сомневаюсь, что в этом есть нужда, — сказал Роджер. — Чесноком для неё пахнет только тогда, когда официант приносит креветки по-средиземноморски.

— А пока, — сказал я, — есть «Глейд». Да и запах чеснока скоро станет незаметным. Если, только ты не сыщик или не сверхъестественное комнатное растение.

Мгновение мы смотрели друг на друга, потом расхохотались. Может быть, только потому, что Тина Барфилд умерла, а мы остались живы. Не очень правильно, я знаю, но с этого момента день стал светлее; по крайней мере, мне так кажется.

Роджер оставил короткие записки на столах Херба, Сандры и Билла. К половине десятого мы все собрались в кабинете Роджера, который одновременно служил и нашим редакционным конференц-залом. Роджер начал с того, что, по его мнению, поспособствовало творческому вдохновению Херба и Сандры, и без лишних предисловий рассказал им историю нашей поездки в Род-Айленд. Я помогал, как мог. Мы оба пытались выразить, каким странным был наш визит в оранжерею, каким потусторонним, и я думаю, что все трое поняли большую часть произошедшего. Однако когда дело дошло до Норвилла Кина, я не думаю, что мы с Роджером действительно смогли их в чем-то убедить.

Билл и Херб сидели бок о бок на полу, как они часто делали во время наших редакционных конференций, и пили кофе, и я видел, как они обменялись взглядами, в которых решающую роль играют поднимающиеся к небу глаза. Я подумал было о том, чтобы попытаться настоять на сказанном, но не стал. Попытаюсь выдать великую мудрость в духе Норвилла Кина: «Вы вряд ли сможете поверить в зомби, если вы не видели зомби».

Роджер, закончив рассказ, протянул Биллу раздел «Б» «Нью-Йорк Таймс». Мы ждали, пока все прочтут.

— О, бедная женщина, — сказала Сандра. Она притащила свой офисный стул и сидела в нем, чопорно поджав колени. Никаких сидений на полу для маленькой девочки мистера и миссис Джексон. — Я никогда не летаю без крайней на то необходимости. Это гораздо опаснее, чем они говорят.

— Чушь собачья, — сказал Билл. — Я хочу сказать, что уважаю тебя, Роджер, но это действительно чушь собачья. Ты был под давлением — ты тоже, Джон, особенно с тех пор, как получил от ворот поворот от своей девушки — и вы, ребята, просто… Я не знаю… дали волю своему воображению.

Роджер кивнул, как будто ничего другого и не ожидал. Затем он повернулся к Хербу.

— А ты как думаешь? — спросил он его.

Херб встал и подтянул брючный ремень в своей обычной манере.

— Я думаю, нам надо пойти взглянуть на знаменитый плющ.

— Я тоже, — сказала Сандра.

— Вы ведь, ребята, на самом деле не верите в это, не так ли? — спросил Билл Гелб. В его голосе звучали одновременно удивление и тревога. — Я имею в виду, давайте пока не будем набирать 1-800-массовая истерия, ладно?

— Я ни в чем не уверена и ни во что не верю, — сказала Сандра. — Как-то так. Все, что я знаю наверняка, это то, что мне в голову пришла идея о книге шуток после того, как я там побывала. После того, как я почувствовала запах сдобного печенья. И вообще, почему в каморке уборщика пахнет так же, как в кухне моей бабушки?

— Может быть, по той же причине, почему в приемной пахнет чесноком, — предположил Билл. — Потому что эти ребята просто нас разыгрывают.

Я открыл было рот, чтобы сказать, что Сандра почувствовала запах печенья, а Херб запах тостов с джемом в каморке Риддли за день до того, как мы с Роджером съездили в Сентрал-Фолс, но прежде чем я успел это сделать, Билл спросил:

— Ты видела, что там повсюду растет плющ?

— Нет, но я не включала свет, — сказала она. — Я просто заглянула туда, а потом… Я не знаю… Я немного испугалась. Типа мне стало жутко или что-то в этом роде.

— Это было жутко, невзирая на запах бабушкиного печенья, или из-за него? — Спросил Билл. Как какой-то прокурор из телешоу, вбивающий гвозди в гроб незадачливого адвоката.

Сандра вызывающе посмотрела на него и ничего не ответила. Херб попытался взять ее за руку, но она одернулась.

Я тоже поднялся.

— Хватит болтать. Зачем описывать гостя, когда вы можете его увидеть?

Билл посмотрел на меня так, словно я умалишенный.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я думаю, что Джон в своей неподражаемой манере пытается выразить идею, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — сказал Роджер. — Пойдем, посмотрим. И могу я предложить вам всем держать свои руки подальше от растения? Я не думаю, что оно может укусить — во всяком случае, не нас, — но я думаю, что нам следует быть осторожными.

Мне это показалось чертовски хорошим советом. Когда Роджер повел наш маленький отряд по коридору мимо наших кабинетов, я поймал себя на том, что вспоминаю последние слова кролика-генерала, произнесенные им в «Обитателях холмов» Ричарда Адамса[193]:

— Возвращайтесь, идиоты! Возвращайтесь! Собаки не опасны!

Когда мы добрались до того места, где коридор делает поворот налево, Билл произнес:

— Эй, подождите одну чертову минуту. — Его голос звучал весьма подозрительно. Словно он был, чем-то напуган.

— В чем дело, Уильям? — Спросил Херб с невинным видом. — Пахнет чем-то приятным?

— Попкорном, — сказал он. Его руки были сжаты в кулаки.

— Хороший запах, правда? — Мягко спросил Роджер.

Билл вздохнул. Его руки разжались… и вдруг его глаза наполнились слезами.

— Пахнет, как в «Нордике», — сказал он. — Кинотеатре «Нордика» во Фрипорте, штат Мэн. Именно туда мы частенько захаживали, когда я был ребенком и рос в Гейтс-Фолс. Он открывался только по выходным, и там всегда проводили сдвоенные сеансы. На потолке висели огромные деревянные вентиляторы, которые вращались во время представления… фьють, фьють, фьють… и там всегда продавали попкорн. Свежий попкорн с настоящим маслом в простом коричневом пакете. Для меня это всегда был запах воспоминаний. Я просто… или это шутка? Потому что если это так, скажите мне прямо сейчас.

— Это не шутка, — сказал я. — Я чувствую запах кофе. Марки «Файф-о-Клок», и сейчас, сильнее, чем когда-либо. Сандра, ты чувствуешь запах печенья?

Она посмотрела на меня мечтательным взглядом, и тут я понял, почему Херб от нее без ума (Да, мы все это знаем; я думаю, даже Риддли и Ла Шонда это знают; единственная, кто не знает этого, — сама Сандра). Потому что она была красивой.

— Нет, — сказала она, — я чувствую запах «Шалимара»[194]. Это были мои первые духи. Тетя Коретта подарила мне их на двенадцатилетие. Потом она посмотрела на Билла и тепло улыбнулась. — Именно так пахнут мои воспоминания. Духи «Шалимар».

— Херб? — Спросил я.

На мгновение мне показалось, что он не ответит. Его, кажется, задело то, как Сандра взглянула на Билла. Но потом он, должно быть, решил, что это не более чем простой мимолетный взгляд.

— Сегодня это не тост с джемом, — сказал он. — Сегодня это запах новой машины. Для меня это лучший запах на земле. С той поры, когда мне исполнилось семнадцать, и я не мог себе её позволить.

— Ты до сих пор не можешь себе её позволить, — сказала Сандра.

Херб вздохнул и пожал плечами.

— Да, но… свежий воск… новая кожа…

Я повернулся к Роджеру.

— А как насчет… — тут я замолчал. Билл был всего лишь на грани, но Роджер Уэйд откровенно плакал. Слезы текли по его лицу двумя беззвучными потоками.

— Сад моей матери, времен моего детства, — сказал он хриплым, сдавленным голосом. — Как я любил этот запах! И как я ее любил.

Сандра взяла его за плечи и легонько приобняла. Роджер вытер глаза рукавом и попытался улыбнуться. Вышло очень неплохо для того, кто только что вспомнил свою любимую покойную мать.

Теперь первым шел Билл. Я ему это позволил. Мы последовали за ним за угол, к двери с табличкой уборщик, той, что слева от фонтанчика. Он распахнул ее, начал было говорить что-то умное — это вполне могло быть «Выходи, выходи, где бы ты ни был» — но осекся. Его руки непроизвольно поднялись в защитном жесте, затем опустились.

— Святой Иисус, приди-ка-утром, — прошептал он, и мы все сгрудились вокруг него.

Вчера я писал в дневнике, что каморка Риддли превратилась в джунгли, но вчера я по-настоящему не понимал, что такое джунгли. Я знаю, что это звучит немного странно после моей поездки в оранжерею Тины Барфилд в Сентрал-Фолс, но это правда. Риддли больше не будет играть в кости с Биллом Гелбом, это я вам точно говорю. Теперь комната превратилась в плотную массу блестящих зеленых листьев и спутанных лоз, поднимающихся от пола до потолка. В ней все еще можно было увидеть несколько проблесков металла и дерева — ведро для швабры, ручка от метлы, — но это и все. Полки были погребены под зеленой массой. Люминесцентные лампы над головой были едва видны. Запахи, которые исходили от плюща, хотя и были хорошими, но слишком уж давили.

А потом раздался шум. Мы все его услышали. Что-то вроде шепота, приветственного выдоха.

Лавина из листьев и лоз упала к нашим ногам и растянулась по полу. Несколько усиков зазмеились по линолеуму. Скорость, с которой это произошло, была пугающей. Если бы ты моргнул, то пропустил, как сказал бы мой отец. Сандра закричала, и когда Херб приобнял ее за плечи, она, казалось, ничуть не возражала.

Билл шагнул вперед и отвел ногу назад, очевидно намереваясь пнуть извивающиеся лозы плюща обратно в каморку уборщика. Или попытаться. Роджер схватил его за плечо.

— Не делай этого! Оставь все как есть! Он не собирается причинять нам боль! Разве ты этого не чувствуешь? Разве ты не понимаешь это по запаху?

Билл остановился, я думаю, что он все понял. Мы зачаровано смотрели, как несколько усиков плюща взбираются по стене коридора. Некоторые из них начали исследовать серые стальные стенки питьевого фонтанчика, и когда я покидал офис этим вечером, фонтанчик был практически похоронен. Похоже, что те из нас, кто любил время от времени попить водички, теперь будут покупать «Эвиан» в «Смайлере».

Сандра присела на корточки и протянула руку, как протягивают руку незнакомой собаке, чтобы та ее обнюхала. Мне не нравилось видеть ее в таком положении, особенно когда она была так близко к зеленой лавине, которую мы выпустили из каморки уборщика. В его тени, так сказать. Я протянул руку, чтобы оттянуть ее назад, но Роджер меня остановил. На его лице играла странная улыбка.

— Позволь ей, — сказал он.

Лоза, толстая, как ветка, отделилась от плотного зеленого комка, только что выпавшего из дверного проема. Она, извиваясь, потянулась к Сандре, казалось, что лоза принюхивается. Затем она скользнула вокруг ее запястья, и Сандра ахнула. Херб шагнул вперед, но Роджер дернул его назад.

— Оставь ее в покое! Все в порядке! — сказал он.

— Клянешься?

Роджер так плотно сжал губы, что их почти не было видно.

— Нет, — тихо ответил он. — Но я так думаю.

— Все в порядке, — мечтательно произнесла Сандра. Она смотрела, как усик нежно скользил по ее обнаженной руке спиралью зеленого и коричневого цвета, словно лаская ее обнаженную кожу. Он был похож на какую-то экзотическую змею. — Говорит, что ОН — друг.

— Так и первые колонисты говорили индейцам, — мрачно сказал Билл.

— Он говорит, что любит меня, — сказала она почти восторженно.

Мы смотрели, как кончик шевелящегося усика скользнул под короткий рукав ее блузки. Маленький зеленый листок возле кончика проник следующим, немного приподняв ткань. Это было все равно, что наблюдать за работой какого-то новомодного индийского факира, заклинателя растений вместо заклинателя змей.

— ОН говорит, что любит нас всех. И ОН говорит…

Еще один усик свободно обвился вокруг ее колена, а затем мягко скользнул вниз по икре.

— ОН говорит, что не хватает еще одного, — сказал Херб. Я оглянулся и увидел, что туфли Херба исчезли. Он стоял по щиколотку в плюще.

Мы с Роджером подошли к дверному проему и оставались там, пока листья не коснулись наших пальто. Я подумал, как легко будет этой твари схватить нас за галстуки. Пара длинных жестких рывков и престо — пара редакторов, задушенных собственными галстуками. Затем несколько витков плюща обвились вокруг моих запястий свободными браслетами, и все эти параноидальные, пугающие мысли исчезли.

Теперь, сидя за письменным столом в своей квартире и стуча по клавишам старой пишущей машинки (пышущей, как печка, извините за сравнение), я не могу точно вспомнить, что было дальше… за исключением того, что он был теплым и успокаивающим и более чем приятным. Это было чудесно, как теплая ванна, когда болит спина, или кусочки льда, когда горло горит и рот пересох.

Что увидел бы посторонний, я не знаю. Вероятно, не так уж много, если Тина Барфилд сказала правду, когда говорила, что никто, кроме нас, этого не увидит; скорее всего, пятерых слегка неряшливых редакторов, четверо из которых были молоды (Херб, которому уже за пятьдесят, выглядел бы молодо за столом для совещаний более респектабельного издательства, где возраст большинства редакторов, кажется, колеблется между шестидесятью пятью и «покойник»), стоящих у двери каморки уборщика.

Мы видели его. Растение. Зенит, плющ обыкновенный. Теперь он, то слегка сжимая, то расслабляя кольца, проникал прямо через нас, ощупывая коридор своими усиками и взбираясь по стенам своими лозами, такой же нетерпеливый и резвый, как жеребенок, выпущенный из конюшни теплым майским утром. Он захватил обе руки Сандры, мои запястья, ноги Билла и Херба. Роджер отрастил на шее зеленое ожерелье, и, казалось, совсем об этом не беспокоился.

Мы видели все это и испытали на себе. Физический факт происходящего и успокаивающее душевное тепло. Он, казалось, испытывал нас на прочность, при этом объединяя и превращая в маленький, но совершенный ментальный хор. И да, я говорю именно то, что, думаю: пока мы стояли там, в тисках этих тонких, но крепких усиков, между нами существовала телепатическая связь. Мы заглядывали в сердца и умы друг друга. Не знаю, почему меня это так удивляет после всего того, что произошло, — например, вчера я видел мертвеца, читающего газету, — но так и было.

Зенит спрашивал о Риддли. Казалось, у него был особый интерес к человеку, который его принял, дал ему место для роста и достаточно воды, чтобы начать новую жизнь. Мы заверили его (его?) в нашем общем хоре голосом, что с Риддли все в порядке, Риддли уехал, но скоро вернется. Плющ выглядел удовлетворенным. Усики, удерживающие наши руки и ноги (не говоря уже о шее Роджера), ослабили хватку. Некоторые упали на пол, другие просто отпрянули назад.

— Пошли, — тихо сказал Роджер. — Пошли отсюда.

Но какое-то время мы просто стояли и удивлено смотрели на него. Я вспомнил, как Тина Барфилд велела нам дать растению душ из ДДТ, когда мы с ним закончим, когда мы получим от него то, что нам нужно, и на мгновение я даже обрадовался, что она мертва. «Бессердечная сука заслуживает смерти», подумал я. Говорить об убийстве чего-то столь могущественного и в то же время столь очевидно ручного и дружелюбного… если отбросить корыстные мотивы, это было просто отвратительно.

— Хорошо, — наконец сказала Сандра. — Двигаем отсюда, ребята.

— Я в это не верю, — сказал Билл. — Я вижу это, но не верю.

Но мы знали, что он верил. Мы видели это и чувствовали в его сознании.

— А как насчет двери? — Спросил Херб. — Пусть будет открытой или закрыть?

— Не смей ее закрывать, — возмутилась Сандра. — Если ты это сделаешь, то отрежешь несколько маленьких лоз.

Херб отступил от двери и посмотрел на Билла.

— Ты удостоверился, Фома неверующий?

— Ты же знаешь, что да, — ответил Билл. — Только не надо тыкать меня носом, ладно?

— Никто никуда тебя тыкать не будет, — резко сказал Роджер. — У нас есть дела поважнее. А теперь пошли.

Он повел нас обратно в редакцию, на ходу поправляя галстук и засовывая его за пояс. Я остановился только один раз, в центре коридора, и оглянулся. Я был уверен, что плющ исчезнет, что все это было какой-то дурацкой пятимерной галлюцинацией, но он все еще был там, зеленый поток листьев и коричневатый клубок гибких лоз, многие из которых теперь ползли вверх по стене.

— Поразительно, — выдохнул Херб рядом со мной.

— Да, — сказал я.

— И все то, что случилось в Род-Айленде? Все это… правда?

— Все это правда, — согласился я.

— Пошли, — позвал Роджер. — Нам нужно о многом поговорить.

Я начал было идти, но тут Херб схватил меня за руку.

— Я уже почти сожалею, что старина «Стальные Яйца» мертв, — сказал он. — Ты можешь себе представить, как нечто подобное могло бы взорвать его мозг?

Я ничего на это не ответил, но думаю, разнесло бы напрочь, как и большая часть того, что было написано в письме Тины Барфилд.

Мы вернулись в кабинет Роджера, Роджер сел за свой стол, я — в кресло рядом с ним, Сандра села в свое кресло, Билл и Херб снова расположились на ковре, вытянув ноги и прислонившись спинами к стене.

— Есть вопросы? — Спросил Роджер, и мы все покачали головами. Кто-то, читающий этот дневник — иными словами, кто-то, не вовлеченный в эти события, — несомненно, сочтет это невероятным: как, во имя всего святого, не возникло никаких вопросов? Как мы смогли избежать того, чтобы провести остаток утра, в рассуждениях о невидимых мирах? А скорее всего, занять этими разговорами весь рабочий день?

Ответ прост: это был результат слияния наших разумов. Мы пришли к такому уровню взаимопонимания, на которое не многие были способны. И еще один немаловажный факт: у нас был бизнес, который мы могли спасти — наши продуктовые талоны, — если сумеем быстро спуститься с небес на землю. Спускаться с небес на землю, как мне кажется, стало легче с тех пор, как меня бросила Рут, — возможно, дальше уйдет и многословие. Во всяком случае, я на это надеюсь. Я расскажу вам кое-что о легендарных талонах на питание, раз уж я об этом заговорил. Вы начинаете беспокоиться, когда перед вами замаячит перспектива их потери, но вы не станете предпринимать никаких отчаянных попыток, пока вас не поставят прямо перед фактом их потери, и не поймете, что их еще можно спасти. Если, конечно, будете двигаться очень быстро и не споткнетесь. Фатализм — вот настоящий двигатель прогресса. Раньше я этого не знал, но теперь знаю точно.

И еще одна вещь, связанная с «без вопросов». Люди могут привыкнуть к чему угодно — к квадриплегии[195], потере волос, раку, даже к тому, что ваша любимая единственная дочь только что присоединилась к кришнаитам и в настоящее время пребывает вместе с ними в «Стэплтон Интернэшнл»[196], разодетая в красивую оранжевую пижаму. Мы ко всему привыкаем. Невидимый, вызывающий телепатию плющ — это еще одна вещь, к которой нужно привыкнуть. О последствиях, возможно, мы побеспокоимся позже. А сейчас у нас есть парочка книг, над которыми нужно поработать: «Самые больные шутки в мире» и «Дьявольский Генерал».

Единственный из нас, у кого были проблемы с программой на ближайшее будущее, — это Херб Портер, и его рассеянность не имела ничего общего с Зенитом, плющом обыкновенным. По крайней мере, не напрямую. Он продолжал бросать укоризненные, недоуменные взгляды на Сандру, и благодаря слиянию разумов я знал почему. Билл и Роджер тоже знали. Похоже, что в последние полгода или около того мистер Риддли Уокер из «Жопы Мира», штат Алабама, в «Зенит Хаус» не только полы воском натирал.

— Херб? — Спросил Роджер. — Ты с нами или против нас?

Херб резко дернулся, как человек, который только что пробудился ото сна.

— А? Да! Ну, конечно же!

— Я так не думаю. Но я хочу, чтобы ты был с нами. Добротный барк «Зенит» дал чертовски неприятную течь, если ты еще не заметил. Если мы хотим, чтобы он не утонул, нам нужны все руки у насосов. И ни одного хрена в такелаже. Ты меня понимаешь?

— Я все понял, — угрюмо сказал Херб.

Сандра тем временем бросила на него взгляд, в котором не было ничего, кроме недоумения. Я думаю, она знает то, что знает Херб (и что знаем все мы). Она просто не может понять, почему Херба это так волнует. Мужчины не понимают женщин, я знаю, что это правда… но женщины еще больше не понимают мужчин. А если бы понимали, то вряд ли захотели бы иметь с нами что-то общее.

— Хорошо, — сказал Роджер, — может быть, ты расскажешь нам, как продвигаются дела с книгой о генерале Хекслере?

К радости и изумлению Роджера, для публикации биографии «Стальных Яиц» было сделано очень много, причем за очень короткое время. Пока мы с Роджером были в Сентрал-Фолс, Херб Портер время даром не терял. Он не только нанял Оливию Баркер в качестве литературного раба для «Дьявольского Генерала», но и получил от нее торжественное обещание доставить в редакцию первый черновик из шестидесяти тысяч слов всего за три недели.

Сказать, что я был удивлен этими быстрыми движениями, было бы слишком мягко. По моему предыдущему опыту, Херб Портер двигается быстро только тогда, когда Риддли идет по коридору и кричит: «У Дей пончики на кухни, ани прост прикрасны! У Дей пончики на кухни, ани прост прикрасны!»

— Три недели, приятель, ну, не знаю, — с сомнением ответил Билл. — Не слишком верится, ведь у Оливии есть одна маленькая проблема. — Он изобразил, что проглотил горсть таблеток.

— В том то и прелесть, — сказал Херб. — Мадемуазель Баркер чиста, по крайней мере, в настоящее время. Она ходит на эти собрания и все такое. Ты же знаешь, она была самым быстрым литературным рабом, когда не употребляла.

— Когда была чистой, то да, — сказал я. — По крайней мере, так было раньше.

— Как ты думаешь, она сможет оставаться чистой еще три недели?

— Она останется чистой, — мрачно сказал Херб. — Следующие три недели я буду лично контролировать Оливию Баркер. Я буду звонить ей по три раза в день. И если услышу хотя бы одно невнятное «С», я тут же отправлюсь к ней с желудочным зондом. И клизмой.

— Избавь нас от подробностей, — сказала Сандра, поморщившись.

Херб не обратил на нее внимания.

— Но это еще не все. Подождите.

Он выскочил из комнаты, пересек коридор, направился к знаменитому шкафу в его кабинете (на стене висела фотография генерала Энтони Хекслера размером с плакат, в которую Херб бросал дротики, когда ему становилось скучно), и вернулся оттуда с пачкой бумаги. Он выглядел нехарактерно застенчивым, когда вручал их Роджеру.

Вместо того чтобы взглянуть на рукопись — потому что, конечно же, это была она, — Роджер посмотрел на Херба, подняв брови.

На мгновение мне показалось, что у Херба аллергическая реакция, возможно, из-за некоторой чувствительности кожи к листьям плюща. Потом я понял, что он просто покраснел. Я видел это, но эта ситуация все еще кажется мне чуждой, как вид Клинта Иствуда, рыдающего на коленях у своей мамочки.

— Это моя часть «Дьявольского Генерала» — отчет о деле с книгой «Двадцать цветов-телепатов в саду», — сказал Херб. — Вообще-то, я думаю, что это уже готово к публикации. Только около тридцати процентов из написанного здесь — правда — я никогда не дрался со «Стальными Яйцами» и уж тем более никогда не ставил его на колени, когда он появился здесь, размахивая ножом, но…

Это верно, — подумал я, — ведь Хекслер, насколько нам известно, вообще здесь не появлялся.

— …но чтиво весьма занятное. Я… На меня нашло вдохновение. Херб на мгновение опустил голову, словно мысль о вдохновении показалась ему чем-то постыдным. Затем он снова поднял голову и вызывающе оглядел нас. — Кроме того, этот чертов псих мертв, и я не жду никаких неприятностей от его сестры, особенно если мы пригласим её сюда, попросим помочь с книгой, и подсунем ей пару сотен… ну, назовем это творческой помощью.

Роджер просматривал страницы, которые вручил ему Херб, почти не обращая внимания на этот словесный понос.

— Херб, — сказал он. — Боже милостивый, здесь же тридцать восемь страниц. Это почти десять тысяч слов. Когда ты это написал?

— Вчера вечером, — сказал он, снова глядя в пол. Его щеки горели ярче, чем когда-либо. — Я же сказал, что на меня нашло вдохновение.

Сандра и Билл выглядели впечатленными, но не настолько, как я. Насколько мне известно, только Томас Вулф[197] писал по десять тысяч слов в день. Конечно же, это затмило все мои жалкие постукивания по этому «Оливетти». И когда Роджер снова пролистал страницы, я увидел меньше дюжины зачеркиваний и взаимосвязей. Боже, на него, должно быть, действительно нашло вдохновение.

— Это потрясающе, Херб, — сказал Роджер, и в его голосе не было сомнений в искренности. — Если все будет в порядке — основываясь на твоих записках и резюме, у меня есть все основания полагать, что так оно и будет, — то это будет сердцем книги. — Херб снова покраснел, на этот раз, как мне кажется, от удовольствия.

Сандра смотрела на его рукопись.

— Херб, ты думаешь, что пишешь так быстро потому… ты не думаешь, что это как-то связано… ну ты понимаешь…

— Конечно, — сказал Билл. — Должна быть связь. Как думаешь, Херб?

Я видел, что Херб борется, желая приписать себе десять тысяч слов, которые должны были составить драматическое сердце «Дьявольского Генерала», а затем (клянусь, это правда) я почувствовал, что его мысли обратились к растению, к его впечатляющему богатству, когда Билл Гелб рывком открыл дверь, и оно выползло из каморки.

— Конечно же, это все плющ, — сказал он. — Я имею в виду, что должна быть какая-то связь. Я еще никогда в жизни не писал ничего настолько хорошего.

И я могу догадаться, кто был героем этой пьесы, но я предпочел держать рот на замке. По крайней мере, по этому поводу. С другой стороны, я счел благоразумным открыть новую тему.

— В письме Тины Барфилд ко мне, — сказал я, — она писала, что когда мы прочтем о смерти Карлоса, мы не должны этому верить.

Еще она писала: Как и генерала. И я добавил:

— Как и генерала.

— Это полная и абсолютная чушь, — сказал Херб, но в его голосе звучало беспокойство, и большая часть румянца исчезла с его щек. — Парень залез в чертову газовую печь и устроил себе викинговские похороны. Полицейские нашли его золотые зубы, на каждом из которых был выгравирован номер 7 — 7-я армия. И если этого недостаточно, они также нашли зажигалку, которую ему подарил Дуглас Мак Артур. Он никогда бы с ней не расстался. Никогда.

— Да, может быть, он и мертв, — сказал Билл. — По словам Роджера и Джона, этот парень Кин тоже был мертв, но он был достаточно жив, чтобы читать объявления о продаже подержанных автомобилей в газете.

— Но мистеру Кину вырвали сердце, — сказал Херб. Он говорил почти небрежно, как будто вырвать сердце было примерно то же самое, что оторвать заусениц об защелку багажника своей машины. — От Стальных Яиц не осталось ничего, кроме пепла, зубов и нескольких костей.

— Но ведь есть еще и тульпы, — напомнил ему Роджер. Все мы сидели вокруг и обсуждали все это с абсолютным спокойствием, как будто это был сюжет новейшей книги Энтони Ла Скорбии.

— А что такое тульпа? — Спросил Билл.

— Не знаю, — ответил Роджер, — но завтра обязательно узнаю.

— А как ты это сделаешь?

— От тебя. Потому что ты отправишься исследовать этот предмет в Нью-Йоркскую публичную библиотеку, прежде чем уйдешь домой сегодня вечером.

Билл застонал.

— Роджер, это несправедливо! Если и есть какая-то военизированная тульпа, то это тульпа Херба.

— Тем не менее, это исследование будет твоим детищем, — сказал Роджер и сурово посмотрел на Билла. — У Сандры есть книжка с шутками, а у Херба — книжка с психом. Ты тоже должен где-то почерпнуть вдохновение. А пока этого не произошло, я надеюсь, что ты детально вникнешь в чудесный мир тульпы.

— А как же он? — Угрюмо спросил Билл. Тот, на кого он смотрел, был ваш покорный слуга.

— У Джона тоже есть проект, — сказал ему Роджер. — Не так ли, Джон?

— Именно так, — ответил я, снова напоминая себе, что не стоит возвращаться домой, не занырнув обратно в пыльную атмосферу комнаты, где хранится почтовая корреспонденция хотя бы еще раз. По словам Тины, то, что я искал, было в фиолетовой коробке, на нижней полке, ближе к углу.

Нет, если верить Тине, то не по её словам.

По словам Уиджи.

— Пора за работу, — сказал Роджер, — но я хочу высказать три замечания, прежде чем отпущу вас. Во-первых: Вы должны держаться подальше от каморки уборщика, как бы вас к ней ни тянуло. Если желание станет слишком сильным, сделайте то, что делают алкаши: позвоните кому-нибудь, у кого может быть такая же проблема, и говорите об этом, пока желание не пройдет. Понятно?

Он обвел нас взглядом: Сандру, которая сидела чопорная и аккуратная, как первокурсница на первом приеме в женском обществе, Херба и Билла, бок о бок мостившихся на полу, Мистера Толстого и Мистера Худого. Голубоглазый взгляд Роджера коснулся меня последним. Никто из нас не произнес ни слова вслух, но Роджер все равно нас услышал. Именно так сейчас все и происходит в «Зенит Хаус». Это удивительно, и большинство людей, без сомнения, сочли бы это абсолютно невероятным, но так оно и было. К лучшему или к худшему. И поскольку он услышал именно то, что хотел, Роджер кивнул и откинулся на спинку стула, немного расслабившись.

— Второе: Возможно, вам захочется рассказать кому-нибудь за пределами этого офиса о том, что здесь произошло… то, что происходит. Я призываю вас от всего сердца не делать этого.

Ему не нужно было об этом беспокоиться. Мы этого не сделаем, никто из нас. Это обычная человеческая натура — желать доверить кому-нибудь великую и удивительную тайну, в которую ты был посвящен, но только не в этот раз. Мне не нужна была телепатия, чтобы это понять; я видел это в их глазах. И я вспомнил кое-что довольно неприятное из своего детства. Был один парень, который жил через улицу от меня, далеко не самый лучший в мире парень — Томми Фланнаган. Он был тощ, как жердь. У него была сестра, возможно, на год или два младше, которая весила намного больше его. И иногда он гонялся за ней до тех пор, пока она не начинала плакать, крича: «Жадина-говядина-соленый-огурец-по-полу-валяется-никто-его-не ест!» Не знаю, была ли бедняжка Дженни Фланнаган жадиной или нет, но я знаю, что мы именно так и выглядели в тот момент, все пятеро: кучка жадных редакторов, сидящих в кабинете Роджера Уэйда.

Эта картина преследует меня, потому что я уверен, что она была и на моем лице. Растение чувствует себя хорошо. От него исходят приятные запахи. Его прикосновение не скользкое, не отталкивающее, оно похоже на ласку. Живительную ласку. Сидя сейчас здесь, с опущенными глазами после очередного долгого дня (а мне еще нужно почитать, если я когда-нибудь смогу закончить эту запись), я жалею, что не могу почувствовать это снова. Я знаю, что это оживит меня, взбодрит и оживит. И все же, некоторые наркотики также заставляют вас чувствовать себя хорошо, не так ли? Даже когда они убивают вас, они заставляют чувствовать себя хорошо. Может быть, это чепуха, пуританский пережиток, как расовая память, а может быть, и нет. Я просто не знаю. И на данный момент, я думаю, это не имеет значения. Еще…

Жадина-говядина-соленый-огурец-по-полу-валяется-никто-его-не ест!

В кабинете на мгновение воцарилась тишина, а потом Сандра сказала:

— Никто не собирается ничего никому говорить, Роджер.

Билл:

— Речь идет не только о спасении наших рабочих мест на этом паршивом целлюлозном комбинате.

Херб:

— Мы хотим вставить этому уроду Эндерсу так же сильно, как и ты, Роджер. Уж поверь.

— Ладно, — сказал Роджер. — Согласен. И это подводит меня к последнему замечанию. Джон ведет дневник.

Я чуть не выпрыгнул из кресла, и начал было спрашивать, откуда он это знает — я ему об этом не говорил, — но потом понял, что это не к месту. Благодаря Зениту, растущему там, в обители Риддли Уокера, мы теперь много знаем друг о друге. Вероятно, даже больше, чем нам нужно.

— Это хорошая идея, — продолжил Роджер. — Я предлагаю всем вам начать вести дневники.

— Если мы действительно собираемся запустить в производство кучу новых книг, я не думаю, что у меня будет время даже чтобы вымыть голову, — проворчала Сандра. Как будто ей поручили редактировать только что обнаруженную рукопись Джеймса Джойса[198] вместо «Самых больных шуток в мире».

— Тем не менее, я настоятельно рекомендую вам выкроить для этого время, — сказал Роджер. — Рукописные дневники, возможно, и не будут иметь никакой ценности, если все пойдет так, как мы надеемся, но они могут оказаться бесценными, если этого не произойдет… ведь, скажем так, у нас нет четкого представления о том, с какими силами мы здесь играем.

— Тот, кто хватает тигра за хвост, не должен его отпускать, — сказал Билл.

Он заговорил каким-то зловещим бормотанием.

— Чепуха, — сказала Сандра. — Это всего лишь растение. Никаких проблем. Я чувствую это всеми фибрами души.

— Многие думали, что Адольф Гитлер — это простой маргинал, — сказал я, чем заслужил резкий взгляд сеньориты.

— Я все время возвращаюсь к тому, что сказала Барфилд о том, что растению нужна кровь, чтобы по-настоящему развернуться, — сказал Роджер. — Кровь зла или кровь безумия. Мне это не понятно, и уж тем более, мне это не нравится. Мысль о том, что мы выращиваем вампирскую виноградную лозу в каморке уборщика…

— И уже не только в каморке уборщика, — добавил я, заработав новые неприязненные взгляды Сандры и Херба, а также озадаченный и несколько встревоженный взгляд Билла.

— Я бы предпочел, чтобы он вообще не пробовал кровь, вот и все, — сказал Роджер. — Дела идут достаточно хорошо, чтобы удовлетворить наши текущие цели. — Он прочистил горло. — Я думаю, что мы тут играем со взрывчаткой, ребята, и в таком деле, как это, учет может пригодиться. Записки и записи в дневник — это все, о чем я прошу.

— Если их когда-нибудь прочтут в суде, — дневники и записки, посвященные этому делу, — они, скорее всего, приведет нас в «Дубовую Бухту», — сказал Херб. — Это та самая дурка, откуда сбежал старый добрый генерал «Стальные Яйца», на случай, если кто-нибудь из вас забыл.

— Лучше «Дубовая Бухта», чем Аттика, — сказал я.

— Это утешает, Джон, — сказала Сандра. — Это очень утешительно.

— Не волнуйся, милая, — сказал Билл, протягивая руку и похлопывая ее по щиколотке. — Я думаю, они направляют дам в Оссининг.[199]

— Да, — ответила она. — Где я смогу открыть для себя радости сапфической[200] любви с трехсотфунтовой байкерской цыпочкой.

— Прекратите, вы все, — нетерпеливо сказал Роджер. — Это простая предосторожность, вот и все. В этом пока нет ничего плохого. И не будет, если мы будем осторожны.

Только тогда я понял, как отчаянно Роджер хочет вытащить «Зенит Хаус», теперь, когда у него появился шанс. Как сильно он хочет спасти свою репутацию, когда есть реальный шанс ее спасти. Я снова вспомнил, как кролик-генерал кричал: «Возвращайтесь, идиоты! Возвращайтесь! Собаки не опасны!»

Я думаю, что в ближайшие дни и недели Роджер Уэйд будет пристально за нами наблюдать. И остальные тоже. И я, конечно, куда же мне деться.

Может быть, я — больше всех.

— Я думаю, что уже готов к небольшому отпуску в «Дубовой Бухте», — Сказал Билл. — У меня такое чувство, будто я читаю ваши мысли, а это, должно быть, безумие.

Никто ничего не сказал. Да и это было не нужно.

Дорогой дневник, мы уже это проходили.

Остаток дня я провел, восстанавливая в большей или меньшей мере обычный порядок вещей. Я убрал длинную, скучную сцену званого обеда из последнего опуса Оливии о пустельге и, помятуя о покойной Великой Тине Барфилд, оставил грубую сексуальную сцену, которая была действительно грубой (в какой-то момент тупой предмет вставляется в маловероятное место с маловероятными, экстатическими результатами). Я разыскал консультанта по кулинарии в Нью-Йоркской публичной библиотеке, и она согласилась за четыреста долларов (которые мы с трудом могли себе позволить) просмотреть рецепты в «Джанет Фристоун-Лав», нашей новой кулинарной книге, и попытаться убедить меня, что там нет ничего ядовитого. Кулинарные книги всегда приносят доход, даже плохие, но мало кто за пределами этого сумасшедшего бизнеса понимает, что они также могут быть опасны: несколько странных ингредиентов, и люди могут умереть. Смешно, но такое случается. Я сходил на ланч с Джинки Карстерс, которая могла бы новелизировать этот лесбо-вампирский кусок дерьма, с которым у нас возникли проблемы (бургеры в «Бургер Хэйвен», в настоящее время довольно претенциозное заведение), и выпил после работы с Родни Славински, который пишет вестерны о Хладнокровном Дентоне под именем Барта И. Стрейча. Хладнокровного не приняли в США, но по какой-то причине он нашел свою аудиторию на рынках Франции, Германии и Японии. Мы были рады им в этом помочь. Эх, жадина-говядина, соленый огурец.

Перед встречей с Родни, — веселым ковбоем-геем, пардон за мой французский — я зашел в комнату, где хранится почтовая корреспонденция. Чтобы туда добраться, мне пришлось перешагнуть через скрученную, переплетенную циновку из стеблей и лоз плюща. Это можно было сделать, фактически не наступая на них, за что я был благодарен. Последнее, что мне было нужно в три часа дня, — это болезненный крик экстрасенсорного плюща, страдающего от тяжелой поступи моих ног.

Сейчас Зенит, кажется, разрастался вверх по стене по обе стороны от каморки уборщика, образуя сложное сплетение из зеленого и коричневого цветов, через который просматривались геометрические узоры обоев приятного кремового цвета. На этот раз я не слышал его вздоха, но могу поклясться, что слышал его дыхание, теплое, глубокое и успокаивающее, как раз на пределе слышимости. И снова запахло, но на этот раз не кофе, а жимолостью. У меня остались приятные детские воспоминания и об этом запахе; жимолость окружала библиотеку, где я провел много счастливых часов в отроческие времена. И когда я проходил мимо, один усик плюща протянулся и коснулась моей щеки. Это было не просто прикосновение. Это была ласка. Есть одна по-настоящему великая вещь, которую я обнаружил в ведении дневника: я могу быть здесь честным, как нигде больше, в данном случае достаточно честным, чтобы сказать, что это прикосновение заставило меня вспомнить о Рут, которая раньше именно так ко мне и прикасалась.

Я стоял совершенно спокойно, в то время как этот тонкий стебелек скользнул к моему виску, провел по моей брови, а затем отстранился. Когда это произошло, у меня в голове промелькнула очень ясная мысль, и я уверен, что пришла она от Зенита, а не из глубин моего подсознания:

Обнаружить её посчастливилось, именно там, где Барфилд — или ее спиритическая доска Уиджа — мне и рассказывала: в дальнем углу на нижней полке, за парой огромных почтовых ящиков, с уже расслоившимися стенками. Это была та самая коробка, в которой продается печатная бумага среднего качества. Отправитель — некто Джеймс Солтуорти из Квинса — просто заклеил её скотчем и налепил почтовую марку поверх фирменного знака и логотипа «Регланд бонд». Его почтовый адрес находился в левом верхнем углу, на другой наклейке. Я думаю, это просто удивительно, что на почте приняли такую посылку и смогли доставить ее сюда, но они это сделали, и теперь все это мое.

Сидя на полу в почтовой комнате, вдыхая запах пыли и жимолости, я разорвал скотч и поднял крышку коробки. Внутри находилось, насколько я могу судить, около четырехсот страницы рукописи, венчавшейся титульным листом, на котором было написано:

О Боги и маленькие рыбки, Джи Уилликерс и Кэти, запри дверь[243]! Что за времена настали, старина Стальные Яйца! Расскажи о лучших временах твоей эпохи! Расскажи о своих кошмарах и безумных мечтах, ставших реальностью!

Сначала он испытывал некоторое сомнение. Даже беспокойство. В течение нескольких мгновений, после того, как он открыл замок двери, ведущей в коридор (без проблем, он мог бы сделать это даже под наркозом) и вошел в приемную «Зенит Хаус», что-то в глубине его мозга действительно пыталось зажечь Красный код[244]. Казалось, все эти инстинкты аллигатора, которые так хорошо служили ему в трех войнах и полудюжине перестрелок, что-то учуяли и пытались его предупредить. Но командир никогда не отменяет задание только из-за небольшого страха перед траншеями. Командир всегда помнит задание и идет к своей цели.

— Жиденок, — пробормотал Хекслер. Вот его цель. Лжец, который сначала обманул его, а затем украл его лучшие идеи.

Тем не менее, он продолжал чувствовать эти электрическое нотки беспокойства, его не отпускало ощущение, что за ним наблюдают. Казалось, что за ним наблюдают сами стены.

Он пристально смотрел вдоль этих стен, направляя взгляд выше уровня головы и всматриваясь с особым вниманием в углы. Никаких тебе камер наблюдения. Так что все в порядке.

Он резко принюхался, расправив крылья носа, по-настоящему раздувая старые ноздри.

— Чеснок, — пробормотал он. — Без сомненья. Знал и выращивал. Всю жизнь. Ха! И…

Что-то еще, определенно было что-то еще, но он не мог этого понять. По крайней мере, не в приемной.

— Чертов чеснок, — сказал он. — Как зануда на вечеринке. Зануда с громким голосом.

У дверей коридора, ведущего к офисам редакторов, снова заговорил внутренний предупреждающий голос. Всего два слова, но Хекслер ясно их расслышал: убирайся ОТСЮДА!

— Не бывать этому, — сказал он и выдал субботнему безмолвному миру «Зенит Хауса» натянутую и неприятную ухмылку, от которой у Херба Портера кровь застыла бы в жилах, если бы он ее увидел. — Последний крик одинокого орла. Самоубийственное задание, если потребуется. Домой никто не уходит.

Еще шаг — и запах чеснока исчез, как будто кто-то натер им только дверной проем. На смену ему пришел восхитительный запах, который Хекслер хорошо знал и любил больше всего на свете: острый, горький запах пороха. Запах битвы.

Генерал, сгорбившийся, сам того не осознавая (первое его побуждение при входе в неизвестное и, возможно, опасное место с очень давних времен всегда было защитить свои погремушки), теперь выпрямился. Он огляделся вокруг с безумным взглядом, который мог бы сделать больше, чем застудить в жилах кровь Херба; этот взгляд наверняка заставил бы бежать Херба в слепой панике. Через мгновение он расслабился. И вот теперь, под выпученными глазами, губы сначала раздвинулись, а потом начали вытягиваться. Они дошли до того места, где можно было бы сказать, что губы должны остановиться, но продолжили движение, пока уголки их не оказались на уровне выпученных голубых глаз Хекслера. Улыбка превратилась в ухмылку; ухмылка стала еще шире; затем ухмылка превратилась в гримасу; гримаса превратилась в ухмылку каннибала; ухмылка каннибала стала ухмылкой безумного каннибала.

— «Зенит Хаус», я здесь! — он с грохотом влетел в пустой коридор с выцветшим серым ковром и книжными обложками с гологрудыми девицами и марширующими гигантскими жуками в рамках на стенах. Он ударил себя в грудь сжатым кулаком — Ты, дом насмешников, я здесь! Ты притон воров, я здесь! Жиденок, я здесь!

Его первым побуждением, сдерживаемым с большим трудом, было вытащить свой немаленький пенис из штанов и помочиться везде: на ковер, стены, даже на книжные обложки в рамках, если бы его стареющий насос мог забросить струю так высоко (Господи, еще двадцать лет назад он наверняка смог бы достать до потолочных перекрытий), как собака, метящая свою территорию. Нет, здравомыслие к нему не вернулось, потому что в призрачной колокольне его коротко остриженной головы практически ничего не осталось, но вот коварства там было предостаточно. Здесь, в коридоре, ничто не должно указывать на присутствие посторонних. Шансы на то, что жиденок придет на работу первым ничтожно малы.

— Проклятый бездельник, вот кто он такой, — сказал Хекслер. — Чертов завсклада-крючкотвор. Ха! Я таких тысячу видел!

И вот он идет по главному коридору чинно, как монахиня, мимо дверей с надписями «Главный редактор Уэйд», «Кентон» и «Гелб» (несомненно, тоже жиды, но не те, что нужно), пока не подходит к одной из них… «ПОРТЕР».

— Да-а-а, — протянул Хекслер, издавая продолжительное удовлетворенное шипение, похожее на закипающий чайник.

Отпала даже необходимость вскрывать замок — дверь в кабинет жиденка открыта. Генерал шагнул вперед. А теперь… …теперь, когда он в том месте, где ему больше не нужно быть осторожным… Боже!

Моча, которую генерал Хекслер задержал в коридоре, попадает в ящики письменного стола Херба Портера, начиная с нижнего и кончая верхним. Остался даже финальный впрыск для клавиатуры пишущей машинки.

Там еще была корзинка для входящей корреспонденции, заполненная тем, что выглядело как письма-заказы, рукописные отчеты и личное письмо (хотя и напечатанное), которое начиналось Дорогой Фергюс. Хекслер рвет все это и разбрасывает кусочки по столу, как конфетти.

Рядом с корзинкой лежит конверт с пометкой «Готэм КОЛЛЕКТИБЛЗ», адресованный мистеру Герберту Портеру, «Зенит Хаус» и помеченный как конфиденциальный. Внутри генерал находит три предмета. Один из них — письмо, в котором, по сути, говорится, что сотрудники «Готэм КОЛЛЕКТИБЛЗ» были очень рады, что смогли найти прилагаемый раритет для такого ценного клиента. Далее следует сам раритет — бейсбольная карточка Хонуса Вагнера[245] в пластиковом боксе. Последний — счет на двести пятьдесят американских парней. Генерал поражен и возмущен. Двести пятьдесят долларов за бейсболиста-еврея? Ну, конечно же, он еврей; Хекслер чует таких за версту. Взгляните на этот шнобель, клянусь проклятым Иисусом! (Не подозревая, что шнобель Хонуса Вагнера в значительной степени идентичен шнобелю самого Энтони Хекслера). Стальные Яйца вынимает карточку из конверта, и вскоре изображение Хонуса Вагнера присоединяется к другому, значительно менее ценному конфетти на столе Херба.

Хекслер начинает тихонько напевать, пивным джинглом[246]:

— …Это тебе за все за все, что сделал… ты жи-жи-денок…

Есть еще рабочие шкафы с документами. Он мог бы их опрокинуть, но что, если кто-то внизу услышит глухой удар? И это кажется бессмысленным. Если он их откроет, он знает, что там найдет: просто еще стопки никому не нужных бумаг. Ей-богу, на сегодня с него хватит и этого. Кроме того, он слегка обделался. Это было напряженное утро (напряженная неделя, напряженный месяц, напряженная чертова жизнь). Если бы он только мог найти еще кое-что… что-нибудь супер важное…

И вот оно. Большая часть вещей, висящих на стенах, неинтересна — обложки книг, которые редактировал жиденок, фотографии жиденка с несколькими мужчинами (и одной женщиной), которые, по мнению генерала, являются писателями, но которые подозрительно похожи на задротов — но есть одна, которая разительно отличается от остальных. Мало того, что висит она отдельно от других, — в своем собственном маленьком пространстве, — у Херба Портера на ней настоящее выражение лица. В других случаях лучшее, что ему удается, — это что-то вроде «Ох-блядь-меня-опять-сфотографировали», но на этом фото он действительно улыбается, и это улыбка свидетельствует о несомненной любви. Женщина, которой он улыбается, выше жиденка и выглядит лет на шестьдесят. Перед ней лежит большая черная сумка, которую по закону может носить только женщина старше шестидесяти лет.

Хекслер снова напевает:

— Я вижу себя, я вижу тебя, я вижу мать жиденка.

Он снимает фотографию со стены, переворачивает ее и видит такую картонную подложку, какую и ожидал увидеть. О да, он хорошо знает таких людей: фигли-мигли спереди, картонка сзади. Йоу.

Хекслер достает картонку, затем фотографию Херба и его возлюбленной мамаши, сделанную на вечеринке по случаю двадцатипятилетия совместной жизни, которую Херб устроил для своих родителей на Монтауке в 1978 году. Стальные Яйца спускает штаны (они спадают быстро, возможно, из-за большого складного ножа в правом переднем кармане), хватает одну тощую ягодицу и резко дергает ее в сторону, чтобы получше высвободить как бы это точнее сказать — задний проход, шоколадный глаз, анальный люк. Затем бывший генерал Соединенных Штатов, лично награжденный Дуайтом Эйзенхауэром в 1954 году, энергично и тщательно подтирает свою задницу этой фотографией, которую Херб любит больше всего на свете.

Боже, Что за времена настали!

Но хорошее времяпровождение изматывает человека, особенно пожилого, особенно пожилого чокнутого человека. «Достаточно бро», как Амос мог бы сказать Энди. Генерал подтягивает штаны, выпрямляется и садится в офисное кресло Херба. Он не помочился в кресло только потому, что ему это не пришло в голову, так что сиденье чистое и сухое.

Он медленно поворачивается и смотрит в окно Херба. Жалкий вид: всего несколько футов пустого пространства, а затем окна другого офисного здания. Большинство из них закрыты жалюзи, а там, где жалюзи не опущены, в офисах царит полная тишина и уныние. Без сомнения, где-то в том здании, как и в этом, руководство работает сверхурочно, но это происходит не в поле зрения окна Херба Портера.

Косые лучи солнца падают на лицо генерала Хекслера, безжалостно освещая его огрубевшую от старости кожу и лопнувшие вены на висках; еще одна вена, на этот раз голубая, мерно пульсирует в середине его морщинистого лба. Его веки размыкаются и смыкаются. Это происходит все чаще и чаще по мере того, как генерал, который дремал, но по-настоящему не спал неделями, приближается к границе, отделяющей страну бодрствования от страны Нод[247].

Они закрываются полностью… и некоторое время остаются такими, выглядя теперь более гладкими… а потом они снова открываются, открывая выцветшие голубые глаза, настороженные, безумные и, главное, смертельно уставшие. Он добрался до пограничного перехода — за ним лежит временный покой — но осмелится ли он этим воспользоваться? Осмелится ли он пересечь границу? В мире, полном коварных жидов, жестоких итальяшек, трусливых гомосексуалистов и дюжих пританцовывающих негритосов, все еще так много врагов — как генерала, так и страны, которую он поклялся защищать… разве не могут они находится прямо здесь? И прямо сейчас?

На мгновение его веки принимают прежний морщинистый вид, когда глаза, которые они охраняют, полностью открываются, перемещаясь в своих глазницах, но это длится только мгновение. Голос, предупреждавший его в приемной, умолк, но он все еще ощущает затяжной запах оружейного дыма, успокаивающий, как воспоминание.

Безопасно, шепчет этот запах. Это, конечно же, запах и голос Зенита, плюща обыкновенного. Ты в безопасности. Моряк из морей воротился домой, охотник спустился с холмов[248], и ты в безопасности в течение следующих сорока часов, а то и более. Спи, генерал. Спи.

Генерал Хекслер узнает хорошие советы, когда их слышит. Сидя в кресле своего врага, отвернувшись от его стола (на который он вылил праведную мочу), генерал Хекслер засыпает.

Он не может видеть плющ, который уже пробрался в эту комнату и разрастается невидимым вокруг его ботинок и по стенам. Вдыхая запах пороха, и вспоминая прошлые битвы, генерал Хекслер начинает храпеть.