Сразу же оговорюсь, что это не документальное повествование, а лишь авторское художественное переложение отдельных фрагментов личных воспоминаний несгибаемого чекиста, который по решению вождей оказался связанным необходимостью организации операций по ликвидации «врагов партии и советского правительства» как в самой стране, так и за ее рубежами. В этом романе вы познакомитесь с рядом общеизвестных фактов жизни и деятельности генерала Судоплатова, зато оставшиеся будут щедро обогащены вольным домысливанием вашего покорного слуги, попытавшегося придать всему повествованию некий литературно-художественный абрис и сценарную форму изложения.

Так же и с судьбами разведчиков, которые в годы Великой Отечественной войны принимали участие в боевых операциях партизан, подготовленных Судоплатовым. Чтобы у сведущего читателя не возникало несогласицы, признаюсь сразу, что наряду с существующими героями войны я создавал и собирательные образы. Или же поручал своим вымышленным героям задания сразу нескольких реальных агентов внешней разведки НКВД и ГРУ в их деятельности по оказанию помощи советским ученым в создании атомной бомбы. Хотелось показать реальную роль внешней разведки и одновременно обогатить сюжет предположениями, ранее не озвученными, но возможными, что и помогло не только создать саму атомную бомбу, но и положить начало последующему атомному паритету США и Советского Союза.

Двадцать три чекиста из подготовленных им для работы в тылу врага или за рубежами нашей родины были удостоены звания Героев Советского Союза.

Как опытный оперативник, он хорошо понимал, какой вред стране и службе внешней разведки наносила клановая борьба за власть в высших эшелонах коммунистической партии и последующая некомпетентность ряда назначенцев в деле управления органами внешней разведки, что часто оборачивалось невосполнимыми людскими потерями и человеческими трагедиями.

Для меня лично важно было создать образ не «терминатора» Сталина, о чем сегодня в основном и пишут, а портрет последнего рыцаря советской империи – настоящего чекиста – ранимого и совестливого, несгибаемого, отважного и мудрого, пусть в чем-то и ошибающегося, но искренне верующего и любящего человека. Такого, каким я открыл для себя Павла Анатольевича Судоплатова.

Сергей Ильичёв,

прозаик и публицист, член Союза писателей России

Сегодня утром узнал, что умер мой сосед по даче.

Я знал, что последние двадцать лет он жил практически один. Его дом напоминал мне знакомые по американским фильмам невысокие кряжистые строения с огромными стеклянными стенами, одной стороной выходившими на восток, чтобы встречать солнце на подъеме, а второй – на запад, чтобы провожать его уходящие лучи. Дед рассказывал, что этот дом сосед строил своими руками.

Сам старик никогда не выходил за ворота своего участка и никуда не уезжал. Более того, никто из моих родных никогда не вступал с ним в разговор. Это негласное табу с раннего детства распространялось и на меня, а потому, когда я уже немного подрос, то несколько лет тайно за ним наблюдал. Для этой цели на чердаке нашего дома у меня была оборудована точка обзора его участка с помощью маминого театрального бинокля. Правда, по мере моего взросления интерес к нему пропал сам по себе. Сосед мне, как будущему журналисту, был уже не интересен, потому как явная тяга к незнакомому затворнику с годами, очевидно, притупилась. Он стал обыденным и привычным для моего взгляда, как старая яблоня в саду, которая уже не плодоносит, но и срубить ее рука не поднимается. Или как дореволюционные часы-ходики, что висят на стенке в бабушкиной комнате. Они уже давно не ходят, но их все равно никто не снимает со стены потому, что они являются семейной реликвией.

Его дача для большинства советских трудящихся, горделиво довольствующихся своими участками в шесть соток, была настоящим заповедником. На его территории разместилась небольшая дубовая роща, приземистые гостевые домики, и даже был вырыт большой пруд, на дне которого били холодные ключевые источники.

На этот пруд я тайком ходил ловить сначала карасей, а когда подрос, то и карпов. Не думаю, что мой сосед этого не замечал. В любом случае он не мог не услышать моего победного вопля, когда я вываживал очередную пойманную мной увесистую рыбину. И даже когда мне уже было за двадцать, я все так же, как в детстве, приезжая на дачу, перелезал на его участок, чтобы пару часов посидеть на пруду с удочкой в руках.

Раз в год, на празднование Дня Победы, к нему приезжали такие же древние старики, как и он сам. Выправка у всех была отменной. Среди них были два генерала, полковники и подполковники. На груди почти у всех звезды Героев Советского Союза и отменные иконостасы из орденов и медалей.

Какое-то время назад я, только что поступивший на журфак московского универа, решился краешком уха послушать, о чем, собственно же, они говорят.

Поверите ли, но они все время молчали. Пили виски со льдом и сидели, погруженные в свои воспоминания. Конечно же можно было предположить, что одного брошенного взгляда или произнесенного слова было достаточно для построения каждым очередной сюжетной конструкции из воспоминаний, которые они затем мысленно же и тщательно пережевывали.

В такие минуты они мне напоминали прудовых зеркальных карпов-гигантов, обросших защитной медной панцирной чешуей со следами шрамов от зубов коварных щук и с мясистыми губами, увешанными оборванными ими рыболовными блеснами, как боевыми трофеями.

Причем каждый год этих бравых стариков становилось все меньше.

Накануне его смерти ко мне нагрянули друзья по институту, и мы, должен признаться, хорошо посидели.

Моя знакомая Елена впервые была у мена на даче и вскоре оказалась на втором этаже, где с любопытством разглядывая спальню, в которой сохранилось многое из моего детства. Она же первая обратила внимание на большой сад за моим участком, а более на усыпанные белыми цветами яблоневые деревья.

– А кто это там, в саду? – поинтересовалась она.

– Сосед… – ответил я в тот момент, когда в спальню ввалился еще и мой друг Евгений Розов.

Его сразу же заинтересовал мой новый и мощный бинокль, что стоял на подоконнике. Он взял его в руки, стал разглядывать соседний участок.

– Ничего себе сосед, – начал Женька. – И стол накрыт, и виски. Он кто?

– Это тайна за семью печатями. Сколько я себя помню, мои родичи с ним не общались. Сначала говорили, что он враг народа, потом вроде бы реабилитировали…

– Кого же он ждет? – произнесла Елена.

– Скорее всего, ему уже некого ждать… – как бы подвел черту Евгений.

В это время друзья позвали нас к столу, и мы спустились вниз.

Рано утром я попытался разбудить Евгения, который хотел пойти со мной на рыбалку. Он что-то пробурчал и перевернулся на другой бок.

Когда я перебрался по подставленной лестнице через забор, чтобы пойти на соседский пруд, то увидел, что старик сосед все так же сидит в своем плетеном кресле-качалке…

Не доходя нескольких метров, я его окликнул, а когда он не отозвался, то понял, что старик, скорее всего, не спит, а умер.

Рыбалка, естественно, отменялась. Единственное, что я себе позволил, прежде чем позвонить по номеру «03», так это поднять выпавший из его рук небольшой, но увесистый блокнот, предназначенный для записей. Кожаный переплет блокнота, пролежав всю ночь на земле, немного отсырел. Я уже собрался было положить его на стол, чтобы позвонить в скорую помощь, как услышал звук подъехавшего к воротам автомобиля.

«Рановато сегодня обслуга пожаловала», – подумал я, а потому более машинально, чем осознанно мгновенно засунул сей блокнот себе за пазуху, а затем, добежав до забора, начал быстро карабкаться по лестнице.

Как только я оказался у себя на участке и занес в гараж лестницу, то поднялся на второй этаж, где из окна своего кабинета увидел на участке соседа трех молодых людей. Они были в черных и строгих костюмах и, словно муравьи, внимательно и дотошно исследовали все пространство вокруг старика соседа, а затем и сам дом, что было хорошо видно через стекла его дома-аквариума.

Вскоре один из них подошел к калитке нашего участка и, пройдя к дому, позвонил в мою дверь. Почему он позвонил именно в нашу дверь? Просто его участок с западной стороны соприкасался лишь с нашим, а все остальные стороны его заповедника были обрамлены березняком. Мы, таким образом, были его единственными соседями.

Я спустился вниз и, взяв в руки удочку, словно собрался на рыбалку, открыл ему дверь.

Незнакомец цепким профессиональным взглядом мгновенно окинул наш двор, увидел открытые дверцы машин моих гостей, шезлонг, в котором кто-то из них спал, и оставленные на столе и под столом бутылки в большом количестве, что явно свидетельствовало о том, что в этом доме хорошо вчера погуляли.

– Извините за столь ранний визит, – начал он. – Не могли бы ответить на вопрос: когда вы в последний раз видели своего соседа?

– Вчера вечером из окна своей комнаты, он сидел в саду, – ответил я и спросил: – А что? Что-то случилось?

– Он умер…

– Печально, – ответил я, изобразив на лице скорбную мину. – И хотя мы даже не знали, кто он и как его зовут, он был хорошим соседом…

– То есть… – поинтересовался молодой человек.

– В том плане, что хлопот с ним не было, – уточнил я. – Жил, как отшельник… Теперь неизвестно, кто приедет сюда, а мы привыкли к тишине.

– Спасибо и удачной вам рыбалки, – сказал незнакомец в черном и внимательно, даже с неким прищуром, посмотрел мне прямо в глаза, а я увидел, как чуть вздрогнули уголки его губ, но не придал тогда этому значения.

– Какая уж теперь рыбалка, я же на его пруду рыбу ловил.

И он ушел…

Когда гости разъехались, я вновь поднялся в свою спальню и раскрыл свою, мягко говоря, уворованную находку. Прости, Господи!

Это действительно был дневник. И то, что я сумел прочитать, показалось мне важным и интересным. Более того, теперь я знал, кем имено был мой сосед по даче. Через несколько лет, вернувшись в Москву после работы по распределению, я, приехав на дачу, увидел, что в доме соседа живут уже другие люди. Отдавать дневник оказалось некому, именно поэтому я и решился придать этим дневниковым записям литературный абрис, в результате чего получилась эта книга.

Лекция о разведывательных операциях и терактах, проведенных лично или под руководством начальника внешней разведки НКГБ генерала Судоплатова, подходила к концу. Учащиеся старшего курса услышали сегодня от преподавателя и про демонического генерала, продавшего душу дьяволу, и о «сталинском палаче», и еще невесть чего, что, честно говоря, мешало толковому разбору гениальных операций, совершенных этим «террористом № 1» и при этом столь незаметной фигуре, что за глаза его даже часто называли «человеком-невидимкой».

Когда раздался звонок, оповещающий об окончании занятий, Кирилл Карпицкий, который выбрал темой своего диплома анализ работы отдела Внешней разведки НКВД-НКГБ СССР в период с 1920 по 1950 год, подошел к преподавателю, который курировал его работу.

– Курсант Карпицкий, что-то новое сегодня в моей лекции для своего диплома удалось почерпнуть?

– Так точно, товарищ майор, – начал ответ Кирилл. – А не могли бы вы мне дать конспект своей лекции? Я бы взял оттуда несколько примеров.

– Держи! – И, довольный собою, офицер передал курсанту свою папку, лежавшую на краю стола. – Ко мне есть еще вопросы?

– Да, товарищ майор! Я краем уха слышал, что есть книга воспоминаний генерала Судоплатова…

– А из Академии ФСБ с последнего курса прямо сейчас вылететь не хочешь? Эту книгу твой генерал издал за границей, где в ней себя чуть ли не гением разведки изобразил, сука продажная…

– Жаль…

– Кого тебе жаль, Карпицкий?

– Понимаете, товарищ майор. В официальных отчетах практически ничего не говорится о том, как зарождаются замыслы будущих операций, о характерных особенностях внутренней работе мозга чекиста. Конечно, если бы Судоплатов был жив, об этом можно было бы узнать намного больше…

– Мои учебники нужно было читать, курсант. Там все уже давно написано. Так что на твоем Судоплатове свет клином не сошелся, да и жив еще, к сожалению, этот оборотень в генеральских погонах.

– Он жив? – более с недоумением переспросил курсант.

– Уж лучше бы его вместе с Берией в 1953 году пристрелили. Снова все чего-то копает, выискивает, роется чуть ли не каждый день в нашем архиве… Так ты когда мне первый вариант диплома покажешь?

– С учетом вашей лекции мне нужно будет кое-что переработать. Думаю, что к концу месяца принесу.

– Не тяни, а про книгу воспоминаний Судоплатова забудь. И не дай бог, чтобы об этом твоем интересе кто-то узнал.

Еще через полчаса майор Треплев набрал хорошо знакомый ему номер телефона и сообщил, что курсант выпускного курса Карпицкий проявляет интерес к книге «Специальные задания» бывшего генерала Судоплатова, изданной в США…

Последующие несколько дней курсант Кирилл Карпицкий, сидя в архив КГБ, делал вид, что внимательно перелистывает ненужные ему папки в ожидании увидеть грозного генерала, называемого «терминатором Сталина». И как только открывалась входная дверь, он провожал глазами каждого мужчину пенсионного возраста, входящего в архив.

Все эти же дни буквально за соседним столом, так же заставленным папками, сидел пенсионного вида добродушный старикан в вязаной безрукавке и что-то аккуратно выписывал в школьную тетрадь.

Когда курсанту Карпицкому уже показалось, что эта встреча так и не состоится, он услышал обращенный к нему голос соседа.

– Я так понимаю, товарищ курсант, что вы не иначе как кого-то ждете?

– Ждал, да, видно, не судьба… – произнес курсант, собирая блокноты и ручки в свой заплечный рюкзачок.

– Не соблаговолите ли сказать, а кого именно вы здесь хотели найти? Если сержанта Марию Струнникову, то у нее медовый месяц, а младший сержант Дашенька Ростова уехала в командировку в Ленинград… Извините, в Санкт-Петербург.

– Ни Маша и ни Даша мне уже не помогут.

– Уточните, если это не секрет…

– Говорят, что я мог увидеть здесь генерала Судоплатова.

– А для чего вам-то, собственно, понадобился этот упырь? – уже более заинтересованно поинтересовался старик.

– Вот и вы туда же. Может быть, он и упырь, но как профессионал, возможно, что мы и мизинца его не стоим.

– Интересно! За всю свою жизнь первый раз о себе такое слышу…

– Так вы? – И курсант тут же вытянулся в струнку. – Товарищ генерал! Курсант Карпицкий. Разрешите обратиться?

Так они и познакомились: старик генерал и курсант Кирилл Карпицкий. Генерал оказался невысокого роста, но довольно коренастым, с чуть заметным искривлением позвоночника, что явилось результатом длительного тюремного заключения, из-за чего он пользовался при ходьбе палочкой.

Последующий сбивчивый рассказ волнующегося курсанта о теме своего диплома напомнил генералу его самого в этом же возрасте, и он понял, что может поведать этому пытливому юноше нечто такое, чему не учат в школе КГБ.

Когда Судоплатов и Кирилл вышли из машины, то курсант увидел небольшой, но кряжистый двухэтажный дом с большой террасой, утопающий в лесу, и двор, усыпанный желто-зеленой опавшей листвой. Вид дома явно озадачил молодого выпускника, уже познавшего то, как живут сильные мира сего, а тут…

– Вижу, что слегка обескуражены, – улыбаясь произнес Павел Анатольевич. – Согласен, не дворец. Кстати сказать, этот участок под дачу мы с женой получили сразу в конце войны, а вот строил этот дом уже сам.

– Типа мой дом – моя крепость… – предположил курсант.

– Именно так: My house is my castle… – это известное крылатое английское выражение. А применительно к дому, раз уж вы его употребили, обозначает, что это место, где действуют законы, не подчиняющиеся силам внешнего мира.

– Круто…

– А теперь, коллега, проходите в дом, раздевайтесь и ступайте мыть руки. Затем мы поужинаем, а уже потом попытаемся понять, чем я смогу вам помочь.

Проводив Кирилла, генерал пошел к дому. На крыльце, отряхнув ботинки от снега, он прошел в гостиную, а затем и в свой кабинет, где из глубины книжной полки извлек блокнот. Перелистав несколько страниц и, очевидно, найдя нужное место, он сел в кресло и погрузился в воспоминания…

Переступив порог кабинета, Судоплатов увидел председателя ОГПУ Вячеслава Рудольфовича Менжинского и начальника Иностранного отдела Абрама Ароновича Слуцкого.

– Проходите, Павел Анатольевич, – начал Слуцкий. – Не тушуйтесь, заодно и познакомимся с вами поближе. Присаживайтесь к столу.

Павел сел напротив Слуцкого, и теперь они оба смотрели на Менжинского, который перелистывал папку с личным делом Судоплатова.

– А вы, оказывается, везунчик, Судоплатов, – начал Менжинский. – Столько лет в такой круговерти находиться, в плену побывать, в нескольких захватах лично участвовать и даже ни одной царапины не получить. Это редко кому удается. Для этого нужно каким-то особым даром обладать. Я прав, Павел Анатольевич?

– Мне цыганка в возрасте десяти лет нагадала, что я, когда вырасту, буду в большом кабинете сидеть и решать судьбы человеческие. Никому до этого об этом не говорил, вам первому…

– Правильно делали, что никому про это не говорили. Будем считать, что и мне с Абрамом Ароновичем этого не говорил. Хотя теперь понимаю, что и наш выбор был не случайным. Два слова о вашем задании. Польское посольство довело до нашего сведения, что вчера во Львове террористом был убит советский дипломат, а точнее, наш сотрудник Алексей Майлов. Прокуратура возбудила уголовное дело. Во Львов едет следователь прокуратуры и наш эксперт. Вы едете туда как журналист. Пусть никто не знает, что вы владеете украинским языком. Ваша задача внимательно наблюдать за передвижениями и встречами членов вашей группы. А главное – слушать, особенно то, что будет переводиться с обоих сторон. Задача понятна?

– Так точно, товарищ Менжинский!

– Очень хорошо. А теперь пройдите с товарищем Слуцким в его кабинет, где он вас посвятит в детали вашей командировки.

Павел, а вслед за ним и Слуцкий вышли из кабинета Менжинского.

В своем кабинете начальник Иностранного отдела Абрам Аронович Слуцкий достал из стола папку с документами, подготовленную для Судоплатова.

– Вы едете как журналист столичной газеты «Известия», – начал Слуцкий инструктировать своего офицера. – Вот ваши билеты в оба конца, вагоны купейные, рядом с нашими работниками. Это удостоверение сотрудника газеты, а вот несколько экземпляров самой газеты с вашими статьями, прочитаете в поезде.

– Но я же…

– Не перебивайте, пожалуйста. Главное слушайте, кто и что говорит, как это встречающей стороной переводится. Главное, попытайтесь оценить истинное положение дел во Львове и то, кто возглавляет там украинских националистов. Сейчас вы пройдете в бухгалтерию и получите суточные. – Тут Слуцкий открыл сейф, который стоял у него за спиной. – А это доллары уже от меня, чтобы вы могли позволить себе снять хороший номер в гостинице, немного приодеться и питаться в ресторане. О том, что вы сотрудник ОГПУ, ваши коллеги не знают. Кстати, я им приказал, чтобы они за вами приглядывали. Поэтому они будет только рады, если вы все время будете мешаться у них под ногами. Теперь ступайте домой, попрощайтесь с Эммой Карловной и в 20.00 вечера будьте на вокзале.

Группу представителей ОГПУ и столичного журналиста полпред принимал в своем кабинете.

– Сначала убийство в Варшаве советского полпреда Войкова, теперь попытка убить уже меня. Будь этот сельский хлопчик немного поумней, то понял бы, что перед ним не консул, а его секретарь. Жаль Алешу Майлова, толковый был работник. Чуть не забыл. Обращаю ваше внимание и на тот факт, что убийца даже не собирался сбежать…

– А вот это уже действительно странно… – подал голос Судоплатов.

– Это объясняется очень просто, – вступил в разговор следователь. – Предположим, что организаторам убийства, для придания этому теракту гласности, очень нужно было, чтобы его арестовала именно польская полиция и судил польский суд, на котором украинские националисты и попытаются публично обнародовать свой протест, скорее всего, по поводу голода на Украине.

– А есть какие-то соображения, кто именно из националистов стоит за этим убийством? – снова поинтересовался Судоплатов.

– Это, коллеги, придется выяснить уже вам… Могу лишь добавить, что при задержании молодой человек заявил, что действовал в соответствии с приказом Организации украинских националистов (ОУН), а в качестве мотива поступка указал месть за репрессии, а также, как вы и предположили, голод в Советской Украине. У этих националистов, чтобы перечислить лидеров, пальцев на руках не хватит. Не исключаю возможность, что приписать себе это убийство захотят многие. Более не смею вас задерживать. Любая помощь с моей стороны вам гарантирована.

Вскоре следователь прокуратуры и эксперт начали восстанавливать события этой трагедии. Эксперт осматривал приемную, а следователь прокуратуры беседовал с курьером, который и встретил террориста.

– Лемик появился в консульстве около полудня, – начал Гавриил Мандзий. – Он расписался в книге регистрации посетителей под именем Дыбенко и потребовал встречи с консулом для обсуждения своего возможного переезда на постоянное место жительства в УССР. Сказать, чтобы он сразу вызывал подозрения, я не могу, но меня все же насторожила некая его суетность. И потом он словно бы задумался, когда нужно было указать свою фамилию. Я подумал, что волнуется, ведь человек пришел обсудить вопрос о перемене своего постоянного места жительства. После чего провел его в приемную, а сам ушел. Выстрелы услышал уже курьер Иван Джугай и попытался блокировать входную дверь, чтобы помешать нападавшему выйти и устроить пальбу внутри консульства. Иван получил тогда ранения в левое плечо и в правую ладонь. Выстрелы, естественно, услышали, в консульстве началась паника. Что мне оставалось делать? Я заблокировал входную дверь, а сам выпрыгнул в окно и начал звать на помощь полицию.

– А мы можем поговорить с этим курьером?

К столичному журналисту, который внимательно разглядывал надписи на надгробиях, вскоре подошел молодой человек примерно одного с ним возраста.

– Вы кого-то ищете? – спросил он.

– По надгробиям смотрю, как ваше кладбище пополнялось с каждым очередным погромом.

– Это грустные страницы нашей истории. Разрешите представиться – сотрудник еврейской газеты «Хвиле» Иосиф Майен. Вы кого-то потеряли?

– Моя жена пострадала во время погрома в Харькове.

– Так товарищ с Украины?

– Родился в Мелитополе. Сейчас работаю в Москве. Разрешите представиться, сотрудник газеты «Известия» Полин Евгений Витальевич.

– Приехали во Львов, я так понимаю, по случаю судебного процесса над нашим дурачком Лемиком?

– Грустно, когда те, кто называют себя националистами, воюют чужими руками. Причем используют людей, часто даже не понимающих, во что их втянули…

– Я в курсе… Ему за тридцать монет купили ботинки, чтобы было в чем прийти в ваше консульство. Отзвук этого теракта более ударил по Польше, а нам сейчас совсем нет необходимости бодаться с Советами.

– Если не для публикации, то кто, собственно, стоит за этим терактом?

– Я думал, что ваше всесильное НКВД уже давно все знает. Тем более что об этом знает весь Львов, так как украинские националисты уже вторую неделю на радостях пьют. Мы могли бы зайти в одно такое кафе, оно рядом. И вы сами бы все увидели и услышали… Тем более что меня там знают, я опубликовал цикл статей о феномене львовских кафе, писал и про это кафе.

– Так в чем же заключается феномен львовских кафе? – задал свой вопрос Судоплатов, когда они направились к выходу с кладбища.

– Это своего рода духовные островки, которые являются собственностью его постоянных посетителей. Их интерьер, меню, привычки хозяина и официантов – все это соответствует характеру его завсегдатаев. Именно они играют роли парламентариев, а хозяин лишь подчиненный им премьер-министр.

– Любопытное распределение ролей. Я так понимаю, что, войдя в любое кафе, уже можно понять, чем оно дышит, чем живет, что в нем обсуждается, чем там могут накормить.

– Все верно, а вот и то кафе, что вас может заинтересовать. Говорить внутри мы можем спокойно, так как у вас хорошее украинское произношение.

Был полдень и в кафе было занято лишь несколько столиков. Судоплатов сразу заметил, что в одном углу два столика были сдвинуты, за ними трапезничали два человека. Перед ними стояли еще двое, и явно при оружии. И они о чем-то громко говорили.

Иосиф усадил гостя в противоположной части небольшого зала, затем пошел к барной стойке, чтобы поприветствовать хозяина и заодно сделать заказ.

В это время один из гостей, тот, к которому обращались стоявшие, швырнул в ближайшего охранника снятым с ноги сапогом.

– Прости, батька, прости, просрали сегодня москалей, – заголосили сразу оба, падая на колени.

– Уйдите с глаз моих, простого дела уже поручить никому не могу.

И подручные, сначала вернув батьке сапог, пулей выскочили из зала.

В это время с двумя полными бокалами пива к столу, где сидел Судоплатов, подсел и Майен.

– Ваших следователей, как я понял, потеряли… – сказал он улыбаясь. – Сетуют, что к зданию дипмиссии выставлена полицейская охрана. Я вам скажу больше, вышло распоряжение власти о временном запрете проводить во Львове митинги и собрания. Даже священникам предписывается в проповедях временно не касаться политических вопросов.

– Выходит, что Советы для Польши сейчас меньшее зло?

– Просто вы, русские, более предсказуемые, чем, например, немцы. И у вас все на лице написано… Когда вы врете, то краснеете. Совестливые очень, – ответил Иосиф, улыбаясь.

– Есть такое. А кто, кстати, этот батька, что позволяет себе в общественном месте разбрасываться сапогами?

– Степан Шухевич с братом Романом, который будет адвокатом этого гимназиста. Я так понимаю, что вы будете присутствовать на суде?

В это время Судоплатов впервые в своей жизни попробовал пиво. И, отхлебнув большой глоток, чуть не поперхнулся.

– Понимаю, вопрос глупый…

Суд над Лемиком – убийцей секретаря советского консула во Львове, продолжался недолго из-за признания подсудимого. Он был приговорен к высшей мере наказания, но, ввиду его молодости, позже приговор был заменен на пожизненное заключение.

И вот журналисты с фотокамерами и киноаппаратами суетятся у крыльца здания, в котором проходило судебное совещание. Можно было увидеть выходящего из здания консула, которого в этот день охраняла польская полиция. Именно к нему в первую очередь и бросились журналисты.

На крыльцо вышли и следователи из Москвы, а вслед за ними и Судоплатов с Иосифом.

У крыльца стояла и небольшая толпа продолжавших скандировать лозунги националистического характера. Правда, в этот день польская полиция не давала им возможности проявлять излишнюю активность.

– Ты сейчас куда? – поинтересовался Иосиф у столичного коллеги.

– Нас пригласил консул, а затем на вокзал. Наш поезд отходит в 16.00.

– Если ты не против, я приду тебя проводить…

– Не против, меня еще никто и никогда в жизни не провожал. Ты будешь первым…

И оба улыбнулись.

В зале приемов был установлен уже закрытый и украшенный гроб с телом убитого Алексея Майлова. В соседнем кабинете накрыт поминальный стол. Там же находились все работники консульства и трое приезжих из Москвы.

– Товарищи, сегодня мы одержали пусть и не большую, но победу! – начал консул, держа в руках наполненную рюмку. – Не сложно было заметить, как польский суд разумно пресекал любую попытку перевести уголовное дело в разряд политического и не давал националистам возможности возбуждать население Львова против Советского Союза. Но, прежде чем мы поднимем бокалы за эту победу, я предлагаю помянуть нашего погибшего товарища Алексея Майлова, чье тело мы сегодня проводим в Москву.

Все молча выпили.

В присутствии московских следователей гроб с телом Майлова погрузили в специальный вагон. Когда вагон закрыли, чекисты поднялись в соседний, где у них были забронированы места в отдельном купе.

– Ты видел нашего журналиста? – спросил эксперт следователя прокуратуры, когда они шли по вагону в сторону своего купе.

– Что он тебя так интересует?

– Он весь день с каким-то молодым евреем общается, – пояснил эксперт.

– Может, у них любовь, – произнес следователь, уже улыбаясь.

– Да идите вы, я в своем рапорте об этом обязательно сообщу, – пробурчал чекист и, прежде чем войти в свое купе, огляделся по сторонам.

Когда дверь купе за ними закрылась, то с противоположной стороны в вагон вошли Павел и Иосиф.

– Пора, наверное, прощаться, – сказал Судоплатов, открывая свое купе, расположенное по соседству с купе, в котором находились следователи.

– Я договорился с проводником, и если ты не будешь против, проеду с тобой до следующей станции… – сказал Иосиф и достал из своего портфеля бутылочку коньяка.

– Приятно, конечно, но предупреждать надо, я бы приготовился к торжественным проводам, – сказал чекист, потом открыл свой портфель и достал те самые газеты «Известия», которые ему передал перед отъездом Слуцкий. – Тогда я до вагона-ресторана и обратно, а ты пока почитай мои вирши… – И, улыбнувшись, Судоплатов вышел из купе.

Поезд тронулся. Иосиф раскрыл газету и стал внимательно просматривать заголовки. Вот он увидел статью своего нового знакомого и начал ее читать. Через некоторое время раздался стук в дверь.

– Открыто… или у тебя руки заняты?

Иосиф, продолжая держать в руках газету, встал и открыл дверь купе.

Сначала он увидел незнакомого мужчину, а затем услышал и сам выстрел.

Когда с пакетом, полным снеди, Судоплатов вошел в свой вагон, навстречу ему бежал взволнованный проводник.

– Что-то случилось? – спросил его чекист.

– Там ваши соседи и ваш, я так понимаю, товарищ… Убиты. Я к начальнику поезда.

Павел открыл дверь своего купе. Молодой журналист лежал на полу, а его рубашка уже была пропитан кровью.

– Иосиф, прости. Ты ведь мою пулю схлопотал…

В соседнем купе Судоплатов обнаружил убитыми своих коллег. У одного в руках был револьвер, и Павел посчитал возможным взять его оружие. И если принять во внимание, что ему навстречу никто не попался, то убийца или убийцы могли уйти только в сторону багажного вагона.

Войдя в тамбур, Павел увидел, что дверь в служебный вагон открыта. Он взвел курок револьвера и осторожно сделал первый шаг. Первое, что он увидел, была распахнутая дверь грузового вагона и двоих бандитов, тащивших к дверному проему гроб с телом погибшего дипломата. От распахнутой двери их отделяло не более трех метров.

Когда Павел первый раз в жизни прицелился в живого человека, то вспомнил лицо жизнерадостного Иосифа и лишь после этого плавно, как его учили, нажал курок.

Первым выстрелом он поразил того, кто был к нему спиной. Убитый не то чтобы выронил гроб, он всей массой своего тела просто рухнул на его крышку, после чего усиленная тяжесть гроба сделала свое дело, сбив с ног второго бандита, который, не устояв на ногах, вывалился в открытый проем вагона.

А Павел продолжал стрелять, пока не кончились патроны…

Вячеслав Рудольфович, полулежа на своем диване, тонким лезвием ножа затачивал простой карандаш. Делал это предельно осторожно, чтобы не повредить грифель и не насорить на диване. Затем он аккуратно собрал весь мусор на бумажку, а уже саму бумажку опустил в ведро для мусора, что стояло рядом с диваном. И лишь после этого поднял глаза на Судоплатова.

– Это надо же… Снова один из всей группы в живых остался. Тут уже не знаешь, что и думать. Или арестовать вас, как окопавшегося врага, или к награде представить? – произнес Менжинский, глядя в упор на Судоплатова. – Да, задали вы нам задачку. Теперь попробуйте сформулировать общие соображения по результатам командировки.

– Очевидно то, – начал Судоплатов, стараясь говорить спокойно, – что лояльная реакция польских властей на протест, высказанный советской стороной, а также открытый характер судебного процесса по делу об убийстве Майкова вызваны скорее всего желанием польской стороны вызвать удовлетворение Москвы, а это дает нам возможность предполагать, что на сегодняшний день у поляков нет иного выбора, кроме как продолжить сближение с СССР…

– Дорогой Павел Анатольевич, – начал в ответ Менжинский. – Мы с вами работаем не в Комиссариате иностранных дел, а в ОГПУ. Нам нужно ваше суждение о возможности скорейшей нейтрализации верхушки украинских националистов, осевших в Польше и устроивших эту наглую провокацию, в результате которой погибли наши люди.

– Есть какие-либо мысли по этому поводу? – вступает в беседу стоящий рядом Слуцкий.

– Вы не против, если будет несколько пространно? – ответил вопросом на вопрос Павел.

– Пусть будет пространно, мы люди терпеливые. Слуцкий, присаживайся, что стоишь. Итак, слушаем вас внимательно, – произнес Менжинский и даже откинулся на спинку своего дивана.

– К нашему соседу в Мелитополе повадились крысы, – начал Павел.

Менжинский и Слуцкий недоуменно переглянулись, а Судоплатов продолжал:

– И тогда он поставил во дворе большую металлическую бочку, а на дне и по центру установил кирпич, затем залил дно бочки водой, оставив лишь сухой торцевую площадку кирпича. Далее еще проще. Сверху отверстие бочки он накрывал куском плотной бумаги с крестообразным разрезом в центре, куда клал кусок сала, а к самой бочке приставлял пологую доску… Дальше продолжать?

– Не тяните, Судоплатов. – Слуцкий уже начал ерзать на кресле. – Начали, так говорите…

– В общем, после того как первая крыса проваливается в бочку, то ей на помощь спешат остальные. Таков закон их взаимного сохранения. Вскоре крысам уже не хватает места на сухом пятачке, и тогда они начинают биться за собственные жизни. Когда остается две-три твари, то голод приводит к тому, что они начинают убивать друг друга уже ради еды… Та, что останется последней, становится крысой-людоедом.

– И что с ней делают? – снова задал вопрос Слуцкий.

– Выпускают на волю, зная, что вскоре она пожрет всех своих сородичей… И последней убивают уже ее.

– И что из всего это следует? – задал вопрос Менжинский.

– То, что Шухевич, как я понял, уже давно соперничает с другим лидером – Бандерой, а тот с Коновальцем. Вот и нужно их постепенно стравливать, пока они сами друг друга не сожрут.

– Предположим, – вступает в разговор Слуцкий. – Но чем тогда можно объяснить убийство следователей и попытку выбросить гроб с телом Алексея Майлова из поезда?

– Думаю, что это результат их полного отчаяния, нервного срыва, наступившего после того, как националисты поняли, что желаемого эффекта теракт во Львове не дал…

– Послушайте, Судоплатов, а что вы до сих пор бумажки в отделе кадров перебираете? – неожиданно сменил тему разговора Менжинский. – Нет ли желания самому стать сотрудником-нелегалом, работающим за рубежом?

– Я толком и стрелять-то не умею. Да и о жизни на Западе ничего не знаю.

– Оружием нелегала-аналитика является голова, а не наган, – продолжал Менжинский, приподнимаясь. – Но и хорошо стрелять мы вас обязательно научим. К тому же мне известно, что вы кроме украинского владеете румынским, польским и немецким языками. А то, что касается ваших сомнений о неумении и незнании жизни на Западе? Поездка во Львов показала, что вы в короткий срок способны легко и органично вживаться в чужой образ. Но главное это то, что вы умеете мыслить самостоятельно, а это очень важно в нашей работе.

– Можно мне тогда с женой посоветоваться? – спросил Павел, огорошенный этим предложением.

Менжинский и Слуцкий переглянулись и согласно кивнули головой. И тут впервые на их лицах Судоплатов увидел добродушные улыбки.

Эмма Карловна была уже дома и писала отчет о прошедшем дне. С этого года она занималась кураторством сети осведомителей в созданном Союзе писателей и в среде творческой интеллигенции Москвы. Работа, скажем так, малоприятная, когда вдруг узнаешь, что любимый писатель шел к власти, в том же Союзе писателей, злобно оговаривая и практически по головам своих товарищей по цеху.

Как опытный психолог, она сразу заметила, что с мужем, вернувшимся со службы домой, что-то происходит.

– Павел, у тебя все в порядке на работе?

– Да, радость моя… Просто…

– Что просто?

– Мне предлагают работу за рубежом…

– Это же хорошо, что тебя смущает?

– А если мы месяцами, а может, и годами, не будем видеться. Я не смогу так…

– Это работа, Павел! Как молодой член Коммунистической партии ты не имеешь права говорить не могу… Просто ты должен сам понять, где от тебя может быть больше пользы для родины. А теперь пойдем, накормлю тебя ужином. И прежде чем ты согласишься, а если и не согласишься, надо бы нам с тобой в отпуск к твоим родным съездить…

– Вряд ли получим сейчас отпуск. Я присутствовал при телефонном разговоре Менжинского с кем-то из ЦК партии, ему сказали о нежелательности инцидентов подобных тому, что произошло во Львове. В ответ Менжинский сказал, что готовит внедрение нашего агента в самое осиное гнездо, а это означает, что мы будем в курсе всех замыслов националистов.

Эмма какое-то время молча смотрела на мужа, а потом сказала:

– Какой же ты все еще ребенок. Взрослый ребенок. Ведь это Менжинский с представителем ЦК о тебе говорил… Поэтому и говорил в твоем присутствии, чтобы ты понял всю ответственность предстоящего дела. В ОГПУ уже все уверены, что этим агентом будешь ты, а ты все еще сомневаешься. Ой, котлеты подгорают. Пойдем ужинать, нелегал ты мой любимый.

Судоплатова разбудил стук в дверь. Он почти всю ночь не спал, разбирая архивные документы, и сегодня позволил себе чуть дольше поспать.

Он вышел к двери и, увидев знакомого курсанта, открыл дверь.

– Доброе утро, Павел Анатольевич! Я вам французские «круассаны» к завтраку принес.

– Тогда пошли вкушать твои, как ты их назвал, круассаны… Я тут дневник свой просматривал, так и быть, после завтрака расскажу тебе немного о последующих годах своей службы.

Но уже за завтраком Судоплатов начал свои воспоминания:

– Прежде чем было принято окончательное решение о моей новой работе, произошло еще нечто, о чем я узнал позже. Точнее, был телефонный разговор Менжинского со Слуцким.

Менжинский попросил секретаря соединить его со Слуцким.

– Что там с Судоплатовым? Он готов к самостоятельной работе?

– Так точно, Вячеслав Рудольфович… Осталось еще одно испытание.

– Хорошо. Держите меня в курсе.

Утром по дороге на службу рядом с Судоплатовым остановилась легковая машина. И вышедшие люди в штатском предложили чекисту проехать вместе с ними.

Допрос Судоплатова шел всю ночью. Вопросы, которые задавал следователь, в основном касались его поездки во Львов.

– А вам, Судоплатов, молодой журналист Иосиф Майен по ночам не снится? Это надо же, так хладнокровно убить его и своих товарищей по работе.

– Его-то для чего мне нужно было убивать?

– Скорее всего, он случайно узнал о том, что вас завербовал Шухевич или Бандера? Отвечайте! Мы все равно, рано или поздно это выясним…

Судоплатов уже начал проваливаться в сон.

– Не спать!

– Я вам уже в сотый раз повторяю, что в момент убийства журналиста Майена и сотрудников следствия я был в вагоне-ресторане, что может подтвердить проводник поезда, который и сообщил мне об этом убийстве, когда я возвращался с продуктами из вагона-ресторана…

– Я понимаю, алиби себе сделали с целью более глубокого последующего внедрения в ОГПУ. Не спать…

Менжинский поднял трубку своего телефона:

– Слуцкий? Слушаю тебя, Абрам Аронович? Говоришь, третий день держится? Думаю, достаточно… Заканчивайте с этой проверкой. Завтра утром оба ко мне в кабинет.

Судоплатов и Кирилл уже прикончили оставшиеся круассаны и теперь курсанту доверили мыть посуду.

– Возможно, что такие проверки и нужны… – начал Кирилл, расставляя посуда по полкам. – Но по мне, так это бесчеловечно, ломать своих, которые уже в течение ряда лет кровью и делом доказали свою преданность органам безопасности.

– Ты прав… Вся беда наших карательных органов, о чем я могу сейчас говорить открыто, заключалась в том, что, обучая новое поколение слушателей академии внешней разведки, ее преподаватели, а среди них были и бывшие офицеры генерального штаба царской армии, по сути, готовили своих же собственных палачей. Когда эти «ученики» через несколько лет уже чему-то научились, то, словно иудины дети, квалифицированно сфабриковали дела, обвинив своих учителей в антисоветской деятельности и признав шпионами одновременно всех существующих разведок мира. В тот же день без суда и следствия сами же их расстреляли в подвалах академии. Правда, еще через десять лет и они были расстреляны, уже своими учениками, по сфабрикованным аналогичным делам.

– Это же какой-то сумасшедший дом…

– Согласен. Но именно так, с завидной иезуитской дотошностью, периодически обновлялся состав Разведпрома и ОГПУ. И как следствие проведенных чисток, стал изменяться возрастной и национальный состав советских разведчиков. На смену латышским, польским и даже еврейским фамилиям пришли русские и белорусы, в графе о социальном происхождении которых уже значилось «из рабочих» и «из крестьян»… Произошло и нечто, еще до сих пор необъяснимое. Поначалу подло преданная, где-то просто проданная, систематически разваливаемая и даже сама себя пунктуально истребляющая, еле живая внешняя разведка Советского государства по крупицам вместе со всей страной начинала возрождаться и к началу Второй мировой войны стала одной из самых сильных в мире. Правда, наше поколение, к сожалению, уже привыкло к жестокостям такого рода потерь. Я уже тогда начал понимать, если бы мы проявляли больше терпимости и старались бы понять противную сторону, не стремиться во что бы то ни стало ее уничтожить, то неоправданных жертв с обеих сторон было бы меньше…

– Если вы не против, я упомяну об этом в своем дипломе.

– Дерзай…

– А теперь не могли бы вы рассказать о своем первом задании уже как разведчика-нелегала?

– Тогда заканчивай с мытьем посуды и устраивайся поближе… На следующий день, как только меня выпустили из камеры, Слуцкий отвез меня домой, чтобы я переоделся, и вскоре мы были уже в кабинете у Менжинского. Его ум был ясным, а операция, к которой меня готовили, была практически полностью им продуманной. Меня лишь аккуратно к ней подводили.

– В нашей тюрьме, – без предисловий начал Слуцкий, – сидит некто Лебедь, который является руководителем подпольной сети ОУН. Этот бывший офицер австро-венгерской армии с 1915 по 1918 год вместе с Коновальцем сидел в лагере для военнопленных под Царицыном. Там они и познакомились. Обоих освободила революция. Тогда-то Коновалец и выбрал Украину, а еврейские, политические и уголовные погромы стали методом его борьбы за ее самостийность. Так вот, во время одного из таких погромов этот самый Лебедь был ранен и взят в плен. Принимая во внимание его тесное сотрудничество с Коновальцем, мы перевели его в Москву…

Далее разговор продолжил Менжинский.

– Ваша задача попытаться его завербовать, пообещав сохранить жизнь. Не станем скрывать, что мы не надеемся на положительный результат, но попытаться стоит. Вы можете отказаться, никто вас за это не осудит.

– Товарищ Менжинский, мне понятна и сложность и ответственность. Правда, для этого, как я понимаю, мне снова придется оказаться в камере.

– Вы все верно понимаете. Какие будут соображения?

– Нам с этим Лебедем придется скорее всего вместе сбежать, чтобы моя легенда была более правдоподобной. И придумайте, пожалуйста, повод, чтобы нам оказаться в одной камере.

– Мы вас поняли. Теперь насчет легенды, раз уж вы о ней упомянули. Даю вам три дня на ее разработку. – Тут Менжинский заглянул в рабочий календарь и сделал там пометку, а потом продолжил разговор: – Сегодня пятница. Все должно быть готово к понедельнику. Далее работаете непосредственно с товарищем Слуцким. Вас раз в неделю будут вызывать на допросы. Когда поймете, что Лебедь готов к побегу, сообщите следователю, что готовы дать признательные показания, но не ему, а кому-то из вышестоящего начальства. На той встрече, скорее всего с Абрамом Ароновичем, вас посвятят в детали побега. А теперь ступайте…

Павел вышел, оставив руководителей ОГПУ в кабинете одних.

– Думаете, справится? – спросил Слуцкий Менжинского.

– Этот выкрутится. У него, при кажущейся заторможенности, ум своеобразный. Под стать Лебедю. Я так думаю, что и эта заторможенность у него искусственная, просто она дает ему время обдумать свои ответы на наши вопросы… А теперь пора собираться, нам нужно еще получить добро на начало операции в Кремле.

Эмма вышла в прихожую, как только услышала, что Павел вернулся домой.

– Устал?

– Немного… Родная моя, я дал согласие на работу за границей и какое-то время меня не будет дома.

– И куда тебя направляют?

– В тюрьму, а потом… скорее за границу.

– Это все, что я могу знать?

– Нет, мне дали два дня, чтобы я разработал свою легенду… Ты мне поможешь?

– Обязательно, но только после того, как ты поужинаешь. Кто тебе еще в тюрьме борщом и белорусскими драниками кормить будет.

Карпицкий какое-то время сидел молча. Скорее всего, он думал, а сможет ли его первая любовь Ольга Мальцева так же понимать и его, если придется долгие годы проводить за границей? А потом сказал, обращаясь к Судоплатову:

– У вас удивительная жена…

– Согласен. Упокой, Господи, ее душу. Кстати, как только решился вопрос о том, что я становлюсь агентом-нелегалом, то Эмму сразу же перевели в Иностранный отдел НКВД. Я тогда еще не знал, что Слуцкий хотел, чтобы именно через нее я мог поддерживать связь с Центром. С этой же целью она даже прошла специальный курс. Но вернемся к рассказу о составлении нашей совместной легенды…

Судоплатовы сидели в гостиной за традиционно круглым столом, который освещался милыми нашему сердцу абажурами. На столе стояла чернильница и лежали листы чистой бумаги, а в руках Эммы была перьевая ручка. Она уже обмакнула перо и была готова записывать легенду для мужа.

– Пиши, – начал диктовать Судоплатов, – я родился в 1907 году, 24 июня…

– Кто бы знал… А, впрочем, действительно нужно как можно больше правды, чтобы ты сам потом не запутался, где у тебя правда, а где ложь. А о своем крещении указывать будешь?

– Давай, хоть они там все в основном католики. Крещен в православной вере в Ивангородской церкви города Умани Киевской области Украины.

– Теперь нужны родители… И их фамилия.

– Хорошо, тогда фамилия отца будет Яценко, – предложил Павел. – Это фамилия священника, который нас с Николаем окрестил, научил меня украинскому языку и которому я многим обязан.

– Согласна. Тогда ты – Павел Анатольевич Яценко. А имя брату оставляем Николай, тут уж точно не ошибешься. А что насчет мамы?

– Напиши, что мать не помню, что она умерла, когда мне было три года…

– Теперь о твоем образовании? Со школой церковно-приходской все понятно, а дальше?

– А вот дальше… – И тут Павел, словно бы войдя в будущий образ, начал говорить: – Проклятые коммуняки за участие в национально-освободительном движении расстреляли моего отца…

– Тогда уже и хату сожгли… – предложила Эмма. – После чего ты со старшим братом оказался на улице и без родителей, и без куска хлеба.

– Согласен… – сказал Павел и продолжил: – Брата я потерял, когда он пошел за кипятком и отстал от поезда, а потом, уже позже, узнал, что он умер от голода, который был тогда на Украине.

– Сколько же тебе тогда годков стукнуло? – уточняла Эмма.

– Выходит, что одиннадцать…

– Придется тебе тогда, любовь моя, в детском доме оказаться, – предложила жена.

– Не против… За свое усердие и хорошее поведение в возрасте пятнадцати лет стал помощником воспитателя и работал в детском доме города Умани до его закрытия в 1927 году.

– Получается, что до двадцати лет… И что потом?

– После закрытия детского дома, я подался в Харьков, где меня приняли на работу уже воспитателем детского дома. Там директор был украинцем…

– Хорошо, уточним, что он был украинским националистом, – добавила Эмма.

– Точно. Он же и мне помог поступить в Институт народного образования…

– Надо же, оказывается, как много я еще про тебя не знала… – писала Эмма улыбаясь.

– Не отвлекайтесь, барышня. В 1934 году после окончания института я был принят учителем в среднюю школу города Харькова.

– У этой школы номер есть?

– Да, № 29, мы там в свое время склад с оружием обнаружили.

– И что дальше?

– Вернувшись после учебы, я снова восстановил свои доверительные отношения с директором детского дома. И вскоре по его рекомендации был готов нелегально выехать за кордон для прохождения там теоретического и практического курса борьбы с советской властью. Ну, как тебе?

– Думаю, что с поставленной задачей мы справились. Сейчас все аккуратно перепишу и будешь всю ночь учить…

– Эмма, возможно, что меня завтра отправят в тюрьму, мы же потом с тобой уже можем и…

– Что можем? Не увидимся? Коммунист Судоплатов, как вам такие мысли в голову могут приходить? В ближайшее время предстоит выполнение важного государственного задания, а вы…

– Эмма… – еще раз повторил Павел, глядя на жену так, словно уже видит ее в последний раз.

– Павел Анатольевич… – сказала Эмма улыбаясь. – Я же вам сказала, что сейчас все аккуратно перепишу и… так уж и быть, приду к вам, только не засните там раньше времени.

Ликующий Павел, поцеловав жену в щечку, ушел в спальню, а Эмма стала переписывать легенду для украинского националиста Павла Анатольевича Яценко.

В понедельник утром в кабинете Менжинского снова встретились Слуцкий и Судоплатов. Рудольф Вячеславович внимательно читал составленную накануне легенду. Но вот он отложил листок в сторону.

– Товарищ Судоплатов, – обратился Менжинский к Судоплатову, – а почему вы нигде не указываете фамилию директора этого детского дома, да и фамилии других людей?

Судоплатов молчал, словно вопрос был обращен совершенно к другому человеку.

– Судоплатов, где вы витаете, вас спрашивают, почему вы не называете фамилии… – вступил в беседу Слуцкий и сам же замолк, уже понимая, что с этого момента будущий агент будет отзываться лишь на свою новую фамилию. – Понятно, тогда спросим иначе, – начал вторую попытку улыбающийся Слуцкий. – Яценко, вас спросили, почему вы нигде не указываете фамилий.

Менжинский согласно кивнул головой, было понятно, что ему понравилось то, как ведет себя сегодня Судоплатов.

– Лгать не хочу, но эту и другие фамилии не называю сознательно, так как эти люди в настоящее время в подполье ведут борьбу не на жизнь, а на смерть против москальско-жидовского закабаления Украины. И называть их фамилии принципиально не стану. – отвечал, четко выговаривая каждое слово, Судоплатов.

– Вы тут не переигрываете? Это я насчет москальско-жидовского… – произнес Менжинский, переглянувшись со Слуцким, после чего Судоплатов встал с кресла и дальше говорил уже стоя:

– Я с самого раннего детства унаследовал от отца любовь к своей родине, своему языку, пережил трагическую гибель от голода родного брата Николая, видел, как Россия, вне зависимости от того, какая она – большевистская или монархическая, хищнически разворовывает и эксплуатирует наши природные богатства. Все это со временем сформировало во мне уже не просто политическую сознательность, а ненависть к советской власти. Поверьте, скоро, очень скоро все окончится нашей окончательной победой. Хай живе вильна Украйна!

Какое-то время руководители ОГПУ сидели молча, прервал молчание Слуцкий:

– Взрастили на свою голову…

– Молодец, все правильно, – вновь подал голос Менжинский. – И в добрый путь, как говорится, хотя он будет для вас смертельно опасен. Товарищ Сталин одобрил нашу операцию. Сегодня для вас начинается новая жизнь и личная борьба с руководством украинских националистов за рубежами нашей родины. Поверьте, это умные и коварные люди, уже много лет работающие в подполье, а поэтому помните, что вам всегда надо быть начеку. И последнее, уже для Павла Яценко. Можете записать на свой личный счет убийство чекистов в поезде Львов-Москва… Об этом, кому надо, дадут знать в тюрьму, куда вас сегодня снова отвезут…

Во второй половине дня за осужденным Судоплатовым, точнее, теперь уже за Павлом Анатольевичем Яценко, вновь закрылась дверь одиночной камеры.

На допросы его стали вызывать каждый день, где по несколько чесов в специально оборудованном помещении его обучали приемам рукопашного боя и владению оружием.

Через две недели в подвалах ОГПУ прорвало трубы, и заключенных вынуждены были перевести в камеры второго этажа, а так как таких камер было немного, то их поместили по двое, а где-то и более человек.

Так террорист Яценко, расстрелявший в поезде советских чекистов, о чем по тюрьме уже прошел слух, оказался в камере с одним из лидеров украинской подпольной организации ОУН Василем Лебедем.

Три дня оба молча присматривались друг к другу. Первым подал голос Лебедь:

– Так и будем в молчанку играть?

– Мне с тобой детей не крестить, могу и дальше молчать…

– Ладно, давай как на духу, за что сидишь?

– Святой отец, прости грешного, не по своей воли, а с дуру токмо…

– А если без прибауток? – продолжал Лебедь.

– Во Львовском поезде кто-то двух чекистов убил… И пока рядом никого не было, я пошерстил их карманы…

– Что взял?

– Наган и мандат сотрудника ЧК… Хотел с его помощью кое у кого в Киеве немного золотишка к своим рукам прибрать… Да не вышло… На выходе неожиданно шмонать начали.

– Так, говоришь, с дуру… И без какого-либо убеждения?

– Я в политику не лезу, там живо голову потерять можно.

– А родители?

– Хату, мать, батяню и сестренку младшую аккурат снаряд красноармейский с землей сравнял. Так что я теперь как бы круглый сирота и без собственного угла. А тут еще убийство приписывают.

– Складно рассказал. И что теперь делать собираешься?

– Ждать…

– Не понял. Чего ждать?

– Когда ты мне что-то предложишь. Иначе с чего ты весь этот разговор начал. Может быть, тебе помощник нужен…

– Молодец, соображалка работает. Если честно, то хочу еще подышать свежим вольным воздухом… Компанию составить не желаешь?

В это время за дверью камеры раздался громкий голос надзирателя:

– Яценко, на выход, к следователю.

Следователь, который должен был допрашивать, уже сидел за столом и что-то писал.

– Ну что, Яценко, пришло время отвечать за убийство наших сотрудников. Так что на днях я передаю ваше дело в суд… Сейчас распишитесь в том, что ознакомлены с обвинением…

– Но я же еще не успел даже признаться…

– Поздно…

– Нетушки… Вызывайте старшего, хочу дать чистосердечные показания.

– Не дуркуй, Яценко. Я тут старший…

– От вас ничего не зависит, поэтому буду говорить только с комиссаром. Готовится еще один теракт… Какое сегодня число?

– Одиннадцатое мая, и что это меняет?

– У вас осталось всего три дня… Так что поспешите за комиссаром.

– Сука, ну смотри, если за нос водишь. Конвой, уводите его.

Павла вернули в камеру, и он, ничего не говоря, плюхнулся на свою койку.

Лебедь ничего не спрашивал, но его удивило, что буквально через час сокамерника вновь вызвали на допрос.

Когда Судоплатова снова ввели в комнату дознания, там уже был Слуцкий.

– Здравствуй, Павел! Как ты?

– Нормально…

– А вот у нас не совсем. Вчера в своей квартире умер Вячеслав Рудольфович.

– Своей смертью?

– Наши эксперты темнят. Типа сердечная недостаточность, а он на сердце никогда не жаловался. Мне удалось узнать, что накануне его кто-то навещал. Больше пока ничего не знаю.

– Искренне жаль…

– Мне тоже. А теперь по делу. Уже известно, что скоро будет реорганизация. Наш отдел пока не трогали, а поэтому нам с тобой придется слегка форсировать события, – говорил Слуцкий, одновременно вытаскивая из своего портфеля пакет. – Эмма Карловна просила привет тебе передать и даже пирожков напекла. Так что жуй пирожки и слушай внимательно, как ты с Лебедем выбираться отсюда будешь. Завтра во время приема пищи, – здесь Слуцкий вытащил еще один, но уже меньший пакет, – эти пирожки съешь вместе с Лебедем. Когда вы с острым отравлением окажитесь с санитарном блоке, не беспокойся, там вам обоим сделают необходимую инъекцию, а так как вы особо важные арестанты, то потребуется ваша срочная госпитализация. Ну а по дороге в больницу вас якобы освободят твои друзья – националисты.

– А как они сумели обо всем договориться?

– Подкупили следователя, который и передал вам эти отправленные пирожки, он же завтра организует вашу отправку в больницу.

– Это же ваш человек…

– Мы тоже так считали, а оказался эсером и предателем. Поэтому мы и прислали его для твоих допросов. Послезавтра о вашем побеге и о его предательстве напишут все газеты…

– Предположим, – согласился Павел, – а кто будет нашим проводником на границе?

– Знакомый тебе Андрей Жабин.

– Вы что, его в Москву перевели?

– Нет, его сюда перевели по рекомендации кого-то из ЦК компартии Украины. У тебя есть какие-то опасения?

– Они еще окончательно не проверены.

– Мы думали, что так будет лучше, если, кроме Жабина, никто не будет знать о твоем первом задании. Может, пока не поздно, поменяем проводника? – предложил Слуцкий.

– Жабин уже знает о предстоящем задании? – уточнил Судоплатов.

– Вчера вернулся с границы, готовил место вашего перехода…

– Не будем ничего менять, чтобы это не вызвало у него подозрения.

– Тогда будем считать, что операция началась.

И Слуцкий, неожиданно для Павла, крепко обнял его, словно прощался.

Генерал и Кирилл сидели в кабинете. Курсант на высокой лестнице, с помощью которой можно было доставать книги с верхних полок, а Судоплатов в своем кресле.

– Прям как в кино… – начал Кирилл.

– Это вы про что?

– Про ваш побег… – откликнулся курсант.

– Голову, правда, поломать пришлось основательно, чтобы это, как ты говоришь, кино сложилось, – согласно произнес в ответ Судоплатов. – Лебедь, явно обидевшись, что все решили за него, даже на какое-то время отстранился от меня. Но время все расставило по своим местам. Лебедь, как главный представитель подпольной сети ОУН, начал совершать инспекционный рейд по Украине с целью выявления готовности боевых групп националистов для захвата власти в случае возможной войны. Все это время я был рядом. Через год, после того как основные очаги националистов были взяты под наблюдение местными органами ОГПУ, Лебедь неожиданно предложил руководству ОГПУ рискованную поездку в Берлин для нашей встречи с Коновальцем и, может быть, с руководителями германской разведслужбы. В наших последующих отношениях с ним все изменил случай… Это произошло при переходе нами финской границы.

Жабин подвел Лебедя и Судоплатова к месту, приготовленному им для перехода границы. Туман был таким плотным, что не было ничего видно на расстоянии вытянутой руки.

– Вам оставалось только пересечь пролесок, и вы будете уже на финской территории, – говорит им Жабин, показывая направление движения. – Идите, пока туман густой…

Павел шел впереди и вскоре понял, что земля под ногой становится топкой. Он остановился и стал искать подходящий березовый ствол, чтобы с его помощью сделать шест и продолжать дальнейшее движение по болоту уже с его помощью.

– Не занимайся ерундой, тут идти осталось не более ста метров… – сказал появившийся из тумана Лебедь.

– Береженого бог бережет, – ответил Павел, продолжая осторожно сгибать и подтачивать ствол березки.

– Тогда догоняй, – сказал Василь и двинулся вперед, перескакивая с кочки на кочку.

Через пару десятков метров чекист увидел Лебедя, погруженного по грудь в топь. Одновременно услышал и разговор двух финских пограничников, которые стояли метрах в пятидесяти от них, что и объяснило вынужденное молчание Василя, неожиданно провалившегося в трясину.

Чекист лег на землю и протянул конец своего шеста Лебедю. Тот за него ухватился, и вот уже оба застыли в ожидании прохода караула.

И снова мы в библиотеке генерала, и снова Кирилл задает свои уточняющие вопросы:

– Выходит, что вы спасли тогда ему жизнь?

– Жизнь спас, но вот его вещи, а главное, все наши деньги утонули в том болоте.

Месяц спустя прибыли связные от Коновальца. Некто Грибивский, по кличке Канцлер, из Праги и Андриевский из Брюсселя.

Павел открыл незнакомцам дверь, но не впускал.

– Ну… – начал Грибивский.

– Баранки гну… – ответил ему Кирилл.

Возможно, что они дальше бы препирались, но из комнаты вышел Лебедь.

– Долго же вы ехали, господа… – сказал он им вместо приветствия.

– Нужно было вас проверить, – ответил Грибивский.

– Проверили? – переспросил Лебедь.

– Вы, слава богу, человек нам известный, а вот ваш спутник.

– Для начала, он мой племянник, – неожиданно для Павла сказал Лебедь.

– Это меняет дело… Вот ваши паспорта. До Берлина добираетесь через Стокгольм…

– Деньги привезли?

– А у вас что, своих денег нет?

– Если бы я не утопил их в болоте, то не сидел бы здесь в ожидании ваших паспортов, а давно был бы в Берлине.

– Деньги мы привезли тоже, – начал уже Андриевский, раскрывая свой баул. – Пересчитайте и распишитесь в получении. – И он начал выкладывать на стол пачки денег. Это были немецкие марки.

Генерал и Кирилл все еще общались, находясь в кабинете.

– Он назвал вас племянником? – удивился Кирилл. – Вы об этом заранее договаривались?

– Нет, это была его личная инициатива. Прямо скажем, для меня неожиданная. Я уже заметил, что он обладал феноменальной способностью очень быстро переваривать любую полученную им информацию, а по складу своего характера делал оригинальные выводы и совершал часто непредсказуемые поступки. Скорее всего, я ему действительно уже был нужен. И скорее всего он догадывался, что я чекист.

– А что, если Лебедь уже увлекся начавшейся игрой и видел себя в роли этакого супершпиона на службе ОГПУ.

– Возможно. Думаю, что авантюристическому складу ума этого решительного офицера было скучно в роли главного представителя ОУН на Украине, скучно совершать эти бессмысленные и постоянные инспекционные поезди, а главное, ничего не делать. Он скорее всего почувствовал азарт настоящего охотника. То есть мысленно уже проигрывал саму возможность своего перехода на сторону красных лишь с целью попытаться переиграть хваленую немецкую военную разведку. А я ему был необходим как возможная наживка.

– Получается, что вы стали просто необходимы друг другу, – продолжил Кирилл, развивая мысль генерала.

– Именно так. Иначе для чего тогда он начал рассказывать мне о том, как они с Коновальцем похозяйничали на Украине. А когда разговор коснулся его ухода вместе с Коновальцем и Петлюрой из окружения, в которое они попали в балке Туманная, он вдруг сказал, что им помог один из сотрудников ЧК, который убил стоявшего с ним рядом красноармейца из оцепления. Я тогда промолчал, не стал показывать, что это меня интересует, но уже понимал, что Лебедь начал какую-то собственную игру. И тут важно было не прозевать момента, когда он захочет меня обменять на более крупную фигуру.

– Иметь такого человека на своей стороне – это как подарок судьбы, – сказал курсант.

– Согласен, но эта игра должна была вестись не по его, а по нашим правилам.

– Это верно. И как же вы добрались до Берлина? – мгновенно поменяв тему, спросил курсант Карпицкий.

– Не без приключений… Паспорт, который мне дали на имя Николоса Баравскаса, был выданный литовскими спецслужбами по просьбе руководства ОУН, а вот о чем они думали, когда подбирали фото этого Николаса?

Младший офицер уже возвращал паспорта пассажирам, которые прошли пограничный контроль. Увидев явное несоответствие фотографии на паспорте, он остановился напротив Судоплатова в нерешительности.

– Простите, вы жид? – в конце концов спросил пограничник.

– Нет, а это что-то меняет?

– Меняет… Глядя на фотографию в вашем паспорте, можно подумать, что сам Иисус снизошел на нашу землю…

На помощь снова пришел Лебедь.

– Тайная полиция, – тихо сказал он офицеру на финском языке. – Этот человек – русский шпион, мы следим за ним. Если вы не хотите сорвать важную операцию, то немедленно верните ему паспорт и улыбнитесь, чтобы он ничего не заподозрил… Ну же…

Паспорт Кириллу вернули, и офицер даже попытался улыбнуться.

Квартиру для Коновальца в здании Этнографического музея предоставила германская разведка. Вот вам и ирония судьбы. Немцы уже давно лелеяли мысль захвата наших территорий, оставив в резервациях лишь молодую и выносливую рабочую силу. И, помещая в этнографический музей террориста, не иначе как подспудно давали ему понять о том месте, которое он действительно в скором будущем заслужит.

Коновалец встретил их с распахнутыми руками. Он долго обнимался и целовал Лебедя. Делал это искренне и Кирилл даже увидел выступившие слезы на его глазах. Любопытно было и то, что Коновалец имел некое портретное сходство с Адольфом Гитлером. А может быть, поняв о своем сходстве, стал и сам стараться ему подражать.

– Как же я рад, Василь, что тебе удалось бежать, а мне снова обнять тебя на дружественной нам немецкой земле. Поверишь, но доверия нет никому. Ни своим, ни немцам. Постой, а кто этот молодой человек?

– Племянник…

– Он сидел с тобой? – уточнил Коновалец.

– Нет, он помог мне бежать, потом спас жизнь, когда в Финляндии я чуть не утонул в болоте…

– Рад приветствовать племянника моего боевого сотоварища в борьбе за свободу нашей Украины.

– Хай живе вильна Украйна! – мгновенно произнес Павел уже знакомые нам слова.

Коновалец тут же зацеловал и его.

– Пойдемте в столовую, я вас накормлю с дороги, – сказал явно взволнованный встречей Коновалец. – А то я уже думал, Василь, что потерял тебя навсегда.

– А я к тебе с подарком, – сказал Лебедь. И полез уже в свой баул, откуда вытащил богато украшенную коробку дорогих шоколадных конфет… – Это самое лучшее, что я нашел для вас в Стокгольме.

– Вижу, что не забыл про мою слабость, – сказал Коновалец, принимая конфеты. – Но вам я их не дам, – сказал он и поставил их на полке в ряду с другими коробками шоколадных конфет. – Мы будем пить пиво и есть немецкие сосиски. Это они умеют делать лучше, чем в нашей родной батькiвщине.

– Наверное, они добавляют в сосиски чуть больше мяса… – негромко произнес Павел и увидел, как пронзительно скользнул по нему взглядом Коновалец.

– А племянник-то твой, оказывается, не глуп, – произнес он, обращаясь к Лебедю. – Нужно будет отправить его в Лейпциг, пусть пройдет курс в нацистской школе. Сейчас это нам очень важно. Ты ведь еще не знаешь, что я уже дважды имел личную встречу с Адольфом Гитлером. Видел бы ты, как Бандера бесился, когда ему об этом сообщили. Впрочем, вы же с дороги. Милости прошу к столу.

Судоплатов и Кирилл покинули кабинет генерала и тоже направлялись в сторону кухни.

– Пойдемте, коллега, и мы перекусим, а то уже в горле все пересохло. Ставьте снова чайник, доставайте все, что есть в холодильнике, будьте как дома.

– Выходит, что вы Лебедю тоже стали нужны.

– Очевидно.

– Любопытно, Павел Анатольевич, и то, что… – продолжил Кирилл тот диалог, наполняя чайник водой, – как я понял, вашей главной целью и было как раз внедрение в ближайшее окружение Коновальца. И всю эту работу за вас неожиданно сделал сам Василь Лебедь. Что это? Снова непредсказуемое везение?

– Нет, коллега, это не везение. Это всего лишь способность человека оказываться в нужное время в нужном месте. Если в том, что ты делаешь, нет собственной корысти, а есть лишь искреннее желание помочь родному Отечеству, например, то тогда тебе на помощь приходят, скажем так, некие невидимые силы. Об этом мне говорили и наши лучшие разведчики. Позже я обращу твое внимание на такого рода, казалось бы, случаи. А теперь налей мне, пожалуйста, чаю…

Какое-то время они пили чай и ели сваренные Кириллом сосиски.

– Я бы не отказался сейчас от немецкой сосиски, если честно… – произнес курсант, дожевывая отечественные.

– В данный момент ничем помочь тебе не могу, но лет через десять у тебя, как я уже понимаю, будет такая возможностью. А пока поведаю тебе еще несколько слов о немецкой нацистской школе в Лейпциге. Точнее, о школе, которая в действительности была тайной школой немецкой контрразведки и через которую прошли почти все будущие оуновские руководители.

– А с самим Коновальцем во время учебы в этой школе вам еще удавалось видеться?

– Да. И его беседы со мной становились с каждым разом все более доверительными. Одновременно с этим его появления в школе и наши совместные беседы во время прогулок по территории школы, например, невольно укрепляли и мое собственное положение в этой школе.

– И о чем же вы беседовали на этих прогулках?

– В этот период он занимался тем, что готовил административные кадры для ряда областей Украины, которые предполагалось освободить в самое ближайшее время. И в этом освобождение, как ты понимаешь, националисты должны будут выступать в союзе с немцами. А членов их бандформирований планировалось использовать в качестве будущих полицейских сил. Помню, как во время одной из таких прогулок по городу нас кто-то бесцеремонно сфотографировал. Поверишь, но я почему-то мгновенно понял, что от этого снимка ко мне непременно придет беда…

Уличный фотограф, который снял гуляющих по городу Коновальца и Павла, достал из фотоаппарата отснятую кассету и, опустив ее в непроницаемый пакет, передал Коновальцу, получив от того две марки.

– Зачем вы это сделали? – спросил Павел у Коновальца.

– Нет ничего предосудительного, чтобы дать немного подзаработать уличному фотографу.

– Я не об этом. Очевидно, что это берлинские коллеги проявляют интерес к новому человеку, который неожиданно оказался в вашем окружении.

– Может быть, ты и прав… Не обращай внимания, главное, чтобы они нам и дальше платили деньги на наше правое дело…

– Но вы же знаете, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках… – промолвил Павел.

– Не будем об этом больше…

И дальше они весь обратный путь шли уже молча и каждый думал о чем-то своем.

Курсант Карпицкий с утра готовил дрова для камина, раскалывая их на мелкие части.

– Думаю, что накололи уже достаточно, – сказал подошедший к нему генерал. – Можно относить все в дом.

– У меня из головы не выходят ваши слова о том, что вы почувствовали реальную угрозу для себя в тот момент, когда вас сфотографировали, – размышлял Кирилл, начав собирать наколотые дрова.

– Да, это даже был некий внутренний голос, известивший об опасности.

– И что… Действительно, этот снимок оказался для вас опасным?

– Не сразу. Это случилось уже в самом конце войны. Люди из контрразведки захватили в Западной Украине двух диверсантов. У одного из них была эта самая фотография. Когда его спросили, кто изображен на снимке, он ответил, что не знает, но получил приказ при возможности ликвидировать того, кто моложе. Когда эту фотографию переслали в Москву, то я сразу вспомнил ту встречу с фотографом. Ладно, обошлось и слава богу. Пошли в дом, пора камин затапливать…

Кирилл аккуратно заложил в камин дрова, а генерал подал ему коробок спичек для растопки, и вот уже дрова, охваченные пламенем, стали весело потрескивать.

– Выходит, что все-таки внутренний голос… – продолжал что-то уточнять для себя курсант.

– Чаще всего… Или сомнение. Как только оно возникает, то тут же следует остановиться и все еще раз перепроверить.

– Сомнения, они ведь у всех присутствуют…

– Сомнение сомненью рознь. Когда ты сомневаешься в том, какой, например, галстук купить, – это одно. Поверь, то, о чем я говорю, не всегда возникает даже в критические момента. Сомнение – это тоже своего рода предупреждение, чтобы ты сломя голову не бросился в полынью. Сомнение и еще то, что внезапно и самыми разными способами, а главное, помимо твоей воли, пытается тебя приостановить. Помню, как в 1946 году я был во Львовской области. Мы закончили операцию по разгрому еще одном банды, которая длилась более года. И мои товарищи уже думали о новых чинах и наградах. В общем, кто-то из местных пригласил нас всех в баню по случаю окончания этой операции. И вдруг сообщают, что будет звонок из Москвы и нужно кому-то остаться. Мне хотелось в баню, но что-то подсказывало, что нужно остаться и дождаться звонка. Знал бы ты, как же я потом ерзал, сидя в кресле дежурного в ожидании этого звонка, а потом велел солдатику-водителю гнать что было мочи к этой баньке и к праздничному столу. И надо же такому случиться, чтобы вдобавок еще и шину прокололи. Какое-то время ушло тогда на замену колеса.

Встав из-за стола, двое чекистов, чуть покачиваясь и друг друга весело подначивая, вошли в баню, где начали раздеваться. И вскоре, судя по жизнерадостному оханью, были уже в парной.

В это время кто-то подпер дверь бани кряжистым поленцем, а потом поднес приготовленный заранее хворост. И обложил им ту баньку, после чего вытащил коробок и зажег спичку.

Когда подъехала машина с Судоплатовым, то от бани остались лишь одни головешки.

Какое-то время Судоплатов и Кирилл просто сидели и молча смотрели на языки пламени, которое мирно лизало стены домашнего камина, возможно, думая о том огне, который в наших личных историях очень часто бывает беспощадным.

– Павел Анатольевич, как вы думаете, зачем вы были нужны Коновальцу?

– Могу лишь предполагать. Шакалы, чтобы ты знал, по своей природе так устроены, что не доверяют никому. Глотку перегрызут всякому, кто только лишь позарится на их добычу. Так и с Коновальцем, который уже знал, что я, рискуя жизнью, вытащил Лебедя сначала из тюрьмы, а потом еще и из болота. Чтобы сделать свою легенду более действенной и с целью завоевания теперь уже его доверия, я передал ему содержание одного услышанного мною разговора заместителя Бандеры с молодыми националистами.

– А что это был за разговор?

На одном из занятий, где присутствовало около двадцати украинских националистов, Костырев, пользуясь временным отсутствие немецкого офицера, который должен был проводить занятие, решил проверить молодых националистов на верность Коновальцу.

– И что мы тут штаны попусту протираем. Надо делом доказывать свою верность идеалам самостийной Украины. Я, например, понимаю Бандеру. Он уже получил связь с хорватскими националистами, осуществил террористический акт с убийством во Львове секретаря советского консульства. Участвовал в организации убийства югославского короля Александра и министра внутренних дел Польши – генерала Перацкого, который нес ответственность за репрессии против украинского меньшинства в Польше. А Коновалец только руками разводит. Да и что взять со старика… Станет мешать, тогда геть старого индюка.

Националисты стайкой окружили Костырева. А так как с коллегами по нацистской партийной школе Судоплатов держался абсолютно независимо, то он позволил себе высказать несколько слов в защиту старика.

– Хорошо говоришь, Костырев, вот только аудиторией ошибся. Мы все здесь учимся активной борьбе с советами лишь благодаря этому старику. Он, а не Бандера уже дважды лично встречался с Адольфом Гитлером, а немецкая разведка знает, на кого им делать ставку в начинающейся борьбе за Украину. И не Коновалец, а Бандера сейчас сидит в польской тюрьме. Старик, как ты говоришь, сто раз прав, когда говорит, что сейчас важно собрать наши силы и волю, чтобы сохранить их для решающей битвы, когда начнется война между Германией и Советским Союзом. А это наступит очень даже скоро. Нужен будет единый мощный кулак, а не разовые акции, которые доставляют лишь головную боль польской полиции, да и немцам, а мы к тому же теряем еще и своих лучших боевых товарищей…

В это время в аудиторию вошел преподаватель, и все разошлись по своим местам.

Начальник школы майор Хорст прослушивал разговор, который только что состоялся в одной из аудиторий его школы. Раздался стук в дверь, и он выключил магнитофон.

В кабинет вошел преподаватель школы – обер-лейтенант Гюнтер Глоссе.

– Разрешите войти, господин майор?

– Проходи, Гюнтер, присаживайся…

– Уже слушали?

– Да… Как вам состав этой группа, обер-лейтенант?

– Быдло самодовольное…

– Кто-то достоин нашего внимания?

– Я бы обратил ваше внимание на курсанта Яценко. Ум острый, информированный, к тому же он доверенное лицо господина Коновальца.

И офицер кладет на стол фото, где изображен Коновалец и Судоплатов.

– Хорошо, – ответил майор, разглядывая снимок. – Оставьте мне его личное дело и какое-то время пусть наши люди понаблюдают за ним…

– Есть, господин майор.

Огонь уже более смиренно играл в камине, а наши герои продолжали начатый диалог.

– К тому времени, – продолжал опытный разведчик, – мы уже хорошо знали, что все эти теракты, которыми хвастался Костырев, финансировались непосредственно абвером, разведывательной и контрразведывательной службой вермахта. В этой школе немцы скрупулезно выбирали тех, кто затем мог бы быть использован ими на оккупированных территориях, а на остальных собирали компромат, чтобы потом было легче использовать их как исполнителей разного рода акций. Кстати, при первой же встрече с Коновальцем я передал ему содержание этого конфиденциального разговора. Видели бы вы, коллега, как побледнело его лицо…

– А мне почему-то на глаза еще не попалась информация об убийстве националистами министра внутренних дел Польши Перацкого…

– Значит, проглядели… И главное, Бандера в борьбе за укрепление своей личной власти даже не подумал тогда, что именно в это самое время между Польшей и Германией был подписан договор о дружбе. То есть, это был уже второй случай, когда украинские националисты, «выйдя из-под контроля» властей, пытались решать свои проблемы, действуя на территории Польши и против интересов самой Польши.

– Если можно, то чуть подробнее о самом теракте…

– Изволь, расскажу. Деталей, правда, уже не помню… Это произошло, если мне память не изменяет, в 1934 году в Варшаве. Практически в самом центре столицы, у дверей ресторана, куда министр каждый день приезжал обедать. Убийца, некто Мацейко, как потом стало известно, планировал взорвать гранату. Скажу больше, организаторами предполагалось, что террорист погибнет вместе с министром, но граната почему-то не взорвалась…

Украинский террорист, стоявший у тумбы с афишами, увидел, как генерал после обеда вышел из ресторана и теперь на крыльце ждал свою машину. Бандит достал гранату и быстро пошел по направлению к министру. Но получилось так, что генерала кто-то окликнул из глубины ресторана и он повернулся спиной к убийце. Казалось бы… но тут брошенная граната по какой-то причине не захотела взрываться, и тогда террорист, выхватив револьвер, произвел несколько выстрелов в спину, смертельно ранив генерала.

Звуки выстрела частично заглушил шум двигателя подъехавшей за генералом машины. Этим и воспользовался террорист, бросившись бежать вверх по одной из улиц. Несколько человек, ставших свидетелями убийства, бросились в погоню, но убийца сумел успеть проскочить перед идущим трамваем и скрыться в одном из подъездов ближайшего дома, где быстро сбросил свой плащ, а револьвер опустил в корзину для почты. После, уже неузнаваемый, он спокойно вышел на улицу, где и слился с толпой.

Кирилл и Судоплатов стояли на крыльце дачи генерала, когда курсант обратился к генералу с очередным уточняющим вопросом:

– Террориста тогда поймали?

– Нет, хотя за его поимку была назначена заоблачная сумма в 100 000 злотых. Но, нет худа без добра, следствие установило причастность Бандеры к организации этого и предыдущего теракта во Львове, а потому и судили его за неоднократное участие в организации политических убийств. И приговорили к смертной казни. Однако буквально за десять дней до казни во Второй Речи Посполитой объявили амнистию и смерть заменили пожизненным заключением. В тюрьме главарь украинских националистов просидел до начала Второй мировой войны. А теперь, коллега, попробуйте угадать, кто освободил Бандеру из тюрьмы?

– Немцы…

– Все верно. Он им после убийства Коновальца в 1938 году был нужен как воздух. Ну а теперь и для тебя, Кирилл, есть важная информация. По моему умозаключению, твоих родственников, Сару и Павла Штейнбергов, как это сегодня говорят, слили… Кто-то из управления ОГПУ, возможно, что играя с англичанами или ради своих личных целей, пожертвовал твоими родными. Или это был тот самый враг, существование рядом которого я все время чувствую. Если даст бог еще поживу, то постараюсь ответить и на этот вопрос.

– Благодарю вас…

– Конечно, приятно, но благодарить не за что… Теперь это уже наше общее дело…

– Я сегодня, к сожалению, не смогу у вас остаться… Меня девушка в Большой театр пригласила…

– Странные пошли времена, если девушки стали покупать юношам билеты в театр. Вы там, коллега, главное, не засните… А теперь ступайте. Понадоблюсь, милости прошу.

И старый генерал снова остался стоять на крыльце своего дома, глядя на удаляющуюся фигуру будущего чекиста новой формации.

Судоплатов вернулся в гостиную и сел в кресло у камина. Воспоминания уже не оставляли его, и он снова погрузился в события, которые происходили в 1936 году, когда Коновалец неожиданно взял его с собой как бы в инспекционную поездку в Париж для встречи с эмигрантами, поддерживающими его деньгами. К тому же он получал деньги и от немцев, что позволяло ему играть этакого роль щедрого и властного лидера могущественной организации.

Коновалец и Судоплатов, который по фальшивым литовским документам был теперь Павлом Яценко, подъехали к кладбищу на такси.

– Здесь похоронен кто-то из ваших близких? – поинтересовался Павел, когда увидел, что Коновалец покупает цветы.

– Можно сказать, что именно близкий. А если точнее, то здесь похоронен великий человек – Симон Петлюра, – ответил он, ведя Судоплатова по дорожкам французского кладбища. – Многие годы он был знаменем украинского национализма и моим самым любимым вождем, хотя в молодом возрасте очень хотел быть священником. В 1914 году он был редактором журнала «Украинская жизнь» и даже какое-то время ратовал за поддержку Первой мировой войны и за то, чтобы украинцы были на стороне России, за что был обвинен в пророссийских настроениях. Затем занимался вопросами снабжения армии при правительстве Украины и вскоре явил свой ораторский талант. В войсках его любили. Именно поэтому, когда после провозглашения Украинской Народной Республики воцарился хаос, он согласился возглавить секретариат военных дел УНР и оказался талантливым военачальником, которому в начале 1919 года удалось сосредоточить в своих руках всю военную и гражданскую власть на Украине. Более того, он реорганизует армию, которая становится силой, способной даже остановить Красную армию. И тогда, чтобы окончательно добиться полного освобождения Украины, он приглашает в союзники Антанту и Польшу. Но у них были свои интересы, сильная, единая и свободная Украина была им не нужна. После чего армия Петлюры терпит одно поражение за другим. Он сам иммигрирует в Польшу, а затем и в Париж, где вскоре погибает от рук фанатика…

– И что этот фанатик хотел?

– Мести… Как потом стало известно, в 1918 году несколько членов его семьи погибли во время еврейских погромов. На суде он доказывал, что от рук петлюровцев. Возможно… Но при чем здесь Симон Васильевич? Если честно, то антисемитизм петлюровцев был конечно же чрезвычайно диким. Интересно и то, что убийца, выстреливший несколько раз, даже не пытался скрыться. И вот тут-то началось самое интересное. Вся европейская еврейская элита выступила в его защиту… А то, что сам Симон Васильевич, оставаясь в душе христианином, в жизни никого не убил, скажу более, был противником антисемитизма и даже признавал положительную роль еврейских партий в строительстве новой Украины, это уже на суде никого не интересовало… Судили показательно, но не столько его убийцу, а более погромную похоть. Сделали все так, чтобы неминуемая наказуемость была доведена до сведения всех нынешних и будущих погромщиков…

– Смею ли я предположить, что убийца был оправдан?

Молчание Коновальца было ответом на его вопрос.

Вот и могила Петлюры со скромным надгробием. Коновалец перекрестился и наклонился, чтобы положить цветы. Возможно, что и Судоплатов купил бы цветы, но его кошелек был давно пуст. И тогда Кирилл, после того как перекрестился, достает из кармана пиджака носовой платок и кладет на него горсть земли с могилы, а затем, завернув так, чтобы земля не высыпалась, убирает уже во внутренний карман.

– Что все это значит? – с некоторым удивлением спрашивает Коновалец.

– Часть этой земли, с могилы вашего любимого вождя, я увезу с собой на Украину. А уже там, в память о нем, мы посадим дерево, присыпав его корни этой освященной землей, и будем за ним ухаживать…

– Сынок, как же я тебе за это благодарен, – сказал Коновалец и явно с волнением его обнял.

Когда Коновалец и Судоплатов выходили с кладбища, то какой-то молодой мужчина неожиданно выхватил револьвер и начал по ним стрелять. Павел повалил Коновальца на землю, практически закрыв собой. Стрелявший явно был взволнован и стрелял хаотично. И все же Судоплатов получил сквозное ранение в левую руку. Ранены были и еще два случайных прохожих. Сам же нападавший был застрелен подоспевшим полицейским.

– Вот вам и еще один фанатик, – промолвил Судоплатов, помогая подняться с земли Коновальцу.

– Я был бы спокоен, если бы это был фанатик, но теперь этого не узнать. У тебя кровь, ты ранен?

– До свадьбы заживет… – попытался пошутить Павел.

– Спасибо тебе, сынок… А сейчас срочно в больницу.

В это время подъехал санитарный автомобиль и, несмотря на протесты Павла, его забрали в больницу.

После этого акта самопожертвования доверие Коновальца к племяннику Лебедя заметно возросло.

Через неделю Коновалец, опять-таки на такси, забрал Судоплатова из больницы и довез до гостиницы, в которой остановился.

– Я обещал врачам, что ты еще три дня будешь на постельном режиме, – начал Коновалец, не выходя из такси. – Поправляйся, через три дня я заберу тебя с собой в Вену… – сказал, захлопнул дверцу и уехал.

Когда Павел вошел в гостиницу, то был не столько удивлен, сколько всерьез встревожен, так как у стойки регистрации он увидел свою жену – Эмму.

То, что у Павла рука была на перевязи, заметила и мгновенно побледневшая Эмма.

– Милейший, нет ли почты для постояльца 16-го номера? – как можно спокойнее спросил Павел, подойдя к портье.

– Нет! Желаете что-то еще? – спросил он.

– Да! Мне должны скоро позвонить. Переводите, пожалуйста, звонок на ресторан, где я буду обедать, – сказал Судоплатов.

– Как скажите… – ответил портье.

И когда гость направился в сторону ресторана, то портье обратился уже к молодой женщине:

– Мадемуазель, вы уже решили, какой номер будете заказывать?

– Главное, чтобы это было невысоко, – начала Эмма. – Второй, максимум третий этаж. И окна не должны выходить на солнечную сторону…

Когда Эмма вошла в ресторан, то увидела Павла, который сидел так, чтобы за его спиной оставался свободный столик, что давало бы им возможность, сидя спиной друг к другу, общаться практически незаметно. Она присела к столу и, взяв в руки меню, делала вид, что внимательно его изучает.

– Что с рукой? – было первое, что спросила Эмма.

– Прикрыл собой Коновальца. Ранение, слава богу, сквозное, не опасно. А вот почему ты здесь. Вот это действительно опасно.

– Меня к этому готовили, а тебя разве не предупредили?

– Нет, я был бы против…

– Прошу, не начинай. Вижу, что в весе немного потерял, но выглядишь хорошо. Да и выбрит. Если бы только не рука…

После того как они пообедали, а Эмма выпила чашку чая с эклером, точнее с двумя, Судоплатову пришлось признаться жене, что у него нет денег и ему нечем заплатить за обед. Жена, вложив деньги в свое меню, передала его мужу. Точнее, они обменялись меню.

Еще раз подошел официант:

– Еще что-то желаете?

– Да, три эклера и кофе, но уже в 21-го номер… – произнесла Эмма, затем, заплатив, она встала из-за стола и покинула зал ресторана, оставив Судоплатова, который после ухода жены рассчитался за свой обед и лишь после этого облегченно вздохнул.

Перед Судоплатовым неожиданно нависла явная угроза того, что после решения партбюро обязательно всплывет еще какой-нибудь компромат, который уже где-то лежит, дожидаясь своего часа. И конечно, этим же вечером он подробно пересказал Эмме, как шло то собрание.

– Единственный человек, который воздержался против моего исключения из партии, был наш новый заместитель начальника Иностранного отдела Павел Фитин, пришедший в высшую школу НКВД по партнабору.

– Но ведь еще не все потеряно. Насколько я знаю, решение вашего партбюро еще должно утверждаться общим партийным собранием Разведслужбы, на какой день оно назначено?

– На начало 1939 года, – ответил Павел.

– Значит, у нас есть еще время.

– На что? Если только обратиться в Комиссию партконтроля Центрального Комитета с просьбой помочь разобраться в моем деле.

– В комиссию партконтроля обращаются, когда решение уже принято. Павел, ты все еще живешь иллюзиями, что в отношении к члену партии несправедливость априори не может быть допущена. Тогда вспомни про аресты наших товарищей? Нет, если писать письмо, то только на имя товарища Сталина, чье личное задание ты с честью выполнил. Он человек мудрый и сумеет поставить на место твоих завистников.

– Давай не будем торопиться, время само все расставит по своим местам. Иначе, чем мы будем лучше этих, как ты говоришь, завистников…

Эмма Карловна встала, подошла и крепко прижала к своей груди мужа.

Утро встретило спускавшегося со второго этажа Кирилла запахом яичницы. Он в одно мгновение сделал было шаг в сторону кухни, но был остановлен голосом генерала.

– Могу принять во внимание, что вы, сударь, по утрам не молитесь, но уж утреннюю зарядку будущему офицеру пропускать негоже, – произнес генерал и скомандовал: – Марш за мной на улицу.

Начавшаяся легкая разминка снова закончилась игрой в снежки.

И уже после того, как они привели себя в порядок, приступили к трапезе.

– Какие планы у вас на сегодня? – отпив глоток чая с лимоном, поинтересовался генерал у Кирилла.

– У меня библиотечный день, так что могу целиком провести его рядом с вами, если еще не надоел, конечно, – ответил Карпицкий улыбаясь.

– Добро! – ответил генерал, который уже понимал, что он нужен и может помочь этому курсанту, а осознание своей востребованности для людей его возраста – это сродни глотку чистого воздуха. – Тогда после того, как приберешь со стола, милости прошу в мой кабинет.

После чего Судоплатов поднялся и ушел, а Кирилл стал прибирать стол и мыть чашки.

Приближался Новый год, и рядом с крыльцом дачи Судоплатова курсант Карпицкий лепил снежную бабу. Генерал сидел в кресле на крыльце, прикрытый пледом, и продолжал свои воспоминания.

– Пожалуй, что подошло время рассказать вам, коллега, о событиях, вплотную предшествующих началу войны. Пакт Молотова – Риббентропа, о котором вы, я так полагаю, знаете, имел для нас еще одно непредсказуемое последствие. Я имею в виду вынужденное присоединение Западной Украины. После того как Польшу оккупировали немецкие войска, нам пришлось срочно вводить уже свои войска в Галицию. В октябре 1939 года в занятый нами Львов приехали первый секретарь компартии Украины Хрущев и его нарком внутренних дел Серов с целью проведения кампании повсеместной советизации Западной Украины.

Во Львов направили и Эмму вместе с Павлом Журавлевым, который был начальником немецкого направления нашей разведки. Положение во Львове, его атмосфера, были разительно отличными от положения дел в советской части Украины.

– А что там должна была делать ваша жена? – укрепляя снежной бабе голову, спросил Кирилл.

– Если принять во внимание, что столица Галиции – Львов стал центром, куда стекались беженцы из Польши, спасавшиеся от немецкой оккупации, туда же польская контрразведка переместила наиболее важных своих заключенных. И теперь со всеми этими людьми нужно было как-то разбираться. А у Эммы Карловны был хороший опыт подпольной деятельности, которого, к сожалению, не было у команды украинских чекистов Серова. Очень быстро служба контрразведки украинских националистов сумела выследить большую часть явочных квартир НКВД во Львове, и начались вооруженные эксцессы, нарушающие установленный ход общественного порядка в городе.

– Каким же именно образом? – спросил Кирилл, укрепив на голове снежной бабы ведро и обозначив нос морковкой, а глаза уголками из камина.

– Очень просто. Националисты начинали слежку возле здания горотдела НКВД за каждым, кто выходит оттуда в штатском и в… Включайте образное мышление…

– Не знаю, с портфелем, может быть? – признался курсант академии ФСБ.

– Действительно, откуда же вашему поколению знать об этом. В штатском и в… сапогах, что выдавало в нем военного. Украинские чекисты, скрывая свою форму под пальто, забывали о таком «пустяке», как обувь. Не учли того, что сапоги на Западной Украине носили только военные. В отличие от советской части Украины, где сапоги в то время носили все, так как другой обуви просто не было. О провале почти всех явочных квартир и о потерях сотрудников в Центре не знали. И вскоре я оказался невольно втянутым в события, которые там тогда начали происходить.

Когда капитан Журавлев подошел к подъезду дома, в котором находилась его явочная квартира, то обратил внимание на цветы, прикрытые занавесками окна, чего он не делал, давая возможности красной герани радовать глаз прохожих.

Он сделал вид, что ищет в карманах своего плаща ключ от входной двери, а сам, взводя курок нагана, просматривал возможные пути своего отхода. Сумел увидеть, что на противоположной стороне улицы, метрах в тридцати от его дома, явно в ожидании стоят два человека.

Видя, что чекист не заходит, один из бандитов сам открыл ему входную дверь в подъезд.

– Ну и чо мы стоим, чо до хаты не входим? – произнес он, обдавая чекиста запахом самогона.

Журавлев выстрелил в него прямо через карман плаща, а потом прикрылся телом бандита от выстрелов тех двоих, что стреляли с противоположной стороны улицы.

В этот момент из-за угла соседнего дома вышла Эмма и сразу поняла, что Журавлеву нужна помощь. И, выхватив из сумочки небольшой браунинг, первым же выстрелом убивает одного из бандитов. Второй падает от пули Журавлева.

Поднимаясь вверх по улице и ловя на себе испуганные взгляды прохожих, Эмма и Журавлев, зайдя в первую же подворотню, увидели кровь бандита на плаще чекиста и поняли, что и сам он ранен в руку. Она вывернула его плащ наизнанку, прикрыв им и выступившую кровь на рукаве его кителя.

В почти пустом здании почтамта неожиданно раздался голос дежурной телефонистки: «Кто вызывал Москву? Пройдите в пятую кабину». Эмма поднялась и прошла в пятую кабину, сняла трубу.

– Павел? Ты меня слышишь?

– Слышу, но почему ты звонишь в это время и с почтамта…

– Это все не важно, слушай главное. Серов катастрофически теряет своих людей. Их взрывают или убивают, а потом сжигают на явочных квартирах. Вам об этом скорее всего не докладывают. Нас никто слушать не хочет, мы им тут лишь под ногами мешаемся. И последнее. Журавлева сегодня чуть не убили при подходе к своей квартире. Доложи о ситуации.

– Эмма, теперь ты слушай меня внимательно. Ни под каким предлогом не возвращайся на явочную квартиру. Сейчас же иди в гостиницу «Центральная», выдай себя за беженку из Варшавы, а когда все нормализуется, надеюсь на это, используй свои документы журналистки газеты «Известия». Есть что еще сообщить Центру?

– Да, вчера видела Бандеру, разъезжает по городу на шикарной машине в окружении телохранителей.

– Это понятно, теперь остался он и Шухевич. Что еще?

– Серов по приказу Хрущева арестовал главу бывшей независимой Украинской Народной Республики. Тебе что-то говорит это имя Кост-Левицкий?

– В чем старик провинился?

– Пришел к Хрущеву налаживать контакты с новой советской администрацией… И насколько мне известно, его уже вывезли в Москву.

– Понял… Постараюсь в этом вопросе разобраться. А теперь немедленно в гостиницу…

Судоплатов дождался, когда Эмма положит трубку, и вернулся в свое кресло. Он снял телефонную трубку и попросил соединить его с товарищем Берией.

– Лаврентий Павлович, это Судоплатов. Я понимаю, что уже поздно… Разрешите зайти.

Берия стоял в ожидании Судоплатова уже в плаще. Он тоже был готов покинуть свой кабинет и само здание НКВД.

Вошел Судоплатов.

– Что у тебя, майор, за срочность такая, что нельзя было подождать до утра? – начал Берия.

– Я только что с женой разговаривал. Вы ведь в курсе, что она во Львове.

– Слушай, Павел Анатольевич, для твоего разговора с женой моего особого согласия не требуется. Говори по существу…

– Почти две трети явочных квартир во Львове раскрыты. Сотрудники группы Серова, проживающие в них, убиты или тяжело ранены, квартиры взорваны или сожжены.

– Это Эмма Карловна тебе по-родственному сообщила?

– Звонила с городского почтамта. Сегодня у дверей своей квартиры ранен Журавлев, но ему удалось уйти.

– Предатель?

– Эмма предположила, что виною всему наша неосмотрительность. Во Львове, в отличие от Украины, граждане не носят сапоги. Скорее всего, люди Серова прикрывали военную форму плащами, не снимая сапог.

– И Журавлев тоже?

– Скорее всего…

– А что сегодня носят во Львове? – задал следующий вопрос Берия.

– Могу сказать… Очень модные ботинки из Польши. Там уже несколько лет процветает западный образ жизни. Вся оптовая и розничная торговля находится в руках частников. И этот город все держат в своих руках Шухевич и Бандера.

– Бандера же сидит в тюрьме у поляков…

– Немцы его выпустили. Эмма видела его в городе. И еще, Хрущев и Серов арестовали и вывезли в Москву Константина Антоновича Левицкого.

– Я в курсе. Хрущев уже сообщил товарищу Сталину, что этим арестом он сорвал планы создания украинского временного правительства в изгнании…

– Лаврентий Павлович, старику 80 лет. Кост-Левицкий по просьбе своих однопартийцев сам пришел к Хрущеву, чтобы попытаться наладить контакты с новой советской администрацией, а мы его за это в тюрьму посадили…

– Не боишься с Хрущевым отношения испортить?

– Будет хуже, если мы испортим дружеские отношения с украинской интеллигенцией, а главное, с народом Галиции.

– Я тебя услышал, Судоплатов. Напиши мне обо всем справку.

Генерал и курсант уже были в гостиной. Судоплатов сидел у камина, а Кирилл наряжал небольшую пушистую елку, которую они накануне установили, продолжая внимательно слушать воспоминания Павла Анатольевича.

– В докладе, который я подготовил для Берии и копию по его указанию для Молотова, подчеркнул, что это задержание ни с какой точки зрения не оправдано. Напротив, предлагал я, Галиции следует предоставить особый статус, чтобы нейтрализовать широко распространенную антисоветскую пропаганду, освободить и официально извиниться перед Кост-Левицким, отослав его обратно живым и невредимым, более того, дать возможность жить во Львове с организованным нами же для него максимальным комфортом. Естественно, при условии, что он, в свою очередь, поддержит нашу идею направить в Киев и в Москву влиятельные и представительные делегации для переговоров об этом статусе Галиции в составе советской республики Украины.

– А при чем здесь Молотов? – поинтересовался Кирилл.

– Это хитрость или мудрость Берии. Тогда и в последующие годы он всегда при решении важных или щекотливых вопросов старался заручиться еще чьей-то властной поддержкой, а Молотов в 1939 году был народным комиссаром иностранных дел. Так случилось и в этот раз. Получив наше сообщение, Молотов сам пришел к Иосифу Виссарионовичу. И вскоре Кост-Левицкий был освобожден и выехал обратно во Львов в отдельном спецвагоне. Естественно, что вскоре Серов выяснил, кто именно снабдил Молотова этой информацией. С этого момента наша конфронтация с Хрущевым и Серовым стала уже открытой.

– Если можно какие-то моменты этой конфронтации…

– Извольте. В соответствии с секретным протоколом между Молотовым и Риббентропом Советский Союз не должен был препятствовать немецким гражданам и лицам немецкой национальности, проживающим в нашей стране, их возвращению в Германию. Мы решили этим воспользоваться и направить группу из пяти человек, которые должны были обосноваться в Польше и в Германии как беженцы от коммунистического режима. Кстати, в число людей, которые занимались вопросами технического обеспечения операции, был Вильям Фишер, который позже взял себе имя Рудольф Абель.

– Ничего себе, мы об этом даже ничего не слышали… И что там произошло?

– Наш сотрудник, капитан Адамович, должен был показать нашим агентам в Варшаве, в Кракове, Гданьске и в Берлине фотографии этих самых беженцев, которые там, представляя те или иные торговые представительства, в скором времени выйдут с ними на связь… А далее… после того как капитан Адамович был принят Серовым в Черновцах и они обговорили необходимые условия в организации помощи перехода для этих беженцев… Адамович неожиданно исчез. Через три дня Серов высказал свои подозрения Фишеру. Тот, не зная о бюрократических интригах, не посчитал нужным эту информацию передавать мне в Москву, так как он отвечал лишь за техническую сторону подготовки участников операции… Можешь представить себе мое состояние, когда я неожиданно был вызван в кабинет к Берии.

На этот раз Лаврентий Павлович не поприветствовал Судоплатова, а начал с упрека:

– Долго идете, майор Судоплатов.

– Извините, Лаврентий Павлович, голова сегодня с утра раскалывается. Зашел по пути в медпункт. Я вас слушаю…

– Это я тебя слушаю… Почему молчишь о провале операции Адамовича?

– Три дня назад он был в Черновцах, там все шло по плану… Уже должен быть в Варшаве.

– Выходит, что ты даже не в курсе, что капитан Адамович сбежал к немцам?

– Этого не может быть, товарищ Берия, я отвечаю за своих людей.

– Ответишь. Я тебя предупреждал, что не нужно было ссориться с Хрущевым. Он вчера звонил, кричал, что мы засылаем к нему на Украину некомпетентных людей и изменников, которые вмешиваются в работу украинского НКВД, тогда как местные кадры сами были в состоянии провести эту операцию…

В это время раздался звонок по линии правительственной связи.

– Легок на помине, – сказал Берия и поднял трубку, предварительно переключив на громкую связь.

– Добрые день, Никита Сергеевич, Берия слушает.

– Лаврентий Павлович, вы уже выяснили, где этот ваш негодяй Абрамович? – раздался голос Хрущева по громкой связи.

– Никита Сергеевич, у меня тут майор Судоплатов, заместитель начальника нашей разведки. За операцию Адамовича отвечает лично он. На любые ваши вопросы вы сможете получить ответ от него.

И Берия передал трубку Судоплатову.

– Никита Сергеевич, капитан Адамович опытный работник, он хорошо знает Польшу и, возможно, оперативная необходимость заставила его…

– Что ты мне х… ню всякую несешь. Прошляпили врага, так и скажите. Мы сами его найдем. А если вы и дальше будете покрывать таких бандитов и негодяев, как Кост-Левицкий и Адамович, если будете и дальше так упорствовать, то знайте, что я вашу карьеру живо сломаю…

Хрущев повесил трубку.

– Через два дня Адамович должен быть найден, – строго выговорил уже Берия. – Живой или мертвый. Если он жив, его следует доставить в Москву. В случае невыполнения указания члена Политбюро, вы, майор Судоплатов, будете лично нести всю ответственность за последствия. А с учетом ваших прошлых связей с врагами народа в бывшем руководстве разведорганов даже хорошее отношение к вам товарища Сталина не поможет.

Кирилл включил штепсель в розетку, и гирлянда на украшенной им елке зажглась.

– Красиво… – неожиданно признался старый генерал, глядя на то, как играют разноцветные огоньки.

– Грустную историю, Павел Анатольевич, вы мне рассказали. Оказывается, даже всесильный Берия свою задницу решил вами прикрыть. Вспомнил вдруг, что вы дружили с врагами народа.

– Тогда он еще не был всесильным…

– И чем же вся эта история закончилась?

– Уже через десять минут мой телефон трещал не умолкая. Контрразведка, погранвойска, начальник райотделов украинского и белорусского НКВД требовали фотографии Адамовича. По личному указанию Берии я объявил капитана Адамовича во всесоюзный розыск.

Ближе к вечеру Судоплатов сам набрал номер гостиничного телефона жены.

– Здравствуй, как ты? – начал он разговор.

– У меня все нормально, правда, здесь все на ушах стоят… Думаю, что ты знаешь, по какой причине.

– Да… Чувствую, что мне грозят крупные неприятности. Звоню на всякий случай. Скажи Фишеру, что если он получит первым информацию о месте Адамовича, то ни слова Серову и его людям, иначе они из него действительно перебежчика сделают и, скорее всего, пристрелят, якобы при попытке к бегству. Пусть Вильям его переоденет в гражданское, тихо посадит в поезд и лично сопровождает в Москву.

– Павел, а ты его жене звонил? – неожиданно спросила Эмма.

– И в голову не приходило…

– Позвони, а лучше зайди к ним домой. Я ее знаю и знаю то, что они друг друга любят. Кстати, ее зовут Елена.

– Спасибо тебе, родная!

Судоплатов нашел номер необходимого дома и остановил машину у подъезда. Вышел, по обычаю оглянулся и только после этого прошел в подъезд. И вскоре уже нажимал кнопку звонка на входной двери.

Дверь открыла симпатичная молодая женщина.

– Добрый вечер. Извините, что без звонка. Вас ведь Еленой зовут?

– Да!

– Майор Судоплатов. Я работаю с вашим мужем… Вы не могли бы мне сказать, когда в последний раз разговаривали с капитаном Адамовичем?

– Он пришел домой два дня назад с пробитой головой. Я вызвала врачей из поликлиники НКВД. Они хотели даже забрать его в больницу, он сам отказался. Уезжая, сказали несколько дней не вставать.

– А почему вы сами нам не позвонили?

– Прямых телефонов не знаю, а он почти все время в забытье… Я с трудом поняла лишь, что его в туалетной комнате на вокзале в Черновцах избили и ограбили. Врачи скорой помощи даже удивились, как он в таком состоянии сумел сесть в поезд и доехать до Москвы…

– Спасибо вам, можно мне от вас позвонить.

– Конечно…

Судоплатов набрал номер начальника медслужбы НКВД генерала Новикова.

– Товарищ генерал, извините, что беспокою. Это майор Судоплатов… Я насчет головной травмы капитана Адамовича… Подожду… Понял… Спасибо. Обязательно и сам приду, как только чуть посвободнее станет со временем, обещаю…

Затем Елена провела Судоплатова в комнату, где лежал ее муж. Голова капитана была забинтована, он, скорее всего, спал, но явно беспокойно…

Утром следующего дня Судоплатов снова попросил разрешения войти в кабинет Берии.

– С чем пожаловал, майор?

– Пришел доложить, что Адамович в Москве…

– Под арестом?

– Нет… Ему в туалетной комнате вокзала в Черновцах прямо перед посадкой пробили голову и ограбили… Он каким-то невероятным образом сумел добраться до отходящего поезда и приехать в Москву. Дома жена вызвала скорую помощь из поликлиники НКВД…

– Точно?

– Да, я вчера созванивался с генералом Новиковым. Он подтвердил наличие черепно-мозговой травмы и большое число иных повреждений. И сам был удивлен тому, что капитан Адамович в таком состоянии смог доехать до Москвы.

– Что он там забыл, в этом вокзальном сортире? Болваны, молокососы безответственные, компрометирующие НКВД в глазах партийного руководства… Хрущев уже Сталину два раза звонил… Что вы молчите?

– Лаврентий Павлович, у меня самого голова раскалывается…

– Ступайте к врачу, дальше мы сами…

– Даже представить страшно. Не случись этой подсказки Эммы Карловны, вас самого бы пропустили через жернова НКВД.

– Ты прав! Зато на следующий день посыльный принес мне домой лимоны…

– Неужели Берия?

– Нет, от самого хозяина, полученные им из Грузии. Проведенное расследование все подтвердило, а Фишер к тому же нашел в баке с вокзальным мусором брошенные нападавшими фотографии наших агентов. Таким образом версия Хрущева, что сотрудники абвера пытались похитить Адамовича, не подтвердилась. Но из НКВД его уволили. А то, что касается лично меня, то мой конфликт с Серовым и Хрущевым на этом не закончился. Правда, неожиданно Берия вновь стал ко мне лоялен. Он вызвал меня к себе и предложил сопровождать его на футбольный матч. Играть должны были «Спартак» и команда НКВД «Динамо».

Несколько машин уже стояло у стадиона. Когда Берия вышел из своей машины, его сразу же окружило несколько высокопоставленных офицеров. Лаврентий Павлович нашел взглядом стоявшего чуть в стороне Судоплатова и сделал ему знак подойти поближе. Далее они шли уже рядом, что вызвало пересуды сопровождающих Лаврентия Павловича офицеров, более старших по чину и занимаемым должностям. Одним из них был Серов.

В ложе уже находился Маленков – начальник отдела кадров ЦК. Судоплатов знал, что Берия арестовывал Ежова именно в его кабинете.

– Знакомься, Георгий Максимилианович, – начал Берия, представляя ему своего чекиста. – Капитан Судоплатов.

– Наслышан, – сказал Маленков, протягивая руку офицеру. – Спасибо вам за удачно проведенную операцию в Испании. За кого будете сегодня болеть? А впрочем, чего я спрашиваю… За наше «Динамо». Располагайтесь, если что-то нужно, не стесняйтесь, в соседней комнате стол, ни в чем себе там не отказывайте…

– Спасибо, Георгий Максимилианович…

– Павел Анатольевич, отойдем к столу… – сказал Берия, увлекая Судоплатова в соседную комнату. – Серов сегодня весь день хотел к хозяину попасть. Ко мне даже не зашел… Значит, опять по твою душу приехал…

– Да я вроде с ними не пересекался…

– Я тебя завтра, от греха подальше, отправлю в Латвию. Наш резидент в Риге сообщил о резких расхождениях внутри правительства этой страны. Прежде всего между президентом Ульманисом и военным министром Болодисом. Свою игру ведет и министр иностранных дел Вильгельм Мунтерс, который стал слишком часто встречаться с Риббентропом. А недавно неожиданно обязал ведущие латвийские газеты опубликовать фотографию Молотова в честь его 50-летия. С чего бы это? Или это знак для нас? Может быть, хочет выйти на контакт с Молотовым? Вот с ним вам и придется поработать уже как дипломатическому работнику и специальному советнику Молотова. Там сейчас работает Меркулов. Его основная цель – комплексная операция по захвату контроля над правительством Латвии. Точнее, нужно постараться продвинуть людей, близких к компартии. Подробности и документы получишь завтра утром. Действовать нужно срочно. Полетишь на скоростном бомбардировщике. Там тебя встретят. И не стой, как зачарованный принц… Поешь что-нибудь…

По телевизору шел праздничный концерт, но звук был приглушен, так как Кирилла больше интересовали воспоминания Судоплатова.

– Уже через день я нанес тайный визит Мунтерсу, выразив пожелание советского правительства как можно скорее произвести необходимые перестановки в составе Кабинета министров республики и намекнул, что он, Мунтерс, смог бы возглавить новое коалиционное правительство. А далее известно из учебников по истории: президент Ульминас вынужден был уйти со своего поста, наши войска оккупировали Латвию и экс-президента арестовали.

Называя нас сегодня оккупантами, латыши забыли, как в XIII веке немецкие крестоносцы захватили все земли пруссов, как они пришли за землями племен балтов и заняли их. Но вернемся к нашим событиям. Немцам тогда было не до Латвии. Их войска были заняты на Западе. Латыши не могут понять одной простой истины: их судьбу совместно, повторяю, совместно сначала определяли дипломаты Польши и России, а сейчас дипломаты Кремля и Берлина. То есть, немцы их просто в очередной раз сдали, а наш интерес заключался в создании у границы Советского Союза буферной зоны. Заметь и то, что пока Латвия не стала искать себе союзника в лице Германии, она нас не интересовала. Это как и с Финляндией. Пока она не заключила союз с Германией, она не представляла для нас угрозы. А вот когда она вошла в союз, то тут ситуация уже менялась. Ведь не секрет, что от финской границы до Ленинграда, в котором много военных предприятий, было чуть менее 40 километров. И такой подарок вермахту, в случае войны, мы сделать уже просто не имели права. И нам пришлось ввести свои войска в Финляндию, чтобы, к сожалению не без потерь, отодвинуть границу как можно дальше от нашей Северной столицы. Вслед за Латвией Германия отказалась от своих интересов в ряде областей Литвы в обмен на семь с половиной миллионов американских долларов золотом. Я, по правде сказать, тогда не знал о существовании протоколов с соглашениями, предписанными немцами по территориальным вопросам в Прибалтике и об экономическом сотрудничестве с ними на 1941 год. Но, в любом случае, это уже свидетельствовало о том, что Германия – как одна из ведущих держав мира – на тот момент признала международные интересы Советского Союза и наше естественное желание расширять свои границы за счет соседних территорий, что делала и сама.

– А теперь расскажите, пожалуйста, как складывались ваши отношения с Хрущевым после командировки в Латвию.

– Я ведь Никиту Сергеевича до этого практически не знал. Ни его, ни того, как он работает. Но вот однажды был случай, который мне запомнился. В 1939 году из Испании вернулся один из командиров наших партизанских формирований – капитан Прокопюк. Мы с Меркуловым посоветовались и решили рекомендовать его, как опытного оперативника, на пост начальника одного из отделов украинского НКВД, в задачу которого входила бы подготовка сотрудников к возможному ведению партизанских операций в случае нашей войны с Польшей или Германией. Хрущев тут же позвонил Берии и сказал, что капитан Прокопюк не приемлем для этой должности, потому что его родной брат и член коллегии наркома просвещения Украины в 1938 году был расстрелян как «немецкий шпион».

– А кто же, если не боевой офицер, тогда приемлем для этой должности?

– Хрущеву не был нужен опытный оперативник на этой должности. Ему нужен был послушный исполнитель. Для этих целей Никита Сергеевич переманил к себе Успенского, который возглавлял НКВД Московской области. И тот начал на Украине борьбу с «либерализмом и мягкотелостью». Сегодня уже известно, что из старого состава ЦК Украины, а их было более ста человек, в живых осталось лишь трое. Такое даже представить трудно…

– Успенский, как я понимаю, расчистил для Хрущева дорогу к безраздельной власти на Украине.

– Все верно. Стало известно и то, что Хрущев был одним из членов Политбюро, который лично участвовал в пытках арестованных вместе с Успенским. А вот когда после ареста Ежова началась охота уже за чекистами-изменниками, то Хрущев сам сдал Успенского. Тот пытался сбежать за границу, для чего инсценировал свое самоубийство. Правда, тело утопленника так и не обнаружили. Вот тогда-то Хрущев и запаниковал. Он обратился к Сталину, а тот приказал Берии объявить Успенского в розыск. Позже его задержали где-то в Сибири. А ведь они с Хрущевым дружили семьями. Но меня в этой истории до глубины души возмутило тогда следующее. Когда приговоренная к расстрелу за помощь мужу в организации побега жена Успенского подала прошение о помиловании, Хрущев вмешался и лично рекомендовал Президиуму Верховного Совета отклонить ее просьбу о помиловании. Я тогда впервые узнал, что вмешательство первых лиц партии и правительства почти всегда было направлено не на спасение жизни часто невинных людей, а являлось способом избавления от нежелательных свидетелей.

– Павел Анатольевич, а как же насчет сроков начала войны? Ведь известно, что большое число агентов, да и просто люди, сочувствующие нам из ряда стран, с риском для своей жизни предупреждали нас о возможных сроках начала войны?

– Могу лишь высказать предположение. Тайные консультации Гитлера, Риббентропа и Молотова о возможном соглашении стратегического характера создали у Сталина иллюзорное представление о том, что с Гитлером можно договориться. Иосиф Виссарионович до самого последнего момента верил, что наш авторитет и военная мощь, которая не раз демонстрировалась немецким экспертам, заморозят начало войны по крайней мере на год, пока Гитлер будет пытаться уладить свои споры с Великобританией. И естественно, что Сталина раздражали иные точки зрения. Этим объяснялись и грубые его пометки на докладе Меркулова от 16 июня 1941 года, которые подтверждались документальными фактами надвигающейся опасности. Мы конечно же не знали, что назначение себя главой правительства было связано с тем, что Сталин готовился лично вести новые переговоры и был глубокого уверен, что сможет убедить Гитлера не начинать войну. А тут еще событие, которое вызвало настоящий переполох в Кремле…

– Что вы имеете в виду? – уточнил курсант.

– В мае 1941 года немецкий самолет «Юнкерс-52» вторгнулся в советское воздушное пространство и неожиданно для наземных диспетчеров приземлился на московском аэродроме у стадиона «Динамо». Сначала паника началась на самом аэродроме. Потом стали запрашивать вышестоящие инстанции, дошло до Кремля, а далее, как в испорченном телефоне… до Сталина дошло, что немецкие самолеты уже летят к Москве…

– Первый раз об этом слышу… Что это? Или тогда у нас не было еще техники, способной отслеживать такого рода подлеты?

– Не было толковых специалистов, людей с высшим техническим образованием, поскольку более тридцати тысяч кадровых командиров подверглись в 30-е годы репрессиям. Половину из них возвратили потом из тюрем и лагерей ГУЛАГа в армию, потому что даже новобранцев было некому учить. Но это произошло, когда уже началась война.

– Товарищ генерал, раз уж мы начали про репрессии военно-командного состава… Что же на самом деле было с маршалом Тухачевским?

– Давай для начала закончим о первой истории. Это феерическое приземление немецкого самолета в центре Москвы реально показало Гитлеру, насколько слаба боеготовность советских вооруженных сил. Конечно же со стороны немцев, кроме этакой бравады, это была еще и глубокая разведка. А после того как переполох в Москве утих, начались жесткие оргвыводы, новые аресты и даже расстрелы высшего командования ВВС.

– Вы, наверное, слышали, что в 1987 году еще один немецкий, на этот раз спортивный, самолет Матиаса Руста приземлился уже на Красной площади…

– Вы правы, коллега, немцы еще раз показали нам нашу несостоятельность в деле защиты воздушного пространства страны. Но надеюсь, что это не будет продолжаться вечно. А теперь насчет маршала Тухачевского… Группа военных из восьми человек, составлявших цвет советского военного командования, во главе с Тухачевским была обвинена в государственной измене, шпионаже и в тайном военном заговоре с целью свержения правительства. Через две недели по приговору закрытого военного суда они были расстреляны. После чего в армии начались массовые репрессии, в результате которых пострадали еще тридцать пять тысяч командиров различных родов войск и званий. Но если тебя интересует мое мнение, то оно несколько отличается от общепринятых. В один из дней мне на стол положили перехваченное нами сообщение о том, что немецкое военное командование высоко оценивает военный потенциал Красной армии, а причиной гибели маршала Тухачевского называли его непомерные амбиции и разногласия с маршалом Ворошиловым, безусловно разделявшим все взгляды Сталина… Я тогда готовил сводку материалов разведки для Сталина и пошел к Берии, чтобы согласовать включение этой информации в нашу сводку.

Берия внимательно прочитал подготовленный Судоплатовым проект сводки.

– Это все?

И тогда Судоплатов положим перед ним еще одну машинописную страничку:

– А это, Лаврентий Павлович, на ваше усмотрение.

Берия быстро пробежался глазами по тексту, потом задумался и еще раз, уже более внимательно, стал вчитываться в строчки этого документа.

– Записывайте, майор. В окончательном варианте эта фраза должна звучать так: «Устранение Тухачевского наглядно показывает, что Сталин полностью контролирует положение дел в Красной армии». Записали? Вставьте… Скажите мне, Павел Анатольевич, почему пусть и способный военачальник считает возможным решать, кому быть наркомом обороны? Разве Тухачевскому не было известно, что только Политбюро имеет право ставить и решать эти вопросы. Разве это не заносчивость, считать себя настолько незаменимым, чтобы пытаться влиять на товарища Сталина. Мне иногда кажется, что Тухачевский забыл, в какой армии он служит, если позволяет вызывать к себе на дачу военные оркестры для частных концертов.

Генерал продолжал рассуждать, а курсант внимательно слушал.

– А теперь, коллега, несколько слов о том, что касается моего личного мнения по этому вопросу. Так как я уже немного знал Сталина, то могу предположить, что Тухачевский попался, как говорится, на его удочку. Когда во время встреч с Иосифом Виссарионовичем Тухачевский начинал критиковать Ворошилова, то Сталин делал вид, что внимательно его слушает, и даже иногда называл его критику «конструктивной». Более того, он любил вслух обсуждать варианты перемещений, новых назначений и смещений в армии, внимательно наблюдая за реакцией собеседников. Тухачевский же позволил себе эту информацию свободно обсуждать за стенами Кремля, а это мгновенно породило в народе слухи о якобы грядущих перестановках в руководстве Наркома обороны. И когда эта информация дошла до нас, мы вынуждены были об этом доложить правительству.

– А что вы скажите по поводу того, что существует какая-то особая папка, которая содержит секретные материалы дела Тухачевского?

– Материалы этой папки включают в себя закрытую иностранную корреспонденцию, в которой собраны отзывы зарубежного общественного мнения с их оценкой расправы над Тухачевским. Для вас, коллега, могу сказать следующее: вся трагедия часто заключалась в том, что Сталин, а впоследствии Хрущев, Брежнев и Горбачев использовали закрытую иностранную корреспонденцию для компрометации своих соперников в период своей борьбы за власть. В обычное время такой информации особого значения не придавалось, но в период массовых репрессий, например, стали прибегать к этим материалам, чтобы инкриминировать арестованным разного рода «отклонения» от линии партии.

– Вы хотите сказать, что и сегодня этими материалами пользуются?

– Конечно! В 1989 году Бориса Ельцина во время его первого визита в Соединенные Штаты обвинили, ссылаясь на зарубежную прессу, в пристрастии к спиртному. Лишь Игнатенко, будучи генеральным директором ТАСС, перестал направлять по линии ТАСС в правительство особые обзоры зарубежной прессы, содержавшие компромат на наших руководителей. И, чтобы закончить эту тему, добавлю. Высшее руководство страны прекрасно знало, что все обвинения против Тухачевского вымышлены. Его вина была лишь в том, что он позволил себе обвинение Ворошилова в некомпетенции, а это уже считалось серьезным преступлением. Поэтому предпочли версию о мнимом заговоре потому, что в противном случае им пришлось бы признать, что жертвами репрессий на самом деле становятся соперники в борьбе за власть. Но подобное признание нанесло бы вред престижу правящей партии. Так и в НКВД, частая сменяемость нашего состава заключается не в том, что кто-то не выполнил задания, а в борьбе кланов за власть, после чего победители приводят с собой уже своих людей на ключевые посты НКВД, особо не церемонясь с опытными кадрами, делая из них очередных «врагов народа». Однако на сегодня закончим… Мне нужно отдохнуть…

– Доброй ночи, Павел Анатольевич, – сказал Кирилл, вставая.

– Какие планы на завтра? – уточнил Судоплатов.

– Надо показаться в академии…

– Понятно, тогда отдыхать… – сказал генерал и прошел в свою спальню.

Генерал присел на край своей кровати. Затем надел очки и перебрал газеты, что лежали на прикроватной тумбочке. Не найдя ничего интересного для себя, погасил ночник и после этого прилег на кровать. Полная луна добралась и в его спальню. Беседа с курсантом вновь всколыхнула воспоминания и спать уже не моглось и не хотелось…

Это были последние предвоенные дни. Из Китая вернулся Эйтингон. Вместе с матерью Рамона Меркадера, Судоплатова и Эйтингона несколько часов назад в Кремле Калинин наградил их орденами за акцию против Троцкого в Мексике.

И вот сейчас они вместе собрались на квартире Судоплатова, чтобы уже вместе с Эммой отметить и эту встречу, и награды правительства.

– Друзья, – начал Судоплатов, держа в руках бокал с вином, – предлагаю первый тост поднять за товарища Сталина. Никогда не думал, что хлопчик из далекого Мелитополя, вместе со своими товарищами, сможет выполнять его личные поручения в организации борьбы с врагами партии и правительства. Вдумайтесь в эти простые слова: он нам доверяет. Это ли не лучшая оценка нашей работы.

Они выпили, и на какое-то время в комнате наступила тишина. Правда, тяжело вздохнула мать Рамона. И тогда, снова попросив всем наполнить бокалы, слово взял Эйтингон:

– Каридад, я тебе уже это говорил, а теперь повторюсь в присутствии друзей. Смелость и выдержка твоего сына Рамона помогли нам выполнить это архисложное задание партии и правительства. Наши награды – это результат его подвига. Знай, пока жив, я буду относиться к Рамону, как к собственному сыну. Поэтому предлагаю выпить за нашего мальчика. За его выносливость, стойкость и его веру в нашу победу.

В это время раздался телефонный звонок.

– Кому мы понадобились в такое время, – произнесла Эмма, подходя к телефону. – Квартира Судоплатовых. Да, с Эйтингоном… – Эмма повесила трубку. – Павел, тебя с Эйтингоном вызывает к себе Меркулов. Машина уже у подъезда.

Офицеры быстро покинули квартиру, а Эмма налила вино уже в два бокала и подсела к Каридад.

– Такая вот у нас с тобой планида… Вечно ждать их возвращения.

Когда Судоплатов с Эйтингоном вошли в кабинет наркома, там уже сидели его заместители Фитин и Мельников.

– Товарищи офицеры, – начал Меркулов, – товарищ Сталин назвал наш с вами доклад не соответствующим реальной действительности и лишь нагнетающим напряженность. Лаврентий Павлович приказал вас собрать и еще раз проанализировать предвоенное положение. Перед вами лежат распечатанные тексты доклада и последние сводки, подготовленные майором Судоплатовым. Прошу еще раз все внимательно прочитать и начнем обсуждение…

Генерал включил ночник. Достал из выдвижного ящика тумбочки капли. Накапал какое-то количество и добавил минеральной воды из бутылки, стоящей здесь же. Немного посидел, собираясь с духом, и выпил. А потом встал и подошел к окну, распахнул шторы, давая возможность луне заглянуть в его спальню.

На коктейле в немецком посольстве Эмма заметила, что со стены сняты некоторые картины. Когда она прошла в закрытую для гостей часть посольства, то обнаружила в одной из спальных комнат упакованные чемоданы. Она установила за одной из тумбочек подслушивающее устройство и, никем не замеченая, вышла в общий зал.

– Павел, в комнатах стоят уже упакованные для отъезда чемоданы, а если ты внимательнее посмотришь на стены, то увидишь, что часть картин отсутствует…

В кабинете наркома был майор Судоплатов.

– Эмма Карловна действительно права, – начал Берия. – Уже неделю, как планово и тайно осуществляется выезд сотрудников немецкого посольства из страны.

– Какие будут приказания, товарищ Берия?

– Начинайте создание особой группы из числа сотрудников разведки, желательно опытных диверсантов и спортсменов, которая будет подчиняться лично тебе. Этой ударной группе предстоит оперативно предотвращать любые попытки каких-либо инцидентов на границе, как предлога для начала войны.

– Предлагаю назначить моим заместителем Эйтингона, который вчера вернулся из Китая.

– Кто бы сомневался, – согласился Берия.

– И еще. Нам нужны будут самолеты, чтобы мы могли перебрасывать своих людей в районы конфликтов.

– Будут тебе, майор, транспортные самолеты… Есть еще соображения?

– Эйтингон предлагает составить планы уничтожения складов с горючим, снабжающих немецкие моторизованные танковые части, которые, по нашим сведениям, уже сосредоточены у наших границ.

– Мысль хорошая…

Судоплатов и Эйтингон почти всю ночь обсуждали свое новое задание.

– Я вчера встретил командующего Белорусским военным округом генерала Павлова. Мы с ним знакомы еще по Испании, – продолжал диалог Эйтингон. – И попросил у него дружеского совета, на какие именно районы следовало бы обратить внимание на предмет возможных провокаций со стороны немцев. Он в ответ лишь рассмеялся и ответил что-то невразумительное, типа, что у него достаточно сил в резерве, чтобы противостоять любому крупному прорыву.

– Понятно… – сказал Судоплатов. – Он не видит необходимости в подрывных операциях для дезорганизации нами тыла войск противника.

Светало, проснулась и вышла на кухню Эмма.

– Доброе утро, полуночники… – сказала она.

– Доброе, а что ты в воскресный день так рано встала? – поинтересовался у жена Судоплатов.

– У меня выезд на тренировочную базу с курсантами Высшей школы НКВД. Я принята туда на должность инструктора по оперативной работе с агентурой.

– Поздравляю! – сказал Эйтингон.

– А я даже не знал… – произнес удивленный Павел.

– Ты лучше скажи, когда мы с тобой последний раз виделись? – ответила улыбаясь Эмма, ставя на плиту чайник.

– Извини. Ты права…

– Представляю, жить в одной квартире и неделями не видеть друг друга. Ну, не знаю, у меня бы точно голова кругом пошла… Вот почему я до сих пор не женат…

И вновь зазвонил телефон. На этот раз Судоплатов сам снял трубку.

– Понял! – ответил он и положил трубку. – Давайте на скорую руку выпьем чаю и мы с Наумом поедем в Центр. Весь аппарат НКВД вызывается по сигналу тревоги…

– А ведь это война, мальчики… – сказала Эмма Карловна и медленно опустилась на стоявший рядом стул.

Все трое застыли в напряжении. Даже остряк Эйтингон воздержался от своих шуток. Лишь чайник свистел, требуя, чтобы на него обратили внимание.

Судоплатов спал. Кирилл, собираясь в академию, решил его не будить. Он сам приготовил себе легкий завтрак и, позавтракав, оставил на столе записку с сообщением, что будет во второй половине дня. После чего вышел и прикрыл за собой входную дверь террасы.

Курсант Карпицкий встретился со своим куратором по дипломной работе в уже пустой аудитории. Майор Треплев, заполнив учебный журнал, обратил свое внимание на курсанта.

– Расстраиваешь ты меня, Карпицкий! Попросил для чего-то мой конспект и им не воспользовался. Я, конечно, понимаю, что у тебя теперь другие авторитеты. Но к диплому-то тебя допускать буду я, а не генерал Судоплатов.

– Это моя ошибка, товарищ майор. В суете оставил наборщице неисправленный текст. Виноват. Вчера снова отдал на перепечатку…

– Я так понимаю, что окончательный вариант твоего диплома увижу только на защите. Ты что, действительно всех глупее себя считаешь? Так вот знай, что контора твою кандидатуру более не рассматривает на предмет трудоустройства, подумай об этом на досуге…

Ольга открыла дверь и увидела на пороге Кирилла.

– Что пришел?

– Я ваш новый участковой… Пришел представиться. Соседи говорят, что к вам в последнее время стал часто наведываться неизвестный субъект. Рост 192, волосы черные, а глаза… С глазами вообще страх Господень, они светятся… Соседке этажом ниже после встречи с ним на лестничной клетке даже вызвали скорую помощь.

– Ревнуешь?

– Скорее, беспокоюсь… По сводке сообщили, что это приметы серийного маньяка.

– Как страшно… Вы не могли бы тогда какое-то время побыть со мной?

– Это моя святая обязанность… Я у вас тут на табуреточке в прихожей посижу.

– Проходите, присаживайтесь. А ничего, что у меня балконная дверь в спальне открыта? Это не очень опасно?

– Тогда, если вы не возражаете, мы поставим табуретку прямо у балконной двери. – После этих слов Кирилл сделал шаг вперед и, обняв хозяйку квартиры, поцеловал.

Когда Кирилл приехал на дачу Судоплатова, то генерал сразу заметил губную помаду у него на щеке.

– Ты в таком виде ехал через всю Москву? – начал генерал.

– Со мною что-то не так? – И курсант в первую очередь ощупал свою одежду. – Вроде все в порядке… Правда, молоденькие патрульные почему-то ржали…

– Идите, коллега, в ванную комнату, привидите там себя в порядок, а я пока подумаю, чем вас кормить…

– Меня уже покормили, но от чашки горячего чая я не откажусь, – сказал Кирилл и побрел в ванную.

Генерал вновь открыл холодильник и посмотрел, что он может предложить столь стеснительному юноше. Остановился на паштете и масле, а также на сливках. После чего достал хлеб и включил электрический чайник. Затем достал две кружки.

– Если вы насчет поцелуя на щеке, то это следы благодарности одной древней старушенции после того, как я перевел ее через дорогу… – начал Кирилл оправдательную тираду, возвращаясь в гостиную. – А чего у нас сегодня елка не горит?

– Весь день провел к кабинете…

– И что вас так увлекло, если не секрет? – спросил Кирилл, включая праздничную гирлянду.

– Воспоминания о начальных днях войны… Это было сложное время. Многое приходилось перестраивать на ходу, а главное, что катастрофически не хватало опытных кадров. Эйтингон сказал, чтобы я поставил этот вопрос перед Берией…

– А что, Берия их из кармана по собственному желанию мог вытаскивать? Если только срочно их по всей стране собрать? Так они, скорее всего, и на местах были нужны…

– Все верно, Кирилл! Мы с Эйтингоном думали тогда о тех разведчиках, которых еще не успели расстрелять.

– Майор, сразу говорю, что времени у меня мало. Давайте по существу, – начал Берия, увидев входящего в его кабинет Судоплатова.

– Учитывая крайне критическую обстановку и отсутствие профессиональных кадров, считаю возможным просить об освобождении из тюрем бывших сотрудников разведки и госбезопасности…

– Вы уверены, что они нужны? – задал вопрос Берия.

– С учетом сложившейся ситуации, очень даже уверен. Мною с Эйтингоном подготовлен список.

– Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно привлекайте их к работе. Дайте мне ваш список. – И Берия, взяв из рук Судоплатова список, пробежался по нему глазами и написал свою резолюцию. – Все детали после, сейчас мне некогда…

– Вы же здорово рисковали, – начал Кирилл.

– Да, ведь все эти люди были арестованы по прямому указанию высшего руководства страны. И вот еще что… Некоторые из них временно поселились в нашей с Эммой квартире, так как в результате ареста оказались без собственного жилья. Мы жили тогда на улице Горького, ныне Тверской, в доме, где был расположен спортивный магазин «Динамо». И знаешь, кто жил этажом выше?

– Ясно, что не Берия… Неужели Меркулов?

– Да! И иногда, когда ему нужно было обсудить что-то важное или с какой-то просьбой, он спускался в мою квартиру…

Когда в квартире раздался звонок входной двери, то трое взрослых мужчин-постояльцев, сидевших на кухне, быстро стали разбегаться по заранее определенным местам. Один в шкаф, а двое под кровать в спальне Судоплатовых.

Судоплатов открыл дверь, на пороге, как он и предполагал, стоял Меркулов.

– Извини, Павел Анатольевич, жена просила соли немного, – начал заместитель Берии.

– Проходите на кухню, Всеволод Николаевич. Сейчас посмотрю, чем мы богаты…

Они прошли на кухню, и Меркулов по-хозяйски сразу сел на стул, а Судоплатов стал искать соль, а потом еще и думать, во что ее отсыпать соседу.

– Берия мне сказал, что вы просили кого-то вернуть из заключения с целью привлечения их к оперативной работе. Не знаю, я бы, например, так не рисковал свой должностью. Да что там должностью, жизнью. Тем более, если планируете готовить их к работе за линией фронта. Я считаю, что раз признался – значит враг.

– Всеволод Николаевич, я уважаю и ценю ваш опыт и ваше мнение, но с кем прикажите мне выполнять те задачи, которые вы же с товарищем Берией поставили перед моим отделом? И потом, если их признали врагами народа, то уж тогда давайте начнем арестовывать всех тех, кто их проверял при приеме к нам на работу? Потом арестовывать уже тех, под чьим руководством они работали за то, что не сумели разглядеть врага у себя под носом… Мне думается, что людям, характеры которых закалила наша работа, надо верить… Вот ваша соль…

– Возможно, что в этом вы правы… Скажи Эмме Карловне, пусть заходит по-соседски к моей, если что-то вдруг понадобится…

– Обязательно…

Когда Меркулов ушел, постояльцы снова собрались на кухне.

– Павел Анатольевич, но, может быть, Меркулов действительно прав? Сознался – враг!

– Знал бы Меркулов, как эти признания там выбивались. Когда мучают круглые сутки, лишая сна, когда признания выбивают путем нечеловеческих пыток или тебе тупо дробят колени, выполняя приказы своего руководства, в отношении этих, как они нас считали, подонков.

– Товарищ генерал… Но хотя бы кто-то их тех, кому вы спасли жизнь и освободили, принесли ощутимую пользу в деле нашей Победы?

– О, как ты вдруг заговорил. Кирилл, дело разве в пользе?

– А в чем же тогда?

– В том, что все они люди, которые каждый на своем месте честно делали свое дело, а их оболгали или оговорили. Они почти все пострадали невинно, как и твои родственники Сара и Павел Штейнберги, которые были незаслуженно наказаны. И слава богу, что часть из них еще не успели расстрелять. В тот момент, например, в моей квартире находились чекисты Медведев и Прокопюк, которые вскоре получили звания Героев Советского Союза за успешные партизанские операции в тылу у немцев. Еще Каминский… удивительный человек. Ходил всегда в костюме тройка и носил пенсне. Знали бы вы, как он был рад тому, что его снова привлекли к оперативной работе. После приземления в Житомире его выдал священник, завербованный ранее НКВД, а тогда сотрудничавший с гестапо. Чтобы не попасть в руки немцев, он застрелился на явочной квартире… И таких более ста судеб чекистов, которых мы спасли из лагерей и которые делом и даже своей смертью доказали, что наши карательные органы были не правы, когда выносили им чудовищные обвинительные приговоры…

– Извините…

– Передо мною-то что извиняться. Это перед ними нужно извиняться. Однако же вернемся к событиям начала войны. Ситуация на фронте складывалась трагическая. Мощь танковых соединений немцев превосходила все наши предварительные предположения. Масштабы поражения Красной армии в Прибалтике, Белоруссии и на Украине ошеломляли. До августа мы сумели провести лишь несколько диверсионных операций по спасению частей Красной армии, попавших в окружение. Те подразделения, которые мы не могли вывести из котлов ввиду их рассеянности, становились базой для развертывания партизанской войны. Мы оставляли им своих опытных офицеров-разведчиков и обеспечивали средствами связи. Далее во взаимодействии с районными и местными партийными организациями они начинали работу в тылу у немцев.

– Товарищ генерал, вы упомянули Медведева… Я, если честно, о нем ничего не знаю.

– Не только ты. В 1937 году Дмитрий Николаевич Медведев был уволен из органов НКВД якобы за сокрытие связи со своим старшим братом, арестованным как «враг народа» и исключенным из партии. В 1938 году после его неоднократных писем на имя Н. И. Ежова и И. В. Сталина он вновь был принят на работу в НКВД и направлен в систему ГУЛАГа начальником отдела в Медвежьегорске на строительство Беломорско-Балтийского канала. В конце 1939 года в возрасте 41 года был вторично уволен из органов «за необоснованное прекращение уголовных дел» и поселился в Подмосковье.

– А что значит за необоснованно прекращенные дела?

– Дел, в которых он не видел состава преступления арестованного…

– То есть, спасал кого-то? – уточнял Кирилл.

– Думаю, что не допускал ареста и расстрела невиновного… В июне 1941 года мы его нашли, и он был восстановлен в органах госбезопасности, а с августа 1941 года уже возглавил опергруппу «Митя», которая под его командованием стала первым подразделением в составе войск Особой группы при НКВД СССР, заброшенной нами в тыл немецких войск в начале сентября 1941 года. Отряд Медведева действовал до января 1942 года на территории Смоленской, Брянской, Могилевской областей, провел свыше 50 крупных операций. В этом отряде воевал выдающийся боксер Королев, вынесший в одном из боев раненого Медведева с поля боя. В его отряде было много чекистов, репрессированных в 1930-е годы и амнистированных нами с началом войны. После ранения наши врачи его подлатали, и с июня 1942 по февраль 1944 года Медведев был командиром партизанского отряда специального назначения «Победители», действовавшего на территориях Центральной и Западной Украины. В этом отряде действовал и действительно выдающийся разведчик Николай Кузнецов.

– Это был ваш человек?

– Да. Его заметила Эмма, а до этого… Дай вспомнить… Итак, в 1929 году он был исключен из комсомола по обвинению в «белогвардейско-кулацком» происхождении. Диплом об окончании техникума ему не выдали, ограничились справкой о прослушанных курсах. К тому времени он, имея природные языковые способности, самостоятельно выучил разговорный язык эсперанто, польский и украинские языки. Работая таксатором, то есть оценщиком лесных насаждений и порубок, Кузнецов обнаружил, что его коллеги занимаются приписками, о чем сообщил в милицию. Суд приговорил расхитителей к срокам по 4–8 лет тюремного заключения, а Кузнецова – к году исправительных работ, и его снова исключили из комсомола. А вот далее в его судьбу уже включается божественное провидение. Совершенно случайно о годе исправительных работ узнает начальник НКВД Коми АССР М. Н. Журавлев. Он позвонил в Москву начальнику отделения контрразведывательного управления ГУГБ НКВД СССР Леониду Райхману и предложил ему взять Кузнецова в центральный аппарат НКВД как особо одаренного агента.

– Вау! Истина восторжествовала…

– Выходит, что так. Правда, анкетные данные Кузнецова – неоднократная судимость и исключения из комсомола – не позволяли нам принять его в центральный аппарат. И мы придумали сделать его особо засекреченным спецагентом с окладом содержания по ставке кадрового оперуполномоченного центрального аппарата. Кузнецов тогда получил паспорт советского образца на имя немца Рудольфа Вильгельмовича Шмидта и с начала 1938 года уже выполнял спецзадание по внедрению в дипломатическую среду Москвы. Его внешность и прекрасное знание языков вызывали повышенный интерес, и он без труда знакомился с иностранными дипломатами, посещал светские мероприятия, выходил на друзей и любовниц дипломатов. С самими дипломатами заключал сделки по покупке разных ценных товаров. И все для того, чтоб иметь возможность знакомить нас с секретной перепиской немецкого посольства в преддверии войны.

Когда двое немецких курьеров, живо беседуя с Кузнецовым, после завтрака вошли в лифт, он неожиданно остановился между этажами.

В это время чекисты быстро прошли в их гостиничный люкс и аккуратно перефотографировали содержание хранящихся там бумаг. Как только чекисты вышли из номера, лифт продолжил движение.

– Однажды мое внимание на Кузнецова обратила Эмма. Она часто, как правило, во время ужина, позволяла себе привлечь мое внимание к тому, что ей показалось важным или интересным. Вот и на этот раз она решила рассказать мне об одном из курсантов Высшей школы НКВД.

Судоплатов в штатском вместе с Эммой вошли в зал ресторана. Метрдотель знал, кто такой Судоплатов, и провел его с женой за свободный столик. Когда гости немного освоились, Эмма обратила внимание Павла на двух мужчин, сидевших рядом и оживленно беседовавших.

– Кузнецов – тот, что блондин, – сказала Эмма.

– Понял. С кем он сидит? – уточнял Кирилл.

– Это – военный атташе Германии Эрнст Кестринг.

– Предположим, и зачем ты меня сюда привезла? Могла бы просто дома рассказать…

– Ты посмотри на него, как он спокоен, хладнокровен…

– А почему он должен волноваться?

– В данный момент, насколько мне известно, ваши технические специалисты устанавливают в номере дипломата прослушивающее устройство.

– Даже так? Что я могу тебе сказать… Общается довольно свободно, уверенно, язык, очевидно, знает хорошо, умеет слушать…

– Просто возьми его себе на заметку. Проверь в деле. И поверь, это молодой человек далеко пойдет… Обещаешь?

– С меня шоколадка, – сказал в ответ Судоплатов, согласно кивнув головой.

Генерал и курсант уже смотрели вечерние новости. Это была программ «Время».

– Завершился начатый в мае «суд над КПСС», – начал диктор, пафосно чеканя каждую фразу… Судоплатов убавил звук.

– Проверив конституционность указов Ельцина о запрете КПСС, – продолжил уже сам генерал, – суд принял компромиссное решение. Было разрешено восстановить коммунистическую партию, но признать законным роспуск ее руководящих структур, а главное, было позволено конфисковать большую часть ее имущества, причем заметь, государственного имущества, которым незаконно пользовалась верхушка партии. Российский Нюрнберг, как вы понимаете, не состоялся: КПСС, в отличие от нацистской партии в Германии, не был признан преступной организацией, а коммунизм, в отличие от нацизма, – человеконенавистнической идеологией… А развязанная гражданская война – это ли не проявление преступной идеологии? Сознательно организованный повальный голодомор среди крестьянства, концентрационные трудовые лагеря для собственного трудового народа – это разве не человеконенавистническая идеология? Пусть и во имя каких-то общегосударственных целей.

– Павел Анатольевич, давайте не будем об этом. Суть того, что происходит, мне в общем понятна. Вот только смогу ли я честно работать? Не знаю… Точнее, работать честно постараюсь, а вот потом, как в анекдоте, будет у меня два пути: пуля в спину от своих же или годы заключения, подобно вашим.

– Что на это ответить, умный вы наш? Ход ваших размышлений, да и размышлений всего вашего поколения, мне понятен. Вам претит ложь и предательство на всех уровнях власти. И я вас понимаю. В чем-то даже согласен. И сам в последнее время задаюсь вопросом: для чего я пришел в этот мир, что полезного сделал и кому все это было нужно? Я, как видишь, легендой не стал, клеветы и осуждения хлебнул достаточно. Скажу честно, почему еще живу. Я до сих пор не нашел окопавшегося рядом серьезного и опасного врага. И именно поэтому прошу у Бога дать мне дожить до его судного дня.

– Вы меня извините, я не хотел вас обидеть…

– Невозможно обижаться на правду, а неправда не стоит внимания. Давай лучше вернемся к моим воспоминаниям. Моя жена действительно оказалась права, когда сумела разглядеть в Николае Кузнецове незаурядного человека, оставшегося в памяти легендарным разведчиком. И он действительно работал крайне дерзко, всегда балансируя на острие ножа. Помню один случай…

Кузнецов в форме старшего лейтенанта Пауля Зиберта играл в карты со своим знакомым офицером немецкой спецслужбы Остером. Было уже выпито две бутылки вина, и Остер все чаще и чаще стал проигрывать.

– Пауль, тебе сегодня чертовски везет. Ты снова выиграл все мои деньги.

– При своей зарплате мог бы и не скулить, – сказал Кузнецов и снова начал тасовать карточную колоду.

– Давай сегодня сыграем в долг… – попросил Остер.

– И чем будешь расплачиваться?

– Коврами… Иранскими коврами, я их привезу вскоре после командировки в Тегеран.

– А что, ближе ковров уже совсем не осталось?

– Ты, Пауль, ничего не знаешь… Но только между нами… Наши диверсионные группы уже второй месяц тренируются в предгорьях Карпат, сам Скорцени сейчас под Винницей. В пятницу мы все вылетаем в Тегеран, где должна состояться первая конференция «Большой тройки»… Так что, извини, ковры будут иранскими…

Кузнецов встал, достал свой парабеллум и вплотную подошел к Остеру.

– Остер, у тебя слишком длинный язык, а иранские ковры мне не нравятся, предпочитаю советские… – произнес Кузнецов и выстрелил в упор.

– Николай Кузнецов был первым разведчиком, от которого была получена информация о подготовке группой Скорцени операции «Длинный прыжок», то есть о подготовке покушения на лидеров «Большой тройки» на Тегеранской конференции.

– А еще случались ситуации, о которых даже предположить было нельзя? – увлеченный разговором, спросил Кирилл.

– Конечно, вот, например, был случай, когда звание генерала было присвоено капитану погранвойск.

– То есть, такое возможно или что-то напутали?

– В принципе, невозможно, и ничего не напутали…

Сталин стоял у огромной карты и подсказывал своему помощнику Поскребышеву, куда и какие флажки ставить. Еще раз бросил взгляд на карту и остался доволен тем, как расположена линия фронта.

– Товарищ Судоплатов, – обратился Сталин к тому, кто вершил судьбами партизанского движения страны. – Это правда, что ваши партизаны вышли на ставку Гитлера под Винницей?

– Так точно, товарищ Сталин. Хотя мы не планировали эту операцию.

– То есть? А как же взорванные мости и склады неприятеля? Брошенные на партизан танки и самолеты?

– Товарищ Сталин… Позвольте я в двух словах объясню ситуацию. Командир этого соединения Михаил Наумов в 1937 году закончил Высшую пограничную школу и начало войны встретил на западной границе под Львовом, буквально за два дня до этого, получив звание капитана. В первые дни войны он был назначен командиром арьергарда 13-го стрелкового корпуса. Его бойцы стояли до последнего и не имели права отступать без приказа, а поэтому вскоре оказался в окружении. В конце осени 1941 года отряд Наумова вышел к сумским партизанам. У народных мстителей свои законы. Капитанская шпала в петлице для них ничего не значила. Наумов, как и все, был зачислен в отряд рядовым бойцом.

– Даже так? – произнес Сталин, усаживаясь в свое кресло. – Продолжайте, пожалуйста.

– Свое право командовать другими Наумов доказывал, став сначала начальником боевой группы, затем командиром отряда, после начальником штаба партизанского соединения уже из 7 отрядов, а в январе 1943 года – командовал этим соединением. За личное мужество партизан Наумов еще в 1942 году был награжден нами медалью «За отвагу».

– И что дальше? – продолжал интересоваться судьбой пограничника Иосиф Виссарионович.

– В начале февраля 1943 года Наумов посадил всех своих партизан на лошадей и тачанки и его соединение отправилось в рейд по тылам противника. За 65 дней они прошли более двух тысяч километров по маршруту: Сумская – Полтавская – Кировоградская – Одесская – Винницкая – Житомирская – Киевская – Пинская области. Вот после чего появились данные о взорванных ими мостах, разгромленных гарнизонах, сожженных складах и о вновь организованных партизанских отрядах. Появление наумовцев всегда было внезапным Ну а уже потом были тяжелейшие бои в Винницкой области. Капитан Наумов тогда понятия не имел, что проложил маршрут своего продвижения прямо через ставку Гитлера. Когда в Берлине узнали, что армия партизан идет прямо на «Волчье логово», то на ликвидацию партизанского соединения Наумова бросили танки и самолеты. Однако уничтожить группу не удалось. Партизаны вышли из кольца, рейд продолжился и окончился в начале апреле 1943 года уже на территории Белоруссии.

– И все это совершил капитан пограничной службы?

– Так точно, товарищ Сталин, капитан пограничной службы Михаил Наумов, – поддержал Судоплатова Берия.

– Нет, так не годится – не капитан, а генерал… Генерал Наумов. Это будет честно по отношению к настоящему герою. Лаврентий Павлович, подготовьте приказ о присвоении генералу-майору Михаилу Наумову звания Героя Советского Союза.

– Будет сделано, товарищ Сталин.

– И это будет правильное решение…

Генерал Судоплатов и курсант Карпицкий гуляли по заснеженной дороге дачного кооператива ФСБ.

– Осенью 1941 года здесь везде стояли немецкий войска. На тот момент наша отдельная бригада получила задание во что бы то ни стало защитить Москву и Кремль и одновременно решать вопросы создания эффективной подпольной сети, поставив во главе боевых групп секретарей райкомов партии. Работа была очень трудоемкой, она требовала колоссального внимания, ведь нужно было выписывать паспорта, создавать этим людям легенды. И главное, каждый из них должен был ответить на неизбежный вопрос: почему остался в Москве?

Мои люди в это время занимались минированием наиболее важных сооружений Москвы: железнодорожных вокзалов, объектов оборонной промышленности, узловых станций метрополитена, ряда театров… Продумывали варианты ликвидации высокопоставленных офицеров и даже возможность убийства в Москве Гитлера… Все тогда было очень серьезно. А то, что касается самой Москвы и ее жителей? Конечно же были случаи задержания государственными органами незаконно выезжающих из Москвы руководителей предприятий, растаскивания из магазинов продуктов, но большой паники в столице не было. В Москве все еще оставались Государственный Комитет Обороны (ГКО), Ставка Верховного главнокомандующего и минимально необходимый для оперативного руководства страной и армией партийный, правительственный и военный аппараты. Возможность эвакуации рассматривалась лишь при условии, что немцы раньше нас подтянут свои резервы и прорвут фронт под Москвой.

– Готовились, как я понимаю, основательно, а не было мысли сдать Москву, как Кутузов в войне с Наполеоном? – предположил Карпицкий.

– Эту байку сегодня часто используют те, кто Сталина на дух не переносил. Сегодня в разных книгах и даже в мемуарах Хрущева говорится о панике, якобы охватившей Сталина в первые дни войны. И то, что он укрылся на своей даче. Однако опубликованные записи кремлевского журнала посетителей показывают, что он регулярно принимал у себя людей и непосредствено анализировал ситуацию. Берия и Меркулов встречались с ним каждый день, а то и по два раза в день. Кремлевский механизм управления и контроля работал в эти дни бесперебойно и исправно. А я со своими людьми занимался уже вопросами минирования ближних и дальних подступов к городу.

Генерал рассказывал, а пытливый ум курсанта уже не иначе как воочию видел то, как оцеплялись здания и мосты, как из машин выгружались ящики с толом, как протягивались шнуры к динамо-машинам – этим переносным приборам, способным вырабатывать ток, достаточный для безотказного взрывания определенного числа электродетонаторов.

– Бои шли уже у деревни Крюково. Там наши гвардейцы ценою своей жизни пытались остановить танки группы армий «Центр». Эту деревушку сдавали и вновь освобождали несколько раз. Когда немцы первый раз заняли деревню, то вытащили из школы, оборудованной под госпиталь, на снег всех раненых и передавили их танками. Упокой, Господи, их души… Спустя пару дней, когда мы минировали мост через Москва-реку в районе Химок, мне доложили, кто какой-то колхозник присказал на лошади и требует старшего.

– Слушаю тебе, отец! – обратился Судоплатов к незнакомому человеку.

– Командир, севернее места боев к Москве продвигается группа диверсантов.

– Предположим. Ты сам-то кто?

– Председатель колхоза «Красный луч» Кунденок Александр Николаевич. Это в тридцати километров отсюда будет. Группа из тридцати человек. Передвигаются на мотоциклах и с двумя грузовиками. Вышли на нас утром. Все одеты в советскую форму, с новенькими полушубками и автоматами. Я сына своего с ними вокруг болота направил… Это еще километров пять, значит, а выходить на шоссейку они будут аккурат где мост на реке Клязьма, а далее, через двести метров, будет прямая дорога на Москву. Вот там бы вам их и встретить… И еще. Дочка у меня немецкий язык преподавала в школе. Так вот она сказала, что они между собой часто слово «метро» произносили…

– Спасибо тебе, Александр Николаевич. А как насчет возможного обхода кроме того моста?

– Подморозило конечно, пройти на мотоциклетках можно, но грузовые точно не пройдут, там же кругом болото…

– Возвращайтесь домой, удачи вам…

Мужчина отошел к своей лошади, а Судоплатов приказал позвать курсанта Кузнецова. И уже через минуту знакомый нам курсант Николай Кузнецов стоял перед Судоплатовым.

– Товарищ старший майор, курсант НКВД Николай Кузнецов прибыл по вашему приказании.

– Николай, идите со мною. – И Судоплатов подвел курсанта к своей машине, открыл заднюю дверцу. – Думаю, что размер вам подойдет. Побудите сегодня немного немецким обер-лейтенантом.

– Есть побыть немецким обер-лейтенантом.

– Тогда садитесь в мою машину, проедемся немного.

И Судоплатов дал команду продолжить движение своей колонны в сторону моста через Клязьму.

Кафтанов, как и велел нарком Берия, утром следующего же дня пригласил физиков к себе на дачу, усадил их всех за стол и какое-то время поил чаем. А когда настороженность от первых минут встречи отошла на второй план, Сергей Владимирович попросил всех собраться с мыслями и серьезно отнестись к ответу на вопрос, который он собирается им задать.

– Кто бы мог мне ответить, каковы перспективы использования атомной энергии и насколько вероятно создание атомной бомбы в нашей стране? – спросил он своих именитых гостей.

Мгновенно повисла пауза.

Первым взял слово осторожный и практичный академик, директор Радиевого института Виталий Григорьевич Хлопин, хорошо понимающий всю ответственность за выполнение серьезных правительственных решений.

– Мы еще до войны неоднократно собирались по этому вопросу. Но нас тогда более интересовал теоретический аспект этой проблемы. В начале же войны, как вы знаете, все научные институты и конструкторские бюро были срочно переведены на военную тематику. Атомщики Курчатов и Александров были откомандированы. Один в Севастополь, второй на Балтику для решения задач противоминного размагничивания боевых кораблей…

– Мне это известно… – произнес Кафтанов. – Знаю и то, что Харитон и Зельдович хорошо поработали в Казани над пороховым топливом для снарядов ракетной артиллерии… И наши «катюши» уже показали себя в действии. И все-таки я хотел бы услышать ответ на поставленный мною вопрос…

– Вы же сами понимаете, что мы к этому совершенно не готовы… – раздался голос академика Капицы. – И вообще, мне кажется, что урановая бомба – оружие не этой войны… Это дело далекого будущего… Ее решение возможно, но только совместными усилиями наших ученых и ученых США и Англии, где проводятся фундаментальные исследования по атомной энергии.

Старику Вернадскому было уже за 80 лет, но он явно не был согласен с Капицей.

– Мы, – бодро начал он, – как самая передовая страна в мире, ответственны перед всем человечеством… Да, да, перед всем миром… я не оговорился. А то, что касается бомбы, то тут нужно конечно же прислушиваться к мнению атомщиков. Однако же, очевидно, что уран из металла, находившего лишь ограниченное применение и рассматривающегося всегда как побочный продукт при добыче радия, приобретает в этом контексте совершенно исключительное значение. Уже сейчас нужно начинать разведку месторождений урана… А ведь нужны будут не килограммы, а сотни килограммов, тонны урана… Нужно создать специальное геологической управление… И всем фронтом навалиться на решение этой насущной задачи… А потому считаю, что в принципе создание бомбы возможно…

Кафтанов что-то записывал по ходу его выступления, согласно кивая головой.

Следующим выступающим был физик Иоффе. Его хорошо знали западные ученые. Он еще в 2030-х годах совершал ознакомительные поездки в лаборатории Западной Европы и США. Более того, находясь в Бельгии, в 1934 году он отклонил предложение уехать на работу в США.

– Скажу кратко, – начал он. – Теоретических противопоказаний к решению этой проблемы нет. Получение атомной энергии возможно. Но вот только конкретно ответить на вопрос о сроках не смогу. Скорее всего, в отдаленном будущем.

– Всем спасибо за помощь, – произнес Кафтанов. – Хотел бы еще спросить вас об одном. Как вы считаете, кто из молодых советских ученых мог бы возглавить решение атомной проблемы?

– Алиханов и Курчатов… – мгновенно отозвался Иоффе. – Оба молоды, энергичны и талантливы…

Присутствующие согласно склонили свои головы.

А когда Кафтанов встал из-за стола, то все последовали его примеру, продолжая беседовать уже по отдельным группкам.

Уже через час Кафтанов вошел в кабинет Лаврентия Павловича.

– Докладывай… – еще от порога услышал он слова наркома.

– Письмо могут подписать Вернадский и Иоффе… – начал Кафтанов. – Обоих хорошо знают в ученом мире и за границей. Оба настроены позитивно к решению урановой проблемы… Я бы даже сказал, что они уравновешивают друг друга…

– Теперь поговорим по второму вопросу, который обязательно может возникнуть… И здесь у нас должно быть единое мнение… Что с кандидатурой?

– Иоффе назвал две фамилии, с которыми все согласились… Алиханова и Курчатова…

– Слушай, Кафтанов, перестань юлить… – твердо произнес нарком. – Ты что, сам не понимаешь… Ну подумай своей головой… Через пять лет, например, мы сделаем бомбу… Так? Нас все будут спрашивать: кто ее сделал? Кто главный конструктор? Тебя будут спрашивать… Меня… У товарища Сталина могут спросить иностранные корреспонденты: а кто у вас такой талантливый? Такой гениальный? Так? И что он должен будет им ответить? Что первую атомную бомбу в Советском Союзе сделал Абрам? Или Наум Исаакович? Ты уловил, что я хочу сказать?

– Уловил, Лаврентий Павлович…

– Вот и хорошо! А потому – только Курчатов! Алиханов пусть будет дублером… На всякий случай…

– В тот же день Берия завел себе список дублеров атомного проекта, – продолжал свои воспоминания Судоплатов. – И тогда, в критической ситуации, он из внутреннего кармана спокойно мог бы извлечь заранее подготовленный список дублеров. И никаких проблем с преемственностью. Первым в списке дублеров он поставил фамилию Алиханова. Пройдет несколько лет и он действительно вытащит-таки этот список из потайного кармана, чтобы предложить его Сталину… Но обо всем этом чуть позже… На следующий день я был вызван к наркому.

Лаврентий Павлович читал генералу Судоплатову письмо, написанное Нильсом Бором академику Капице.

– Что ты думаешь об этом?

– Бор в научном мире бесспорная величина. Нам бы такого союзника…

– Правильно мыслишь! Есть идея написать ответное письмо от советских ученых Вернадского и Иоффе с предложением крупнейшим физикам мира начать совместную работу по атомной энергии и чтобы они обратились к своим правительствам о разрешении делиться с нами научной информацией…

– Да кто же это им разрешит… – начал Судоплатов.

– А мы на это и не надеемся… – ответил ему Берия. Все это затевается лишь с одной-единственной целью: найти подходы к Бору. Потому, что уже в следующем письме мы предложим ему приехать в Советский Союз и возглавить работу над атомным проектом…

– Думаете, согласится? – спросил Судоплатов.

– Сам не приедет! Это и ежу ясно, – продолжил Берия. – Поэтому вам и вашему отделу нужно подумать, как ему в этом помочь…

– Задание понятно, – твердо ответил Судоплатов и добавил: – Есть еще одно соображение…

– Слушаю вас…

– Вы знаете, что и немцы активизировали свои работы по созданию этой бомбы. Согласно вашему предложению, нам удалось внедрить опытного сотрудника НКВД для сбора информации о работе немецкого ядерного центра института физики Общества кайзера Вильгельма…

– Присаживайтесь… – предложил Берия генералу. – И давайте поподробнее обо всем этом…

– Таким образом, подарив Лаврентию Павловичу саму идею с забросом в тыл немцев капитана Карпова, – рассуждал Кирилл, – вы могли уже официально руководить начатой им операцией.

– Верно мыслите, коллега, а сейчас я вас на пару часов должен оставить, заодно и продуктов привезу… Так что дневник и далее в вашем распоряжении.

И через несколько минут машина генерала покинула дачный участок. Кирилл закрыл входные ворота и вернулся в гостиную. Первым дело зажег праздничную иллюминация, потом разжег в камине огонь и, присев поближе, вновь раскрыл дневник Судоплатова.

«В один из дней ядерный центр посетил адмирал и командующий подводным флотом Германии Карл Дёниц. Он беседовал наедине с Гейзенбергом почти два часа… Мы предполагали тогда, что адмирала Дёница может интересовать урановый реактор для двигателей его подводных лодок… Не случайно же, уже после войны, я прочитал в одной из его книг-воспоминаний (Немецкие подводные лодки во Второй мировой войне. – М.: Воениздат, 1964), что он значительное место уделяет возможности использования подводных лодок в удаленных акваториях…

Имперский министр вооружений Третьего рейха Альберт Шпеер, желая выяснить перспективы уранового проекта, созвал совещание, на котором Гейзенберг неожиданно увидел Вернера фон Брауна – автора проекта баллистической ракеты А-4 (Фау-2). Гейзенберг уже знал, что, видев ее пробный запуск, заснятый на кинопленку, Адольф Гитлер был в восторге от того, что теперь у него в руках будет „оружие возмездия“, предназначенное для Англии. И сам присвоил 30-летнему инженеру звание профессора…»

Теперь Вернер Гейзенберг и Вернер фон Браун сидели друг против друга на совещании у Шпеера.

Физик уж понимал, что это встреча была с ожидаемым финалом, что министру вооружения Альберту Шпееру хотелось как можно быстрее сделать все, чтобы воплотить мечту фюрера в жизнь. И Гейзенбергу оставалось лишь надеяться, что его проект не закроют, а лишь на время заморозят.

К тому же зимой 1941/42 года ход войны на Восточном фронте явно переломился, а ожидаемого ядерного оружия все еще не было. И Шпеер на том заседании действительно не церемонился…

– Кажется, мы ошиблись, когда привлекли вас, господин профессор, к исследовательским работам по решению «атомной проблемы», – начал министр. – Сравнение с исследованиями, проводившимися в Соединенных Штатах, явно не в вашу пользу…

– Вы, господин министр, сами знаете о техническом превосходстве физики в США, о имеющихся в их распоряжении сложных и мощных ускорителей частиц… К тому же там работает большая часть ученых с мировым именем, некоторые из них покинули Германию по национальным или политическим мотивам, – ответил Гейзенберг.

– Это всего лишь запаниковавшие крысы… Вы же не уехали, хотя еще в 1939 году могли остаться в США, – парировал Шпеер.

– Я патриот своей родины, – ответил на это Гейзенберг.

Вернер фон Браун после прозвучавших на весь зал слов физика улыбался.

– И потом… – продолжал Гейзенберг, – дело не только в отъезде части ученых, а в разрушении целых отраслей науки, в частности теоретической физики, в закрытии ее научных школ и экспериментальных лабораторий…

– Ваш институт никто не закрывал, насколько мне известно, – парировал министр вооружения.

– Да, но лишь после личного вмешательства рейхсфюрера СС Гиммлера…

– Продолжим совещание… – прервал начавшуюся полемику министр. – К нам обратилась группа старейших ученых. Они считают ошибочным использование вами технологии с применением тяжелой воды вместо использования углерода как замедлителя нейтронов…

– Они обратились не по адресу… – парировал Гейзенберг.

– Не понял… – произнес Шпеер.

– Что же здесь непонятного, господин министр, если распоряжение о предпочтении углероду тяжелой воды было обосновано вашим министерством сугубо по экономическим соображениям…

И тут Шпеер буквально взорвался.

– А может быть, имеет место саботирования вашими физиками так необходимого для победы Германии уранового проекта?

Гейзенберг со своей врожденной порядочностью и чувством справедливости был в легком шоке, очевидно, снова представив себя на допросах в гестапо…

Насладившись произведенным эффектом, министр Шпеер задал Гейзенбергу последний вопрос:

– Ответьте прямо: когда можно ожидать создание вашим центром атомной бомбы?

И тогда Гейзенберг, очевидно желая спасти любимое детище и не подставить под удар своих товарищей-физиков, неожиданно дал странное и пространное обещание.

– Скажем так, – начал он. – При условии бесперебойного снабжения, которое оставляет желать лучшего, а также своевременного финансирования, которое является просто недопустимо скудным, по сравнению с тем, что тратится на аналогичные исследования в США, потребуется несколько лет напряженной работы. И в любом случае, как бы вам этого не хотелось, на итоги нынешней войны она повлиять не сможет… – И добавил: – Учитывая разрушительную силу атомной энергии, это может повлечь за собой очень серьезные последствия…

Для физика это было смелое выступление. Хотя от услышанного в легком смятении был уже сам Шпеер. Намек известного физика и нобелевского лауреата на имеющиеся проблемы со снабжением ядерного центра мог дойти до фюрера и ударить по самому министру.

Положение спас неожиданно появившийся на заседании адмирал и командующий подводным флотом Карл Дёниц. Оказывается, что он прибыл на это совещание после беседы с фюрером. Адмирал сообщил участникам совещания, что его интересует судьба детища Гейзенберга – урановый реактор для двигателей его подводных лодок.

Министр поступил, как некогда царь Соломон. Проект Гейзенберга не закрыл. Но так как Шпеер уже принял решение сосредоточить основные ресурсы министерства на другом оружии – ракетном проекте фон Брауна, то ядерный центр Гейзенберга получил лишь свое годовое содержание… И лишивших дополнительных субсидий, а значит, и промышленных мощностей, значительно сократив количество лабораторных исследований, люди Гейзенберга занялись доработкой «уранового котла» и изготовлением пробных урановых двигателей для подводных лодок Дёница.

В реальность Кирилла вернул звук звонка от уличной калитки. Курсант отложил дневник и вышел на улицу.

Когда Кирилл открыл калитку, то неожиданно для себя увидел Ольгу Мальцеву.

– Как ты узнала, что я здесь? – спросил Кирилл свою однокурсницу вместо приветствия.

– Если ты не появляешься в институте и не ночуешь в общежитии… – начала Ольга.

– Предположим, но как ты узнала этот адрес?

– Карпицкий, ты чего пургу несешь? А что я, по-твоему, пять лет в Академии ФСБ делала? Я даже знаю, что вас сейчас прослушивают во те двое в «Москвиче».

– Извини…

– Может быть, впустишь? Заодно и с генералом твоим познакомлюсь.

– Он отъехал… Ты мне не сказала, что тебе нужно?

– Да пошел ты… – был ответ Ольги. После чего она открыла заднюю дверцу своей машины и, вытащив оттуда какой-то небольшой баул, молча поставила его к ногам Кирилла и, более не смотря в его сторону, села в машину и уехала…

Курсант внес баул в дом и уже на кухне разглядел его содержимое.

«Не иначе, – подумал Кирилл, – Ольга опустошила весь генеральский холодильник деда, забрав из дома праздничный заказ». Кроме судков с первыми и вторыми блюдами, там были свежие овощи и мандарины, зелень, небольшие баночки с черной и красной икрой, аккуратно упокованный кусок севрюги горячего копчения и рижские шпроты, плюс батон микояновской сырокопченой колбасы, пачка масла и российский сыр.

Скорее всего, Ольга приезжала мириться и надеялась встретить с Кириллом в этом доме Новый год, о чем курсант как-то и не подумал. Понять его можно, он не знал этого домашнего и семейного праздника по причине того, что рано лишился родителей. Теперь ему предстояло решить вопрос, как извиниться перед Ольгой, но для этого в любом случае нужно было дождаться приезда и совета генерала. Кирилл заложил все продукты в холодильник, не удержался, чтобы не отрезать себе пару кусков сырокопченой колбасы, а уже пережевывая колбасу, взял в руки дневник Судоплатова и, усевшись в кресле, продолжил чтение.

«После итогов проведенного Шпеером совещания, вожди рейха к вопросу о судьбе атомной бомбы в Германии больше не возвращались. Забегая чуть вперед, скажу, что, по крайней мере, до лета 1944 года британская радиоразведка, обладая немецкой шифровальной машиной „Энигма“, в немецком радиообмене ни одного упоминания об атомной бомбе или уране не обнаружила.

11 февраля 1943 года Сталин подписал, наконец, решение ГКО о начале в СССР работ по созданию атомной бомбы. Общее руководство было возложено на В. М. Молотова, а контроль за выполнением этих работ – на Л. П. Берию.

Еще через три дня Сталин подписал следующее решение ГКО СССР о назначении Игоря Курчатова на вновь созданный пост научного руководителя работ по использованию атомной энергии в СССР.

Думаю, что пришло время сказать несколько слов и о самом Курчатове, так как я имел возможность с ним неоднократно встречаться. Это был организатор высочайшего класса. Он обладал удивительной способностью подбирать людей и сплачивать их общностью целей и задач, которые им предстояло выполнить в предельно короткие сроки. Игорь Васильевич взялся за это дело основательно. К тому же теперь он был знаком с колоссальным объемом данных нашей разведки, поступившей из Англии и США. Правда, используя эти знания, он не мог сказать своим товарищам, что они получены им в НКВД, а потому ему приходилось часто выдавать их за собственные научные гипотезы.

Но был и другой аспект начального периода, где требовались уже его ум и выносливость. Теперь ему, как научному руководителю, самому приходилось вникать и в инженерные, и в химические вопросы, и в целый ряд организационных проблем. Для начала со всех уголков страны, буквально по крупицам, он начал собирать своих единомышленников. Многих возвращал с фронта, включая и того самого физика Флерова, написавшего свое письмо товарищу Сталину. Сотрудников он подбирал сам и жестко требовал от каждого профессионализма и доскональных знаний по своему вопросу исследования.

Пройдет пару лет и на него станут работать целые академические институты, заводы авиационной, химической и металлургической промышленности, а пока…»

По периметру разрушенного бомбардировками института стояли автоматчики, а двое сотрудников Курчатова – инженеры Неменов и Глазунов, сами перекапывая землю, разыскивали закопанные в землю генератор и выпрямитель, медные трубы и латунные шины… Каждую свою находку они тщательно очищали от земли и приводили в божеский вид.

– Что ищем-то? – спросил их командир оцепления.

– Выполняем важное правительственное задание… В самом начале войны, на случай входа в город немцем… циклотрон тут где-то закопали…

На вокзале в оцеплении этих же автоматчиков к паровозу прицепляют четыре товарных вагона – два с грузом и по одному с двух сторон с охраной. Когда поезд уже был готов к отправке, к машинисту подошел начальник железнодорожного вокзала.

– Будь внимателен, сынок… Железнодорожная колея простреливается дальнобойной артиллерией… Следи за путями… И с богом!

И эшелон, состоящий из четырех вагонов, медленно трогается.

«Так, буквально по крупицам, собиралось то необходимое, что в США и Германии уже несколько лет в целевом порядке производилось в промышленных масштабах…

Кроме работы диверсионных групп, аналогичных нашей, в управление внешней разведки сведения о работе над атомными бомбами поступали и от самих ученых. Нам было известно, что из Англии, например, наиболее ценные сведения поступали от физика-атомщика Клауса Фукса, уехавшего в 1933 году из Германии, от Джона Кэрнкросса – секретаря одного из министров военного кабинета, лорда Хэнки. От знакомого нам профессора Аллана Мэя. Из США, не без участия в этой работе Эйтингона, в это же время стала поступать информация от Бруно Понтекорво – эмигранта из Италии, близкого сотрудника знаменитого Энрико Ферми, построившего в 1942 году первый в мире урановый реактор. Кэрнкросс, Фукс и Понтекорво, которые были коммунистами по политическим убеждениям, передача в СССР сведений по атомной бомбе осуществлялась ими по их собственной инициативе. При этом они очень серьезно рисковали, ища подходы к сотрудникам советских дипломатических миссий с целью передачи им этой информации.

А я вновь и вновь мысленно возвращался к трагедии Гейзенберга, когда, по одной из версий, немецкий ученый ошибся в своих расчетах, в результате чего немцы серьезно задерживались в создании своей бомбы. Только ли тщеславие не давало ему в этом признаться. И почему, все же стремясь создать атомное оружие, он упорно продолжал идти далеко не самым оптимальным путем?

Хотя тому были и объективные причины: бомбардировка американцами завода в Верморке и уничтожение танкера, перевозившего по Балтике остатки тяжелой воды из Норвегии в Германию, основательно подорвали возможности Гейзенберга и его коллег по созданию атомного оружия.

Таким образом, германский „Урановый проект“ к концу 1943 года оказался без тяжелой воды и без урана. Судьба немецкой атомной бомбы была практически предрешена.

Прошло полгода после того, как в адреса ученых физиков Бора и Оппенгеймера были направлены письма за подписью известных советских ученых физиков Иоффе и Вернадского с предложениями к главам правительств США и Англии…

Берия, активно подключившийся к атомному проекту, теперь лично разрабатывал свою собственную операцию. Его почему-то, в первую очередь, интересовал Нильс Бор. И Лаврентий Павлович решил попросить ученого Кирилла Капицу написать Бору как бы ответное письмо. Помню, как Берия, который был уже заместителем председателя правительства, вновь собрал ученых физиков уже в Кремле, чтобы заручиться их авторитетом и поддержкой перед беседой с академиком Капицей».

Ученые собрались и более часа слушали обстоятельный доклад Кафтанова об успехах советских ученых в военной промышленности. Прежде чем начались содоклады, неожиданно раздался голос академика Петра Капицы, который специально был приглашен в Москву из Казани, где возглавлял свой институт.

– Лаврентий Павлович, нельзя ли включить радиоприемник.

Берия напрягся. Казалось бы, сегодня каких-либо официальных сообщений партии и советского правительства не ожидалось. А вдруг?..

– Конечно же можно! – произнес Берия. – Товарищи, давайте немного прервемся и вместе с академиком Капицей послушаем последние новости… Включите нам радио…

Но вместо новостей по радио передавали футбольный поединок. И когда через пару минут диктор сообщил о том, что наша команда забила мяч в ворота противника, Капица не удержался и на весь зал закричал:

– Гол!

Наступила немая пауза. Все замерли. Напряжение своей улыбкой разрядил сам Берия, которой понимал, что ему сегодня еще предстоит серьезный разговор с академиком, и заседание вскоре продолжилось.

Берия после окончания заседания пригласил Капицу в свой кабинет.

– Партия и правительство просят вас лично написать ответ Нильсу Бору, поблагодарить за полученную информацию и пригласить для работы в Советский Союз.

– Я хорошо знаю, что означает ваше «приглашение»… – сказал в ответ Капица.

– Не набивайте себе цену. Бор, в отличие от вас, английский подданный… И не забывайте, что идет война. Лучшие советские ученые работают сейчас над проблемой урана… Но мы значительно отстаем от немцев, не говоря уже об американцах. Поймите, нам нужен Бор…

– Я с ним мало знаком…

– Поэтому из всей страны для своего письма он выбрал именно вас! Вам это не кажется странным? Помогите нам, Капица! Вам дали институт, вы лично общаетесь с товарищем Сталиным… – продолжал Лаврентий Павлович. – Напишите письмо Бору, пригласите его приехать в нашу страну, где талантам открыты все двери. И так далее… Не мне вас учить…

– Это уж точно, – не сдержавшись, заметил ученый.

Берия проглотил и это замечание академика.

У ворот дачи раздался знакомый сигнал, который означал, что генерал вернулся домой. Кирилл отложил дневник и вышел открывать ворота, а потом еще забрал сумки с привезенными генералом продуктами. И когда генерал вошел в дом, то Кирилл уже доставал из сумок продукты и раскладывал их по полкам холодильника.

– Что-нибудь интересное для себя прочел? – поинтересовался генерал, переобуваясь.

– С Бором, вижу, у нашей разведки ничего не получалось, – сказал в ответ Кирилл.

– В этом ты прав. Это была игра Берии. Он же сам и направил к Бору профессора МГУ Герштейна, который был нашим внештатным сотрудником. Я не спорил…

– И что же этот Герштейн? – продолжал допытываться Кирилл у Судоплатова, когда тот покинул ванную комнату.

– Он должен был добраться до Дании, а затем не только передать письмо Бору лично, но и в беседе с ним попытаться узнать ответы на некоторые вопросы, которые были нужны нашим ученым для проведения экспериментальных работ по урану… И такая встреча, в конце концов, состоялась. Но стоило только профессору МГУ оказаться на земле Великой Британии, как Герштейн был плотно обложен английскими агентами, которые опасались, что русскими может быть предпринята попытка вывезти Бора в СССР. Они даже не скрывали своей явной слежки за ним. Следили за ним и в самом Советском посольстве, куда Бор был приглашен на официальную церемонию и где он весь вечер провел в ожидании Герштейна, который должен был передать ему обещанное им письмо от Капицы, но тот к нему так и не подошел.

– Чего-то ваш внештатный сорудник, вероятно, испугался. Знать бы, чего именно?

– Я думаю, что он так озадачился важностью своей миссии, что на какое-то мгновение представил, что его самого могут выкрасть… И все же через два дня уже сам Герштейн был приглашен в институт к Бору. И какое-то время боялся даже идти. Пришлось нашим сотрудникам объяснить, чем для него может закончиться такая нерешительность… В конце концов Бор и Герштейн встретились в рабочем кабинете ученого-физика.

– Значит, вы всерьез занялись этой чертовой бомбой? – начал Бор с вопроса. – Она же вас всех разденет и вам будет уже не до восстановления страны…

Профессор МГУ промолчал.

– Молчите? Понимаю вас, коллега, но думаю, что ничем не смогу помочь. Принять ваше приглашение о посещении СССР не смогу в первую очередь по семейным обстоятельствам. Жена ухаживает за 84-летней сестрой моей матери. Не отходит от нее ни на шаг… Время слишком тревожное, чтобы я мог куда-либо выезжать без семьи. Идет война… Но вас ведь это мало интересует. Вас интересует только бомба…

Герштейн делает знак Бору, высказывая тревожное предположение о том, что их могут прослушивать…

Но Бор, не обращая на это внимание, продолжал:

– Поверьте, я не занимаюсь вплотную этой темой… Хотя знаю, что бомба у Оппенгеймера уже практически готова… Теперь они работают над носителем…

– Нас интересует лишь…

– И даже не спрашивайте… – прерывает его Бор. – Все одно деталей не знаю…

– Вы говорите, что бомба уже готова. И куда американцы планируют ее сбросить?

– О чем вы говорите? Хотя от американцев можно всего ждать. Да нет, вряд ли! Для этого нужно быть просто сумасшедшими…

И вскоре Герштейн вынужден был уйти несолоно хлебавши.

Когда Судоплатов поинтересовался у Кирилла, кем был заполнен до краев продуктами его холодильник, Кирилл вынужден был ему поведать о том, что произошло в его отсутствие.

– Приезжала девушка, а ты ее даже в дом не пригласил, чаем не напоил, – начал рассуждать Судоплатов. – Чему же вас учат в академии ФСБ, как не умению в первую очередь расположить к себе собеседника?

– Я ее и так как облупленную знаю…

– Попрошу в моем доме таких бестактных оценок более не делать. А теперь по существу. Вчера генерал Мальцев присутствовал на похоронах своего боевого товарища, который был взорван в машине вместе с внуком, твоим ровесником. Вам, сударь, это ни о чем не говорит?

– Какой же я дурак…

– Заметьте, что это вы сами сказали.

– Получается, что Ольга… Тогда мне нужно в Москву.

– Беги, дорогу на станцию знаешь. Я в любом случае буду дома. И вот… Немного денег, чтобы купить цветы и оплатить такси, если привезешь ее сюда.

– Я, я обязательно…

– Знаю, из первой зарплаты… Так все говорят. Беги уж, Ромео.

Курсанту хватило несколько минут, чтобы одеться и выскочить на улицу.

За это время генерал вскипятил чайник, пока заваривался чай, нашел в холодильнике начатый Кириллом батон сырокопченой колбасы и сделал себе пару бутербродов, после чего с кружкой чая сел в то же самое кресло, где до него сидел Кирилл, и нашел то место в своем блокноте, на котором остановил свое чтение курсант.

«Одновременно с работой по оказанию помощи нашим ученым, мой отдел в тесном взаимодействии с ГРУ разрабатывал операцию проникновения в агентурную сеть абвера, действующую на территории Советского Союза. А все новое, как известно, это лишь хорошо забытое старое. Нас многому научил опыт проведения операции „Трест“, закончившейся арестом Сиднея Рейли и Бориса Савинкова. Аналогичную прогерманскую и антисоветскую организацию, ищущую контакты с немецким верховным командованием, теперь создавали и мы».

На столе перед Лаврентием Павловичем лежали материалы нового оперативного дела НКВД, планы внедрения и фотографии потенциальных участников. На совещании присутствовали наркомы: Меркулов, Ильин и Судоплатов.

– Не думал, что после всех наших основательных чисток в 20-х и 30-х годах представители русской аристократии еще остались в живых, – были первые слова Берии, после того как он просмотрел материалы предлагаемой операции.

– Если точнее, товарищ Берия, то оставшиеся под наблюдением, а некоторые даже стали нашими важными осведомителями и даже агентами, в основном это касается новых поколений, – ответил комиссар госбезопасности Ильин, курировавший «культурный фронт».

– Это хорошо, что ты, Виктор Николаевич, о себе напомнил. Сначала скажи мне, что там с личной безопасностью нашего любимого поэта Симонова?

– Сначала сидит до поздней ночи в ресторане, а потом лихачит по ночной Москве на пару с Василием Сталиным.

– Головой за них отвечаешь… Теперь к делу! Судоплатов, докладывай свои соображения.

– Товарищ народный комиссар внутренних дел, – начал Судоплатов, поднимаясь. – Анализируя материалы и состав агентуры, представленные в наше распоряжение контрразведкой НКВД в качестве основной приманки, мы решили использовать некоего Глебова, бывшего предводителя дворянского собрания Нижнего Новгорода. В свое время он пользовался известностью в кругах аристократии. Например, приветствовал в Костроме в 1913 году царскую семью по случаю празднования 300-летия Дома Романовых. Его жена была приближенной последней российской императрицы Александры Федоровны.

– Давай эти детали опустим, – прерывает Судоплатова Берия. – Где он сейчас? Откуда его нам надо будет вытаскивать?

– Мы его уже наши, Лаврентий Павлович…

– И где же?

– С июля 1941 года нищенствовал в Новодевичьем монастыре.

– Предположим, что вы его отмоете, накормите, приоденете, он же не знает даже самых элементарных азов разведывательной работы…

– Это как раз и поможет ему заручиться доверием у немцев. А вот рядом с ним, в роли его племянника, уже будет наш работник.

– На чьей кандидатуре остановились?

– Александр Демьянов, он же Гейне, и его жена, тоже наш агент, уже посетили Новодевичий монастырь под предлогом получения там благословения перед отправкой Александра на фронт. Там они и познакомились с Глебовым, который боготворит историю царской России. После чего Гейне стал приводить к этому бывшему предводителю дворянского собрания наших сотрудников, якобы симпатизирующих самодержавию и самому Глебову, подкармливая его и жертвую деньги на общую борьбу с большевиками.

В это время Ильин положил перед Берией фотографию Демьянова с женой.

– В двух словах о нем…

– Отец – офицер царской армии, пал смертью храбрых в 1925 году, дядя был начальником контрразведки у белогвардейцев на Северном Кавказе. Будучи нами арестованным, погиб в пути от тифа. Мать – выпускница Бестужевских курсов, признанная красавица, ее лично знал генерал Улагай, один из лидеров белогвардейской иммиграции. Сейчас генерал активно сотрудничает с немцами…

– Это уже что-то. На чем взяли Демьянова? – спросил Берия, разглядывая фотографию.

– В 1929 году его товарищ, некто Терновский, сообщил в ГПУ Ленинграда о том, что у Александра хранится антисоветская литература, а при обыске мы подбросили еще и пистолет.

– И где он теперь? – уже более заинтересованно спрашивал Берия.

– После согласия на сотрудничество перевели в Москву, устроили на киностудии «Мосфильм» инженером-электриком, – отвечал уже Ильин. – Приятная внешность, благородные манеры позволяли ему, как представителю бывшей аристократии, на наши, естественно, деньги вести светский образ жизни и общаться с элитой творческой интеллигенции. Он не скрывает своего происхождения, которое можно было без труда проверить в эмигрантских кругах Парижа и Берлина. В конце концов он расширил круг своего знакомства до дипломатов и иностранных журналистов, и вскоре им всерьез заинтересовались сотрудники немецкого посольства и абвер.

– Хорошо, с кем еще, кроме Глебова, он будет работать?

– Это поэт Садовский и скульптор Сидоров, которые в свое время учились в Германии. Их квартиры будут использоваться нами для конспиративных целей.

– Понятно. И последнее? Как назовем операцию?

– Операцию, в основе которой будет радиоигра с немецким абвером, предлагаем назвать «Монастырь», а активную прогерманскую подпольную организацию хотим назвать «Престол», которая готова предложить немецкому верховному командованию свою помощь при условии, что ее руководители получат соответствующие посты в новой антибольшевистской администрации на захваченной немцами территории. А для себя видим главную цель в выявлении немецких агентов и проникновение в разведсеть немцев в Советском Союзе.

– Добро! Через три дня у меня на столе должно быть краткое и емкое обоснование операции для утверждения товарищем Сталиным. Все свободны.

Темнело, а Кирилла все еще не было. Судоплатов какое-то время постоял на террасе, а потом вернулся и подложил дров в камин. Когда огонь ожил, генерал снова опустился в кресло и, глядя на игру огня, вновь погрузился в воспоминания об операции «Монастырь».

Машину с представителем абвера майором Шварцкопом встречал один из офицеров войсковой разведки.

– Герр майор, у нас тут странный перебежчик. Утверждает, что является эмиссаром антисоветской московской группы «Престол». Твердит, что о дислокации войск ничего не знает, но зато утверждает, что у него важное сообщение для представителя немецкого верховного командования…

– Даже так, интересно.

– На допросах показал, что воспитан, хорошо образован, к тому же энергичен, имеет дворянское происхождение. Но есть еще нечто…

– Что именно?

– Он шел через линию фронта на лыжах и без маскировочного халата, в добавок по заминированному нами полю…

– По минному полю на лыжах и не таясь?

– Так точно.

– Вы ему сказали, что поле было заминировано?

– Говорит, что не знал об этом.

– Значит, его, как это говорят русские, Бог хранил… Инсценируйте прямо сейчас его расстрел, а я понаблюдаю за этим со стороны.

Когда Демьянов, перед тем как прозвучала команда «огонь», не выкрикивал большевистских лозунгов, а лишь перекрестился, майор абвера решил, что заберет Демьянова в Берлин.

Из волны воспоминаний генерала вывел смех… Это оначало, что Кирилл вернулся на дачу не один. И Судоплатов вышел встречать гостей.

Ольга оказалась живой и была наделена красотой простой и не бросающейся в глаза, что для ее будущей работы являлось большой удачей.

– Вот вы какая, Ольга Мальцева? Ну, милости прошу в мой дом.

Ольга, как хозяйка, мгновено пробежалась глазами по гостиной.

– Мальчики, до Нового года осталось чуть больше десяти минут… Как говорила Мальвина из сказки про Буратино… Идите мыть руки, а я займусь столом. Товарищ генерал, разрешите тут у вас немного похозяйничать?

– Разрешаю…

И генерал стал показывать, что и где лежит.

Из ванной комнаты вернулся Кирилл и стал вместе с генералом обсуждать, какое вино им открыть.

Через несколько минут гостиная уже преобразилась. Елка сверкала, камин не иначе как радовался такому обилию гостей. На столе лежали привезенные утром нарезанные и расфасованные по тарелицам и плошкам продукты.

До боя курантов оставалось одна минута. Кирилл разлил по фужерам шампанское и слово предоставили хозяину дома.

– Есть старая мудрость, – начал Павел Анатольевич. – Гость в дом – Бог в дом. Сегодня вы преподнесли мне этот подарок, на который я уже, правда, и не надеялся. Ну напомню и вторую, уже более ранную мудрость о том, что с кем год встретишь, с тем и проведешь… И я не против этого. Да и вообще, вы, молодые, не знаете, а мне еще моя бабушка говорила, что это не мы гостей приглашаем, а Господь попускает к нам в дом тех, кто нам важен, кто нам нужен, кто любим нами и сам нас любит. Случайностей на Новый год не бывает. И чудеса обязательно случаются, как, например, в сказке «Двенадцать месяцев». Я уже много лет пожил и скажу вам, что это самый необычный для меня Новый год. Более того, все только начинается, поверьте мне…

В этот момент ударили куранты, все чокнулись и пригубили свое шампанское.

– Мы же чуть не забыли про мучеников, – начал Судоплатов. – Кирилл, достань из холодильника еще одну бутылку, а ты, Оленька, собери закуску и не жалей, а то там «прослушка» поди совсем уже замерзла. Отнесите все это им.

Кирилл и Ольга тут же выскочили из дома и выбежали на улицу к уже знакомому нам «Москвичу». Те, кто сидел в машине, сначала отнекивались, а потом согласились принять эти новогодние угощения.

Когда все снова собрались у стола, неожиданно раздался звонок с улицы.

– Сидите, я открою, – сказал, вставая, Судоплатов и вышел на улицу, а вскоре вернулся, но уже не один, а с генералом Мальцевым.

– Дедушка? – с удивлением воскликнула Ольга.

– Товарищ генерал, – произнес Кирилл.

– Входите, Федор Степанович. Будьте как дома!

– Что-то смена не идет, – начал один из сотрудников.

– Да кто в Новый год придет? Теперь если только утром, – отозвался второй, вкушая бутерброд.

– Надо записать номер машины, которая к ним приехала… – продолжал первый.

– Запишем, куда он денется… Возьму-ка я еще один бутерброд… – сказал второй и заглянул в волшебный сундучок, которым их сегодня одарила симпатичная снегурочка.

Молодежь поднялась на второй этаж. Кирилл обещал Ольге показать небесные светила, благо что у генерала был хороший телескоп.

А генералы уже сидели в креслах у камина с пылающим огнем.

– Я много о вас слышал, Павел Анатольевич. И вот теперь могу познакомиться поближе. Я ведь в звании капитана выполнял задание по обеспечению прохода по минному полю одного из ваших разведчиков… Может быть, помните, того, кто в гражданке да еще и на лыжах переходил линию фронта по минному полю. Мы тогда долго ржали, представляя рожи фрицев.

– Это был Дементьев. А он что, не знал тогда, что поле заминировано?

– Нет, этот сугубо штатский человек непременно стал бы волноваться и этим выдал себя…

– Ну вы даете… А как же вам, Федор Степанович, удалось тогда обезопасить его переход?

– Мои ребята накануне весь день трассу для него готовили и молодыми елочками, как вехами, обозначали. На снегу ночью они были хорошо видны. А как он прошел, мы снова несколько мин с немецкой стороны установили, а потом за веревочку потянули и все елочки назад собрали.

– Значит, выходит, что вместе мы тогда эту операцию выполняли.

– Я об этом чудаке часто ведь потом вспоминал. Как он задание-то выполнил?

– Выполнил и успешно… Он прошел курс обучения в школе абвера, и его снова забросили в Москву уже как радиста. В общей сложности при его помощи мы выявили и задержали более пятидесяти агентов абвера, посланных на связь с ним. Помню, что первая группа должна была оставаться на свободе, для достоверности, как минимум десять дней, чтоб они смогли проверить явки и связи. Берия меня тогда предупредил, что если они за это время устроят в Москве теракт или диверсию, то мне головы не сносить…

– И как же вы поступили?

– Так как жена Демьянова была также нашим агентом, то их квартира использовалась как явочная и эти агенты останавливались у них…

Когда немцы, а их было пять человек, уже достаточно выпили, жена Александра Демьянова на кухне растворила в чае спецтаблетки и внесла стаканы в комнату.

Все началось, когда немцы крепко уснули.

В квартиру вошло несколько технических специалистов НКВД и ГРУ. Одни обезвреживали их ручные гранаты и боезапасы, другие стачивали ударные бойки личного оружия, кто-то осторожно вспарывал форму и подменял капсулы с ядом на безопасные, а потом взновь зашивал их в воротничек гимнастерки.

Через несколько минут все снова покинули квартиру Демьяновых…

– Молодцы, я бы, честно слово, никогда бы до такого не додумался… – признался войсковой генерал Мальцев.

– К тому же, по нашей легенде, мы устроили Демьянова на должность младшего офицера связи в Генштаб Красной армии. Среди бывших офицеров царской армии, которые служили у маршала Шапошникова, было несколько наших работников, в результате чего вся операция, названная нами тогда «Монастырь», превращалась в важный канал дезинформации. Могу даже признаться, что радиообеспечение игры было поручено Фишеру, которого вы должны знать, как будущего разведчика Абеля. Что я могу еще сказать, престиж у нашего агента Демьянова у немцев был настолько высок, что они привезли ему в Москву Железный крест с мечами, а мы наградили его орденом Красной Звезды. Отмечены были за риск жена Александра и ее отец. Как-никак несколько лет терпеть немцев в своем доме. Единственные, кто, как оказалось, внимательно следил за ходом этой операции, были наши союзники. И тут надо отдать должное американским спецслужбам, они в своих послевоенных публикациях прямо указывали, что немецкая разведка попалась на удочку НКВД.

– Но как же удавалось придать вашей дезинформации действительно стратегическое значение?

– При условии, когда говорится часть правды. Вот один из примеров. Уже в ноябре 1942 года Демьянов сообщил, что Красная армия нанесет немцам удар не под Сталинградом, а под Ржевом. Немцы собрали силы и отразили удар под Ржевом, а в результате окружение группировки Паулюса под Сталинградом было для них полной неожиданностью.

– Маршал Жуков, как я понимаю, ничего не знал об этой радиоигре? Поэтому и бросил на ржевское направление такое количество войск, а в результате погибли сотни тысяч солдат.

– Согласен. Но вопросы такого характера, как вы понимаете, решал не я. К тому же за месяц до этого ко мне лично пришел Абакумов, ставший нарком НКГБ, и сказал, что по решению советского Верховного командования мне надлежит передать ему все руководство по радиоиграм. А это было порядка восьмидесяти радиоигр дезинформационного характера с абвером и гестапо…

– И что, действительно передали?

– Раз приказано… Правда, кроме одной, которая была еще в стадии разработки и о которой наверху еще ничего не знали. Она получила название «Послушники»… И с ней были связаны очень любопытные вещи…

– Расскажите? – уже заинтересованно спросил генерал.

– Почему бы и нет, только давайте ребят пригласим, это им тоже будет полезно услышать.

Кирилла и Ольгу пригласили к столу, где уже были выставлены всевозможные лакомства и каждый мог вкусить то, что приглянулось.

– Ребята, – начал Мальцев, – мне тут Павел Анатольевич во время вашего разглядывания звезд раскрыл некоторые секреты радиоигр нашей разведки с абвером. Но есть еще одна операция, которая, как он сказал, может быть интересна вам, как учащимся академии ФСБ. Так что если вы не против, то давайте ее послушаем вместе.

– Мы только за, – произнесла Ольга, после чего генералы вновь перебрались к свои кресла у камина, а молодые люди перешли на диван.

– Тогда расскажу историю, о которой практически никто не знает, – начал Судоплатов. – В ноябре 1941 года я случайно увидел донесение, на которое мало кто обратил тогда внимания, так как враг стоял под Москвой. А именно об открытии на землях Западной Украины спецшколы абвера по подготовке священнослужителей на наших будущих завоеванных землях… В это время нами велась одна официальная радиоигра. Она, как я уже сказал Федору Степановичу, называлась «Послушники» и проводилась под прикрытием как бы существующего антисоветского религиозного подполья, которое поддерживалось Русской православной церковью в Москве…

– А тут, если можно, прошу поподробнее, – попросил Федор Степанович.

– Извольте, генерал. По нашей легенде, возглавлял это подполье епископ Калининский Ратмиров, когда город был уже в руках немцев. Вот к нему мы и внедрили двух своих молодых агентов, названных послушниками. Вскоре немцы обратили на них свое внимание, и началась их вербовка. После того как Калинин был освобожден, а епископ Ратмиров переехал в Куйбышев, то перед своим отъездом он дал этим послушникам рекомендательные письма в Псковский монастырь, настоятель которого действительно сотрудничал с немцами. И перебравшись в Псков, наши «послушники» имели возможность знать все о положении немцев на этом участке фронта.

– А как же Куйбышев? Что, епископ Ратмиров вышел из игры? – поинтересовалась Ольга.

– Нет! На контакт с епископом в Куйбышев немцы начинают посылать радистов из числа русских военнопленных, большую часть которых нам удается быстро перевербовать. И вскоре немцы стали получать из Куйбышева ложные сведения о переброске сырья и боеприпасов из Сибири на фронт. На этот, казалось бы, не столь важный участок нашей работы обратил внимание товарищ Сталин. Ему понравилась патриотическая позиция нашей церкви и он отдал распоряжение о награждении епископа золотыми часами и медалью. Затем не прошло и трех месяцев, как что-то резко изменилось в верхах. И нам категорически было сказано: попами в негативном плане больше не заниматься. Хотя кое о чем мне рассказал сам Лаврентий Павлович.

Берия сидел за столом, пока Сталин рассматривал сводки Совинформбюро.

– Что-то еще? – спросил он Берию.

– Да! Иосиф Виссарионович, нам стало известно, что немцы открывают храмы на занятых ими наших территориях…

Сталин отвлекся от сводок Совинформбюро.

– С какой цель, Лаврентий?

– Думаю, что они тем самым привлекают к себе расположение населения…

– И что? Наши люди идут в эти храмы?

– Они полны, Иосиф Виссарионович…

– О чем же они просят Бога?

– Очевидно, что молятся о скорой победе… товарищ генералиссимус…

– Кого и над кем?

– Согласно полученным сводкам, в храмы пришли те, кто все эти годы были, очевидно, недовольны нашей политикой. Не исключаю и тех, чьи родные и близкие были нами репрессированы, товарищ Сталин.

– Ты хочешь сказать, что все они желают нашего поражения?

Берия решил промолчать.

– Не много ли оказалось таких людей? Берия, может быть, ты что-то не так делал в своей работе, если советские люди желают нашего поражения…

Берия молча ждал следующих слов Верховного Главнокомандующего.

– Я хочу знать доподлинно, что хотят немцы, открывая храмы на занятых ими территориях.

Берия начал торопливо делать запись в блокнот.

– Не суетись… Пожалуй, что и мы в самое ближайшее время откроем храмы для тех, кто хочет уже нашей победы, кто будет там молиться за своих отцов, мужей и сынов, которые защищают их земли, дома, семьи. И потом, если бы Богу было угодно, то немцы еще в декабре были бы в Москве…

– Товарищ Сталин…

– Что ты заладил… товарищ Сталин, товарищ Сталин… Причем здесь товарищ Сталин? Всякий разумный правитель, зная наш потенциал и оборонную мощь, не рискнул бы ввязываться в подобную затяжную военную кампанию. И если Гитлера ничему не научили уроки истории, то это свидетельствует лишь об одном…

– О чем, товарищ Сталин? – вытянувшись в струнку, впитывал слова вождя Берия.

– Догадайся сам… Хотя… – И тут Сталин устало махнул рукой в сторону сподвижника: – Так что открытие нами храмов и будет нашим ответом тем силам, которые развязали эту войну. Да и американский президент Рузвельт постоянно талдычит об улучшении правового положения нашей православной церкви. Даст бог, с помощью соборной молитвы наше духовенство сумеет поднять народ и укрепить его дух на победу.

– Но где мы найдем столько священников, Иосиф Виссарионович?

– Там, куда твои люди их посадили. В лагерях, Лаврентий. И снимай с фронтов тех, кто уже призван…

– Будет исполнено, товарищ Сталин!

– И вот что еще. Мне доложили, что священство два дня назад обратилось ко мне с просьбой…

– Да, товарищ Сталин. Они просят о встречи с вами. Я как раз хотел вам об этом доложить…

Сталин лишь на мгновение задумался, не иначе как что-то просчитывая, и сказал:

– Хорошо, Лаврентий Палыч. Организуйте такую встречу на правительственном уровне в ближайшие же дни… И пусть о ней широко узнают за рубежом…

– После этого, – продолжал Судоплатов, – как вы помните, и в нашей стране стали открывать храмы, возвращать священников из лагерей и с фронта. А вскоре Сталин делает совсем уже неожиданный шаг, когда разрешает провести выборы патриарха Русской православной церкви, считая это знакомым явлением для сплочения народа. И в 1943 году патриарх всея Руси был избран. Мы с женой тогда присутствовали на церемонии интронизации. Конечно же Абакумов не мог мне простить сокрытия от него такого важного дела, а Меркулов приказал молчать о нашем человеке в спецшколе абвера.

– Как говорится, от греха подальше? – предположил боевой генерал.

– Какого вашего человека в спецшколе абвера? – удивился Кирилл.

– О нем знал только я, Меркулов и второй из «послушников», – ответил на его вопрос Судоплатов.

Говорил Судоплатов негромко, но ладно, за каждым словом вставал образ, за предложением цельная картина, и все принимало отчетливые контуры. А потому все, невольно убаюканные рассказом генерала, все глубже и глубже погружались в атмосферу того военного времени.

В штаб-квартире армейской разведки два высокопоставленных офицера заканчивали ужин. После того как унтер-офицер Гюнтер Вольф расставил чашечки с принесенным им свежезаваренным кофе удалился, между ними продолжился начатый разговор. Говорил преимущественно полковник фон Берг, а его подчиненный майор Штраубе внимательно его слушал, изредка что-то уточняя.

– Если религиозный фанатизм русских оказался столь велик, – продолжил начальник одного из отделов абвера, полковник фон Берг, – то вам, майор, нужно лишь правильно воспользоваться его плодами… Не достаточно просто открывать им храмы на освобождаемых нами территориях. Нужно сделать их еще и своими союзниками…

– Уточните, господин полковник, – просит майор.

– Вы должны помнить эту часть Евангелия: поразите пастыря и разбежится стадо…

Офицер кивает в ответ, а полковник продолжает:

– Ну так вот. Первую часть евангельского завета выполнили сами большевики, расстреляв свое священство и посадив оставшихся в лагеря… Теперь пришла наша очередь… Вы станете тем человеком, который будет поставлять советы новых пастырей. Пастырей, верных идеям фюрера…

– Господин полковник, вы поручаете мне подготовку священников?

– Я бы сказал, интеллектуальных диверсантов в черных рясах.

– Из числа военнопленных? – вновь уточнил майор.

– В последнюю очередь из военнопленных. Основной костяк будет состоять из эмигрантов, точнее, из их сыновей. Вы лично создадите здесь новую школу и будете из обиженных и ненавидящих советскую власть готовить элиту, способную думать головой и лишь в крайнем случае прибегать к оружию. В этом вам будут помогать представители Русской зарубежной церкви и католические прелаты, которые предоставляют нам для учебной базы свой монастырь в Карпатах.

– И вы хотите, чтобы мы потом забрасывали их в советский тыл? – снова спросил офицер.

– Нет, майор Штраубе! Сначала мы оставим их в своем тылу… И это будет гарантией безопасности нашей армии с тыла. Так мы заложим еще и мины замедленного действия… При необходимости, они будут законсервированы на многие годы. И через них, естественно, мы снова сумеем поставить русских на колени уже через силу слова наших церковных пастырей, которым они будут верить… Так уже было в царской России, когда в 1905 году поп Гапон вывел сотни тысяч людей, можно сказать, на смерть…

Майор Штраубе задумчиво промолчал.

– Вас что-то смущает, майор? – спросил полковник.

– А как же закрытая директива фюрера?

– Это вы о том, что мы сметем с лица земли христианскую заразу? Всему свое время. И если даже мы вскоре сами станем закрывать храмы, то наши же «священники» и станут теми, к кому потянутся люди со своими бедами, планами и чаяниями. Часть из них же станет и новыми мучениками… Так, если я не ошибаюсь, это звучит по-русски…

Видно было, что Кириллу хотелось что-то спросить, а потому Судоплатов, уважая пытливый ум своего ученика, сделал паузу.

– А как вам удалось забросить в эту школу своего человека? – поинтересовался Кирилл.

– Мы его не забрасывали. Им стал как раз один из наших послушников. Немцы, проверив, что он действительно являлся человеком епископа Ратмирова, сами отобрали его в эту школу… Второго из послушников не взяли по причине того, что он прихрамывал с рождения. Как участник операции «Послушник» он нам подходил, а вот для школы абвера был непригоден, а это подтверждало то, что готовили там не столько священников, сколько диверсантов. – Тут Судоплатов сделал паузу, чтобы спросить: – Не устали еще меня слушать, а то, может быть, телевизор включим, все-таки праздник на дворе?

– Телевизор никуда не денется, Павел Анатольевич, а вот эта информацию крайне любопытная, – произнесла Ольга.

– Тогда слушайте, что было дальше. Постараюсь теперь не так подробно, только суть… Нашего чекиста звали Александр Фоминов. Через три месяца он сумел завербовать себе двух помощников. Один – Сергей Гусарев – молодой дворянин, дед которого был епископом в царской России. Второй – Михаил Иванов – вор, залезший в храм, чтобы его обворовать, но, будучи застигнутым на месте преступления, надев подрясник, выдавал себя за приехавшего священника и был взят немцами в эту школу.

Как Фоминову удалось добиться их доверия к себе, не знаю. Единственное, что ему оставалось пока не понятным, так это отсутствие обещанного связного с большой земли. Заброшенный в немецкий тыл и не имея связи, разведчик, как вы понимаете, не мог знать, что в политике партии и советского правительства к этому времени произошли некие изменения. Вместе с тем приходит к концу и время их профессионального обучения и вскоре, все трое, успешно окончив эту спецшколу, принимают священный сан.

– Просто обалдеть можно… – невольно вырвалось у Кирилла, – и что было с ними дальше?

– Усердным и исполнительным Фоминовым заинтересовались католики. И его оставляют работать в разведшколе. При расставании разведчик дает Гусареву и Иванову задание при первой же возможности попытаться связаться с органами НКВД на нашей территории и сообщить уже известные фамилии священников абвера. И вот тут-то начинается настоящая человеческая трагедия. При попытке Гусарева выйти на связь с подпольщиками Львова, он попадает в поле зрения гестапо. Но и подпольщики проявляют к ему свое недоверие. Более того, решением партийного собрания «попу» – как контрреволюционному элементу – подпольщики выносят смертный приговор. И только чудом он спасается сначала от пули подпольщиков, а потом и от ареста гестапо. Вскоре он появляется в миссии Русской православной церкви во Франции. И на какое-то время мы теряем его след…

– А воришка?

– Воришки уже нет, есть батюшка – Михаил Иванов, который начинает службу приходским священником в одном из храмов под Псковом. И очень скоро воочию сталкивается с людским горем и массовыми расстрелами неповинных людей. Неожиданно для себя он понимает, что не может не помочь тем из них, кто ищет спасение в вере в его храме, а потому с головой погружается в пастырскую деятельность. Однако, помня обещание, данное им Фоминову, вскоре переходит линию фронта. Мы его, как немецкого шпиона, естественно, арестовываем и препровождаем в Москву, где учащегося разведшколы допрашивает кто-то из людей Абакумова, которому было неизвестно об этой операции, и вскоре отправляют на лесоповал в Сибирь.

– Воистину неисповедимы пути Господни, – тихо промолвил боевой генерал Мальцев. – А как сложилась их судьбы после Победы?

– Чекист Фоминов, так и не дождавшийся связного с большой земли, оказывается сначала в Польше, а затем в Ватикане. Со временем, а в это вообще трудно поверить, он становится одним из секретарей папы римского Иоанна II.

– Вы серьезно? – с удивлением воскликнула Ольга.

– Вполне. Гусарев был уже один из митрополитов Русской православной церкви за рубежом. А реабилитированный Иванов – стал викарным епископом Московской патриархии. Они, неожиданно для себя, встретились вместе во время поездки папы в Польшу. Известно, что папа римский Иоанн II стал первым папой, который пошел на контакты с другими конфессиями и был неустанным борцом против коммунистических идей. И такая международная встреча представителей разных конфессий была запланирована в Варшаве. Почему в Польше, я думаю, объяснять не нужно. Это была его родина. Для поляков, находившихся под властью атеистического просоветского режима, избрание их соотечественника папой стало духовным толчком к борьбе и появлению движения «Солидарность». И вот в кулуарах варшавской гостиницы во время регистрации все герои нашей истории нечаянно встретились. Между ними был длинный и доверительный ночной разговор о смысле жизни, о вере, которую они обрели, пройдя все мыслимые и немыслимые испытания. А на следующий день в Польше произошла еще одна нечаянная встреча. Помните, я говорил про нашего второго «послушника»…

– Тот, что был хроменьким? – уточнил Кирилл.

– Да! К этому времени, как ты говоришь, «хроменький» стал уже полковником КГБ… Фамилию я вам его называть не стану, так как он ныне здравствует и при власти. Этот полковник был в это же время в Варшаве с целью дестабилизировать там обстановку и создать предпосылки, при которых в Польшу могли быть введены советские войска…

– Не может быть. Неужели события в Чехословакии и Венгрии нас ничему не научили? – мрачно произнес генерал Мальцев.

– Выходит, что так. А поводом для начала дестабилизации должно было стать покушение на папу римского…

– Ничего себе… – с долей удивления воскликнул Кирилл.

– В случившимся, я так понимаю, хотели обвинить людей польской «Солидарности»? – дополнила свое предположение уже Ольга.

– Умничка, курсант Ольга Мальцева. Все именно так и планировалось, если бы Господь не собрал там бывших воспитанников школы абвера. Людей, скажем так, со временем уверовавших и в Бога, и в то дело, которому они теперь служили. А теперь самое любопытное.

Итак, в Польше Фоминов и его бывший товарищ по НКВД неожиданным образом встречаются. Фоминов был несказанно рад и, несмотря на риск, готовился к встрече с ним, чтобы поведать про свою деятельность. У полковника КГБ была своя уникальная возможность восстановить контакт со своим человеком в Ватикане… Но когда этот московский полковник узнает, что на этой международной встрече священнослужителей присутствуют и другие выпускники разведшколы абвера, то есть Гусарев и Иванов, тогда он решает пожертвовать всей троицей ради собственных целей…

– Засветить их, как «спящих» немецких агентов? – высказал уже свое предложение генерал Мальцев.

– Примерно так, Федор Семенович, – согласился Судоплатов и продолжил: – А по сути, сделать их козлами отпущения и убить вслед за папой римским в ходе этой операции.

– Но ведь никакого покушения на папу римского в Польше не было? Или мы что-то не знаем? – уточняла уже Ольга.

– Не зря же наши святые отцы учились в разведшколе. В утро покушения из резиденции, где ночевал папа римский, практически одновременно выезжают и едут в противоположные стороны две одинаковые машины, в обеих в полный рост стоит человек в облачении папы римского, которого сразу же начинают приветствовать толпы поляков, и обе машины сопровождает одинаковый кортеж. Этого, как оказалось, московский полковник не ожидал. А уж совсем странным оказалось и то, что из резиденции выехала еще и машина советского посла. Тут у «хромоножки» пошла кругом голова. Он не понимает, что происходит, а вдруг в Москве за ночь что-то переиграли? И вынужден был дать своим людям отбой. В результате ни дестабилизации обстановки в ходе поездки Войтылы по Польше, ни самого покушения так и не состоялось благодаря подвигу наших «интеллектуалов в рясах»…

– А папа? – поинтересовалась Ольга.

– В машине советского посла утром того же дня благополучно доехал до аэропорта и улетел в Рим, – ответил ей Судоплатов. – Так что нашим святошам на старости даже удалось целый день побыть понтификами.

– А Фоминов после этого остался в Советском Союзе? – продолжала задавать вопросы Ольга.

– Нет! Преданный «хромоножкой», он остался с папой римским до момента покушения на него в мае 1981 на Римской площади Св. Кирилла. Покушение совершил член турецкой ультраправой группировки «Серые волки» Мехмет Али Агджа, который ранил Иоанна Павла II в грудь и руку и был схвачен. По одной из версий, широко распространявшихся в то время, почти все газеты мира писали, что в подготовке покушения на папу, при посредничестве болгарских спецслужб, принимал участие КГБ. И когда везде стали говорить про русский след, тут вдруг вспомнили, что секретарь понтифика – русский… И тогда Фоминов вынужден был вернуться сюда. Нашел Иванова, а вскоре к ним присоединился и подъехавший из Франции Гусарев. Потом они на свои средства отстроили для себя небольшой монастырь в глухом углу Карелии, где и поныне пребывают в молитве и братском уединении.

– В составе РПЦ? – уточнила Ольга.

– Боже упаси! Просто все в округе знают, что эти три старца молятся, и то, что их молитвы Господь слышит…

– Раз вы об этом знаете, то, следовательно, встречались с кем-то из них? – высказал предположение Кирилл.

– Когда Фоминов узнал из прессы, что я полностью реабилитирован, то сам нашел меня. И мы о многом тогда с ними поговорили. Я попросил у него прощения за то, что мы бросили его на произвол судьбы, а он ответил, что так нужно было Богу… И я ему за эти слова благодарен.

– Никогда бы не поверил, что такое вообще возможно, – начал генерал Мальцев. – Спасибо вам, Павел Анатольевич, за ваш рассказ и за ваше гостеприимство, но вам и отдохнуть пора. Мы уж с внучкой с вашего позволения домой поедем.

– И я рад нашему знакомству…

Уже на улице, у машины, Судоплатов добавил еще несколько слов сочувствия генералу Мальцеву и его внука по случаю трагической гибели боевого друга.

Когда утром 1 января 1995 года Судоплатов вышел из спальни, он услышал звук раскалываемых на улице дров. Это Кирилл, прежде чем занять лежбище, хотел, чтобы под боком было еще и тепло от огня камина.

На кухне уже стояли тарелки с праздничного стола. Горячий чай был в термосе.

– Доброе утро, труженик! Ты уже завтракал? – выйдя на террасу, окликнул Кирилла Судоплатов.

– Да… И даже успел кое-что прочитать в вашем дневнике. – Тут курсант сделал паузу в расколке дров. – Правда, мне не совсем понятно, почему Бор согласился участвовать на вторых ролях в американском проекте, вместо того чтобы быть первым в работе над советской бомбой?

– Здесь, коллега, все очевидно. Надежды на возможную победу СССР на том этапе войны ни у кого из здравомыслящих людей не возникало. Тем более с такими профессорами, как Герштейн, кашу точно не сваришь. Ко всему прочему, упорно ходили слухи, что в Дании, где Бор в тот момент жил с семьей, со дня на день должна была начаться депортация евреев. И вот однажды вечером в дверь дома, где жили супруги Бор, действительно настойчиво постучались.

Жена открыла дверь. На пороге стоял юноша.

– Это семья Нильса Бора? – спросил он.

– Да! – ответила женщина.

– Сегодня с утра в Дании, – начал он, – немецкие оккупационные власти ввели военное положение. Гиммлер получил личный приказ Гитлера начать депортацию датских евреев…

– Боже мой! – произнесла взволнованная женщина. – Входите, сейчас я позову мужа. – И пошла за ним.

Когда Бор спустился, юноша повторил ему то, что только что рассказал его жене, и добавил, что на рассвете он и все члены его семьи будут арестованы.

– Вам нужно быть готовыми к полуночи. За вами зайдут. Никаких вещей, только документы и ценности. И никого более не оповещайте об услышанном. Мы сделаем это сами…

– А вы, это кто? – спросил его Бор.

– Мы – это еврейское Сопротивление… – сказал он и быстро ушел.

– Кирилл, несите дрова в дом. Достаточно уже накололи, да и меня заморозили. Там я вам расскажу продолжение этой истории.

Курсант собрал наколотые поленья и прошел в дом. Он уже заранее приготовил березовую бересту, и вскоре огонь весело полыхал в камине генерала.

– Вы заслужили услышать продолжение этой истории. Итак… Ночью Бора с семейством в числе других восьми тысяч евреев с помощью людей их еврейского Сопротивления погрузили на рыбацкие лодки и перевезли в Швецию. Известно, что лодки пересекали пролив Каттегат всю ночь. Это очень смелое и благородное дело. Мне, оценив масштабы этой акции, остается лишь снять шляпу перед смелыми и находчивыми юношами из еврейского сопротивления…

Утром следующего дня, когда гестаповцы начали проводить аресты, все квартиры евреев были пустыми, за исключением нескольких лиц, которые сами уже просто не могли подняться из-за старости или были нетранспортабельны по причине той или иной болезни.

– Так Бор оказался сначала в Швеции, а откуда через несколько дней был доставлен в Великобританию.

– Англичане подсуетились?.. – иронично заметил Кирилл.

Военный министр, специально прибывший в аэропорт, лично отдавал приказы командиру английского бомбардировщика.

– Ученого посадите в бомбовом отсеке, не перебивайте меня, майор. В случае, если вас обнаружат немецкие истребители и будут принуждать к посадке, вам нужно будет немедленно открыть бомбовой люк… Вы меня поняли, майор? Немедленно. Этот человек не должен попасть в руки наших врагов.

– Разрешите выполнять задание, господин министр?

Но военный министр уже его не слушал, а, пригнувшись, спешил к своей машине, придерживая цилиндр.

– Не может быть… – промолвим потрясенный услышанным курсант Карпицкий.

– Еще как может, коллега. И в ноябре этого же года люди из разведывательного управления США организовали новый перелет Нильса Бора уже в США… Естественно, что в строгой тайне от союзников…

– С Бором все теперь понятно, а что с Гезенбергом?

– Немец допустил одну существенную ошибку при встрече с Бором, предложив ему сотрудничать с нацистами. И в декабре 1943 года американский генерал Гровз принял решение о необходимости ликвидации Гейзенберга. После чего агент УСС (Управления стратегических Служб) Моррис Берг едет в Цюрих, куда должен был приехать и Гейзенберг для чтения публичной лекции…

– А кто он, этот Моррис Берг? – задал вопрос Кирилл.

– Это удивительный человек. Его отец – еврей эмигрировал с Украины в США, где стал аптекарем. Подрастающий юноша был с неисчерпаемым обаянием и настоящим полиглотом. Ко всему прочему увлекался игрой в бейсбол. Закончив Принстон с титулом «ходячая энциклопедия», Моррис, а проще и чаще – Мо, сделал бейсбол своей профессией. Через некоторое время спортивная пресса присвоила ему титул «умнейший игрок высшей лиги». Отец-аптекарь ни одной игры сына никогда не увидел, равно как и не дождался наследника: молодой Берг никогда не был женат. И еще, Мо никого не впускал в свой внутренний мир, равно как никто не знал, что же знаменитый бейсболист делал в промежутках между игровыми сезонами… К тому же он был прирожденным лингвистом, говорил и читал на всех европейских языках, и даже на санскрите… Кстати, в одной из статей я нашел сообщение, что перед поездкой из Страсбурга в Цюрих Моррис изучал… основы ядерной физики. Такая деталь может впечатлить любого. Каким же нужно было быть человеком, чтобы понять основы ядерной физики за несколько часов пути? И если перед своей поездкой Моррис действительно начал изучать основы ядерной физики, то в этом теперь можно было не сомневаться…

– Толковый противник, ничего не могу сказать, – произнес Кирилл.

– В чем-то я с тобой могу согласиться. Наш капитан Карпов встретился с Бергом в Страсбурге на лекции Гейзенберга по вопросам, если мне память не изменяет, матричной теории. Он сразу обратил внимание на высокого и рослого молодого человека, который буквально глаз не сводил с немецкого физика. И заметил тот момент, когда их взгляды встретились.

После этого Морисс не только присутствовал на его семинарах, они часто вместе беседовали, гуляя по парку… Казалось бы, самое благоприятное время и место для убийства физика, а они расходятся, как старые и добрые друзья…

В один из дней Шеррер – швейцарский физик, специализирующийся в ядерной физике, устроил в своем доме вечеринку. Разговор о политике начала жена Шеррера: ее интересовал вопрос гонения немцев на евреев. Когда же диалог принял напряженный характер, то Гейзенберг неожиданно сказал, что он не нацист, а немец… Вскоре и вовсе покинул дом Шеррера.

Мы видели, что до отеля его провожал Берг. И снова Моррис оставляет немецкому физику жизнь…

– Что-то я недогоняю, а как же невыполнение приказа?

– Уже после войны я прочел книгу Морриса Берга. Мне еще во время войны хотелось понять, действительно, почему Моррис не выполнил тогда приказа генерала Гровза?

В своей книге он, рассказывая про ужин в доме Шеррера, написал, что уже там сделал вывод о том, что Гейзенберг фактически уже смирился с поражением Германии во Второй мировой войне. И что он понял: атомной бомбы у немцев нет и в ближайшее время не будет…

– Выходит, что он был еще и аналитик, – предположил Кирилл.

– Моррис Берг был разведчиком, не привычным для нашего восприятия. Этакий философ с неограниченными полномочиями, вплоть до устранения любого человека. Но мне в нем было интересно другое. Например, он мог прийти в кафе, зная, что наш разведчик Карпов там бывает по утрам. И не спеша пить кофе, внимательно его рассматривая, понимая, что перед ним хоть и официальный союзник, но и потенциальный противник. Он даже не особенно скрывался, когда мы его вели.

– А может быть, он не убил Герштейна по той причине, что наши всегда были рядом? – предположил Кирилл.

– Для разведчиков такого уровню это не являлось преградой. Чуть позже я узнал, что, вернувшись в США, Берг позволил себе аргументированно мотивировать начальству невыполнение им своего задания.

– Попробовал бы кто у нас не выполнить подобного задания, исход был бы однозначным: если не расстрел, то тюрьма…

– Скорее всего, – согласился с курсантом генерал.

Вскоре результаты операции в Цюрихе обсуждались в кабинете Берии на встрече с генералом Судоплатовым.

– Мы получили достоверные подтверждения тому, что американцы в Швейцарии готовили убийство Гейзенберга… – докладывал Судоплатов Лаврентию Павловичу.

– Да? И что же им помешало? – заинтересованно спросил Берия.

– Пессимизм, который овладел физиком в последний год, который очень точно подметил американский диверсант. Правда, когда об этом несостоявшемся убийстве докладывали Рузвельту, тот сказал: «Слава богу!»

– Не знал, что Рузвельт столь религиозен? – заметил Лаврентий Павлович.

– Может быть, они и правы. Дело в том, что американцам стало доподлинно известно, что Гейзенберг официально уже не занимается созданием бомбы. Все свои силы немцы направили на изготовление реактора. А это, естественно, было на руку американцам…

– А как в это время обстояли дела у Курчатова? – продолжал задавать вопросы Кирилл.

– Я к его работе непосредственного отношения не имел. Знал, что каким-то чудом собранный им циклотрон был запущен. Мы получили даже некоторое количество плутония, параллельно велись опыты по созданию уран-графитового реактора, а срок создания его уже полностью зависел от промышленных поставок графита и урана… И тут, конечно, сказалась роль Берии, что уж скрывать.

Курчатов сидел за приставленным столиком и читал переданные ему Лаврентием Павловичем две машинописные странички – они касались главного технического достижения американцев…

В этой служебной записке сообщалось, что в Чикагской лаборатории под руководством Энрико Ферми еще в 1942 году был запущен в действие атомный котел. А это означало, что американцы достигли цепной реакции деления урана. Курчатов мгновенно понял, что если по своей конструкции и мощности этот котел мог служить для проведения лабораторных испытаний, то после завершения эксперимента он же и ляжет в основу и промышленного котла.

– Эти две странички показывают, – начал взволнованный Курчатов, обращаясь к Берии, – что путь к американской бомбе был открыт еще два года назад. А я лично выпрашиваю у заместителя главы правительства пять килограммов медных обрезков…

– Что нужно в первую очередь? – мгновенно отреагировал нарком.

– Мы же не дырки латать собираемся, Лаврентий Павлович. В первую очередь необходимо ваше личное участие и правительственная поддержка…

– Что нужно конкретно? – повторил Лаврентий Павлович свой вопрос.

– Вчера, например, попытался напрямую договориться о новой технологии изготовления для нашей лаборатории графита с директором Московского электродного завода… Последовал категорический отказ. Видите ли, в связи с перегруженностью военными заказами…

Берия тут же снял трубку и обратился к своему секретарю:

– Соедините меня с Мельниковым. Мельников? С тобой говорит Берия.

– Слушаю вас, Лаврентий Павлович… – зазвучал голос в трубке.

– Ты вчера задание от Курчатова получил?

– Он просил меня, но сейчас я не смогу выполнить…

– Мельников, слушай меня внимательно и не перебивай… Всего пятьсот тонн. И срочно. Два месяца. Ты меня понял?

– Понял, Лаврентий Павлович. Мы приложим все усилия…

– И не забудь про срок… – Берия положил трубку и снова обратился к Курчатову: – Раз уж начал, то давай… говори, кому мне еще надо позвонить…

– Теперь, Павел Анатольевич, соблаговолите сообщить, что за это время удалось сделать вашему агенту Карпову? – сменил тему вопросов Кирилл.

– По вопросу работы ядерного немецкого центра я встретился с наркомом менее чем через год. То есть уже в конце апреля 1945 года, сообщив Берии, что спецгруппа войск СС начала готовить к отправке из Германии секретную документацию и научную аппаратуру ядерного центра…

– А мы можем перехватить этот груз? – поинтересовался Берия.

– Постараемся, Лаврентий Павлович! – ответил Судоплатов, бывший к тому времени комиссаром госбезопасности 3-го ранга.

– Пусть в дальнейшем это будет совместная операция группы армейской разведки и НГБ… Подготовьте необходимые документы и начинайте действовать… И еще, что с майором Карповым?

– Думаем, что он будет полезен нам в США…

– Согласен…

– А теперь, коллега, позвольте мне все же позавтракать…

– Извините, Павел Анатольевич. Идите на кухню, а я чайник вам подогрею.

– Благодарю за внимание. Кстати, мой блокнот открыт как раз на описании этой операции. Если что-то будет непонятно, спрашивай.

Генерал ушел на кухню завтракать, а Кирилл вернулся к креслу, прихватив с дивана дневник генерала.

«…В начале апреля 1945 года через пригород Берлина промчалась легковая автомашина. Через какое-то время она свернула на боковую трассу, а вскоре и вовсе оказалась в лесу.

Когда машина остановилась, то первым из нее вышел человек в штатском с автоматом в руках и, пройдя несколько метров назад, занял удобную позицию, с которой хорошо просматривалась вся дорога.

Вслед за ним из машины вышли молодая женщина и мужчина в мундире немецкого офицера.

На заднем сиденье машины стояла небольшая коляска, в которой лежал ребенок, и, взяв малыша, женщина передала его на руки офицеру, а сама достала из тайника в заднем сиденье портативную рацию.

Потом малыша снова уложили в коляску, и лишь после этого, подготовив рацию, женщина начала передавать сообщение».

Полковник Зазыбов – начальник разведки фронта, находился рядом с работающей на прием радисткой, и, естественно, что первым узнавал о сообщениях своих разведгрупп.

– Транспортный конвой на выходе из города, – диктует расшифрованный текст радистка, – разделился на две практически равные части. Группа «Седого» примет свой «груз» согласно утвержденному вами плану. Просим дополнительных указаний по проводке второй колонны, продвигающейся в направления войск союзников. Подпись «Ландыш».

– «Ландышу» для «Седого», – диктует ответ Зазыбов. – Груз принять. Срочно уточнить координаты движения второй колонны… Повторяю… «Ландышу для Седого». Срочно уточнить координаты продвижения второй колонны.

В кабинет вошел дежурный офицер с папкой в руках.

В это время Берия лежал на своем диване, прикрывшись легким пледом. Казалось, что он спит.

– Срочное сообщение из штаба Белорусского фронта.

– Давайте… – попросил Судоплатов и быстро пробежался глазами по тексту.

– Читай вслух… – раздался голос Лаврентия Павловича.

– Группа «Седого» начала принимать нашу часть груза.

Туман… Дорога транспортного немецкого конвоя на этой части трассы проходила через две небольшие речки, находившиеся друг от друга на расстоянии в 200 метров… И как только колонна полностью прошла через первый мост, оба моста были взорваны, оставляя немцев как бы на островной части и отрезая им саму возможность движения вперед или назад.

В это время со стороны устья рек практически одновременно из тумана показались два легких военных катера с носовыми артиллерийскими орудиями и нашими морскими пехотинцами на борту.

Когда немцы поняли, что оказались в западе, эсэсовцы сами стали поджигать грузовики с грузом… Увидев это, морские пехотинцы пошла в рукопашную…

Одновременно с боем на земле, в небе появляются немецкие истребители, но уже через минуту и советские самолеты. Завязался и воздушный бой.

– Сообщайте… – диктовал полковник Зазыбов сообщение для Москвы. – Группа «Седого» свою задачу выполнила. Груз и люди приняты…

Новый стук в дверь вновь заставил генерала Судоплатова встать из-за стола и самому подойти к двери кабинета.

– Ну что там? – с долей нетерпения спросил нарком.

– Груз и люди приняты на борт военного транспортного самолета… Они уже на половине пути к Москве…

Берия легко встал с дивана, на котором сидел, словно и не было этой ночью томительной и напряженной работы.

– Поздравляю тебя, комиссар… Пора и нам начинать! – произнес Берия. Затем подошел к окну и распахнул плотные шторы своего кабинета. Какое-то время смотрел в окно, а затем резко развернулся, подошел к своему столу и, взяв в руки телефонную трубку, сказал:

– Соедините меня с маршалом Жуковым…

– Напомните Георгию Константиновичу, – просит Судоплатов, – что мы в качестве жеста доброй воли передаем американскому командованию важную информацию об утерянной нами части груза немецкого атомного центра…

Американские десантники спускались прямо на взлетную полосу, по которой в сторону транспортного самолета двигалась вторая колонна тяжелых машин. Эсэсовцы, сопровождающие колонну, практически не сопротивлялись, когда с неба на их головы стали падать американские десантники…

– На чем остановились, коллега, – поинтересовался генерал, выходя из кухни.

– На том месте, где офицерам и немецким ученым союзники дали горячий кофе и теплые одеяла. Суки… этих эсэсовцев нужно было расстрелять на месте, как бешеных собак…

– Согласен, но эти вышколенные волкодавы нужны были американцам уже для организации охраны их же собственных ученых на своих военных базах… Кстати, вместе с ними в Америку улетел и Карпов.

– Говоришь, что немцы сдались союзникам без единого выстрела? – начал Берия. – А что, если немцы сознательно пытаются передать Штатам свою закрытую информацию по созданию реактора, понимая, что именно США может стать нашим потенциальным противником в самом недалеком будущем.

– Типун вам на язык, Лаврентий Павлович, – неожиданно сорвалось у генерала Судоплатова.

Берия на эти слова генерала не обратил внимания, но спросил о Гейзенберге:

– Кстати, есть ли о нем какая-либо информация?

– Да, он и часть из оставшихся с ним людей вчера взяты англичанами. И я так понимаю, что скоро они будут интернированы в Англию.

– Выходит, – начал Берия, – что союзники за нашей спиной уже сами, как в русской сказке, поделили вершки и корешки немецкого атомного проекта и немецких ученых…

– Другого от них и ожидать было нечего, – согласился Судоплатов.

– А что с теми немецкими учеными, которых привезли в Москву?

– Им предложили жизнь в обмен на согласие продолжить работу над созданием ядерного оружия уже для нашей страны. Для этих целей мы выбрали Городомлю. Это небольшой остров на озере Селигер. Там уже созданы приемлемые условия для проживания и начала работы. И еще… Почти все они ссылаются на некоего ученого по имени Рюрик.

– Что вам о нем известно из материалов майора Карпова?

– Только то, что он не немец… Возможно, что русский… Карпов предполагает, что это Флеров, который вместе с женой в 1937 году не вернулся из служебной командировки во Францию, где должен был участвовать в международной конференции.

– Флеров-старший?

– Скорее всего. Если это так, то именно он и является генератором всего немецкого ядерного проекта…

– И где же он сейчас?

– Одно знаем точно, что у нас, как и у американцев с англичанами, его нет…

– Не мог же он просто раствориться? – сказал Берия.

– Не мог… Думаю, что вывоз документации и второстепенных немецких ученых из атомного центра был нужен немцам лишь для отвода глаз.

– Загадками говоришь, – остановил его Лаврентий Павлович.

– В том-то и беда, что нам остается лишь гадать, как немцы нас вокруг пальца обвели.

– А что же твой Карпов?

– У него была конкретная задача уйти к союзникам. Он с ней справился и уже вышел на контакт с нашим резидентом Наумом Эйтингоном.

– Думаешь, что была третья колонна?

– Теперь даже уверен. Более того, в ее состав эсэсовцы не взяли даже разуверившегося в победе нацизма Гейзенберга…

– Зато взяли Рюрика… – продолжил его мысль уже сам Берия.

– Да! И думаю, что где-нибудь у побережья Франции их ждала подводная лодка. Не иначе как та, для которой Гейзенберг и сделал атомный двигатель и которая отвезла тех, кто был в числе этой третьей колонны в… Южную Америку. Возможно, что в Аргентину… Коренные жители там достаточно религиозны. А потому все слухи, что так или иначе в последнее время связаны с проявлением некоей мистической силы, мгновенно облетают всю страну… Кое-что долетело и до ушей людей Эйтингона…

Несколько рыбаков-аборигенов деревни Пуэрто-Торо вытягивали сети на своих утлых лодчонках, когда заметили под водой нечто черное и гигантских размеров…

– Она снова пришла… – закричал рыбак, увидевший ее первым.

– Черная смерть… – раздались над рекой крики. – Быстрее все на берег…

Рыбаки побросали сети и начали быстро грести в сторону берега.

Но черное тело гигантской рыбы, замеченное рыбаком, сделало свое дело: сети, накручиваемые на винт подводной лодки, мгновенно утянули хрупкую лодку и рыбака, запутавшегося в сетях, под воду…

На столе в кабинете генерала лежали карты времен войны и стопка книжек. Кирилл смотрел карту Берлина, сопоставляя с той информацией, которую узнавал от генерала.

– Помните, коллега, я как-то говорил вам о подводных лодках из личного конвоя Гитлера? – продолжал рассказ Судоплатов. – Тех самых, которые, как я уже понял, и стремился построить для каких-то особых задач фюрера адмирал Карл Дёниц. Теперь становится понятным и возможная причина, по которой Гитлер оставил именно Дёница в пылающем Берлине и верховным главнокомандующим, и президентом Германии… Не иначе как думая о той Германии, которой суждено будет еще возродиться… И правопреемником верховной власти, в которой и верховным главнокомандующим стал не кто иной как Карл Дёниц.

– Дёниц, как я начинаю понимать, – начал рассуждать уже Кирилл, – покинул горящий Берлин на своей подводной лодке, возможно, что взяв на нее лишь тех, кто входил в круг его близких друзей и конечно же ряд ученых, из числа тех, кто, в отличие от Гейзенберга, мечтали о создании собственной атомной бомбы…

– Там были и лучшие образца арийской расы для воспроизводства немецкого народа, которому когда-то будет подчинен весь мир…

– С этими все ясно, вы мне лучше скажите, а какого же тогда адмирала Дёница судили на Нюрнбергском суде?..

– Это хорошо, коллега, что у вас хорошая память… Вот тут-то начинается вторая часть операции «Огненная земля». Подводная лодка Дёница с атомной боеголовкой вышла в море ночью с 5 на 6 мая 1945 года для выполнения специального задания. На ее борту было около 50 человек пассажиров и два десятка металлических ящиков. По одной из версий, люди, находившиеся на субмарине, должны были прибыть на секретную базу в Южной Америке и уже там начать подготовку операции «Огненная земля».

– В чем же суть этой операции?

– Я не исключал возможности того, что объектом этой масштабной операции, как сейчас говорят, должны были стать Соединенные Штаты Америки. Накануне я прочитал книгу «Немецкие подводные лодки во Второй мировой войне», выпущенную московским издательством «Воениздат» в 1964 году, в которой вновь упоминался адмирал Дёниц с его рассуждениями о возможности использования подводных лодок в удаленных акваториях. Слава богу, я еще не растерял полученные мною способности и в 1980-м сам себе оформил служебную журналистскую командировку на север Западной Германии.

Сопровождающий из советского посольства, словно бы невзначай, сообщил Судоплатову, представившемуся ему писателем, что недалеко от нашей гостиницы, в деревушке Аумюле, в Шлезвиг-Гольштейне, живет известный немецкий адмирал Дёниц.

– Бывший командующий подводным флотом Германии и нацистский преступник?

– Да! К тому же до своего самоубийства Гитлер именно ему завещал пост президента Германии и верховного главнокомандующего… – дополнил меня сопровождающий и явно эрудированный молодой человек.

– Я почему-то думал, что он был казнен вместе со всеми остальными нацистскими преступниками… за сотни потопленных кораблей и торпедированных подводных лодок, за неисчислимое число загубленных человеческих жизней?

– Нет, он получил всего десять лет тюрьмы, – продолжал мой собеседник. – Там был такой странный юридический термин… Не помню формулировку дословно, но суть в том, что он был лишь исполнителем чужих приказов… Отсидел десять лет, а когда вышел из тюрьмы в Шпандау в Западном Берлине, то поселился в этой самой деревушке…

Судоплатов попросил организовать ему встречу с Карлом Дёницем, тем более что в последнее время в средствах зарубежной информации промелькнуло сообщение о военных немецких базах в Антарктиде и об участии подлодок «личного конвоя Гитлера» в переходах вокруг Африки через Индийский и Тихий океаны.

В полдень приставленный к нему помощник сообщил, что утром следующего дня Карл Дёниц его примет. И действительно, утром следующего дня у входа в гостиницу их ждала машина.

Когда к назначенному времени машина с красным флажком на копоте подъезжала к деревушке Аумюле, ее остановил полицейский патруль.

Мой сопровождающий показал полицейским документы о его принадлежности к советскому консульству.

– Не могли бы господа сообщить цель своего приезда? – поинтересовался полицейский.

– У нас назначена встреча с господином Карлом Дёницем…

Постовой подошел к стоявшей у обочине черной машине и с кем-то из пассажиров какое-то время советовался, а затем подошел к машине с советскими туристами.

– Мы вынуждены вас огорчить, – начал полицейский. – Сегодня ночью адмирал Карл Дёниц умер от сердечного приступа. Вам придется вернуться в гостиницу.

Работник советского посольства, сопровождающий Судоплатова, быстро развернул машину и молча повел ее в обратную сторону. Уже у входа в гостиницу он задал писателю вопрос:

– Павел Анатольевич, вы действительно надеялись увидеть там адмирала Дёница?

– Конечно нет, – ответил Судоплатов. – Адмирал погиб на своей подводной лодке в 1947 году надалеко от побережья Соединенных Штатов, пытаясь спровоцировать атомную войну между Америкой и нами. А меня лично всегда интересует то, как формируется траектория образующихся кругов на пруду, когда бросаешь в спокойную воду камешки. Можете передать об этом своему куратору. Он вам не поверит и скажет, что Судоплатов сумасшедший…

– Павел Анатольевич, тогда выходит, что на Нюрнбергском процессе действительно сидел лишь его двойник, которого и приговорили к десяти годам лишения свободы, – высказал предположение Кирилл.

– Все верно, а накануне нашей встречи он умер лишь потому, чтобы мы, русские, сумели понять тогда, что миру снова грозит война. На этот раз атомная…

– Что вы имеете в виду?

– Это длинная история. Поэтому буду рассказывает тебе ее с самого начала. Еще в январе 1943 года советское правительство послало в вашингтонское Управление по ленд-лизу заявку на приобретение 10 килограммов металлического урана, 100 килограммов окиси урана и столько же нитрата урана.

Запрос советской закупочной комиссии был передан генералу Гровзу для рассмотрения и принятия решения.

– То, что русские просят, недостаточно для начала производства атомной бомбы… – размышлял генерал. – Но ясно свидетельствует о том, что советское правительство и их ученые проявляют интерес к атомной проблеме.

– Откажем? – уточнил помощник.

– Нет! Запрос удовлетворим, но по частям… Отказ может привлечь внимание к нашему проекту русской разведки, а этого не хотелось бы… Мы должны и впредь стремиться сохранить в тайне от русских все наши открытия.

Курчатов вновь оказался в кабинете Лаврентия Павловича Берии, которому, как вы помните, постановлением ГКО СССР было поручено наблюдение за развитием работ по урану. И снова начал с просьбы о помощи.

– Кроме графита мне нужно еще не менее 50 тонн урана…

Берия демонстративно выворачивает перед Курчатовым оба брючных кармана, показывая, что они пусты…

– Наша с тобой идея попытаться заказать металлический уран по ленд-лизу с треском провалилась… – начал Берия.

– Выходит, что отказали?

– Да уж лучше бы совсем отказали… Можно тогда на другом языке начать с ними говорить… А то видишь ли, смилостивились… Вашингтонское управление выделило нам лишь 10 килограммов в форме металла и 200 килограммов нитрата и окислов…

– Вот благодетели человечества, – не выдержал Курчатов. – Большое им за это спасибо…

– Не ерничайте.

– А если попробовать взять уран в Чехословакии… На их Яхимовском месторождении.

– Там, поди, все немцами разрушено… – начал Берия.

– Вот пусть немецкие военнопленные их и восстанавливают, – предложил Игорь Васильевич. – В конце концов, можно взять уран у самих немцев… на заводе в Ораниенбурге.

Берия подошел к карте, висевшей на всю стену его кабинета.

– Ораниенбург, говоришь? А что? Можно попробовать, тем более, что эта территория входит в зону оккупации Советской армии.

Нами было установлено, что завод фирмы «Ауэр Гезельшафт» в Ораниенбурге – основное предприятие по производству металлического урана. Когда генерал Л. Гровз понял, что его люди не смогут проникать в этот район и демонтировать там все секретное оборудование, он предложил уничтожить завод «Ауэр Гезельшафт» еще до подхода войск генерала Жукова. 15 марта американские бомбардировщики до основания разрушили Ораниенбург и все его заводы.

– Вот какими, оказывается, были наши союзнички… – произнес Кирилл.

– Теперь слушай дальше. За два дня до состоявшегося разговора в Кремле, колонна тяжелых грузовиков с двумя танками под американскими флагами прошла через окраину Штрассфурта.

И уже к вечеру у соляных шахт американцы развернули палаточный лагерь и выставили свое оцепление.

Присутствующий там Генерал Гровз сам отдавал приказания о начале работ. К шахтам подходили машины с пленными немцами, которые и вытаскивали на поверхность, а затем загружали в машины бочки с ураном…

В кабинет полковника Грошева, коменданта этой части оккупированной зоны, утром следующего дня вошел майор СМЕРША с двумя автоматчиками.

– Генерал Грошев, – начал майор, – как могло получиться, что союзники вывезли из вверенной вам оккупационной зоны тысячу тонн редких полезных ископаемых?

– Кто вывез? Каких ископаемых? – начал недоумевающий генерал. – Мы со своими людьми уже несколько дней расчищаем Ораниенбург от завалов после бомбежки, пытаемся организовать питание для оставшегося без жилья местного населения…

– Сдайте свое оружие, генерал. Вам придется проехать с нами…

Курчатов еще не видел Берию в таком гневе.

– Генерал Гровз под нашим носом, сам во главе специальной группы «Алсос» Управления стратегических служб США, въехал в оккупированную нами зону. И пока там наши солдатики братались с союзниками, он вывез тысячу двести тонн немецкой урановой руды, хранящейся в соляной шахте в окрестностях Штрассфурта…

– И здесь они нас обошли, – констатировал Курчатов. – Кстати, кто-нибудь из вас не мог бы мне рассказать, что это за человек такой – генерал Гровз?

С согласия Лаврентия Павловича, отвечал присутствующий на встрече генерал Судоплатов.

– Сам Гровз ничего общего с ядерной физикой не имеет. Этот генерал, я бы сказал, из когорты «надзирателей в погонах»… Хотя имел опыт в строительных делах, когда под его руководством возводилось здание американского министерства обороны с названием Пентагон…

– Понятно. А что, если мы все-таки направим кого-нибудь из моих людей в Германию. Не могу я поверить, чтобы там ничего не осталось. Дайте им какие-то необходимые полномочия…

– Сомневаюсь, – произнес Берия, – но попробовать конечно же можно…

– У меня есть одно соображение… – раздался голос Судоплатова.

– Уже через три дня двое ученых из группы Курчатова – Харитон и Кикоин, одетые в форму полковников НКВД, были переправлены мною в Германию, – продолжал Судоплатов. – Среди празднующих победу наших воинов им предстояло найти возможные остатки урана. Проезжая по разбитым дорогам, мотаясь по окрестностям и среди руин городов и заводов в форме полковников НКВД, они вызывала повышенное уважение. Оружие бралось на караул. Особенно старались девушки-регулировщицы. Их понять можно…

В городке Грюнау ученые наткнулись на полуразрушенный завод. Перелистывая добросовестно подшитые документы, кладовщицы завода сообщают о том, что нечто под названием «спеццемент» оправлено в город Parhim…

Через два дня офицер СМЕРША привел к ним сотрудника одной из фирм Потсдама, работавшего в отделение фирмы «Rohes».

Ученые, владея немецким языком, вели беседу с ним крайне цивилизованно, но тот, являясь идейным нацистом, отвечать им отказался.

– Советский офицер СМЕРШа не знал языка немецких классиков, но уже к утру заставил вспомнить этого нациста, что груз был отправлен в городок Neustadt… – продолжал Судоплатов. – Я таких мер не поощряю, но именно там, в бочках, закамуфлированных под известь, сотрудники Курчатова совершенно случайно и уже не надеясь нашли то, что искали. Обнаруженные 115 тонн окиси урана были доставлены в СССР, что обеспечило Курчатову работу экспериментального реактора в лаборатории и сэкономило год исследовательских работ…

– В такое поверить даже невозможно… – произнес Кирилл.

– А взять хотя бы урановые рудники в западной части Чехословакии и в Саксонии, которые сознательно подвергли разрушению американской авиацией до прихода туда наших войск, – продолжал свой рассказ генерал Судоплатов. – Усилиями только одной американской группы «Алсос» в первые месяцы 1945 года в Германии были разобраны и отправлены, заметь, не в СССР, а в Англию, два экспериментальных урановых реактора на тяжелой воде. Один из этих реакторов находился возле Лейпцига в будущей советской зоне оккупации. Узнавая это, я был поражен тем, насколько раскованно и рискованно проводила свои операции американская разведка, находясь у нас буквально под носом, и каждый раз, опережая нас на день, а то и на часы. Они каждый раз буквально вырывали у нас искомую добычу, очевидно уже почуяв вкус возможной новой войны, ее размах и очевидные перспективы своего последующего господства над всем миром.

– Или же…

– Что вы имеете в виду, коллега?

– Или же… они знали о каждом вашем шаге. И если раньше этот некто работал на немецкую разведку, то теперь он помогал уже американцам.

– Скорее всего, так и было…

Когда в июле 1945 года в пустыне под Аламогордо американцами было произведено первое испытание своего атомного оружия, то буквально через несколько дней в Потсдаме во дворце Цецилиенхоф, при участи руководителей трех крупнейших держав антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне, началась конференция, целью которой было определить дальнейшие шаги по послевоенному устройству Европы.

Делегация СССР во главе со Сталиным ехала в Берлин поездом. На вокзале Сталина должен был встречать главнокомандующий группой советских оккупационных войск в Германии маршал Жуков.

А пока… Сталин глядел в вагонное окно. Мимо проносилась чужая земля, обильно орошенная кровью наших солдат-освободителей.

– Лаврентий, – начал Сталин. – Все время хотел расспросить тебя, что это у американцев за проект такой «Манхэттен»? Что обозначает это слово?

– Очень занятная история, товарищ Сталин. За всем этим стоят два эмигранта – венгр Сциллард и итальянец Энрико Ферми. Можно сказать, что это они уговорили творца теории относительности Альберта Эйнштейна подписать предостерегающее письмо президенту Рузвельту, в котором высказали опасения относительно возможной величайшей катастрофы, если нацистам удастся первыми изготовить атомную бомбу…

– И что же Рузвельт?

– В 1941 году Белый дом принял решение ассигновать крупные средства на производство бомбы. Работа была поручена армии. Отсюда и ее кодовое название Манхэттенский проект… Взятое от названия одноименного инженерного округа, который считался главным производителем инженерно-строительных работ этого проекта… Руководителем был назначен бригадный генерал – Лесли Гровз.

– Почему «союзники» умалчивали о своих проектах, мне понятно. И если Рузвельт, а теперь Трумэн и этот лис Черчилль, давно начав работы над созданием своих бомб, так ничего нам и не сообщили… Почему я узнал об этом только в начале 1943 году? Молчишь? Да уж, лучши помолчи.

– Может быть, союзники еще на что-то надеются… – высказал осторожное предположение Молотов.

– На что им еще надеяться? Или они уже забыли, кто выиграл эту войну? Лаврентий, напомни мне об этом при нашей встрече в Потсдаме…

– Несколько особо приближенных людей уже знали, что во время первого заседания Потсдамской конференции Трумэн получил ожидаемое им сообщение о готовности американской атомной бомбы, – вспоминал Судоплатов. – В той записке было всего два ключевых слова: «The baby is born».

– Что в переводе означало «Малыш родился», – добавил Кирилл.

Днем президент Трумэн прибыл на виллу Черчилля. Было объявлено, что британский премьер пригласил его на ланч.

– Читайте! – сказал Трумэн, передавая Черчиллю поступившее для него сообщение.

– Прекрасно! – произнес Черчилль, пробежав небольшой текст глазами. – Теперь осталось завтра сообщить Сталину, что у нас нет больше необходимости в советской помощи на Дальнем Востоке. Но лучше будет, если вы скажите ему о бомбе невзначай, мимоходом, когда он будет отвлечен своими мыслями…

– Тут, коллега, я должен вам заметить нечто важное. В мемуарах Черчилля написано, что весь этот короткий разговор произвел на него неприятное впечатление. Хитрый Черчилль неожиданно почувствовал решительность и агрессивность нового президента, который в условиях возросшей силы Соединенных Штатов начал вести дела так, как будто наступил «американский век».

– Ага, последний, как я понимаю.

Судоплатов улыбнулся.

– Так Сталин встретился с Трумэном или нет? – продолжал задавать свои вопросы Кирилл.

– В полдень следующего дня. Иосиф Виссарионович был в форме генералиссимуса в белом кителе с большими золотисто-красными эполетами. Ему только что было присвоено это высшее воинское звание. В знак признания успехов и исторических побед Красной армии в Великой Отечественной войне. Трумэн подошел к нему и первым начал диалог…

– Я рад познакомиться с вами, и хотел бы установить такие же дружественные отношения, какие были у генералиссимуса Сталина с моим предшественником президентом Рузвельтом. Уверен в необходимости этого, так как считаю, что судьба мира находится в руках трех держав.

Сталин ответил в свойственной ему манере, отчего собеседник всегда оставался в некоторой растерянности от недопонимания сказанного.

– Со стороны советского правительства, – сказал он, – имеется полная готовность идти и дальше вместе с США…

– В котором часу вам было бы удобнее встретиться на пленарном заседании? – начал Трумэн.

– Молотов и Иден договорились о 17 часах сегодня. Пусть так и будет…

– Всему миру известно, что Сталин работает по ночам и встает не раньше полудня следующего дня, – продолжил президент США.

– В связи с окончанием войны изменились и мои привычки… – ответил ему Сталин.

Черчилль стоял ярдах в пяти от них и внимательно наблюдал за ходом этой важнейшей беседы, а главное, за реакцией советского руководителя.

– Вам, вероятно, уже доложили о том, что у Соединенных Штатов Америки теперь есть оружие необыкновенной разрушительной силы?

Сталин внимательно посмотрел в глаза новому президенту и сказал:

– Не беспокойтесь, что касается войны в Японии, русские обязательно выполнят свои обязательства.

И они разошлись.

Трумэну показалось, что Сталин не понял всей важности информации, о которой ему только что сообщил президент США. Его лицо продолжало сохранять благодушное выражение победителя.

После заседания, пока Трумэн ожидал свою машину, к нему подошел Черчилль.

– Ну, как сошло? – спросил он.

– Он не задал мне ни одного вопроса, – все еще находясь в некоем недопонимании реакции Сталина, ответил ему президент США.

– Думаю, что он просто не понял услышанного, – произнес Черчилль. – Тем хуже для него…

– Сталин, как мне известно, наоборот, был хорошо осведомлен о том огромном процессе научных исследований, которым в течение столь длительного времени были заняты США и Англия и на который только США, идя на героический риск, израсходовали более 400 миллионов фунтов стерлингов. Однако, как показало время, и Трумэн и Черчилль ошибались как тогда в Потсдаме, так и позже, когда писали свои мемуары.

Вернувшись с заседания, И. В. Сталин во время чаепития, в присутствии Жукова, рассказал Молотову о состоявшемся разговоре с Трумэном.

– За кого они нас принимают? Или все еще уверены, что мы щи лаптем хлебаем? – произнес Сталин.

– Цену себе набивает! – произнес Молотов, рассасывая кусочек сахара.

– Пусть набивает, – отставив подстаканник и закуривая трубку, сказал Иосиф Виссарионович. – Надо переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы. Георгий Константинович, попросите, чтобы меня соединили с Игорем Васильевичем…

Генерал и курсант стояли на террасе. Солнце уже зашло, а они все еще продолжали свой диалог.

– Сталин действительно владел самой последней информацией об американских опытах, которую уже добыли наши разведчики, – продолжал свои воспоминания Судоплатов. – Я лично перед его отъездом в Берлин на встречу глав государств передал Иосифу Виссарионовичу очередное донесение наркома Берии о ходе работ в этой области. Сталин, прочитав документ, приказал ознакомить с этими сведениями академика Курчатова. Именно по этой причине сразу же по возвращении из Берлина Сталин при Совнаркоме СССР создает Специальный комитет по использованию внутриатомной энергии урана под руководством Берии. Лаврентий Павлович, владея всей необходимой разведывательной информацией, сменив Молотова, сам стал осуществлять и общее руководство этим проектом.

– То есть академику Капице вновь предстояло работать под руководством Берии? – поинтересовался Карпицкий.

– Петр Леонидович проблемой атомной энергии напрямую не занимался и в Комитете должен был возглавить отдельные направления работ. Предполагалось, что это будут вопросы низкотемпературной технологии разделения изотопов урана. Поэтому я смело предположил, что академик был в ней этаким свадебным генералом. Однако у самого Капицы сразу же возник конфликт с Берией. Академику не нравились методы его руководства, а главное, полное отсутствие каких-либо знаний по вопросам, которыми ему предстояло руководить.

– Для этого действительно есть ученые, а есть те, кто их опекает и следит за сроками… – размышлял Кирилл.

– Это тебе понятно, а Капица пишет письмо Сталину с просьбой освободить его от работы в комитете. Ответа не последовала. Потом он напишет второе, и более аргументированное послание… В декабре 1945 года Сталин дает академику отставку, а вслед за этим, уже не без участия Берии, Капицу сразу же снимают со всех занимаемых им постов.

– Посадили?

– Нет. Но до 1953 года, то есть до ареста уже самого Лаврентия Павловича, Капица будет жить на своей даче и даже позволит себе не присутствовать на юбилейных мероприятиях вождя всех времен и народов – И. В. Сталина. Однако же вернемся к более тревожным событиям тех лет. Сталина, который привык оценивать важность и значительность исторических событий и фактов в конкретных цифрах, сообщение президента Трумэна о «новом оружии разрушительной силы» тогда особенно не впечатлило… Это случилось чуть позже и уже в Москве.

На встрече 31 мая 1945 года президента США Гарри Трумэна и премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля присутствовали также американские и английские военные и ученые.

Все внимательно слушали Оппенгеймера. В заключительной части своей небольшой речи тот сказал:

– Мы не можем предложить никакой иной технической демонстрации, которая могла бы положить конец войне. И не видим иной альтернативы, кроме как использование военного применения нашей бомбы…

– Если эта бомба все-таки взорвется, – попытался шутить Трумэн, – то у меня будет хорошая дубинка для этих русских парней…

– Считайте, что бомба – это королевский флеш у вас на руках… И не следует раздумывать о способе его розыгрыша, – произнес Черчилль и широко улыбнулся.

– Позвольте тогда мне подытожить итоги нашей краткой беседы, – произносит Трумэн, вставая.

Все присутствующие встают вслед за ним, понимая важность того, что они сейчас услышат.

– Предложение о том, что мир должен быть проинформирован об атомном оружии, имея в виду международный контроль над его использованием, неприемлемо. Дело это должно по-прежнему оставаться в строгом секрете. Взвесив все за и против, после столь зрелого размышления, мы пришли к совместному соглашению, что бомба может быть применена для начала против… Японии. Одновременно с этим, мы не можем сделать японцам какое-либо предупреждение, так как должны искать способ, который произвел бы глубокое психологическое впечатление на возможно большее число его жителей…

Ранним утром бомбардировщик В-29 взлетел с острова Тиниан и взял курс на Хиросиму.

Утром, во время завтрака, комендант научной лаборатории, расположенной в английской усадьбе Фарм-Холл, майор Риттнер дал возможность всем немецким ученым услышать по радио о бомбе, сброшенной на Японию.

Детали в утренних новостях, переданных по радио, убедили ученых в том, что бомба действительно построена, а главное – испытана на мирных жителях.

Потрясенный услышанным, Гейзенберг ушел из столовой и весь день не выходил из своей комнаты.

Генерал-лейтенант К. Н. Деревянко, назначенный представителем Главного командования советских войск на Дальнем Востоке при штабе верховного командующего союзными войсками на Тихом океане американского генерала Дугласа Макартура, несколько раз посетил разрушенную взрывом атомной бомбы Хиросиму и Нагасаки.

Генерал исходил вдоль и поперек радиоактивное пепелище, составил его детальное описание и сфотографировал увиденное. И с этими материала вылетел в Москву.

При встрече с генералом Деревянко, кроме беседы об участии генерала в церемонии подписания Акта о капитуляции Японии на борту американского крейсера «Миссури», Сталин поинтересовался и последствиями взрывов атомных бомб.

Генерал передал ему альбом своих фотографий, на которых были запечатлены разрушения. И Иосиф Виссарионович стал не спеша перелистывать его страницы.

– Замечу, что в декабре 1945 года генерала Деревянко вновь отправят в Токио, – добавил Судоплатов. – Из Японии генерал вернется уже тяжело больным и вскоре умрет от рака, который развился вследствие получения им крупной дозы радиации при посещении Хиросимы и Нагасаки. О такой трагической возможности как-то никто тогда не догадывался…

Лаврентий Павлович показывал Иосифу Виссарионовичу полученную им американскую кинохронику.

Увидев последствия взрыва атомной бомбы, разрушенные японские города, Сталин более получаса просидел в полной тишине. Он был потрясен увиденным до такой степени, что его руки заметно дрожали, когда он раскуривал свою трубку.

Не выдержав неопределенности, в зрительный зал вошел Берия… У него в руках была служебная записка по результатам взрыва в Хиросиме.

– Это аналитическая записка о результатах взрыва в Хиросиме… – начал он.

– Не надо, – остановил его Сталин. – Я уже видел все своими глазами. Лаврентий, срочно вызывайте Курчатова. И всех, кто занят в проекте…

Берия, мгновенно вспотев, лезет во внутренний карман за резервным списком…

– И не доставай свой список, – снова раздался голос Сталина. – Пора понять, что коней на переправе не меняют. Нам нужно поговорить с учеными, спросить их, какая им еще нужна помощь в том, что касается работы по созданию ядерного оружия в нашей стране…

– Завтра же, товарищ Сталин, завтра мы организуем такую встречу…

– Хорошо! И вот еще что. Я хочу, чтобы ты понял одну очень важную вещь. Нам не нужна эта бомба. Понимаешь? Не нужна! Она никому не нужна… Но она у нас должна быть! И надо, чтобы они там знали, что она у нас есть. И она у нас будет! А теперь о том, что касается известного нам атомного немецкого центра в Аргентине. Если с американцами мы и сумеем договориться о каком-то паритете, то с немцами этого не получится. Они будут мстить за свое поражение. И эта месть будет заключаться в том, чтобы спровоцировать начало атомной войны между нами и Америкой. Подумай со своими людьми, что мы можем предпринять и как можно быстрее, чтобы в корне пресечь саму попытку возрождения фашизма, где бы то ни было…

На следующий день генерал Судоплатов был вызван к Берии. В тот день Лаврентий Павлович был великодушен, так как в связи с заменой званий госбезопасности на воинские ему было присвоено звания Маршала Советского Союза.

– Разрешите войти, товарищ Маршал Советского Союза? – произнес Судоплатов с порога.

Берия улыбнулся:

– Проходи, Павел Анатольевич! Присаживайся, разговор у нас будет долгий.

Генерал Судоплатов прошел к столу и присел на уже отодвинутый стул.

– Вы уже знаете о том, что американцы провели первое испытание своего атомного оружия, – начал Берия. – Знаете и о том, что мы отстаем от них как минимум на два года… Павел Анатольевич, вы мне недавно докладывали о Рюрике, о той группе немецких ученых, которые, по вашему мнению, обязательно продолжат работу по созданию немецкой атомной бомбы.

– Мы над этим работаем, товарищ Маршал Советского Союза. Позвольте доложить.

– Докладывайте…

– Помните, я сообщал вам переданные майором Карповым данные о планировании тайной операции эсэсовцев под кодовым названием «Огненная земля». Наши аналитики пришли к мысли, что разговор, возможно, шел об острове, расположенном в южной оконечности Южной Америке на границе между Атлантическим и Тихим океанами.

Берия встал из-за стола и подошел к карте.

– Вы имеете в виду остров «Огненная земля»?

– Так точно, товарищ маршал. Это один из самых безлюдных островов в мире, отделенный от материка Магеллановым проливом. И удобное место для возможного тайного расположения немецкого ядерного центра. А главное, что часть этого острова входит в состав Аргентины.

– Значит, все-таки Аргентина… Я помню, что в июне 1943 года аргентинской буржуазией в сговоре с военными был совершен военный переворот. Думаю, что не ошибусь, если выскажу предположение, что активную роль в нем сыграли советники немецкого посольства…

– Все ниточки ведут к ним, – продолжал Судоплатов. – В частности, в связи с частым упоминанием в немецком эфире слов Арктика и Антарктида. И еще, на территории этого острова есть провинция Антарктида и фьорды, уходящие в глубину острова на десятки километров. Вот вам и место для базы подводных лодок Дёница. К тому же из топливно-энергетических ресурсов там имеются нефть и природный газ, а главное… месторождения урана.

– Вроде бы все сходится. Какие будут предложения?

– Диверсионная группа! – высказал свое мнение Судоплатов.

– Согласен. Да и Рюрика пора бы кое о чем порасспросить…

– Товарищ генерал, а каким был Берия? В кино что ни фильм все этакий чертик с рожками…

– Нет бы сначала напоить генерала чаем…

– Извините. – И уже через пару минут Кирилл поставил перед Судоплатовым поднос с заварным чайником и сладостями. – Приятного аппетита…

– Сначала, смерд, испей сам… – сказал генерал.

– Не беспокойтесь, Павел Анатольевич, вы мне нужны живым…

– Тогда слушай и запоминай, – начал генерал улыбаясь. – Берия был, как это сейчас говорят… трудоголиком. Я, например, узнал, что Лаврентий Павлович как заместитель председателя ГКО (Государственный Комитет Обороны) в годы войны отвечал не только за деятельность спецслужб, но и за производство вооружения и боеприпасов, за работу топливно-энергетического комплекса. Его, например, интересовали вопросы добычи и переработки нефти. У него в кабинете даже стояли макеты нефтеперерабатывающих заводов. К тому же еще молодые Ванников, Устинов и Байбаков, которым не было и сорока лет, по его инициативе были выдвинуты на высокие посты наркомов производства боеприпасов, вооружения и нефтяной промышленности.

– А как же факты его грубости, произвола?

– Он мог иногда быть грубоват в общении с подчиненным, но при этом очень внимательным и учтивым с простыми людьми, часто защищал нужных для дела специалистов от интриг НКВД или же партийных инстанций, если видел, что они умеют и хотят работать. В нем была уникальная способность сначала парализовать, внушить людям чувство страха, но и дать оттаять, а затем воодушевить на работу. Скажу тебе больше, если руководители предприятий знали, что их завод лично курирует Берия, то они были спокойны и почти всегда успешно выполняли народнохозяйственные задачи.

– Я так понимаю, что в этом Берия был в чем-то схож со Сталиным, – заметил Кирилл.

– Вы правы, коллега. Требовательность и одновременно создание атмосферы уверенности у руководителя, что в случае ударной работы его обязательно поддержат.

– А как же истории с женщинами, которых постоянно увозили куда-то его люди?

– Это надо спрашивать с тех, кто увозил… Я знаю, что Лаврентий Павлович почти круглосуточно жил и даже спал в своем кабинете, чему часто был свидетелем. И потом… шла война, голова работала на полную мощность, каждое утро на встрече с хозяином необходимость полного владения ситуацией в стране. Какие тут могли быть женщины? А вот когда кто-то понял, что Берия впал в немилость, вот тогда в ход и пошли кем-то срежиссированные инсценировки. Что-что, а это у нас делать умели…

– У меня, Павел Анатольевич, голова уже кругом пошла от полученной информации. Как вы-то умудряетесь все это помнить?

– Есть знания, с помощью которых мы можем спасти человечество, а задача чекиста заключается в том, чтобы научиться отсекать все лишнее и наносное.

Однако вернемся к событиям весны 1945 года, именно тогда впервые за все время войны людям Курчатова разрешили уйти в отпуска, увидеть и какое-то время побыть среди родных и близких, предупредив о неразглашении того, чем они занимаются.

Всем, кроме самого Курчатова. Нагрузка в его работе постоянно возрастала, начатое им дело принимало грандиозные масштабы, вбирало в свою орбиту все новых людей и целые промышленные предприятий, получавшие самые разнообразные заказы государственного значения.

Через год, тихо и, как говориться, по-семейному, произошло событие особой важности: был наконец-то собран уран-графитовый реактор и осуществлена цепная реакция. Началось строительство промышленного реактора, но полной уверенности в том, что он будет работать, ни у кого еще не было… Для этого понадобилось еще целых два года. Два года физического и умственного труда ученых-физиков и… работы наших разведчиков за границей. Хотя и дома проблем было достаточно подчас от простой некомпетентности…

Однажды ночью в заводскую лабораторию, где находился академик Александров, пришло высокое начальство: нарком химической промышленности Первухин, с ним несколько генералов и, поднятый с постели, директор завода.

– Чем вы здесь занимаетесь? – спросил нарком Александрова.

– Получаем плутоний, – спокойно ответил ученый.

– Вы уверены, что это именно плутоний? – спросил один из генералов.

– Естественно, я знаю технологию его получения и уверен за результат своей работы…

– Как это можно проверить? – спросил второй генерал.

Когда ученый поднес кусочек металла к альфа-счетчику, он сразу затрещал.

– Вы могли его заранее помазать плутонием сверху, – начал высказывать свое предположение уже третий генерал.

Ученый лишь вздохнул, а затем протянул ему кусок.

– Мне что, больше делать тут нечего, а впрочем, потрогайте, он же горячий…

– Нагреть можно все что угодно, а не только эту железку… – бросил кто-то из-за спин генералов.

– Хорошо, тогда любой из вас можете остаться здесь хоть до самого утра, чтобы проверить, остынет ли эта железка к утру или нет, а я, извините, пойду спать…

– Известно, – продолжал Судоплатов, – что такого рода «проверки» были частыми. Всегда появлялись люди, которые считали, что «атомный царь» Курчатов явно ошибается в своих расчетах, что он не признает никаких авторитетов, и, взволнованные этим, они писали письма во все инстанции.

– Доставалось и вам, вероятно? – поинтересовался Кирилл.

– У нас все было значительно сложнее. Скажу вам, коллега, предельно честно: абвер и гестапо за первые три года войны нанесли нам и разведорганам Наркомата обороны огромный и непоправимый урон. Помимо гибели почти всех ценных агентов в Западной Европе, мы потеряли руководителей наших резидентур в Киеве, Одессе, Херсоне, Николаеве и в Смоленске. В 1942 году в Афганистане погиб наш агент Фридгуд, который занимался там нейтрализацией немецких агентов. Решив не бросать раненого радиста, был арестован в Николаеве и расстрелян Виктор Лягин. Иван Кудря, подготовкой которого занималась моя жена, проник в агентурную сеть абвера и успел передать в Москву архиценную информацию, вскоре был предан кем-то из предателей-подпольщиков Киева. Володя Молодцов был схвачен румынами. Им всем, включая и Николая Кузнецова, потом посмертно были присвоены звания Героев Советского Союза. И до своего собственного ареста я заботился о том, чтобы их семьи регулярно получали помощь по линии органов госбезопасности. А о партизанах-героях я тебе уже рассказывал. Хорошо помню большой прием в Георгиевском зале Кремля, где я удостоился сидеть за одном столом с генералами Штеменко, Фитиным, Ильичевым, Кузнецовым и генералом Исаковым, потерявший ногу во время ночной бомбежки на Кавказе.

Сталин произнес тогда проникновенный тост, который растрогал всех нас до глубины души. Мы снова чувствовали себя его детьми и наследниками… Эти слова ты найдешь в моем дневнике… А теперь, мой юный коллега, позволь мне немного отдохнуть от нахлынувших воспоминаний. Дневник на столе и если есть желание, то погружайся в него далее сам, а я к себе… Даст бог утром увидимся.

И Судоплатов прошел в свою спальню.

Курсант тут же нашел эти слова вождя, сказанные им уже после нашей Победы 24 мая 1945 года.

«Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа. Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики „ура“.)

Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение.

У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой.

Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом.

Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!

За здоровье русского народа! (Бурные, долго несмолкающие аплодисменты.) И прежде всего русского народа. (Бурные, продолжительные аплодисменты, крики „ура“.)

А мы были простыми работниками войны, которым после общей Победы предстояло выиграть уже свой, продолжающийся бой и получить свою победу, именно для этого наши люди оказались в Штатах в самом сердце „Манхэттенского проекта“, а вторая группа диверсантов искала подступы к аналогичному центру немцев на острове „Огненная земля“».

Кирилл прервал чтение, а затем лишь на миг представил себе масштаб этого праздника Победы и, скорее всего, правильно понял слова вождя народов, когда тот, говоря, что без русского народа, без его воли и братской любви, героизма и стойкости уже оставленные нашими войсками Прибалтика и Украина, Белоруссия и народы юга на многие-многие года и даже десятилетия могли бы и далее оставаться оккупированными немцами, как это уже было в нашей истории начиная с XIII века, когда эти земли были и под немецкими крестоносцами, и под поляками, под монголами и под литовцами, под шведами и под французами, и снова под поляками и немцами…

И курсант снова погрузился в страницы дневника.

Судоплатов застал Кирилла утром следующего дня в гостиной, где он, очевидно, и заснул. На столике рядом лежал его дневник и стояла пустая бутылка виски.

Генерал посмотрел место, отмеченное закладкой, а потом прошел на кухню, чтобы уложить привезенные им продукты в холодильник и что-то приготовить курсанту на завтрак.

Кирилл проснулся где-то через час. Умылся и мысленно поблагодарил Судоплатова за приготовленный для него завтра, налил большой бокал кофе и снова погрузился в чтение оставленого на столе дневника.

«Продолжая собирать материал для своего дневника, я просмотрел послевоенную кинохронику: увидел остовы того, что осталось от разрушенных городов и сожженных деревень… и в очередной раз удивился тому, как при общей разрухе мы смогли вообще что-то начать делать.

В течение следующего года в Средней Азии закончилось строительство крупного уранодобывающего предприятия на базе месторождений Киргизии, Таджикистана и Узбекистана.

В поселке Сарово Мордовской АССР конструкторское бюро уже вело работы по созданию первой советской атомной бомбы.

На заседании Специального комитета при Совете Министров СССР был решен вопрос о месте строительства мощного циклотрона, а также о проектировании и сооружении резонансного ускорителя электронов.

В декабре запущен первый исследовательский уран-графитовый реактор и осуществлена самоподдерживающаяся цепная реакция…

Но ведь оставались еще и мощнейшие заводы на Урале. Когда только начинали их строить, скептики часто задавались вопросом: почему так далеко от центра страны. Лишь теперь мне, например, это стало понятно. Сталин уводил их как можно дальше в глушь, чтобы в случае войны ни один немецкий самолет не смог долететь и причинить им вреда. Я вспомнил то, что еще совсем молодые будущие наркомы Ванников, Устинов и Байбаков выезжали за границу как простые клерки и секретари самых разных правительственных групп, а уже в Англии, США, Германии, Франции и Италии с помощью наших разведчиков скупали или выкрадывали чертежи их гигантских заводов, мостов, морских судов и всего того, в чем еще так нуждалась наша страна.

Казалось бы, расти и развиваться, если бы не одно но…

То, что чуть позже назовут холодной войной. И в первую очередь это было тесно увязано с поддержкой Западом вооруженных националистических выступлений в странах Прибалтики и Западной Украины. И пока мои люди добирались до Аргентины, я какое-то время невольно участвовал в водовороте событий на Западной Украине.

И вот как-то осенью 1949 года меня вызвали вместе с новым министром МГБ Абакумовым в Центральный комитет партии на Старой площади.

Первое, что неприятно удивило, было присутствие там Хрущева, уже ставшего первым секретарем компартии Украины.

– Товарищи Абакумов и Судоплатов, прежде чем мы обсудим предложения товарищей Кагановича и Хрущева, – начал секретарь ЦК Кузнецов, – хочу вам кое-что напомнить. Наши заверения Рузвельту накануне Ялты в том, что советские граждане пользуются свободой вероисповедания, как вы понимаете, вовсе не означали конца противоборства с украинскими католиками, а тем более с униатами. Наш агент в Риме информировал о том, что Ватикан намерен занять твердую позицию по отношению к Москве из-за преследований украинской униатской церкви.

– Извините, товарищ секретарь ЦК, но если под словом „преследовать“ имеется в виду гибель в боевых столкновениях командиров боевых подразделений, которыми являлись сыновья униатских священников и где капелланами служат архиепископы… Пусть тогда Ватикан хотя бы скажет, чтобы они крестики на своих головных уборах делали более крупными.

– Товарищ Судоплатов, давайте все же по существу, – возразил секретарь ЦК Кузнецов. – Довожу до вашего сведения, что Центральный комитет согласился с предложением товарищей Кагановича и Хрущева тайно ликвидировать руководителя украинских националистов Шумского, который, по сведениям МГБ Украины, установил контакты с эмигрантскими кругами на Западе с целью войти в состав временного правительства – Украинскую Головную Вызвольную Раду. Известно, что еще в начале 30-х годов он позволял себе оспаривать мнение товарища Сталина при обсуждении вопроса о составе украинского правительства, после чего, если вы не в курсе, его имя подвергалось анафеме на всех партийных собраниях и съездах республики. А из тюрьмы его выпустили лишь по причине того, что он частично парализован…

– То есть, вы хотите, чтобы он умер в городской больнице, а не в тюремной? Я правильно вас понимаю? – снова задал вопрос Судоплатов.

– Вы все всегда правильно понимаете, генерал Судоплатов, – отвечал ему уже Абакумов. – А так как вы у нас являетесь специалистом по украинским делам, вам и поручается это важное дело.

– Хорошо, но есть еще кое-что не менее важное, – начал Кузнецов. – Бандера снова прибег к террору, ставшим практически повседневным. Мы уже потеряли контроль почти над всей сельской местностью Украины…

– Мне доложить сегодня об этом факте товарищу Сталину? – спросил Абакумов у Кузнецова и Хрущева.

Те промолчали.

– Тогда эти вопросы предоставим решать генералу Судоплатову. Я, со своей стороны, переведу вашего Шумского в Саратовскую больницу, а когда через неделю прибудет спецгруппа во главе с начальником токсикологической лаборатории МГБ Майрановским, мы закроем это дело. И второе. Прошу не мешайте работе группе генерала Судоплатова. Попросит помощи – помогайте! Можно считать, что мы обо всем договорились?

Кузнецов согласно кивнул головой, а Хрущев сделал вид, что он что-то ищет в своих карманах.

Выйдя из кабинета Кузнецова, Судоплатов посчитал возможным обратиться к Абакумову:

– Объясните мне, для чего нужно травить парализованного и находящегося в коме человека?

– Хрущев уже доложил „хозяину“, что Шумский купил себе билет и намерен не сегодня, так завтра вернуться на Украину, чтобы возглавить украинское правительство и поднять вооруженное националистическое движение.

– Бред…

– Это уже не важно. Раз есть приказ, то его нужно выполнить, а раз ты сам к лаборатории Майрановского никакого отношения не имеешь, то в Саратове справятся без тебя. У тебя есть еще что-то срочное до отъезда во Львов? – спросил Абакумов, посмотрев на часы.

– Да! У Эйтингона для меня важная корреспонденция и вопросы, которые требуют срочного согласования.

– Полетишь в Америку?

– Нет, лучше встречаться где-то на стороне…

– Хорошо, но через неделю ты и твои люди должны быть во Львове…

– Есть через неделю быть во Львове…»

Кирилл продолжал с увлечением перечитывать страницы дневника Судоплатова, когда из кабинета вышел сам генерал.

– Доброе утро, коллега! На чем изволили остановиться?

– На том, как в Саратове должны были ликвидировать Шумского…

– Понятно… Для этого туда приезжал Майроновский со своим ассистентом. Одна из сотрудниц Саратовского НКГБ в медицинском халате вошла в его палату и сделала укол. Яд свое дело сделал, и официально считалось, что Шумский умер от сердечной недостаточности.

– Выходит, что снова сердечная недостаточность?

– Все верно, коллега, очередная сердечная недостаточность. Вот тогда-то я и узнал впервые о существовании в НКВД секретной лаборатории «Х». На совести которой, как я уже понял, были смерти и тех, с кем я работал лично. Я имею в виду Менжинского и Слуцкого… И это не считая всех прочих, когда, например, в 20-е годы по приказу Хрущева была отравлена вода десятков колодцев по всей Украине, если возникало лишь подозрение, что где-то рядом стояли банды националистов. Таким способом выполнялись приказы Никиты Сергеевича об уничтожении бандеровцев и симпатизирующих им слоев населения.

– А как же женщины, дети… Или революция все спишет?

– Это была элементарная борьба за власть на Украине.

– А голодомор?

– Шел разговор лишь об излишках. Посевное зерно трогать не было смысла, иначе весной сеять было бы нечего… А вот если представить, что сеять уже некому, то почему бы тогда не взять все, что было в закромах?

– И таким образом перевыполнить план по сбору зерна, вновь вытравливая свой же народ, и выгодно выставить себя лично?

– Верно мыслите, коллега.

– Это как же надо было ненавидеть людей?

– Что не сделаешь, стремясь к власти…

– Понятно, – продолжал Кирилл, – а придя к власти, чего только не сделаешь, чтобы любыми способами ее удержать… Так?

– Давайте лучше по порядку, у нас будет еще возможность поговорить о Хрущеве. А пока о моей предстоящей встрече с Наумом Эйтингоном в Мексике. Раз он не стал доверять дипломатической почте и вызывал меня лично для встречи, думаю, что у него имелись для этого серьезные основания. От него я узнал, что уже в конце осени 1948 года нашим ребятам удалось осесть в административном центре провинции Огненная Земля – городе Ушуая.

Капитаны Пименов и Иванов, хорошо владевшие испанским, английским и немецким языками, устроились работать в сфере обслуживания этого небольшого городка. Где, как не в ресторанах и парикмахерских, люди обсуждают все городские новости. Согласно их легенде, оба были немцами, служили в вермахте, имели боевые награды и ранения. Потеряв в Германии родных и любимых, однополчане, лишившись собственного дела и имущества, подались в поисках счастья в Южную Америку.

– А майор Карпов? – поинтересовался Кирилл.

– Уже подполковник Карпов превратился в чилийского контрабандиста. Этим он имел возможность свободного передвижения по всему острову и, при необходимости общения с товарищами по оружию, появляться в городе за столиком у Дениса или в такси у Анатолия.

Судоплатов подошел к кафе, когда все столики были уже заняты. Лишь за одним оставалось свободное место.

– Позволите? – спросил он импозантного мужчину, одиноко сидевшего за двухместным столиком.

Эйтингон, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой, покачал в знак согласия головой, и Судоплатов присел за свободное кресло. Тут же подошел официант, и Эйтингон что-то прошептал ему на ухо.

И когда принесли вино и наши герои сделали по глотку, тогда и состоялся довольно короткий и важный разговор.

– Каждый воскресный вечер в сопровождении охраны в штатском в ресторане у костела одного знакомого вам городка появляется пожилой седовласый человек. Нам удалось его сфотографировать. – При этих словах Эйтингон передает Судоплатову микропленку и продолжает: – По тому, как он себя ведет, что заказывает и какую музыку слушает, можно предположить, что это наш объект. К тому же он всегда приходит туда с охраной. И все же…

– Думаешь, двойник?

– Думаю, что нужно проверить все до конца.

– Пусть твои ребята будут осторожны, один даже случайно брошенный в его сторону взгляд может спугнуть охрану, и тогда Рюрик, если это он, окажется вне досягаемости для нас. А если это не он, то они, может быть, будут арестованы. Теперь, что нужно от нас?

– Желательно найти фотографию реального Рюрика с женою и сыном. Узнать, что с женой и где сейчас сын? Далее, для Карпова. Он ищет в горах плотину, но ему ему нужны будут данные об уязвимых местах, которые могут быть на такого типа гидроэлектростанциях, чтобы начать готовить свою операцию по ее взрыву.

– Я тебя услышал, встречаемся здесь ровно через месяц…

И допив вино, а затем мирно беседуя и покормив голубей, эти два уже пожилых мужчины разошлись в разные стороны.

Уже в Москве, прежде чем улететь во Львов, генерал Судоплатов приказал своим людям найти и пригласить к нему для беседы опытного специалиста по монтажу гидроэлектростанций. И вскоре такая встреча состоялась.

– Алексей Николаевич, нам нужно знать, – начал Судоплатов, обращаясь к пожилому инженеру-строителю, – как можно уничтожить построенную в горах гидроэлектростанцию?

– Мне еще не приходилось думать о том, что нужно что-то разрушить…

– Это тот случай, когда нужно именно разрушить и так, чтобы до основания, – уточнил генерал НГБ.

Инженер на какое-то мгновение погрузился в размышления. А затем начал размышлять вслух:

– Давайте тогда подумаем о точках соприкосновения… Железобетон вам в любом случае не взорвать… Пройти в цех турбинный, чтобы разрушить пару секций, будет, очевидно, недостаточно. А вот если попытаться найти точки соприкосновения с грунтом… Хорошо, чтобы он был легким… Тогда небольшого взрыва у основания будет достаточно, чтобы уже сила воды довершила начатое…

– Станция в горах… – напомнил ученому уже Киселев.

– Горный вариант. Тоже возможно… Но тогда зарядные устройства нужно устанавливать с двух сторон в местах сцепки бетонного основания с грунтом. Тогда после взрывов, плотина под напором воды сама ляжет…

– Вы нашли то, о чем вас просил Эйтингон?

– Да. Сложнее было с фотографией для Рюрика. Такой снимок случайно нашли на их бывшей даче. Новые хозяева собрали все, что висело на стенках, и в коробках отнесли на чердак. Оставалось найти человека, которому можно было доверить доставить эти материалы в Аргентину.

Перед сном Павел прочитал детям новую сказку и когда сынишки уснули, то пришел в кухню, неся Эмме небольшой пакет.

– Родная, ты должна мне помочь. Нужно будет послезавтра вылететь в Вашингтон как сотруднице МИДа, сопровождающей дипломатическую почту. Все документы и паспорт на тебя уже оформлены. А вот этот пакет и особый груз предназначены Эйтингону. Передашь ему из рук в руки. Детей утром отвезешь на дачу. Туда же привезут охранника, повара и воспитательницу. Обратный билет в Москву на твое имя уже заказан. Из аэропорта тебя привезут сразу на дачу.

– А ты?

Судоплатов еще даже не усел ей ответить, как раздался телефонный звонок. Звонил сам Абакумов.

– В десять будьте готовы для выполнения срочного задания. За вами заедут. Вылет самолетом.

Эмма уже все поняла и сама принесла уже давно приготовленный для таких командировок «тревожный» чемодан, поставила его у порога и усадила мужа на него; есть, как говорят старики, такая примета – присесть перед дорогой. И лишь потом спросила:

– Что-то случилось?

– Во Львове, в своей квартире, гуцульским топориком зарублен украинский писатель Ярослав Галан, который яростно разоблачал связи украинских иерархов униатской церкви с гитлеровцами и Ватиканом.

– У них, на Украине, что, своих следователей уже не осталось?

– Там снова видели Бандеру и Шухевича.

Затем Судоплатов встал, обнял Эмму и вышел на лестничную клетку.

У подъезда его уже ждала машина.

Этим же утром в Москве о событиях в Аргентине Берия докладывал Сталину.

– Товарищ Берия, если можно, чуть подробнее расскажите мне о ходе проведения операции «Огненная Земля», – попросил Сталин.

– Сейчас перед подполковником Карповым стоит самая важная часть задания – найти немецкий центр и продумать возможные пути его уничтожения. Судоплатов в беседе со специалистами-горняками выяснил уязвимые точки для такого рода плотин в горах, и мы завтра высылаем эти материалы вместе со взрывчаткой Эйтингону.

Двое других разведчиков должны выявить реального Рюрика. Если удасться, то попытаться его перевербовать и добыть через него необходимые документы по атомному реактору. Для этого мы везем ему фотографию его жены и сына, который работает в нашем атомном центре…

– Где ты сказал работает сын Рюрика?

– У Курчатова, товарищ Сталин. Это тот самый юноша Флеров, который написал вам письмо в самом начале войны…

– А не поторопились ли мы объявить его отца врагом народа. Лично перепроверь все детали, связанные с исчезновением этой семьи в Париже. И последнее, что у Эйтингона?

– Ему, как еврею и, по счастью, родом из банковского клана, предстоит определить те банковские структуры, через которые нацисты негласно занимаются финансированием строительства немецкого атомного центра и всех вспомогательных сооружений в Аргентине. И постараться с помощью своих американских друзей перекрыть эти каналы, лишив немцев, таким образом, самой возможности официального финансирования этого проекта, а нам это даст возможность узнать точные координаты банка, который их финансирует.

– Идея этой, мягко говоря, нереальной авантюры мне понятна. Она стоит того. Начинайте… И вот еще что… – Тут Сталин встал и стал ходить по кабинете. – Операция «Огненная Земля», проведение которой мы поручили генералу Судоплатову, – это наш единственный шанс не довести до начала атомной бомбардировки Соединенными Штатами Америки наших городов. Именно с этой целью мы просто обязаны столкнуть лбами немецкого адмирала Дёница с его подводными лодками и ополоумевших генералов Рузвельта.

– Понятно, товарищ Сталин.

– Теперь, как только Судоплатов вернется из Львова, сделай так, чтобы он все время был с нами рядом. Мы должны с тобой знать про каждый шаг его операции как в Аргентине, так и в Вашингтоне. От этого зависит, сохранится ли мир на земле.

– Может быть, усилить его группу?

– Лаврентий, ты же хорошо знаешь русскую пословицу: то, что знают двое, – знает и свинья. На сегодняшний день об операции «Огненная земля» в Москве знают лишь три человека: я, ты и сам Судоплатов. А поэтому прошу тебя: что бы со мною ни случилось и пока ты сам жив будешь, помогай Судоплатову всем, чем сможешь, а главное, не предавай его…

Возвращение генерала домой заставило пробудиться и Кирилла.

– Павел Анатольевич! Вы извините меня за открытую вчера бутылку… Я тогда, как прочитал про Городомлю… Думал, что крыша поедет… – начал Кирилл, поднимаясь с тахты.

– Я в курсе. Есть такие знания, коллега, которые не должны покидать территории своих стран. Это общеизвестная мировая практика. Но я лично такое осуждаю. По крайней мере, в отношении женщин и детей.

– И потом, я сегодня даже представить себе не могу, что операцию «Огненная Земля» должны были осуществить три, пусть и хороших, агента. Такое, конечно, только в кино возможно, – резюмировал Кирилл, подвигая к генералу сваренные им с утра сосиски с картофельным пюре.

– Мне это многовато. Давай поделимся. А теперь жуй и слушай… Диверсионная группа в Ушуая выбрала местом своих встреч музей старой тюрьмы. Они давали смотрителю несколько монет и просили разрешения испить бутылочку красного вина в одной из камер…

Молодой смотритель понимающе улыбнулся и вручил им ключи.

– Раскалывайся, майор, – с нетерпением произнес Денис, обращаясь к Анатолию. – Что на южном направлении?

– Ехал, пока не уперся на армейский вооруженный пост.

– Уже интересно? И что там, в лесах, можно охранять? – спросил его Денис.

– Уже проверил. Официально там расположен институт флоры и фауны, – добавил Иванов.

– Наличие такого института может быть отличным прикрытием для научной лаборатории Рюрика. Выходит, что половину дела мы сделали. Теперь Карпову нужно искать завод и место нахождения самого атомного центра, которые могут быть там, где есть гидроэлектростанция.

– Это должна быть плотина, а рядом с ней и то, что ищет Карпов. А вот он и сам… легок на помине.

Когда к разведчикам подсел Карпов, они, чтобы не вызывать подозрения у смотрителя, попросили его откупорить вторую бутылку португальского красного вина. Причем тост провозгласили вполголоса, а выпили за нашу Победу!

– Глядя на подполковника, могу предположить, что и он не с пустыми руками пришел, – произнес Пименов.

– Все верно… – начал Карпов. – Есть что-то из Москвы?

– Да, для тебя взрывчатка и схемы минирования плотины, а Денису фотография Рюрика, точнее, Флерова с женой и сыном. Но сначала расскажи, что удалось обнаружить.

– Тогда слушайте…

Стоило Борису Карпову преодолеть очередной подъем и выйти на широкое горное пастбище горы Чиригуана, как гонимая сторожевыми собаками матерая пума с ягненком в зубах выскочила прямо на него.

Их взгляды встретились.

Пума, оставив жертву на земле, стала готовиться к прыжку на человека, стаявшего у нее на пути.

В тот момент, когда она сделала, казалось бы, смертельный прыжок, русский диверсант точным броском всадил ей в глотку свой клинок.

Подоспевший пастух был рад тому, что нашел своего ягненка живым. И с удивлением стал рассматривать незнакомца, сумевшего свалить столь крупного зверя броском боевого ножа. Тем более что пастухи и сами были знамениты тем, что издревле отлично владели этим видом оружия…

Вечером они вместе пили местную водку…

Ранним утром следующего дня пастух повел русского в горы Антарктического полуострова, тянущегося с прилегающими островами от вод Атлантического океана до Южного полюса.

Туман был такой, что тропка в скалах, по которой они шли, была еле различима, но пастух шел уверенно, и Борис, несмотря на всю свою армейскую сноровку, еле поспевал за ним.

Но вот и небольшое плато, на котором они остановились…

Солнце медленно поднималось, освещая ущелье…

И когда туман стал спадать… Карпов вдруг увидел построенный немцами атомный центр, который был ловко выложен неизвестным талантливым архитектором в горной нише.

Такое оригинальное расположение атомного центра, собранного в каменной чаше, можно было увидеть лишь сверху… Разведчик даже предположил, что большую часть строительного материала немцы просто сбрасывали на парашютах.

Майор внимательно смотрел на атомный центр, а пастух уже сидел на земле и раскуривал трубку.

Но вот первый луч солнца коснулся строений, и все словно бы заиграло на солнце. Глаза слепило, а главное, что перестал быть виден сам атомный центр. Крыши зданий, очевидно, имели специальное покрытия, отражающее солнечный свет, и у него создавалось полное впечатление, что вся каменная чаша покрыта водной гладью горного ледникового озера. Одно лишь пока оставалось загадкой, каким образом подпитывался этот энергетический монстр?

В размышлениях об увиденном, Борис на какое-то время забыл про своего проводника. А тот уже звал его, увлекал за собой еще выше в горы. Туда, где, возможно, могла быть плотина и гидроэлектростанция…

Вечером, как всегда в сопровождении охраны, в ресторан приехал Рюрик. Он почти ничего не заказал, пил кофе и слушал живую музыку.

Денис уже знал, что сделанный им фотоснимок незнакомого гостя подтверждал, что интересующий всех объект имеет сходства с Флеровым-старшим. Теперь Пименову предстояло дать возможность ему увидеть свою фотографию с женой и сыном.

И при расчете с Рюриком Денис, как бы нечаянно, обронил фотоснимок на пол. И пока собирал со стола использованную посуду, давал возможность гостю разглядеть то, что на нем было изображено.

– Гарсон, – прозвучал за его спиной голос человека, которого разведчик принимал за Рюрика. – Вы обронили фотографию.

– Благодарю, сэр, но это не моя фотография, – ответил ему Денис, поднимая снимок. – Вчера кто-то из гостей нечаянно уронил его на пол. Надеюсь, что этот снимок ему дорог и он вернется за ним…

И Пименов оставил фотографию на рабочем столике.

Когда двойник со своей охраной вышли из ресторана, а официант отошел на раздачу, кто-то еще позволил себе остановиться и внимательно посмотреть на оставленную на рабочем столе фотографию.

Этот диалог не прошел не замеченным для людей из охраны Рюрика, и уже на следующий день Денис почувствовал за собой слежку. Ищейки были явно опытными: они уже побывали в комнате, которую он снимал, и теперь уже почти весь день шли за ним буквально по пятам, не выпуская его из поля зрения.

А в это время Анатолий Иванов вместе с Борисом Карповым занимались переправкой в горы взрывчатки.

Покружив по городу и уйдя от слежки, Денис вернулся в ресторан и вышел в зал, чтобы приступить к обслуживанию гостей.

– Хольт! – окликнул его администратор зала, увидев своего работника, потом, приглядевшись, добавил: – С тобой все в порядке?

– Да, господин Чавес, а что?

– У тебя все туфли в пыли.

– Извините… Этого больше не повторится…

– Почисть обувь, а затем поднимись в 34-й номер, клиент хочет, чтобы именно ты принял его заказ…

В номере находился седовласый человек, чем-то похожий на того, кого Денису предстояло еще найти, с кем необходимо было выйти на контакт и кого ему предстояло убить…

Но всего лишь похож… К тому же один и без охраны.

Правда, в этот момент в ванной зашумела вода, и Денис немного напрягся.

– Не волнуйтесь, это проститутка, которую я себе заказал на ночь. Когда вы принесете мой заказ, она будет уже крепко спать.

– А почему вы считаете, что я должен волноваться? – спросил он незнакомца.

– Я так понимаю, – продолжил он уже на русском языке, – что вы прибыли по мою душу… Покажите мне фотографию, которую вы вчера обронили в зале.

Денис машинально полез во внутренний карман, достал и, еще сам не понимая, кто же именно перед ним, передал незнакомцу фото Флерова-младшего с семьей.

– Слава богу! – произнес он, очевидно, узнавая тех, кто был изображен на снимке, и добавил: – Если бы вы знали, сколько лет я вас ждал… Однако же, чтобы ни у кого не возникало подозрений, примите сначала у меня заказ на две персоны, а когда вы вернетесь, мы обо всем обстоятельно поговорим… Записывайте заказ…

Через полчаса Денису с заказом, сделанным ему незнакомцем, предстояло подняться в его номер. А если там засада? Если он просто элементарно подставился с этой фотографией ищейкам Третьего рейха… Как назло, боевого товарища не было в городе, а значит, и помощи, и совета ему ждать было неоткуда.

Пименов, держа в одной руке вальтер, прикрытый салфеткой, а в другой поднос с заказом, вновь постучался в знакомый номер. Если его там уже ждут эсэсовцы, то он постарается хотя бы успеть застрелить Рюрика.

Незнакомец был в номере один, не считая молодой девушки, которая крепко спала на его кровати.

– Проходите и присаживайтесь к столу, – произнес мужчина. – Для начала расскажите хотя бы немного, что с моим сыном? Где он?

– Ваш сын, физик Флеров, занимается разработкой атомной бомбы, работает вместе с Курчатовым… – начал Денис.

– С Игорем Валентиновичем? Это хорошо, он хоть и молод, но достойный ученый.

– Члены вашей семьи были эвакуированы из блокадного Ленинграда в Казань. С ними, насколько мне известно, все в порядке.

– Благодарю, а теперь по существу. Итак, что вам от меня нужно в первую очередь?

– Я так понимаю, что вы и есть Рюрик.

– Ваш покорный слуга, а Рюрик потому, что мои дальние предки были царских кровей, а сам я дворянского рода… Я когда принимал для себя это имя, надеялся, что вы как-то свяжите это с моей родословной… А теперь по существу. В Париже нас тогда действительно похитили немцы… – продолжал свой рассказ ученый. – Все случилось во время морской прогулки. Неожиданно рядом появилась небольшая подводная лодка. Ее капитан попросил помощи… А все остальное было уже делом техники: с яхты нас пересадили на подводную лодку, а саму яхту взорвали. Правда, теперь это уже не так важно. Что нужно именно вам?

– Схема атомного реактора…

– Понятно, я так и предполагал… Вряд ли нам удастся еще раз встретиться здесь. Да это и опасно. Я позволяю себе снимать номер в гостинице не чаще одного раза в месяц, и мои привычки хорошо известны тем, кто за мной присматривает. Сделаем так… В воскресенье, каждое утро, я уезжаю из нашей лаборатории в костел на службу… Нужен будет свой человек и машина такси…

– Есть такой человек и есть такая машина…

– Очень хорошо, детали мы еще уточним, а для начала присаживайтесь к столу… И давайте выпьем за нашу Победу и за эту, уже нечаянную мною встречу…

– Мы, коллега, сегодня на обед будем готовить щи, – начал генерал, обращаясь к Кириллу и доставая кастрюли.

– Моя мама готовила их каждый воскресный день…

– Очень хорошо. Будете мне помогать, а я вам в благодарность за это расскажу о том, что происходило далее в ходе операции «Огненная Земля». Итак: с вас очищенная картошка и мелко порубленная капуста. Все уже помыто… И предупреждаю, что я люблю мелкую нарезку. Фартук на стене, ножи и разделочные доски на столе, а я параллельно начну готовить мясную закладку… Готовим не торопясь, что даст мне возможность продолжить воспоминания…

После того как все начали заниматься приготовлением, генерал продолжил:

– Из разговора с Рюриком Денис понял, что ученого вместе с женой немцы похитили еще в самом начале войны на одной из международных научных конференций во Франции. А так как он очень любил свою жену, то под угрозой ее жизни он начал сотрудничать с немцами в области разработки ядерного оружия и, как блестящий теоретик, достиг выдающегося результата, но не дал возможности Гейзенбергу вплотную подойти к созданию атомной бомбы. Агенты, отвечающие за пребывание семьи физика Флерова во Франции, мягко говоря, опростоволосились, – продолжал свой рассказ Судоплатов, перебирая мясную нарезку. – Потеряв ученого с женой из виду, они сообщили в Москву ложную информацию о том, что ученый сам пошел на контакт с немцами, и то, что в момент встречи Рюрика с немцами начался сильный шторм, в результате чего яхта затонула, а тела советских ученых не удалось обнаружить.

– Насколько я понимал, их никто даже и не искал.

– Естественно… – произнес генерал, опуская в кастрюлю нарезанное мясо для щей.

– Вскоре по газетам, которые мне предоставили немцы, – продолжал вспоминать Флеров-старший, – я понял, что Москва приняла эту версию, и об ученом, предавшем Родину и погибшем во время морской прогулки, вскоре просто забыли… Надеюсь, что все, за исключением моего сына.

Как только мы оказались в Аргентине, меня разлучили и с женой… Мне было поставлено категорическое условие: в кратчайший срок создать атомную бомбу. И я ее создал, но с женой так до сих пор и не встретился… Я уже не верю немцам… В письмах, которые она мне якобы до сих пор пишет, я не чувствую ни ее духа, ни ее тепла, ни ее любви… От них почему-то веет холодом… И если бы не мой сын, я бы уже давно взорвал весь этот ядерный центр.

– У меня для вас грустная информация. Еще год назад ваша жена была сбита на улице машиной, которой управлял пьяный немецкий офицер…

– За что, Господи?.. – И какое-то время ученый погрузился в воспоминания, а Денис его старался не беспокоить.

– Теперь мне ясно, что именно предстоит сделать, – через какое-то время начал сам Флеров.

– Вы не беспокойтесь, мы вас обязательно вывезем…

– Это, молодой человек, не решит проблемы. Не знаю, как вас по имени…

– Денис!

– Очень приятно…

– Но почему? На днях мы взорвем плотину и затопим этот ваш райский уголок… – произнес Пименов.

– Никто не знает, что адмирал Дёниц готовит свой крестовый поход против Соединенных Штатов и нашей страны. Но в первую очередь это будет месть США за то, что не немцы, а они стали первыми в деле создания атомной бомбы.

– Вы знаете, что именно он собирается предпринять?

– Конечно. Он подойдет к побережью и с помощью доработанных ракет Вальтера фон Брауна, оснащенных атомными боеголовками, торпедирует пару прибрежных городов. Президент Гарри Трумэн непременно будет считать, что на Америку напали русские, и отправит свои самолеты на города Советского Союза… Начнется третья мировая война… Только она будет уже атомной…

– Бред какой-то… – недоуменно промолвил Денис.

– В том-то вся и беда, – продолжал Флеров, – что это действительно выглядит как бред. Но это бред параноика… И даже если вы затопите завод и саму ядерную станцию, у адмирала останется его подводная лодка… Под землей возведен исследовательский комплекс, а главное, что он имеет туннели, связывающие эти заводы и лаборатории с океаном. Именно поэтому мне нужно обязательно всегда быть рядом с Дёницем. И, во что бы то ни стало, оказаться с ним в этой подводной лодке. Это единственный шанс не дать ему совершить еще одну мировую трагедию… Поверьте, я искренне хочу, чтобы аналогичное оружие никто не посмел более применить против кого бы то ни было. Так что, Денис, в воскресение мы с вами встречаемся в костеле. Ваш таксист забирает меня из административного здания лаборатории, и я привожу вам туда схему реактора. У вас будет несколько минут и потом мы уезжаем, а вы дальше уже делаете свое дело. Если что-то вдруг пойдет не так, передайте моему сыну, что я его любил все эти годы… И чуть не забыл, вот деньги за ужин и чаевые, не отпирайтесь, не вам же за все это платить…

– Итак, на Огненной Земле все должно было решиться ровно через неделю. А ваш покорный слуга в это время уже летел во Львов… – Тут генерал отвлекся и посмотрел на то, как Кирилл шинкует овощи. – Коллега, не халтурьте, составляющие должны быть мелкие, и тогда щи будут нежной консистенции…

На аэродроме Судоплатова уже ждал генерал-лейтенант Селивановский, заместитель Абакумова.

– Товарищи генералы, – обратился к нам командир корабля. – Во Львове густой туман. Предлагаю лететь до Киеве, а если погодные условия не улучшатся, то далее поездом.

– Как скажите, – ответил Селивановский и первым стал подниматься в самолет.

Уже через какое-то время он неожиданно разговорился.

– Вы в курсе, что Хрущев обратился к Сталину с просьбой разрешить ему тайно ликвидировать всю Униатскую церковную верхушку в бывшем венгерском городе Ужгород.

– Первый раз слышу, – ответил Судоплатов.

– Никита Сергеевич утверждает, что они активно сотрудничают с главарями бандитского движения и поддерживают тайную связь с эмиссарами Ватикана, а это представляет серьезную угрозу для политической стабильности в регионе, недавно вошедшем в состав Советского Союза.

– Я, честно говоря, вообще еще ничего не знаю о цели своей поездки…

– Я вам объясню ситуацию… Сначала общую: националисты запрещают молодежи идти на призывные пункты для службы в Красной армии, люди Бандеры вырезают целые семьи призывников и сжигают их дома, практически установив власть ОУН над большей частью сельской местности. Никита, явно не справляясь с ситуацией, выступил тайным инициатором физической расправы с униатскими церковниками. И вчера была сделана попытка убийства их архипастыря.

– Уточните…

На перекрестке, при включении зеленого сигнала светофора и начавшемся движении, в машину униатского архипастыря практически с разных сторон врезались сразу три машины.

Когда подбежавший постовой дал свисток, задержать кого-либо уже не удалось.

Самолет продолжал лететь в туманной дымке, а в салоне продолжался разговор двух генералов.

– Про остальное могу догадаться, – продолжал беседу уже Судоплатов. – Убить в автомобильной аварии не удалось, и его тяжелораненого привезли в больницу Ужгорода. А дальше уже работали люди из секретной лаборатории Майрановского. И в результате он умер от сердечной недостаточности… Все верно?

– Верно, Павел Анатольевич. Именно поэтому вам лично приказано сосредоточиться на розыске главарей бандеровского подполья и на их ликвидации. Тем более что эти места вам хорошо известны и вы лично знаете все руководство украинских националистов с того времени, когда были внедрены в штаб-квартиру ОУН. Хотя убийство Галана может быть ответом националистов за убийство Ромжи.

Вышедший в салон командир корабля сообщил, что аэропорт Львова дал добро на посадку и попросил пристегнуть ремни безопасности, так как маршрут полета меняется.

Во Львове прямо из аэропорта генералов привезли на заседание партактива, который проводил Хрущев, специально прибывший из Киева, чтобы взять, как он говорил, под личный контроль розыск убийц Галана.

Хрущев был явно не в духе, часто повторялся, невпопад сыпал прибаутками. Но главные мысли умудрялся выговаривать ясно, а именно: ввести для жителей Западной Украины специальные паспорта, а также мобилизовать молодежь на работу в Донбасс и на учебу в фабрично-заводские училища Восточной Украины, пытаясь таким образом лишить бандеровские формирования пополнением из числа молодежи. А затем пригласил на трибуну генерала Селивановского, сказав, что Москва всячески подержит его начинания… Зал аплодировал генералу стоя.

Судоплатов и Хрущев встретились уже в комнате, где для них был устроен спецбуфет, и генерал первой же своей фразой вывел его из себя.

– Никита Сергеевич, мне кажется, что идея с введением спецпаспортов – это уже своего рода явная дискриминация и может еще больше ожесточить местное население. Этакое ощущение себя людьми второго сорта может вызвать сильное недовольство, – продолжал Судоплатов. – А ваше предложение мобилизовать всю молодежь на работу или учебу на предприятиях Восточной Украины приведет к тому, что, уклоняясь от насильственной высылки, они просто уйдут в леса и вольются в ряды вооруженных бандитских формирований.

– Что же вы из Москвы все учить нас пытаетесь?

– Есть кое-какой опыт, Никита Сергеевич. Я ведь родился и вырос в этих местах. Поверьте мне, если вы лично инициируете приказ, по которому рядовые участники бандформирований освобождались бы от уголовной ответственности, это значительно подорвало бы движение сопротивления на Западной Украине. Если они вам поверят, то сами еще и свое оружие добровольно сдадут.

– Вам лично, генерал Судоплатов, какое дано задание партией и правительством?

– По мере возможности обезглавить руководство вооруженного подполья…

– Вот и занимайтесь тем, что вам велено, а другие вопросы будут решать те, кому положено. Я правильно говорю, генерал Селивановский.

Тот, вкушая сало, чуть не подавился, но головой согласно закивал.

– И все же считаю необходимым сообщить товарищам Абакумову и Берии, – продолжал Судоплатов, – свои соображения и по поводу специальных паспортов, и насчет планов полной мобилизации молодежи. Думаю, что осуществлять ее нужно хотя бы частично, например, посылать молодежь Западной Украины только на учебу в ФЗУ…

Хрущев бросил взгляд на генерала Селивановского, который был заместителем Абакумова, но эта хитрая лиса все еще продолжала жевать сало и согласно кивать головой.

– Я не понял. – Хрущев уже начал заводиться. – Вы что, сюда сало жрать приехали или бандитов ловить? Поймайте сначала, я вас потом этим салом хоть до жопы накормлю…

– Теперь, генерал Селивановский, вы и сами видите, каково оно истинное украинское гостеприимство… – сказал Судоплатов и тоже взял ватрушку, – никто даже не поинтересовался, ели ли мы со вчерашнего вечера что-нибудь…

Хрущев не стал отвечать и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

– Он нам этого не простит, – заметил Селивановский, прекратив есть.

– Он никому и ничего не простит, если, не дай бог, вдруг дорвется до власти в стране… – произнес Судоплатов и взял вторую коврижку.

Это был вечер с 18 на 19 января 1995 года, который в народе называется Крещением. Еще засветло Кирилл с помощью топорика вырубил рядом с берегом пруда крестообразную купель, куда можно было опускаться по грудь, сделал уступы, в основном для генерала, и перильце, чтобы было за что придерживаться.

А ближе к вечеру затопил баню… Небо было необычным: все в густой пелене и ни одной звездочки, радующей глаз.

Генерал стоял в халате, в таком же был и Кирилл.

– Сейчас, Кирилл, начнется сказка. Горячие щи уже на плите, горилка с перцем в морозильнике… Но это всего лишь присказка, сказка начнется лишь сейчас…

– А вы, Павел Анатольевич, так каждый год… А, впрочем, извините, я же совсем забыл про годы тюрьмы.

– Не ты сажал и не тебе извиняться. Очень жалею, что давно не окунался… Сначала пойду я, а ты посмотришь и уже сам. А потом сразу в баню.

Генерал сделал несколько шагов до проруби. Потом снял с себя халат и положил его на перильце. И уже затем начал медленно спускаться. Войдя в воду по грудь, перекрестился и со словами: «Спаси и сохрани» – трижды ушел с головой под воду.

А когда Судоплатов повернулся лицом к Кириллу, то курсант увидел на лице генерала слезы радости, которые сразу же превращались в сосульки.

Судоплатов стал осторожно выходить, а Кирилл уже держал в руках его халат, чтобы прикрыть им генерала со спины, когда тот пойдет в баню. Но прежде чем уйти, Павел Анатольевич бросил взгляд на небо…

– Смотри…

Кирилл посмотрел вверх и увидел, как на закрытом тучами небе, прямо над их купелью образовался круг чистого звездного небосвода.

– И так каждый раз… Это ли не чудо? – сказал генерал и пошел в баню.

Кирилл впервые совершал сие действие. Войти в воду оказалось не самым сложным, но вот трижды окунуться… И все же, сделав глубокий вдох, этот молодой лосенок вверил себя живой воде, освященной Творцом, и трижды окунулся в воду с головой.

А затем со словами: «Хорошо-то как, Господи…» – побежал в баню.

Вскоре Судоплатов уже лежал на полатях, веник был замочен, и Кирилл прошел им по спине генерала. Потом веником поработал уже генерал, а кончилось тем, что они оба плюхнулись в пушистый снег.

Через час старый и малый сидели в креслах в халатах. Они уже немного выпили, и разморенный генерал продолжал предаваться воспоминаниям о событиях тех лет в Западной Украине.

– Кирилл, ты знаешь, как спускается на воду корабль?

– Примерно. Сначала нужно выбить его подпорки…

– Все верно, коллега! Одному из моих высланных агентов удалось через Чехословакию перебраться в Германию. Там как раз собрали украинских националистов, чтобы переправить их из Англии в Ровно…

– Грамотно же работают эти союзнички… – откликнулся Кирилл.

– Так вот наш человек в Англии представился там, как человек Шухевича. А тот в последнее время почти не выходил на радиосвязь и проверить это было сложно. И вот тогда британский самолет с группой диверсантов и нашим человеком обстреливают под Ровно, вынуждая бандеровцев покинуть горящий самолет. Наши же переодетые агенты, играя роль подпольщиков, встретили всех гостеприимно, и баньку растопили, и выпить дали. Гости все и уснули, а проснулись уже во внутренней тюрьме областного МГБ. Не сказал тебе основного, что главным в этой группе был некто Матвиейко – начальник службы безопасности ОУН. Вот ради него меня снова вызвали в Москву. Сначала я два часа помогал Абакумову как переводчик, а потом он оставил меня продолжать допрос самому.

Когда Абакумов вышел, Судоплатов первым делом включил телевизор. И надо же так, как раз шла опера «Богдан Хмельницкий» да еще на украинском языке, что явно поразило Матвиейко. Когда опера кончилась, я показал ему газеты, где было рассказано о том, что в Москве идет декада украинского искусства.

– Если откровенно, то почти все бандеровское движение существует лишь на бумаге, – начал Судоплатов. – Могу назвать вам фамилии и имена руководителей украинских националистов, рассказать об их взаимных распрях. А главное, я хочу, чтобы вы мне поверили, что Западная Украина – это не оккупированная русскими территория, а свободная земля, где живут свободные и счастливые люди.

Вошел Абакумов.

– Что предлагаете, Павел Анатольевич, с ним сделать?

– Я бы отпустил, пусть и под домашний арест, чтобы он мог свободно передвигаться по городу. Лучше во Львове.

– Хорошо, готовьте документы, пусть едет во Львов с сопровождающими…

– И вы Матвиейко просто так отпустили… – переспросил Кирилл.

– Во-первых, на посту первого секретаря ЦК Украины был уже не Хрущев, а Мельников… и с ним можно было договариваться.

– И что было дальше?

– Он там осмотрелся и… сбежал.

– Шуму было, представляю… – Кирилл даже рассмеялся.

Матвиейко лежал на кровати, когда вернулся хозяин квартиры и его старый знакомый.

– Ты своим побегом весь Львов на уши поставил…

– Говори по делу: явки проверил? – спросил Матвиейко.

– Туфта это, а не явки, три адреса просто не существует, а люди, которые должны были быть там, вымышленные. Есть еще две явки, но чувство у меня такое, что там люди из контрразведки, уж больно все вылизано. И в гости чуть не всех подряд зазывают… Капканчики это для незадачливых визитеров из-за рубежа…

– И чем же все закончилось? – снова поинтересовался курсант.

– Ты все равно не поверишь…

– Да нет! Не может быть… Неужели сам пришел?

– Да, сам пришел в органы безопасности Львова. А потом еще выступил по радио и в прессе, призвав молодых оуновцев к примирению с новой властью.

– И что делал потом?

– Потом… Устроился работать простым бухгалтером, женился, детей вырастил… и умер где-то в начале 70-х годов. Этот пример наглядно показал, что Западная Украина впервые в своей истории обрела государственность в составе Советского Союза. Вот только сегодня на Украине многие забыли, что в Москве их всегда встречали с особым почетом, что Киев был постоянным резервом выдвижения кадров на руководящую работу в Москве. Более того, Украинская компартия имела свое политбюро, чего не было ни в одной республике, и состояла членом Организации Объединенных Наций.

– Но ведь до 1992 года Украина не являлась полностью независимым государством…

– Карпицкий, ведь у тебя украинские корни? В чем ты лично зависим? Я сам по-прежнему считаю себя украинцем, одним из тех, кто в какой-то мере способствовал созданию того положения, которое она приобрела в рамках Советского Союза. А тот вес, который имела Украина, ее престиж в СССР и за рубежом были прелюдией к обретению ею совершенно нового статуса независимого государства после распада Советского Союза. Однако же вернемся к началу нашей беседы о подпорках. Вот окружение Бандеры и были эти самые его подпорки. Одной из них, и очень важной, был Шухевич…

– Два слова о нем, пожалуйста…

– Могу и подробно. С 1943 по 1950 год он также возглавлял бандеровское подполье на Украине. Скажу честно, обладал храбростью и даже продолжал еще семь лет воевать с нами после ухода немцев. Доходило до курьезных ситуаций. Например, мы ищем его в окрестностях Львова, а он в это самое время лежит в кардиологическом санатории на берегу Черного моря под Одессой у одной из своих любовниц. Мы не поехали в Одессу, а стали ждать его возвращения во Львов, так как знали имена четырех его телохранителей-женщин, которые одновременно были его любовницами. Там, случайно встретив своего старого знакомого Лебедя, мы попросили его помощи, и я снова стал его племянником. Лебедь тайно вывел меня на семью Грабового, адвоката и влиятельного участника бандеровского движения.

Испуганные приходом офицеров НКГБ, Грабовой и члены его семьи не знали, что им нужно от людей из Москвы.

– Самое простое решение – это вывести вас всех из дома и расстрелять за пособничество бандеровцам, – начал генерал Селивановский.

– Что вы хотите? Скажите… Деньги? – спросил Грабовой.

– Всего лишь место нахождения Шухевича… – вступил в диалог генерал Судоплатов.

– Иосиф, ты же знаешь, что он живет у Дарьи Гусяк… – сказала жена.

– Вообще-то товарищ генерал спрашивал меня, а не тебя…

– Грабовой, спрашиваю теперь у вас, – продолжал генерал Селивановский. – Где сейчас Шухевич?

– В доме у Дарьи Гусяк… в селе Билогирке.

– Телефон в доме есть? – спросил Судоплатов.

Жена Грабового, открыв прикроватную тумбочку, вытащила и поставила на тумбочку телефон и добавила:

– Номер перед вами на стенке…

– Но сначала я позвонил в Москву и попросил Абакумова, чтобы мы выпустили племянницу Грабового.

– И что, достаточно было одного звонка, чтобы ее выпустили? – задал вопрос Кирилл.

– Не просто выпустили, а на следующий день по распоряжению Абакумова на самолете доставили во Львов.

– И взяли Шухевича?

– Не совсем… Когда мы уже почти окружили дом, появился местный участковый милиционер. У него был плановый обход проверки проживающих.

Участковый стучал в дверь, пока Дарья не откликнулась.

– По голове бы себе так стучал… Водки нет…

– Я ваш новый участковый. Мне надо паспортный режим проверить, откройте, пожалуйста.

– Пожалуйста… – сказал Шухевич и, открыв дверной засов, выстрелил молодому милиционеру в грудь.

– Такое, к сожалению, часто случается от несогласованности служб… – произнес Судоплатов.

– Он ушел?

– И он, и Дарья, и ее мать… Туда, в дом матери, они и направились, но так как у матери Дарьи был деревянный протез, она их сдерживала… Они довели ее до родной деревни и ушли. А мы у ее дома оставили пост наблюдения. И через пару дней в дом зашла племянница Дарьи – студентка-медичка. Тогда я представился старушке новым заместителем председателя райисполкома. За чаем мы разговорились, и девушка-комсомолка сказала, что тетя с женихом живет в общежитии ее института во Львове… А жених работает в кооперативной лавке. Брать генерала-хорунжия Шухевича я предложил генералу Селивановскому, чтобы ему хоть как-то отработать съеденное сало. Но Селивановский оказался тот еще разведчик и чуть не сорвал всю операцию.

– Девушка, а можно с вами познакомиться? – спросил оперативник, подходя на улице к Дарье. Та остановилась и оглянулась, до лавки оставалось не более десяти метров и тогда она выстрелила в офицера в упор.

Единственное, чего она не ожидала, так это того, что ее тут же повязали местные жители, ставшие свидетелями убийства советского офицера.

Мой офицер, прикомандированный к группе генерала Селивановского, когда она лежала на земле, незаметно сделал один выстрел в землю, а уже потом, когда девушку понесли в местное отделение МГБ на руках, мы пустили молву, что она покончила с собой на любовной почве.

Естественно, что Шухевич догадывался, что вся эта игра устроена ради него, и уже видел, что порядка двадцати оперативников окружили кооперативную лавку, блокируя пути отхода.

Генерал Селивановский через громкоговоритель предложил Шухевичу сдать оружие, гарантируя жизнь.

В ответ прозвучала автоматная очередь, а затем Шухевич бросил из укрытия две ручные гранаты, но, пытаясь прорвать окружение, был убит.

– Одно можно сказать точно, – продолжал Судоплатов. – После гибели 5 марта 1950 года Шухевича бандеровское подполье на Львовщине практически прекратило свою деятельность.

– Понятно, а зачем вам поднадобилась Дарья?

– Это, коллега, самый важный вопрос во всем этом деле. Оказывается, когда движение сопротивления в Западной Украине пошло на убыль, Шухевич создал собственную агентурную сеть. Вскоре на допросе Дарья как-то мне проговорилась, что возила на продажу в Москву мясо и жила в гостинице «Метрополь», что уже само по себе нас заинтересовало, гостиница-то не из дешевых… И мы тогда показали ее фотографию всем горничным и дежурным по этажам. Одна из них помялась, но вспомнила, что эта девушка жила две недели в одном из номеров. Оказывается, под чужой фамилией, и этот номер до сих пор числится за ней…

Когда в присутствии свидетелей и группы экспертов генерала Судоплатова вскрыли этот номер, то обнаружили в нем взрывные устройства…

– Надо опросить всех сотрудников ресторана, чем именно могла интересоваться в Москве эта девушка, – приказал Судоплатов своим сотрудникам.

И пока эксперты занимались взрывчаткой, к Судоплатову подвели швейцара, открывающего двери гостям ресторана.

– Товарищ генерал, – начал он, – разрешите обратиться. Сам в прошлом разведчик, капитан. Комиссован после ранения.

– Слушаю тебя, капитан.

– Эта девушка подходила ко мне пару раз. Мы, казалось бы, в нескольких шагах от Красной площади, а она все о ней расспрашивает. Когда открывается, когда закрывается вход на площадь, а какие машины по ней ездят… Типа, а это правда, что и товарищ Сталин через Красную площадь проезжает?.. Я доложил полгода назад руководству гостиницы о проявленном интересе нашего посетителя, но вижу, что никого это не заинтересовало.

– Тебя как зовут, капитан?

– Роман Иванов…

– Прими, капитан Роман Иванов, от генерала Судоплатова часы на память. Это тебе, разведчик, за твою бдительность. Не был бы ты списан, взял бы тебя к себе в МГБ.

В кабинете уже сидел генерал Селивановский.

– Спасибо тебе, Павел Анатольевич, за завершение этой операции, – начал Абакумов.

– Товарищ министр госбезопасности, должен вам признаться, что и Шухевича мы взяли благодаря инициативам генерала Судоплатова. Удачно прошла и предложенная им добровольная сдача большого количества оружия… – поднимаясь с кресла, начал говорить Селивановский.

– Что же ты, генерал, обо всем этом в своей докладной записке не написал, побоялся, что орден не получишь? Я и без тебя знаю цену Судоплатову, но вот злейшего врага в лице Хрущева он себе нажил точно. Спасибо вам за службу, товарищи генералы, ступайте отдыхать… Судоплатов, задержитесь. Поскольку ваша деятельность по атомному проекту почти завершена, прошу вас на досуге подумать о создании спецслужбы разведки и диверсий при министре госбезопасности СССР. Кого бы вы хотели видеть своим заместителем?

– Эйтингона, у него для этой должности достаточно опыта.

– Так я и предполагал. Подготовьте проект положения, заложите в него возможность организации самостоятельной службы, которая могла бы, скажем так, в случае войны быть преобразована в орган, направляющий боевую работу будущего подразделения. Говоря о войне, в первую очередь я имею в виду подавление очагов напряженности внутри Советского Союза. То есть в Прибалтике, на Кавказе и на Западной Украине.

– Задание понял. Разрешите идти?

– Идите…

В этот же день Судоплатов, выходя от Абакумова, нечаяно встретил в коридоре Берию, и уже второй доклад о проведенной командировке во Львове он делал для Берии.

– Молодец, генерал, что поручил захват Шухевича генералу Селивановскому. И он счастлив, и Абакумов доволен. Теперь им есть чем отчитываться. А то, что касается продолжения операции срыва попытки покушения на Красной площади на товарища Сталина, о ней, кроме нас с тобою, никто не знает. Завтра пойду докладывать о завершенной операции по раскрытии сети абвера под началом Шухевича… И второе, что с Бандерой?

– Два раза мы имели четкие координаты его нахождения, и оба раза он уходил буквально за несколько минут до начала нашей операции.

– Значит, твоя версия о том, что враг все еще рядом, верна. Но и высчитать теперь легче, еще раз перепроверив всех, кто был с тобою во Львове. А теперь ступай домой, Эмму с детьми уже туда привезли. Побудь два-три дня дома, отдохни, а потом ко мне с материалами по операции «Огненная земля», докладывать товарищу Сталину будешь лично.

– Задание понятно… Мне нужно лишь в госпиталь на пару минут, там лежит водитель Хрущева, раненный подо Львовом.

– А что, на Никиту Сергеевича было покушение? И все молчат. Или никому о нем не известно?

– Вот я хочу съездить в больницу поговорить с его водителем. Узнать, что за нападение, почему раненого именно сюда привезли, а не лечат на Украине?

– Действительно, почему? Хорошо. Скажи внизу, что я разрешил взять свою машину… в больницу, а потом домой… Отдыхать.

Накинув белый халат, генерал Судоплатов шел по коридору больницы, выискивая раненого офицера, которого привезли в Москву с Украины.

В одной из палат кто-то лежал лицом к окну. Судоплатов подошел поближе. Услышав шаги, раненый обернулся:

– Генерал, я вас, кажется, видел во Львове. Подойдите, мне нужно вам кое-что важное сказать… Только дверь, пожалуйста, прикройте, чтобы нас не видели.

– Слушаю тебя, – начал Судоплатов, сначала прикрыв дверь в палату.

– Мы позавчера с Колобком, так мы между собой называем Хрущева, возвращались после участия с какого-то важного совещания. Часть дороги проходила через лес. И тут головная машина сопровождения остановилась перед поваленным посреди дороги стволом дерева. Там все и началось…

Двое офицеров вышли из машины и прислушались. Вскоре один из них подошел к машине Хрущева.

– Товарищ Хрущев, там дерево на дороге…

– И что? – рявкнул, по обычаю, тот. – Вон вас сколько толстозадых и сытых. Бери всех, и чтобы через пять минут дорога была свободна.

Все офицеры и даже водители служебных машин, кроме водителя машины Хрущева, оставив автоматы в машинах, высыпали на дорогу, чтобы вместе свернуть поваленный ствол. И как только они приподняли его, раздались автоматные очереди.

Когда кто-то из бандитов распахнул заднюю дверцу машины Хрущева, то увидел сжавшегося в комок первого секретаря ЦК Украины.

– Действительно, колобок, – произнес бандит. – Слушай, Хрущ, если ты не перестанешь пытаться убрать Бандеру, то в следующий раз он сам тебя встретит… Понял?

Хрущев затряс головой и пальцем показал на спину своего водителя, давая понять, что в этой ситуации он является свидетелем их договоренности.

И бандит выстрелил в водителя из пистолета.

– Я тебя услышал. Теперь мне надо знать, кто ты и как тебя зовут.

– Старшина автороты Мальцев Николай Сергеевич. И вот еще письмо, не побрезгуйте отправить жене и детям.

– Старшина, а что у тебя за ранение?

– Пуля от пряжки срикошетила, а меня зачем-то в Москву повезли. Но чувствую, что жить осталось совсем чуть-чуть.

Стоило Судоплатову убрать письмо в карман, как отворилась дверь палаты и вошел врач, лицо которого было почти полностью скрыто маской.

– Товарищ офицер, если вы закончили, то мне нужно начать делать процедуры…

– Я еще и не начинал, – сказал Судоплатов, улыбаясь и добавляя: – К тому же, как оказалось, я вообще палатой ошибся. Поправляйся, служивый!

И Судоплатов вышел, чувствуя спиной холодный взгляд врача.

– И что произошло дальше? – спросил курсант Судоплатова.

– Утром я хотел перевезти старшину в нашу больницу, но мне сообщили, что вскоре после моего ухода он умер… – сказал Судоплатов, допивая чай.

– Не иначе как снова от сердечной недостаточности? – подвел итог беседы Кирилл. – Но ведь вы говорите, что видели этого врача…

– Видел, но сказать, что запомнил, не могу. С меня ростом, в годах. Это моя ошибка. Слишком уж был настырным. Было бы у него два шприца, думаю, что первый он использовал бы против меня.

– А вы не звонили самому Майрановскому?

– Позвонить – значит выдать свой интерес. Зашел к знакомым в автопарк, спросил, высылали ли они машину за Майрановским в спецлабораторию. Высылали, но в Кремль приезжал не он, а его ассистент. Там нужна была какая-то срочная консультация Хрущеву…

– Ну вот, все и проясняется… – сказал, задумавшись, курсант. – Павел Анатольевич, ведь вам все равно приписывают спецоперации, в результате которых гибли люди… Расскажите, что же тогда происходило на самом деле? Я имею в виду ваше личное участие в делах, связанных с отравлениями…

– Мне с Эйтингоном при аресте действительно предъявили обвинения о заговоре, целью которого было отравление ядами всего советского правительства. Как тебе такое? Но давайте, коллега, по порядку… Сначала о том, что было реальным. Согласен, лично выполнил задание Сталина, когда с помощью переданной мною бомбы был убит лидер ОУН Коновалец. Далее участвовал в подготовке акции, опять же по личной просьбе товарища Сталина, связаной с убийством Троцкого в Мексике.

К последующим четырем убийствам: главы украинской греко-католической церкви Ромжи (Ужгород); видного украинского националиста Шумского (Саратов); польского гражданина Самета, работавшего на секретном военном заводе в Ульяновске и собиравшегося выехать из СССР, и американского коммуниста Исаака Оггинса, бывшего агента НКВД в Китае и на Дальнем Востоке, отношения не имел. Все эти убийства совершались при помощи ядов людьми, которые их сами же изготовляли в специальной лаборатории 4-го спецотдела НКВД-МГБ. После согласования со Сталиным, Молотовым и Хрущевым команда на выполнение акции давалась по личному указанию министра МГБ Абакумова. Или теми руководителями НКВД и НКГБ, которые занимали эти должности до него (например, Ягода, Ежов). Только сейчас понимаю, что наиболее массовые отравления начались в период борьбы за личную власть Никиты Сергеевича Хрущева. Какова в этих убийствах моя роль? Объясняю. Приходит, например, к тебе в кабинет офицер связи и показывает приказ, то есть информирует тебя о том, что такой-то человек, как враг, подлежит ликвидации. Ты можешь даже не знать, чем именно он у нас в стране занимался, но входишь в число лиц, которых знакомят с такого рода решениями, после чего ты вместе с ними ставишь свою роспись в том, что ознакомлен с этим решением. Вот, собственно, и весь мой грех перед теми, кто был отравлен или убит тем или иным способом. А за свои личные грехи я молюсь до сих пор.

– А кто такой этот Исаак Оггинс?

– Американский коммунист. Был агентом НКВД, выполняя некие секретные задания в Китае, но ввязался в контакт с американскими спецслужбами. Его срочно вывезли в Москву. В ответ на запрос Государственного департамента и американского посольства нам пришлось сообщить, что он нелегально въехал в нашу страну, как активный троцкист и к тому же по чужому паспорту. Наш суд под председательством Руденко рассматривал его как предателя, хотя оснований для этого, если быть откровенным, не было. В конце концов МГБ СССР за подписью Абакумова сообщает американцам, что в 1946 году Оггинс заболел и умер в какой-то районной больнице в результате обострения туберкулеза позвоночника.

– Так все и было?

– Конечно же нет, коллега. Абакумов согласовал этот вариант своей докладной с членами правительства, и они одобрили план Абакумова. В результате американского коммуниста привезли в нашу спецлабораторию якобы с целью профилактического осмотра. И ему был сделан укол, который привел его к смерти.

– А вы?

– Я в это время был в Праге, где встречался с президентом Чехословакии Эдуардом Бенешем…

– Его тоже вы?

– Нет, после нашей встречи мы нашли убедительные аргументы бескровно передать власть в стране Председателю Правительства Клементу Готвальду, убежденному коммунисту. Чуть позже мне было приказано разработать операции по ликвидации югославского лидера Иосипа Броз Тито и министра-председателя Временного правительства Александра Федоровича Керенского… Я, как мог, тормозил подготовку и осуществление этих операций.

– Почему?

– Не видел в них никакой целесообразности. Кстати, как и во всех предыдущих. Все убитые нами были уже почти стариками. Мне вообще непонятно, почему их так боялся Хрущев, добиваясь от Сталина их немедленной ликвидации.

– Выходит, что знали что-то о нем, – предположил Кирилл. – но меня лично теперь интересует этот ассистент. Надо выяснить, кто же он на самом деле.

– Вот в этом мне действительно понадобится ваша помощь.

– Я готов вам помочь!

– Заранее благодарю, однако сначала нужно подготовиться к приезду гостей…

– Мы ждем гостей? – с удивлением спросил Кирилл.

– Я думал, что гостей ждешь ты… Ведь к нам сегодня на Рождество приезжают генерал Мальцев и Ольга. К тому девушка сегодня сдает важный экзамен. Так что за тобой баня, а я занимаюсь заготовкой шашлыка.

– Без проблем, – сказал Кирилл и, схватив с вешалки старинный полушубок, вышел на улицу, а Павел Анатольевич взял заранее замаринованное мясо баранины, стал его нарезать на куски, одновременно успевая промывать рис и резать зелень.

Вскоре действительно показалась машина генерала Мальцева. Кирилл напоил гостя чаем, и пока нагревалась баня, отправил его в библиотеку. Оставалось дождаться приезда Ольги.

Как только генерал Мальцев увидел на столе кабинета дневник Судоплатова и взял в свои руки, то наткнулся на оставленную Кириллом закладку и, опустившись в кресло, стал внимательно вчитываться в каждую страницу.

«В 6070-х годах и в 1990-м прокуратура, КГБ и Комитет партийного контроля при ЦК КПСС расследовали ряд случаев использования ядов в операциях спецслужб. Было установлено, что, кстати, и никогда не скрывалось, что Майрановский имел отношение к применению ядов спецслужбами в 1937–1947 годах.

С 1952 года, когда Майрановский был под арестом, использование ядов возобновилось и, как всегда, регламентировалось соответствующими приказами правительства. Причем никто из тех, кто отдавал приказы или непосредственно руководил действиями по применению ядов, не был привлечен даже к административной ответственности.

А теперь напомню себе и тем, кто когда-то захочет читать мой дневник дальше.

Токсикологическая лаборатория была создана в 1921 году при председателе Совнаркома В. И. Ленине, то есть еще задолго до Берии, и именовалась „Специальным кабинетом“. Я уже упоминал, как на той же Украине в годы Гражданской войны по указанию Хрущева травили станичные колодцы с родниковой водой, если узнавали, что где-то рядом останавливались банды националистов, при этом совершенно не думая о последующей судьбе тех, кто жил на этих землях.

По одной из версий, например, тяжелобольной Ленин просил Сталина достать ему яд именно из этой лаборатории. Сталин этого не сделал. Не могу утверждать, но, скорее всего, по причине того, что еще не готов был к тому, чтобы принять власть в стране самому. Ему, как я предполагаю, еще не на кого было тогда доверительно опереться.

Первым начальником этой лаборатории в 30-х годах был интеллигентный человек и профессор Игнатий Казаков, который занимался ядами как научной проблемой. Когда он понял, что его руками практически убили Менжинского, то он подал рапорт об увольнении. В ответ ему пригрозили семьей, а в 1938 году он был приговорен к высшей мере наказания за участие в контрреволюционной антисоветской организации и… расстрелян. Казакову, упокой, Господи, его душу, уже задним числом вменили в вину умерщвление председателя ОГПУ Вячеслава Менжинского, руководителя Иностранного отдела ОГПУ Абрама Слуцкого, председателя ВСНХ Валериана Куйбышева и писателя Максима Горького, проведенных по приказам Генриха Ягоды.

Но мы-то уже знаем, что приказы на такого рода умерщвления принимаются по согласованию со всеми высшими чинами правительства. Тогда вполне возможно, что в 1930-е годы Ягода создал-таки собственную лабораторию и теперь единолично, без согласования с членами правительства, мог позволить себе убирать ненужных ему людей с помощью яда, который создавал иллюзию сердечной недостаточности. Очевидно, что после расстрела самого Ягоды эту лабораторию передали в ведение НКВД и она стала иметь два отдела: токсикологическое и бактериологическое. Исследовательская группа Института биохимии под руководством профессора Майрановского была в полном составе переведена в ведение НКВД. Второе направление работ возглавил полковник медицинской службы Муромцев.

А теперь самое интересное: в 60–70-х годах прошлого столетия эта лаборатория получила новое название Спецлаборатория № 12 Института специальных и новых технологий КГБ. А раз вы читаете этот дневник, то могу сообщить следующее: в 1988 году личный интерес к практике устранения политических соперников неоднократно проявлял, например, Горбачев. Об этом мне лично рассказывал генерал-майор КГБ Шадрин. Примерно в это же время прошел слух о том, что председатель КГБ Семичастный в 1964 году якобы отказался выполнить подобную просьбу Брежнева на негласную ликвидацию самого Хрущева.

И вот в этом осином гнезде, как я понимаю, есть тот, кто имеет власть вершить не только их личные, но и свои собственные дела, не нуждаясь в согласовании с руководством правительства и КГБ. Скорее всего, именно с ним или с его человеком я и встретился в больнице, когда посещал раненого водителя Хрущева…»

Генерал Мальцев вышел на террасу. Там уже стоял Судоплатов. Горел костер, отдельно стоял мангал и по запаху было понятно, что шашлык уже почти готов.

– Пожалуй, Павел Анатольевич, вы правы в том, что бывший ассистент Казакова уже нашел себе нового хозяина…

– А меня, Федор Степанович, больше волнует не тот, кто повелевает змеей, а более ее смертоносное жало. Вырвать его и многие жизни удалось бы спасти на многие лета… А вот, кстати, и ваша внучка…

На дачу въехала машина Ольги.

– Может быть, меня кто-то сначала со сдачей экзамена поздравит? – спросила девушка, выйдя из машины.

– А мы в этом и не сомневались… – сказал улыбаясь Судоплатов. – Ты, когда переоденешься, принеси, пожалуйста, халаты для Кирилла и Федора Степановича. Они у вас в шкафу на втором этаже. А потом посмотри, что еще нарезать из того, что есть в холодильнике. А я пока камином займусь.

Эмма Карловна дождалась, когда в Россию вернется Эйтингон, и, пригласив к себе в московскую квартиру еще и своего ученика Дениса Иванова, устроила скромные поминки по убиенным Вячеславу Менжинскому, Абраму Слуцкому, Сергею Шпигельгласу, а также по погибшим Борису Карпову и Анатолию Пименову, Николаю Кузнецову и всем убиенным офицерам и прекрасным разведчикам, погибшим в этой войне.

Рядом стояли уже подросшие сыновья Судоплатовых.

Как правило, поминальный Кадиш в память о покойном отце произносит сын. На на это раз поминальные слова о каждом из них, после того как Эмма зажгла общую свечу памяти, зазвучали из уст Наума Эйтингона.

И все присутствующие его со вниманием слушали, мысленно добавляя имена погибших, которых они знали лично.

– Отец милосердия, обитающий в высотах, по великой милости Своей пусть с состраданием вспомнит Он благочестивых, прямодушных и непорочных, что были стремительны, как орлы, и могучи, словно львы, исполняя волю Твою. Да вспомнит Бог наш благосклонно и их, и всех праведников мира и отомстит за пролитую кровь рабов Твоих. Пусть станет известно об этом народам, и да увидим мы это своими глазами: отмщение за пролитую кровь всех рабов твоих. Ибо сказано: «Будет судить Он народы за великое множество убитых ими, покарает правителей могущественных государств, которые гордятся тем, что пьют из реки изобилия, протекающей по их земле…»

– И еще позвольте два слова мне… – добавила Эмма. – Наша трапеза сегодня носит более символический характер и посвящена такому понятию, как подъему душ, ушедших от нас. Давайте помолчим немного, давая возможность каждому их нас вспомнить о тех, кто всегда был с нами рядом в самую трудную минуту, тех, кто своей грудью и собственной душой спас нас и наши души…

Уже перед тем, все разошлись, перед самым сном Эмма поинтересовалась у Павла, удалось ли схватить Бандеру?

– Три раза делали засаду, и три раза он уходил из назначенного места буквально за несколько минут до появления там сотрудником МГБ.

– Я слышала, что на Генеральной ассамблее ООН в 1946 году в Лондоне украинская делегация требовала выдачи Бандеры как «преступника против человечества», напоминая британскому правительству, что именно в Англии в 1942 году Бандера готовил шпионов для заброски в тыл Советского Союза.

– Да, я в курсе. Правда, тогда он сразу перебрался в Мюнхен, так как все еще являлся немецким шпионом и живет там на вполне легальном положении. Оказалось, что немецкая криминальная полиция уже трижды предупреждала Бандеру о готовящихся на него покушениях, каждый раз арестовывая наших людей.

– И где он сейчас?

– Все там же, в Мюнхене…

– Спасибо, родной, теперь отдыхай… Да, чуть не забыла. Может быть, тебе стоит подумать перейти на преподавательскую работу в Высшую школу МГБ или в аппарат иностранного отдела ЦК партии.

– Я уже подал документы в ЦК, сказали, что будут рассматривать…

– Умница, а то сдается мне, что грядет время страшное и гнусное…

– Благодарю тебя за этот вечер. – Павел целует жену и шепчет на ухо: – Спокойной ночи…

– Доброе утро, Павел Анатольевич, давно хотел спросить вас о вашей жене. Я так понимаю, что она умерла, когда вы были уже реабилитированы и выпущены из тюрьмы? – поинтересовался генерал Мальцев.

– Да! Но еще и сама успела несколько лет просидеть в камере. Умница, двух детей родила, несколько талантливых агентов воспитала и добилась того, чтобы еще одну гадину, уж извини, что так говорю, на тот свет отправить, о чем я узнал из газеты…

– Вам там давали газеты?

– Нет, газет там не давали. Так вот она приносила мне книги и читала их вслух…

– А в чем здесь хитрость?

– Доброе утро, дорогой. Как ты? Только не молчи, не уходи. Я тебе сегодня принесла твоего любимого Павку Корчагина.

– Почитай… – словно на мгновение выйдя из забыться, произнес генерал.

Эмма открыла книгу на том месте, где они остановились накануне.

– «Удар по Житомиру и Бердичеву был для поляков ударом с тыла, – начала Эмма. – И они двумя потоками поспешно отхлынули от Киева, отчаянно пробивая себе дорогу из железного кольца… Корчагин потерял ощущение отдельной личности. Все эти дни были напоены жаркими схватками. Он растаял в массе и, как каждый из бойцов, как бы забыл слово „я“, осталось лишь „мы“: наш полк, наш эскадрон, наша бригада. А события мчались с ураганной быстротой. Каждый день приносил новое. Конная лавина буденновцев, не переставая, наносила удар за ударом, исковеркав и изломав весь польский тыл. Откатываясь назад как волна от крутого берега, отходили и снова бросались вперед со страшным: „Даешь!“»…

При этом Эмма сидела напротив Павла и держала книгу, обернутую в газету, так, чтобы Павел мог видеть газетные передовицы. Единственное, что ей удавалось с трудом, – это само чтение, потому что слезы застилали глаза.

– Читая мне тот или иной роман о наших героических буднях, она каждый раз оборачивала обложки книг свежими номерами газет, из которых я мог узнавать, что происходит в стране. И однажды я узнал вещь, которая меня буквально потрясла… Я прочитал, что житель Мюнхена Штефан Попель 15 октября 1959 года доставлен в мюнхенскую больницу, где, не приходя в сознание, умер.

– А Попель, если не секрет, это кто?

– Лидер украинских националистов Степан Бандера. Тот, за кем все НКВД охотилось с 1920 года.

– То есть посредством газеты она сообщила, что он умер в больнице. Выходит, что НКВД все же с этой задачей справилось?

– Будем считать, что так. Но вот детали того, что произошло в Мюнхене в 1959 году, я узнал лишь после того, как вышел из тюрьмы, а если точнее, то их сообщила мне Эмма уже перед своей смертью.

Эмма последние дни тяжело болела и лежала в больнице. Однажды она рассказывала мужу то, что он не знал, находясь в тюрьме. Это было своего рода ее признание.

– Я оформила себе документы на журналистку из Прибалтики и до отъезда в Берлин зашла в МГБ, где совершенно случайно услышала один странный разговор, – продолжала свой рассказ Эмма, лежа в кровати. – Кто именно беседовал с Хрущевым, я не узнала.

– Никита Сергеевич, вы же сами на каждом совещании требовали, чтобы мы наконец-то ликвидировали Бандеру, а сегодня отменяете уже начатую операцию. Уже месяц, как наш агент в Мюнхене. Как ему сообщить об отмене, да и кто сообщит? Агент новое руководство МГБ не знает, а из стариков все арестованы. Не понял? За вашей личной подписью? Сегодня же подготовим, а утром сам принесу к вам на подпись…

Раздались частые гудки, значит, на противоположной стороне повесили трубку.

Агент Сташинский, который должен был ликвидировать Бандеру, находился в конспиративной квартире и был удивлен, когда на пороге квартиры увидел жену Судоплатова, которую знал как своего преподавателя по занятиям в Высшей школе КГБ.

– Здравствуйте, Эмма Карловна, вот уж не ожидал вас здесь увидеть.

– Давай для начала обходиться без имен. Сами знаете, что сейчас происходит в Центре. А впрочем, вы ведь не в курсе, что почти весь начальствующий состав МГБ вместе с Берией арестован. Вот и нашли пенсионерку, чтобы проконтролировать ход акции.

– И даже товарищ Берия?

– И даже товарищ… Так что давай без имен.

– Извините. Вы, наверное, проголодались, пока сюда ехали, давайте я вас покормлю, чаем горячим напою…

– Чай обязательно с тобою выпью, но сначала прошу проговорить весь план акции. Где, во сколько и как?

– Значит, так… Бандера…

– Без имен…

– Извините. Объект проживает на улице Крайттманштрассе, дом 7. Ключ от подъезда я уже сделал заранее. – И чекист кладет на стол перед Эммой дубликат ключа от дома, где живет Бандера, и карту городка.

– Его все еще охраняют?

– Да, каждый раз с ним к дому приезжают два телохранителя, но, как правило, в дом не входят. Хотя сам Бандера все такой же подозрительный.

– Что вы планируете? Давайте по деталям.

– Завтра рано утром, точнее в 7 утра, он уйдет в церковь, не иначе как грехи замаливать. Буду ждать его в подъезде по возвращении. День воскресный, людей утром, как правило, почти не бывает. Без четверти 9 он входит в подъезд… и отпускает телохранителей домой и в этот день из дома уже не выходит.

– Понятно. Я вас буду страховать. А вот теперь я бы не отказалась от чашки крепкого чая. А потом нужно будет немного отдохнуть.

Сташинский принес из кухни чашки и заварной чайник, Эмма предложила помощь и стала сама разливать чай по чашкам, а Сташинский вспомнил, что в доме есть плюшки, которые он купил накануне. И пока он ходил за ними, Эмма успела влить в его чашку с чаем нечто из прозрачного пузырька.

Сама Эмма проснулась от того, что услышала за дверью шаги. Она достала оружие и тихо подошла к выходу из квартиры. Под дверь был подброшен пакет. Как опытный офицер, она уже догадывалась, что в нем лежит не иначе как приказ об отмене акции по ликвидации Бандеры, и, взяв пакет, положила его в свою сумку.

Агент Сташинский все еще крепко спал.

Звук колокола местной церкви оповестил, что воскресная служба закончилась, и тогда Эмма с помощью дубликата ключа вошла в подъезд и остановились на лестничной клетке 4-го этажа.

Бандера поднялся на третий этаж, и когда оказался у дверей своей квартиры, его окликнул женский голос.

– Бандера, у меня до вас привет из Харькова, – произнесла Эмма, выходя на площадку.

– В приемную отнеси, там примут и напоят… А впрочем, что там у тебя? Черная метка? Давай сюда… – И, сделав пару шагов вперед, протянул руку, чтобы взять пакет.

Этого оказалось достаточным, чтобы Эмма выстрелила из оружия, взятого у спящего Сташинского.

Когда на лице и шее Бандеры уже начала просачивалась кровь, он стал внимательно вглядываться в лицо стоявшей напротив него женщины.

– А я ведь тебя помню, сучка еврейская. Что, по мне соскучилась? Могу продолжить… – говорил он, медленно оседая по стенке, но при этом, пытаясь улыбаться.

– םזגומ םש כןא וכ (иврит: «Перебьешься чем-нибудь попроще»), – сказала Эмма и стала спускаться к выходу.

Звуков от выстрелов этого типа пистолетов было не слышно. К тому времени, когда Эмма вышла из дома, Бандера лежал уже весь в крови…

Вызванный соседями врач обнаружил у жителя Степана Попеля кобуру с револьвером, на что обратил внимание офицера криминальной полиции, и сообщил, что при убийстве использовался цианистый яд.

Утром следующего дня газеты сообщили о странном убийстве жителя города Степана Попеля, а когда уже скрывать стало невозможно, тем более что предстояла заупокойная служба, вся Западная Украина узнала о гибели Степана Бандеры.

Эмма Карловна, подходя к конспиративной квартире, в магазине купила бутылку шампанского, водку и немного закуски, чтобы отпраздновать успешное выполнение этой акции.

Сташинский все еще спал. Тогда Эмма подложила под ковровую дорожку то самое письмо, что пришло с посыльным ночью, но так, чтобы оно было видно.

А когда агент начал просыпаться, то сначала увидел богато накрытый стол и услышал слова Эммы о той награде, что его ждет за успешно выполненное задание. И тут же подсел к столу, правда, признаваясь, что он ничего не помнит…

– Еще бы… ты пришел как сомнамбула и сразу стал пить стаканами водку… Так бывает, в основном от волнения. Но теперь все волнения уже позади. И я рада вас поздравить. Не стесняйтесь, наливайте себе водку, сегодня вам, как герою, все можно…

Когда водка была выпита, Эмма указала агенту на краешек письма, что выглядывал из-под ковровой дорожки. Они его вскрыли и прочли.

И тут Сташинский действительно испугался.

– Мне было приказано отменить операцию… – взволнованно сказал он.

– Успокойся и попытайся сейчас вспомнить. Когда ты уходил на задание, конверт лежал на полу?

– Нет! Не знаю, не помню…

– И я его не видела. Запомни, если хочешь теперь жить, то, когда тебя в Москве станут спрашивать о конверте, скажешь, что весь день накануне акции и всю ночь тебя не было на конспиративной квартире. Ты вел наблюдение за объектом и в итоге выполнил данное тебе поручение. Конверт ты увидел уже, когда вернулся после акции, чтобы срочно покинуть город. Иначе вместе ордена самого расстреляют…

– Спасибо вам, Эмма Карловна… Если бы не вы. Бога буду за вас молить…

– Молись кому хочешь, но никому не говори, что я была здесь, иначе никто не поверит, что мы оба не смогли увидеть лежащего под дверью письма из Центра.

– Все понял, вас здесь никогда не было…

– Тебе теперь легче? – спросил Судоплатов жену, нежно касаясь ее волос.

– Да, давно надо было это самой сделать, ничего вам, мужикам, поручить нельзя… – сказала Эмма и улыбнулась.

– Эта удивительная и мудрая женщина умерла в сентябре 1988 года, и ее прах покоиться на кладбище Донского монастыря, – как бы подводя итоги жизни жены, сказал Судоплатов.

Оба генерала стояли на террасе, мысленно размышляя о том, что произошло много лет назад.

В это время Кирилл и Ольга вернулись с прогулки.

Ольга сразу пошла ставить чайник, а Кирилл занес немного дров и стал разводить огонь в камине.

– Кстати, а как сложилась дальнейшая судьба вашего Феникса? – спросила Ольга Судоплатова, расставляя на столе столовые приборы.

– Он покинул Лос-Аламос, как только из атомного проекта был выведен Борис Пашковский, – начал свой ответ Судоплатов. – Вернулся в Вашингтон, где он по праву стал законным владельцем автомобильной мастерской… Это был подарок ему от Эйтингона. Так же продолжал участвовать в автомобильных гонках на своих машинах, не зная о том, что почти год за ним велась постоянная слежка. А может быть, и знал…

– Это вы о чем? – поинтересовался уже Кирилл.

– Наш Феникс, воскреснув из пепла, как и все птицы этого рода, вскоре вернулся на свою обетованную родину. А еще через десять лет мы получили от него открытку из Израиля…

Генерала Судоплатова, который проходил мимо кабинета «Почтовое отделение», остановила женщина-офицер с пакетами в руках.

– Товарищ генерал, тут открытка с Днем Победы.

– Откуда?

– Тель-Авив.

– Для кого?

– Для Эйтингона…

– Я возьму. Расписываться нужно?

– Она поздравительная…

– Спасибо…

– Открытка пришла в КГБ на имя Наума, – продолжал Павел Анатольевич. – Феникс, не зная, что Эйтингон арестован, поздравлял его с Днем Победы. Лишь тогда я понял, кем же на самом деле являлся этот Феникс, точнее говоря, чью именно разведку он тогда представлял. Вот уж воистину неисповедимы пути разведчиков. Я видел его в нашем посольстве всего один раз, и и мы тогда лишь обменялись взглядами. Какие же у него были выразительные глаза. Они действительно могли заглядывать в людские души. Он сам был, как та мифологическая птица, обладающая способностью, в случае необходимости или опасности сжигать свою кожицу, а затем возрождаться заново, но уже в ином обличье.

– А что было потом с Пашковским? – заинтересованно спросил генерал Мальцев.

– А вот для меня он так и остался загадкой?

– О чем вы, Павел Анатольевич? – спросил Кирилл.

– Тогда слушайте! Когда генерал Гровз получил подтверждение о том, что русские действительно копируют американскую бомбу, он начал настоящую «охоту на ведьм».

Пашковский первым был снят с должности начальника службы безопасности атомного проекта. И все его сотрудники вздохнули с облегчением. Не секрет, что многие офицеры, подчиненные «сыну русского попа», люто ненавидели его из-за использования им недостойных методов в служебной деятельности. Он часто требовал у своих сотрудников выкрадывать друг у друга материалы секретных дел, которые они вели, а потом обвинял их в непрофессионализме и добивался увольнения, повязывая оставшихся круговой порукой иудиного греха.

Пашковский еще долго пытался найти для себя ответ на вопрос: кем и как были похищены чертежи американской атомной бомбы.

И даже когда в мае 1954 году ФБР начнет новый процесс над Оппенгеймером, Борис Пашковский на всю Америку вновь самодовольно произнесет, что всегда считал этого еврейского ученого русским шпионом. Как видите, письма, написанные некогда ученому из Советского Союза, все же сыграли свою роль… Мне, правда, было не совсем понятно другое, как он потом оказался в Аргентине, как стал работать над атомным проктом с немцами.

– Обиделся на американцев, вот вам и причина, а мне, например, интересно, на чем погорели супруги Розенберги? – задала свой вопрос уже Ольга.

– Для начала скажу, что сведения о работе над атомными бомбами поступали и от самих ученых. При этом они очень серьезно рисковали, ища подходы к сотрудникам советских дипломатических миссий с целью передачи им этой информации. То есть многие работали с нами по убеждениям или против немцев.

Теперь отвечаю на ваш вопрос. Скажем так, это сугубо моя версия. Дело в том, что чета Розенбергов к похищению чертежей атомной бомбы, в чем, собственно, их и обвиняли, не имела никакого отношения. Они даже не знали, что эти самые чертежи когда-то прошли через их руки…

Ольга и Кирилл невольно переглянулись.

– Юлиус и его жена в первую очередь пострадали из-за своей врожденной практичности. Дело в том, что шпионаж во все века и во всех странах был платным. Советские резиденты тогда не скупились и щедро платили: платили за вербовку и за каждую страничку полученных документов.

Именно поэтому предприимчивый Розенберг первой «завербовал» свою жену Этель, потом ее брата Дэвида Грингласса и его жену Рут, уверяя всех, что идет простой обмен научной информацией с союзниками, и утаивая от них о поступавших ему платежах.

От них и еще от десятка завербованных им самых разных специалистов американских компаний, работавших в сфере военно-промышленного комплекса США, Розенберг выстроил свой небольшой, но хорошо оплачиваемый семейный бизнес. И о каком соблюдении правил конспирации могла идти речь, когда секретные документы переносились в хозяйственных авосках… В одной из них Эйтингон и обнаружил совершенно случайно то, чего мы так искали последние годы.

Однако то, что касалось самих арестов в США, тут, по свидетельствам авторитетных источников, имело место явное нарушение правил конспирации и самими советскими разведчиками. Мягко говоря, расслабились. Например, накануне первого испытания атомной бомбы агент одной из групп подготовил для Москвы сообщение. Курьер не смог поехать к нему на встречу, поэтому советский резидент с санкции Центра дал указание агенту другой группы принять от него это сообщение, не зная, что этот агент уже был в поле зрения ФБР. Этим и было нарушено основное правило разведки: ни в коем случае не допускать, чтобы агент или курьер одной разведгруппы получил контакт и выход на не связанную с ним другую разведывательную сеть. И когда за искомую ниточку потянули, то она вытянула за собой следующую, а в ее конце оказались супруги Розенберги.

Но у меня есть и другая версия общего провала: Москва, чтобы сохранить некий основной высокопоставленный источник информации и снять с него возможные подозрения, приняла решение пожертвовать проходными пешками.

Возможно, что у тех, кто принял это решение, была надежда, что общественность поднимет в защиту супругов Розенбергов свой голос. О помиловании действительно ходатайствовали и физик Альберт Эйнштейн, и писатель Томас Манн, и Папа Римский Пий ХII, но генерал Гровз закусил удила, а президент США Эйзенхауэр тактично самоустранился… И супруги Розенберги были казнены на электрическом стуле.

– А на вас часто доносили?

– Допрашивали часто, а вот насчет доноса… Помню, позвонил мне поздно вечером домой Абакумов…

Судоплатов с телефонной трубкой в руках, рядом стоит Эмма.

– Генерал, до меня дошли слухи, что ваши сыновья планируют покушение на товарища Сталина.

– Что вы имеете в виду? – уточнил Павел Анатольевич.

– То, что сказал…

– А вы знаете, сколько им лет? – снова спросил его Судоплатов.

– Какая разница, – эти слова Абакумова были сказаны уже с раздражением.

– Товарищ министр государственной безопасности, я не знаю, кто вам это доложил, но подобные обвинения просто невероятны по той причине, что моему младшему сыну – пять лет, а старшему – только восемь.

В телефонной трубке послушались частые гудки.

Эмма, с глазами полными слез, встала из-за стола и обняла мужа.

– А сегодня боевой генерал, пока ребята уехали в академию, я расскажу вам про нашу атомную бомбу. Так что спокойно занимайте мое кресло…

И когда Мальцев удобно устроился в кресле у камина, Судоплатов продолжил:

– Испытательные пуски реактора начались 8 июня 1948 года под Челябинском, но в конце года произошла серьезная авария, из-за которой реактор был остановлен на 2 месяца.

– Товарищ Берия, – начал прямо с порога Курчатов. – Авария под Челябинском оказалась серьезнее, чем мы предполагали. Более тысячи человек получили облучения разной степени, и это не считая тех, кто участвовал в ликвидации последствий аварии.

– Игорь Васильевич, мне передали, что вы тоже подверглись серьезному облучению. Предупреждаю в последний раз, чтобы ноги вашей более на испытательных полигонах не было. В следующий раз просто будем держать под охраной.

– В любом случае нам понадобится еще чуть менее полгода, – начал Игорь Васильевич.

Берия посмотрел на календарь, потом на Курчатова и сказал: – Присаживайтесь, слушайте меня внимательно и запоминайте: 29 августа вы взорвете эту бомбу…

– Но…

– Никаких но! Курчатов, вы человек умный, а поэтому прошу понять то, что я вам сейчас буду говорить. Мне все равно, что вы там взорвете, но весь мир должен узнать, что Советский Союз взорвал свою первую атомную бомбу… А потом можете доделывать в ней все, что будет нужно. Это мое последние слово и мой приказ… Сегодня я доложу товарищу Сталину о том, что срок испытания с вами согласован… А теперь идите сначала к врачу, а как только подлечитесь, начинайте готовиться к тому, о чем мы договорились…

Когда Курчатов ушел, в кабинет Берии вышел Кафтанов.

– Что он сказал? – спросил Кафтанов.

– Говорит, что нужно еще полгода… – ответил Берия.

– Может быть, – начал Сергей Владимирович, – заменить его пока не поздно…

– Расстрелять всегда успеем. Пусть команда Курчатова продолжает работать. Мы договорились, что 29 августа наша бомба взорвется…

– Думаешь, что успеют? – уточнял Кафтанов.

– Думаю, что взорвут! – спокойно ответил Берия.

Когда Курчатов вернулся после очередного испытания в Москву, академик Александров поразился тому, как он изменился.

– Игорь Васильевич, с вами все в порядке, – спросил он Курчатова при встрече.

– Анатолиус! – произнес Курчатов в ответ. – Это было ужасно чудовищное зрелище… Поверь! Нельзя допустить, чтобы это оружие начали применять… То, что я увидел на этом полигоне…

И они еще какое-то время шли по коридорам института, обсуждая случившееся.

– А вы лично встречались с академиком Александровым? – спросила Ольга.

– Во время войны неоднократно, а потом один раз уже после моей реабилитации.

– А кто был инициатором встречи? – уточняла она же.

– Он. Хотя, насколько я знал, после Чернобыльской аварии он вообще ни с кем не общался. Встреча состоялась у него на даче… поздней осенью.

Вот тогда-то, увидев на камине фотографию Александрова вместе с Курчатовым, я, показывая на нее, задал академику вопрос:

– Как вам работалось с Курчатовым?

Судоплатов и Александров шли по аллеям его дачи, усыпанным желто-красными листьями.

– Думаю, что так же, как и вам с Берией, – сказал он, и лицо ученого слегка тронула улыбка.

– Мы знакомы с Курчатовым с начала 1930 года… Выходит, что уже целых 60 лет… Как же бежит время… – Тут он на секунду задумался и даже чуть прикрыл глаза, но вскоре продолжил: – Я был преподавателем физики в одной из школ города Киева. Группа молодежи, увлекающейся работой в области физики диэлектриков, куда входил и ваш покорный слуга, занималась исследовательской работой на базе Киевского рентгеновского института… Физика диэлектриков в это время была важным и интересным направлением, и академик Иоффе, заинтересовавшись нашими работами, будучи деканом, присылал к нам на семинар научных сотрудников из Ленинградского физико-технического института. Однажды он прислал физика-экспериментатора в области этой самой физики диэлектриков… Надеюсь, что вы уже и сами догадались, что это был Игорь Васильевич Курчатов… Было в нем нечто способное влиять на каждого встречного человека и при необходимости делать своим союзником. Он же и при Сталине, и в мирное время, уже при Хрущеве, сохранил за собой эту самую способность влияния на сильных мира сего. А это, несомненно, удел великих… и избранных.

– Пожалуй, что в этом я могу с вами согласиться, – произнес Судоплатов.

– Да, конечно же Курчатов был не сахар, но и время было такое, что слюнтяйство и ложное сердоболие могли стоить жизни миллионам людей на всей планете. Все тогда решали часы… Прошло столько лет, а я все еще понять не могу, как он это все осилил?

– Расскажите немного о том, как вы с ним делали атомную бомбу?

– Делали бомбу настоящие мастера, гении… – начал Александров. – А мы все, включая и Курчатова, были тогда лишь подмастерьями. Но мы быстро учились, схватывали все на лету. К тому же, думаю, вам известно, что наша страна почти на три года отставала с развертыванием работ по созданию атомной бомбы от США, да и Германии.

– Я в курсе, – согласно ответил я.

– Курчатов, как бы вам это сказать, каким-то внутренним чутьем умел схватывать суть проблемы. И еще в нем не было академизма с его осторожностью и выверенностью каждого своего слова, когда кто-то годами пыхтит над решением пустяковой задачи. Так и с нашей работой. Он, в отличие от многих из нас, видел проблему в перспективе, умел четко формулировать основные задачи и задавать нам необходимое направление в их решении…

– Стучали на него? – спросил я.

– Кто бы спрашивал? Горлопанов хватало во все времена и у всех народов. Стучали по-разному. Кто-то из директоров заводов просто чувствовал, что заваливает сроки своей работы, и, ссылаясь на задания Курчатова, пытался отодвинуть сроки исполнения своего. Кто-то из заслуженных ученых, оказавшись под его началом, не смог смириться с его относительной молодостью, а кто-то очень хотел быть замеченным и отмеченным сам, забывая, что делал порученное ему Курчатовым дело. Берия это, очевидно, понимал, и по согласованию со Сталиным, ведь у американцев руководил проектом генерал, вскоре состоялось избрание Игоря Васильевича академиком, а вашего покорного слуги членом-корреспондентом…

В 1943 году наш научный институт уже охраняли люди в погонах. Этот год стал решающим не только в войне, но и в решении атомной проблемы. Названиями успешных проектов и открытий я вас, генерал, утомлять не стану. Скажу лишь слова самого Курчатова: «Единственный путь защитить нашу страну – это наверстать упущенное время и незаметно для внешнего мира создать достаточного масштаба атомное производство. А если у нас об этом раззвонят, то США так ускорят работу, что нам уже их не догнать!»

И вдруг академик улыбнулся.

– Что-то вспомнили, – спросил я.

– Да! О том, как я чуть позже приехал к Бороде в его лабораторию измерительных приборов… Это было в Серебряном Бору под Москвой, адрес, записанный мною на бумажке, куда-то затерялся.

Александров шел по берегу вдоль Москвы-реки, где стояли двух– и трехэтажные строения, обнесенные высокими заборами. В дополнение ко всему все было в зелени и увидеть что-либо через разлапистые ветви яблонь не удавалось. На счастье, на дороге появился милиционер.

– Товарищ милиционер, – начал академик. – Не подскажете мне, где тут у вас лаборатория измерительных приборов…

Милиционер остановился.

– Дом из красного кирпича, за забором… – продолжал Александров.

После этих слов он уже стал смотреть на меня как-то подозрительно.

– Поймите, я опаздываю на важную встречу…

Он, так ничего мне не объяснив, пошел дальше, но пару раз останавливался и бросал взгляд в сторону незнакомца, пристававшего к нему с расспросами.

И вдруг Александров увидел трех мальчишек с удочками, которые, очевидно, шли на рыбалку.

– Ребята, не подскажите, где тут красный кирпичный дом за большим забором?

– Это где атом делают? – неожиданно спросил один из них.

Александров, услышав эти слова, слегка опешил и лишь согласно кивнул им головой.

– Сейчас пойдете до первого проулка, свернете вправо и пойдете прямо до железной дороги, а как ее перейдете, то увидите ворота в заборе, вам как раз туда будет…

– Вот так, с помощью всезнающих мальчишек, я добрался тогда до «Бороды», так мы за глаза его звали и его новую лабораторию… – продолжал свой рассказ академик. – А насчет бороды, то он отрастил ее более для солидности, а то какой же академик без бороды…

– А с чем связана была эта секретность? Неужели Курчатова так волновала возможность того, что немцы узнают о том, что и мы делаем бомбу, – снова спросил Судоплатов у Александрова.

– Курчатов боялся не немцев, – начал свой ответ академик. – Он боялся тогда наших союзников, а в первую очередь США. Когда я ему рассказал о том, как нашел его лабораторию по рассказам мальчишек, его мой рассказ неожиданно озаботил. Более того, после нашего разговора существенно выросли все режимные строгости по нашим работам… И еще, уже для вас лично и, как говорится, между нами. Многие считают спорными утверждения о том, что советская разведка на несколько лет ускорила создание «атомного щита»… Уже после того, как наша бомба была испытана, на одной из встреч Курчатов очень тепло отозвался о ваших разведчиках. Оказывается, ему постоянно в Кремле передавали всю добытую вами информацию, но он просто не имел права об этом говорить. И на работе его вдруг как бы осеняло то или иное решение, а мы уже начинали его воплощать в жизнь. Если бы не вы с вашими людьми, – сказал Александров, – то вообще неизвестно, когда наша бомба была бы испытана.

– Спасибо вам за эти слова, а то после реабилитации мало кто вообще узнает…

– И вам спасибо, что вы не задавали мне вопросы об аварии на Чернобыльской АЭС. Хочу, чтобы вы знали: и боги ошибаются, тогда что же говорить о простых смертных… Однако, когда случаются такие трагедии, они меняют всю последующую жизнь этого человека. И это правда. Думаю, что такая же история случилась и с вами. Я бы посоветовал вам написать книгу… своих воспоминаний. Поверьте, она очень даже будет для всех полезной. Пусть люди узнают правду про все то, что касалось вашей деятельности и того, как мы добились этого атомного паритета.

И они тепло распрощались.

– А теперь, Федор Степанович, мне нужно будет отъехать ненадолго, а вы сможете пока почитать… Еда в холодильнике, а к вечеру еще подвезу. Так что ни в чем себе не отказывайте.

Судоплатов делает несколько шагов к лестнице на второй этаж и обращается к курсантам через закрытую дверь:

– Учиться сегодня кто-то еще собирается?

Дверь спальни отворилась, и курсанты предстали перед генералами в отглаженных формах.

– А вы, случайно, не к потомкам профессора Казакова собрались? – задал неожиданный вопрос Судоплатову Павел.

Генерал от неожиданности застыл.

– У нас сегодня библиотечный день. Я мог бы сам к ним съездить. Там у него внучка, мы могли бы с ней быстрее найти общий язык…

И тут же получил удар в бок от Ольги.

– Коллега, разговор идет о важной операции, а вы не понятно о чем думаете в это время… – произнесла она.

– А пожалуй, что ты, Кирилл, прав. Искать знаете что?

– Могу предположить… – сказала Ольга.

– Дерзай, проверим тебя на сообразительность… – тут же отреагировал на ее вопрос Кирилл.

– Я так понимаю, что вам нужна фотография любимого ученика профессора Казакова, который потом и работал у него в специальной лаборатории ядов. Угадала?

– Федор Степанович, а внучка-то твоя та еще штучка, – улыбаясь, подвел итог Судоплатов.

– Плохого товара не держим… Только по шоссе не гоните, ребята, шибко, а с меня тогда…

– …баня, – добавил Кирилл.

– Баня так баня… – согласился генерал Мальцев.

– Ты, Павел Анатольевич, видел где-нибудь такое, чтобы курсанты генералами командовали? – заключил диалог Мальцев.

Когда Кирилл с Ольгой уехали, Судоплатов подошел к Мальцеву, который закрывал ворота.

– А как ты смотришь, Федор Степанович, на то, чтобы нам рыбки половить? Весна, мотыля я уже приготовил…

И Судоплатов повел Мальцева показывать свои рыболовные снасти для зимней рыбалки.

– Добрый день! – начал Кирилл.

– Позвольте вас побеспокоить? – вторила ему Ольга, держа в руках торт и вручая его престарелой хозяйке древней дачи.

– Не иначе как Господь к нам в дом странников привел. Вы первые за последние пятьдесят лет, как арестовали Игнатия Николаевича. И с тех пор все перестали к нам приходить. Я, – тут она не сдержалась, промокнула выступившую слезу, – так и не понимаю до сих пор, за что именно он был арестован и расстрелян. Он комара никогда в жизни не убил, поймает и выпустит, а тут… Он же пользу государству приносил. Разрабатывал теорию и практику, дай бог памяти, «лизатотерапии»… Это какая-то особая методика омоложения организма. К нему ведь всегда очередь была партийных и советских работников. А тут мне соседка газету принесла, что Игнатушка мой кого-то там нечаянно отравил, чуть не писателя Максима Горького… А впрочем, проходите, что на пороге-то стоять. Вы сами-то с какой целью приехали? Для его учеников вроде молоды…

– Мы ищем как раз его учеников… Хотим вечер встречи сделать, – сказала в ответ Ольга.

– Дело хорошее, да вот только чем я-то смогу вам помочь. Памяти уже совсем не осталось. Вы присаживайтесь к столу, а цветы мы в вазочку поставим.

– Вас ведь Мария Борисовна зовут? – продолжала беседу Ольга.

– Да! Мария Борисовна Болгарская. Это я по мужу уже стала Казакова. Он меня сюда из Болгарии привез.

– Мария Борисовна, а кто-нибудь до нас интересовался фотографиями учеников профессора Казакова? – спросил уже Кирилл.

– Да, приезжал один в… 1938 году, уже после того, как мужа расстреляли. Сказал, что ассистент. Тоже хотел на память себе фотокарточку оставить, где он с профессором вместе.

– Нашел?

– Да, в общем альбоме. Институт тогда назывался Государственным научно-исследовательским институтом обмена веществ и эндокринных расстройств Наркомздрава СССР… Надо же, вспомнила… Ну, и выпросил у меня эту фотокарточку…

– Не жалко было отдавать? – спросила уже Ольга.

– Нет, просто это был альбом Игнатия. Он его сам комплектовал, а у меня был свой альбом, куда уже я помещала то, что было памятно мне…

– Неужели у вас сохранился второй экземпляр этого фотоснимка? – спросил уже Кирилл.

– И второй, и третий… Фотографировала-то я сама, да и печатала сама, любила это делать. И свой архив отдельно держала. Если молодой человек мне поможет, то мы с вами сейчас достанем мой клад, как я его называю. Когда была помоложе, то каждый раз доставала и ревела над ним… А теперь достать уже сама не смогу… Просто вспоминаю нашу жизнь и все равно не могу понять: за что же убили моего мужа. – А затем, перелистав несколько страниц, передала Ольге снимок любимого ученика профессора Казакова.

Ольга превернула снимок и увидела надпись: Георг, 1937 год.

– Георг? – с удивлением спросила Ольга.

– Да, но в институте его все звали Георгий. Он из сосланных немцев Поволжья. Ну, я вас заговорила… Берите фотографию и поезжайте, а то скоро стемнеет.

– Мария Борисовна, вы скажите, может быть, вам помощь какая-нибудь нужно? – спросил, уже у калитки, Кирилл.

– Не беспокойтесь, у меня дочка медсестра, она с мужем и внучкой за мной приглядывают. Ступайте с богом!

– А внучка? – спросил Кирилл.

– Внучка уже сама мама… – начала Мария Борисовна.

– И тут у тебя полный облом, – произнесла Ольга, улыбаясь.

Сидя рядышком и уже поймав несколько окушков, генералы продолжали заниматься воспоминаниями.

– А всего пару раз сталкивались с результатами работы 4-го спецотдела, который занимался изысканиями и изобретениями диверсионной техники, но мало что знали о токсикологической и биологической лабораториях, в которых изучали и исследовали всевозможные яды. Я не оговорился. Там же занимались, например, производством отравленных пуль, которые были способны поразить человека насмерть вне зависимости от того, в какую часть тела они попадали. Особым спросом пользовались облегченные пули, заполненные ядом аконитином.

– И на ком же проводились эти испытания? – уточнил Мальцев.

– В основном на преступниках, приговоренных к высшей мере наказания. По крайней мере, мне так говорили. Но с недавних пор я стал понимать, что это лишь малая часть правды. Что с каждым днем людей для этой лаборатории требовалось все больше и больше… Причем здоровых и крепких, а по большей части и невиновных.

– Товарищ профессор Майрановский, у меня постоянно возникают трудности с подопытным материалом, – начал с утра его ассистент Ухтомский. – До сих пор не завершены опыты исследований, когда мы должны давать яды через пищу или различные напитки… Также совершенно не отработано введение ядов через кожу, методом обрызгивания или поливом кожи оксимом, хотя в целом нам известно, что для животных хватает и минимальной дозы, а вдруг… И с кого тогда спросит товарищ Хрущев. Помните, на прошлой неделе мы использовали его на ком-то из ветеранов ЦК партии Украины. И что? Вещество оказалось не смертельным, оно вызвало лишь ожоги и сильную болезненность, и он долго не умирал.

– Что вы хотите?

– Самому выбирать крепких и здоровых заключенных, желательно из врагов народа… Из этих оборотней, что носили форму офицеров НКВД.

– Мы в прошлом квартале провели испытания примерно над 150 заключенными…

– Это очень мало… Позвоните коменданту НКВД, скажите, что будем жаловаться в ЦК… Заверьте, что Никита Сергеевич Хрущев лично на днях будет присутствовать при испытаниях. Что вы на меня так смотрите? Он и на пытках у меня уже несколько раз был… Звоните!

И доктор вынужден был взять телефонную трубку.

– Товарищ Блохин? Вас доктор Майрановский беспокоит. Вы нам, голубчик, срываете план работы. И потом, каких-то дохлых уголовников подбираете. Вы уж потрудитесь мускулистых да покрепче, а впрочем, я завтра вам своего ассистента Ухтомского пришлю. Он в этом лучше разбирается…

Вскоре Утомский все в том же закрытом халате и с повязкой на лице разглядывал двух заключенных, что ему сегодня привели конвоиры для проведения очередных опытов.

– Раздеваемся полностью, – приказал он.

Конвоиры с помощью специальных удлиненных граблей подтаскивали к себе всю одежду, которую снимали с себя заключенные и рассовывали ее по мешкам, при этом обувь – в один мешок, все нижнее белье – во второй, а верхнюю одежду в третий, так было легче перебирать при дележке. Делали они свою работу в спешке, так как не хотели лишний раз видеть того, что потом происходило с заключенными.

На одном из заключенных был литой серебряный крест с мощной цепочкой.

– Крест, чтобы не попортился, с ними потом отдам, – сказал один из толстомордых конвоиров.

– Смотри, как бы сам потом не попортился… Они свидетелей тоже убирают… – произнес стоявший рядом седой мужчина, на котором еще совсем недавно была форма подполковника НКВД.

И конвоир молча отошел в сторону.

– Кто врагам народа без моего разрешения позволил здесь рты открывать? – громко произнес Ухтомский. – Ты?

И взяв со столика пистолет-шприц навел его на офицера.

– Командовать теперь на том свете будешь… – И тут же выстрелил заключенному прямо в лицо.

Конвоиры вместе с мешками мгновенно покинули помещение, а двое оставшихся еще в живых с испугом смотрели на то, как лицо их сокамерника превращается в кровавую маску, а сам он начинает медленно оседать на пол.

– Ты, который с крестиком, ложись на стол. Посмотрим, как твой крест тебя защищать будет.

Опустившийся на лежак офицер, а это был младший чин, закрыв глаза, начал молиться.

На этот раз Ухтомский взял из медицинского шкафа какую-то бутыль, открыл и вылил немного жидкости на тело лежавшего, от чего оно стало покрываться большими пузырями, а когда они лопалось, то хорошо стали видны мгновенно образовывающиеся кровавые язвы на самом теле. Молодой офицер дрожал, но терпел.

– Думаю, что недостаточно концентрации, – произнес ассистент и добавил во флакон еще несколько капель другого раствора.

После этого садист стал лить отравленный раствор уже на руки, которыми заключенный продолжал прикрывать свой крест.

– Ах да… мы же молимся… – И оставшуюся жидкость стал лить ему прямо в рот.

И в камере раздался душераздирающий крик.

Из воспоминаний генералов вывел автомобильный сигнал.

– Ребята приехали… Пойдем встречать…

Вскоре генерал Мальцев прошел к воротам, чтобы впускать машину с курсантами, а Судоплатов, убрав снасти в сарай, пошел на кухню разогревать борщ.

Когда Мальцев, переодевшись, вышел в гостиную, то Кирилл и Ольга уже сидели за столом и показывали генералу Судоплатову фотографию, которую удалось привезти.

– И кто это такой? – спросил, подходя к столу, Мальцев.

– Это, скажем так, действительно любимый ученик профессора Казакова, – отвечал ему Судоплатов. – И даже немец по происхождению. Но теперь мы имеем документальные доказательства того, что ассистент Майрановского никакого отношения к этому молодому человеку не имеет. Ребятам сегодня очень повезло, выходит, что немецкая разведка не все уничтожила.

– Немецкая разведка? – переспросил Кирилл.

– Именно… – ответил Судоплатов. – И тому есть еще одно подтверждение… Помню, как-то во время тюремной прогулки ко мне подошел Майрановский…

– Павел Анатольевич, хоть вы за меня заступитесь, – начал Майрановский, идя вслед за генералом во время тюремной прогулки. – Я же научный работник. И шприц-то в руке у меня всегда дрожал. Одно дело, когда делаешь укол мышке полевой, а тут живой человек… Я не мог. Это все он, мой ассистент. Григорий Ухтомский. Страшный человек, скажу я вам. Я даже его побаивался. Когда мы в командировках ночевали в одном номере, то он во сне на немецком языке все время что-то говорил, а так как я, кроме латыни, иных языков не знаю, то не мог понять, о чем именно…

– Прогулка окончена, – раздался громкий голос дежурного, и разговор невольно прервался.

– Теперь, коллеги, мы знаем, с кем именно у нас в ближайшее время состоится поединок, как говорится, не на жизнь, а на смерть.

– Павел Анатольевич, так ведь в 1946 году по приказу Абакумова токсикологическое отделения было расформировано, – проявляя осведомленность, начал Кирилл. – А в 1951 году этот доктор Майрановский арестован. Ему дали, если я не ошибаюсь, всего 10 лет, но за то, что натворил, я бы к стенке его поставил.

– Давай, Кирилл, не будем в этом доме выносить до поры приговоров. Лабораторию, да будет вам, коллег, известно, никто и не расформировывал. Ее просто убрали с глаз долой, перенеся на другое место. Кто же станет уничтожать накопленный десятилетиями опыт убийства человека ядами. И лишать работы такого рода специалистов.

– Это просто ужас какой-то… – произнесла Ольга.

– А вам, Федор Степанович, я даже больше скажу, но пока это между нами… Тот самый человек, который причастен к убийству вашего брата, по моим соображениям, был отравителем и товарища Сталина.

– Но как он мог попасть на тщательно охраняемую дачу?

– Думаю, что с помощью своего покровителя, который его туда и провел якобы для оказания помощи «вождю народов».

– Мне нужно срочно немного выпить… – произнес генерал.

– Только бутылку, что стоит на полке справа, не берите… – уточнил Судоплатов.

– Вы серьезно? Она у вас что…

– Шучу! Она нормальная… Мы эту сволочь ее же оружием уничтожать будем.

– А за что же они вас-то, Павел Анатольевич, арестовали? – спросила Ольга.

– Это длинная история, – начал генерал.

– Рождество… спешить некуда, опять же до первой звезды… – произнес генерал Мальцев.

– И я хотел бы об этом услышать, если можно, – попросил Кирилл. – Только сначала вопрос: а вы еще раз, ну, то есть, до его смерти, со Сталиным встречались?

– Да, это было, когда разрабатывались детали операции по ликвидации Иосипа Броз Тито. Но это был уже другой Сталин. Всеми преданный. Точнее всеми, кроме народа, который его боготворил, как победителя во Второй мировой войне.

– А как же Жуков, подвиг самого народа?

– Это, коллеги, как игра в шахматы. Есть солдаты, предположим, что это пешки, есть офицеры, есть генералы, есть, наконец, Жуков… Но есть еще и тот, кто расставлял эти фигуры по полям боев, кто держал в голове фамилии генералов всех фронтов, кто знал каждый ход противника и сумел, не без потерь, довести свою партию до победного конца. А были еще и те, кто этими «пешками, офицерами и королями» жертвовали во имя… личных целей или науки, как в нашем случае. А теперь, прежде чем я начну вам говорить главные слова своей жизни, дозвольте мне на пару минут вас покинуть.

И генерал прошел в свой кабинет.

В гостиной наступила тишина. Сегодня хозяин дома обещал всем рассказать о своем аресте и о временах, проведенных в тюрьме. Все из присутствующих уже прониклись к нему симпатией и не могли понять, в чем мог провиниться перед страной этот интеллигентный, мягкий и заботливый человек, который только и жил своей работой.

Генерал Мальцев от волнения даже не вышел на террасу курить.

Кирилл и Ольга сидели рядом, сцепившись ладошками.

И вдруг они впервые увидели генерала, вышедшего из своего кабинета в парадном мундире, правда без орденов и правительственных наград. И невольно встали…

– Садитесь, я не святой апостол Павел, чтобы вставать. Устраивайтесь поудобнее, разговор у нас сегодня будет длинным. Мы даже дадим возможность поработать сегодня и прослушке… Кирилл, будь любезен, переключи тумблер на нашей глушилке.

– Работаем, пошел звук… – произнес уже вернувшийся из Читы старший группы.

– Жизнь, друзья, – начал генерал Судоплатов, – течет по своим, не подвластным нам законам. Мы же, анализируя прошлое, должны делать выводы, чтобы осмыслить минувшее время и чтобы во второй раз не натолкнуться на тот же самый камень. Именно поэтому всегда нужно говорить только правду. Она всегда дешевле, чем ложь. Честно скажу: собственная популярность меня, как профессионала, занимала меньше всего. Да и дела разведки никогда не были в почете у руководителей страны. Казалось бы, почему? Объясняю: в основе практически всех без исключения репрессий в любом уголке нашей страны повинно руководство местной ячейки партии, исполнительная власть на местах и органы безопасности. Да, я не заговариваюсь. И все эти аресты 37–38-го годов и прочии никогда не были связаны с личными амбициями Сталина. О каких амбициях можно говорить, если после смерти Иосифа Виссарионовича из его личных вещей осталось лишь четыре полувоенных френча, галифе и десяток курительных трубок… Все остальное у него было казенным. Как-то Поскребышев принимал какой-то подарок, переданный для «вождя народов» через Берию, не удержался и посетовал, что «хозяин» лишь раз в жизни в этот музей зашел, а когда понял, что зашел не в ту дверь, так сразу же и вышел.

Нет, дорогие вы мои, весь так называемый «сталинизм» был связан с личными амбициями местных вождей, стоявших за Сталиным. Как в очереди за своим куском власти. И борьба за эту власть шла постояно, как между ними, так и внутри их кланового окружения. И все это всегда прикрывалось лозунгами: «борьба с врагами народа», потом «борьба с уклонами» в правящей партии «ускоренного строительства коммунизма»…

– Потом «борьба с космополитами», «голодомор», «делом врачей», – добавил Мальцев…

– Верно. В итоге всех этих компаний было уничтожено несколько миллионов практически ни в чем не повинных людей. И все это под грифом «Особой секретности» и Великой государственной тайны… Вот один только пример. Вскоре после одной нашей с Берией встречи у Сталина, разговор коснулся Крыма и нежелания вождя народов передавать его евреям, которые, как он считал, его предали, когда он в трудные годы восстановления страны понадеялся на их помощь. И чтобы вы думали? Неожиданно, с чьей-то подачи, это выливается в шумные антисемитские игры в высших эшелонах власти. И пошло гулять по всей стране… И это уже не просто холуйство, это кем-то направленный указ к реальным действиям с вполне конкретными целями. Или взять хотя бы известные всем расстрельные «тройки». Они же каждый день отчитывались о количестве выявленных ими «врагов народа». А теперь представьте себе ситуацию, что нет сегодня «врага народа», не выявлен? А в соседнем районе есть… Так это и самим можно стать «врагами народа». И начинают они тогда хватать всех, кто под руку попал. Но это лишь верхушка айсберга…

– А тебя, Павел Анатольевич, случайно, тут не слушают?

– Сегодня пусть слушают себе же на пользу. Им об этом больше никто не скажет.

– Ну вы, Павел Анатольевич, даете… – невольно вырвалось у Кирилла.

– Даю, чтобы свое имя чистым сохранить, и еще потому, что терять уже все равно нечего… Ну так что, есть желающие дальше слушать?

Тогда я продолжаю… Официально заявляю, что начиная с конца тридцатых годов в органах НКВД-НКГД-МГБ действует скрытый немецкий шпион. Опытный, коварный и опасный. Как только мы подходили к нему близко, мои непосредственные руководители неожиданно умирали от сердечной недостаточности. Пока я был в тюрьме, то надеялся, что и он попал под чистку. Но я ошибся. Такие люди, оказывается, нужны власти. Но страшнее другое, что он уже не хочет быть простым исполнителем приказов властных структур. Теперь он сам начал выбирать свои жертвы, выбирая лучших в партии и правительстве, пытаясь ослабить этим руководство страны. И пока я жив, надеюсь, что мне удастся вытащить эту гадину из ее норы, чтобы раздавить. А теперь обещанное. Сегодня я расскажу вам немного о том, что происходило с момента моего ареста.

Утром следующего дня, придя в свой кабинет, Судоплатов сразу же позвонил Эйтингону.

– Наум, ты где? – спросил его Судоплатов.

– Я не понимаю, что происходит, – начал Эйтингон. – Идет начальник управления контрразведки словно слепой и бормочет, что Берия враг народа… Пьян, наверное…

– Не пьян. Берию вчера арестовали. Срочно уезжай из страны, если сможешь. Срочно…

В этот момент двери кабинета распахнулись и вошел подполковник Гордеев, отвечающий за задержания и обыски в особо важных случаях, с тремя автоматчиками.

– Без глупостей, гражданин… – начал он, обращаясь к генералу.

– Извольте, подполковник, обращаться ко мне согласно моему званию и должности.

– Выводите товарища… – говорил Гордеев, не обращая внимания на протесты Судоплатова.

И в этот момент в кабинет входит встревоженный Эйтингон.

– Что здесь происходит? Кто позволил? – начал Эйтингон.

– Очень хорошо, искать теперь по всему миру не придется. Арестовывайте и второго.

В знакомом нам «Москвиче» вернувшийся из Читы старший лейтенант, ставший теперь старшим прослушки. И знакомый нам младший лейтенант, некогда побывавший в бане Судоплатова.

– Какие будут соображения, товарищ младший лейтенант?

– Записывать и по мере возможности продолжать вести визуальное наблюдение…

– Свою задачу понимаете верно, продолжайте выполнять.

– В нашей Московской квартире тоже произвели обыск, – продолжал свой рассказ генерал Судоплатов. – Конечно же ничего крамольного не нашли. Да и не могли найти. С нашим опытом конспираторов-нелегалов спрятать что-то важное не представляло трудности. Но это так, к слову. Прятать, как показало время и вся моя жизнь, мне действительно было нечего, да и не от кого. Уже в тюрьме узнал, что обыск проводили и на нашей даче.

Утром на дачу приехала «Победа», из нее вышел уже известный нам мужчина с трубкой во рту. Это был полковник Гордеев, который и арестовывал Судоплатова. Он подошел к Эмме Карловне и показал ей красную книжицу.

Вслед во двор въехал ЗИС-11.

Эмма с сыновьями и прислуга начали заносить в кузов мебель, книги и прочие хозяйственные вещи, называемые тогда скарбом.

Двое крупных конвоира ввели Судоплатова в административный блок и начали обыск. Обыскивали генерала так, словно потрошили серийного убийцу, хотя я уже где-то сказал, что к каждому, кто попадал в эти подвалы, они относились одинаково, – как к врагам трудового народа, естественно, что и как к личным врагам.

В комнату вошел ставленник Хрущева – новый Генеральный прокурор Руденко.

– Над известно, что вы являетесь доверенным лицом и сообщником Берии в тайных сделках с иностранными державами, – начал властным голосом прокурор, – что организовали ряд террористических актов против руководителей Советского государства.

– Страно слушать такое от генерального прокурора. Если бы вы потрудились и заглянули в мое лично дело, то знали бы, что я не имел никаких связей с Берия до назначения его в 1938 году в центральный аппарат НКВД. Далее мне претят ваши незаконные действия в отношении меня, как арестованного. Например, я не присутствовал при обыске в своем кабинете.

– Мы во всем разберемся, – начал слегка ошарашенный прокурор.

– Очень хорошо, а когда разберетесь, то вопреки закону не вызывайте меня, пожалуйста, на допросы в ночное время.

– Мы не будем придерживаться правил, допрашивая заклятых врагов советской власти. Можно подумать, что у вас в НКВД соблюдались формальности, как-будто вы не работали по ночам… – начал явно раздражаться Руденко.

– Работали, но тогда была война и необходимость в любое время дня и ночи предоставить товарищу Сталину необходимую информацию. Я также отрицаю свое участие в террористических планах Берии, а в течение тридцатилетней службы в органах безопасности я делал все, зачастую рискуя жизнью, чтобы защитить правительство, государство и советских людей от наших общих врагов.

– Тогда мой вам совет: если хотите остаться в живых, то как члену партии ваш долг помочь нам в разоблачении злодейских планов Берии.

– «Ты не имел бы надо Мной власти, если бы не было дано тебе свыше; посему более греха на том, кто предал Меня тебе…» – процитировал Судоплатов фрагмент из Евангелия от Иоанна.

– Он что, с ума сходит? – с недоумением предположил прокурор. – Старшего надзирателя ко мне…

Старший надзиратель стоял за дверью, явно все слышал и тут же вошел к комнату для допросов.

– Судоплатова не бить, но полностью лишить сна. Сформируйте группу из молодых офицеров, которые будут сменять друг друга всю ночь до пяти утра. В ходе допроса задавать ему один и тот же вопрос: признаете ли вы свое участие в предательских планах Берии? Понятно? – Тут Руденко посмотрел на свои часы. – Три часа ночи, значит, у вас еще два часа… начинайте…

И сам вышел из комнаты допроса.

Хрущев сидел за столом и слушал отчет Руденко после допроса Судоплатова.

– Судоплатов утверждал, что когда Берия уже не руководил органами госбезопасности, а занимался только вопросами по созданию атомного оружия, то не имел с ним с тех пор никаких связей. А также отрицал участие в террористических планах против врагов Берии: в течение тридцатилетней службы в органах безопасности, как он заявил, он делал все, зачастую рискуя жизнью, чтобы защитить правительство, государство и советских людей от наших общих врагов.

– Об этом он может говорить вам до конца жизни. А вот что он говорит насчет плана Берии использовать для побега на Запад бомбардировщика с военно-воздушной базы вблизи Мурманска.

– Говорит, что Военно-Воздушные Силы ему не подчинялись, и поэтому он не мог помогать Берии в осуществлении подобного плана. Но указывает на то, что лично присутствовал, когда с согласия Сталина решался вопрос о проведении пробного полета советского бомбардировщика с базы ВВС под Мурманском, который ясно показал, что система ПВО НАТО еще далека от совершенства и наш полет над военными объектами Норвегии ими не был зафиксирован.

– Выходит, что приказ давал Сталин…

– Да, это уже не проверишь.

– Но, говоря о более ранних приказах о ликвидациях, в частности по Украине, ссылается на то, что это были ваши прямые приказы…

– Вот ведь сука… Жаль, что сразу не расстреляли. Делайте, что хотите, но мне нужно, чтобы вы упрятали Судоплатова в каземат до конца жизни…

Продолжить допрос на этот раз пришел полковник юстиции Цареградский.

– Есть документы, планы, разнарядки с точным указанием заминированных вами в самом начале войны правительственных дач и загородных резиденций, не считая мостов и заводов… – начал он, перелистывая материалы военных архивов.

– Предположим. И что? – спросил Судоплатов. – Что-то взорвалось, кто-то из членов правительства погиб? Я об этом не слышал, например. Говоря о заминированных мостах… Что может быть проще? Соберите группу специалистов взрывников, водолазов, договоритесь с руководством речного флота, возьмите катера, следователей прокуратуры и поезжайте осматривать мосты, кто не дает… Найдите хоть что-то, в конце концов, чтобы давало вам право предъявлять мне эти обвинения. Это просто какой-то вопиющий непрофессионализм.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – сказал Цареградский и начал собирать свои бумаги, когда в кабинет вошел знакомый нам Андрей Жбанов уже в погонах подполковника.

– Вот и поменялись местами, генерал. Ох, с какой же любовью стану я тебя допрашивать, – начал Жбанов.

– А как вы, Жбанов, очутились в стране, если в 1945 году мои сотрудники видели вас в Америке, гуляющего в сопровождении офицеров Центрального разведывательного управления? Вы же войну встретили в заключении. Очевидно, что бежали и всю войну прятались. Ближе к концу войны сами сдались в плен, а уже потом в фильтрационном лагере дали согласие на сотрудничество? Так?

– Ты чего городишь, сука! У тебя с головой точно все в порядке, а то я подлечить могу, – уже почти заорал Жбанов.

– Подполковник, выйдите, здесь идет допрос… – сказал Цареградский, и взбеленившийся Жбанов мгновенно вышел.

– Вы бы, подполковник юстиции, проверили мои слова. То, что Жбанов сотрудничал с Бандерой и был посажен, знало все НКВД. А то, что мои агенты видели его в Америке, зафиксировано в их отчетах. Вы понимаете, о чем я говорю? Смена власти в стране еще не означает, что можно по совместительству работать на американскую разведку.

– Разберемся, – сказал Цареградский. – Отведите заключенного в камеру.

В кабинете был лишь Хрущев и его родственник Жбанов с погонами подполковника МВД.

– Идиот, выпендриться захотел, покрасоваться перед Судоплатовым. Да он лучший разведчик в МВД, он в один миг раскусил, что ты работаешь на американцев. Родила тетка родственничка-дебила… Вон отсюда, завтра утром тебе передадут новые документы и билеты в самый отдаленный уголок России. Будешь районным начальником милиции, и чтобы о тебе там никто не знал и не слышал и ни ногой оттуда. А предатель Жбанов будет арестован и отбывать заслуженное наказание в какой-нибудь колонии, о чем мы сообщим в советской прессе.

– Там был еще подполковник Цареградский…

– Вот и хорошо, он все и оформит…

– А жинка?

– Другую найдешь. Теперь вон с моих глаз.

– Продолжим. Мне действительно было поручено руководить минированием дорог и объектов в Москве и Подмосковье, чтобы блокировать немецкое наступление в октябре 1941 года под Москвой. Но после того, как немцев отбили, мины были сняты, причем делалось все это под строгим контролем уже армейской разведки по детально разработанному плану. Представляю, что творилось тогда на даче Хрущева, который точно поверил этой байке о минировании правительственных дач.

Часть территории дачи действительно уже перекопали, везде работали саперы…

Многие вещи, чемоданы, картины и статуи были вынесены на улицу. Там же мешки с картошкой, бочки и банки с солениями.

Рядом стоит жена Нина Петровна и дети. У всех в руках сумки и рюкзаки.

– Никита, а может, переедем на другую дачу. Вон их сколько стоит пустых?

– И тоже заминированных? Сука, этот Судоплатов, он мне за все это заплатит… Надо вызывать машины и возвращаться в Кремль…

– Никита, а с чего ты вообще взял, что эта дача заминирована? Мы же только недавно в нее въехали… И потом, в первые дни войны все решали сутки, да и сколько взрывчатки нужно было бы, чтобы все дачи, мосты, театры заминировать.

– Думаешь?

– Я понимаю, если бы он заминировал, например, дачу Сталина, в надежде, что этим заинтересуется Гитлер, а вместо него ты туда въезжаешь… И вдруг бабах!!!

– Дура…

– Слова уже сказать нельзя… Дети, мы остаемся, а папа в Кремль едет. А вы копайте, что встали, копайте, я здесь картошку посажу…

– Что еще могу сказать? – продолжал Судоплатов. – На допросах не били. Время как бы изменилось, и вожди не отдавали уже приказов вести допрос с пристрастием. Они, после сотен расстрелянных по их указанию людей, стремились теперь выглядеть гуманистами, бить не били, но сна лишали. Следовательские бригады из молодых офицеров, сменявшие друг друга, до пяти утра без конца повторяли один и тот же вопрос: признаете ли вы свое участие в предательских планах и действиях Берии? И вот тогда я вспомнил один наш разговор с моим наставником Шпигельгласом.

– Если за границей вас арестуют, – инструктировал Шпигельглас, – и нет возможности отрицать свою вину, постепенно начинайте переставать отвечать на вопросы, словно бы пропуская его. Так же и с едой. Без объявления голодовки каждый день выбрасывать часть еды в парашу. Запоминайте дальше: через две-три недели вы начнете впадать в прострацию, а уже затем полностью отказывайтесь от приема пищи. Пройдет еще какое-то время, прежде чем появится тюремный врач и поставит диагноз – истощение; потом обязательно последует госпитализация – и насильственное кормление. Но наиболее ответственный момент наступает тогда, когда вам будут делать спинномозговую пункцию, чтобы проверить болевую реакцию пациента и вывести вас из ступора. Революционеру Камо удалось выдержать эту страшную боль. Если удается выдержать и вам, то любая комиссия психиатров подтвердит, что вы не можете подвергаться допросам или предстать перед судом.

– Примерно так все и начало происходить, – продолжил уже Судоплатов. – К осени я действительно стал терять силы и словно бы не понимать вопросы Цареградского. После чего он вынужден был привести в камеру врача. Это была женщина. Ей хватило немного времени, чтобы понять ситуацию, и меня по ее распоряжению перевели в больничный блок для полного обследования.

В палате меня стали насильно кормить. Об этом времени сохранились самые смутные воспоминания, потому что я находился фактически в полубессознательном состоянии. Через несколько дней пребывания в больнице мне сделали пункцию…

Судоплатов сидел с обнаженным торсом.

– Больной, обхватите руками колени, – приказывала врач.

После чего она обратилась к Руденко, который был здесь старшим по званию:

– Мы можем начинать…

– Подождите. Сейчас подойдет Никита Сергеевич, и вы ему кратко расскажите, в чем суть эксперимента. И еще здесь, в углу, будет работать кинооператор…

– Товарищ Генеральный прокурор, это не положено, здесь все продезинфицировано…

– Поздно, он уже пришел.

Вместе с Хрущевым в палату вошли три его телохранителя, которые встали по углам. В руках у Хрущева была книга о революционере Камо.

– Что у нас сейчас будет происходить? – спросил он доктора.

– Введение иглы в пространство спинного мозга на поясничном уровне. Процедура неприятная и очень болевая…

– Я на войне и не такое видел. Мне только не понятно, где щипцы, которыми жгут бедра, раскаленные клещи, булавки, которые нужно совать ему под ногти и в спину… все, что делали революционеру Камо?

– Боль, о которой вы говорите, менее ужасна, чем та, которую сегодня предстоит выдержать этому заключенному, – ответила врач.

– Да? Тогда начинайте, – сказал Хрущев, но не ушел в соседнюю комнату, где был Руденко и пару его охранников. Он лишь сделал пару шагов в сторону и стал внимательно смотреть на то, как начали вводить иглу. Затем зашел спереди, чтобы увидеть лицо Судоплатова и, очевидно, заглянуть в глаза своему противнику. Что он там увидел, непонятно, но через пару минут он начал заваливаться на бок.

– Это просто обморок, ничего страшного, сейчас дадим Никите Сергеевичу понюхать нашатырь и вынесем на свежий воздух… – сказал, подбегая, прокурор Руденко. – А потом продолжим? – спросил он уже доктора.

– Если вы хотите его сейчас убить, то ваше право.

– Хорошо, тогда хотя бы предварительный результат.

– Вы сначала Никиту Сергеевича на улицу вынесите…

Когда Руденков вернулся, врач уже оказывала помощь Судоплатову.

– Итак, я вас слушаю, – повторил прокурор Руденко.

– Ваш обвиняемый, несомненно, душевнобольной, – начала врач. – Завтра утром я все напишу вам подробнее, а теперь пойдемте помогать Хрущеву…

– Товарищ начальник, снимать сегодня еще будем? – спросил оператор.

– Сейчас всю отснятую пленку засветить, чтобы кадра я этого больше нигде не увидел, или сам загремишь на Колыму. Понял? – прогремел голос Руденко.

Оператор, согласно кивая головой, тут же стал сматывать на пол все, что было уже отснято…

До позднего вечера боевой генерал Мальцев слушал воспоминания Судоплатова. Этого единственного оставшегося советского чекиста, можно сказать, из первой волны. Человека, который в силу причудливого стечения обстоятельств и несомненного везения не только сумел выжить, но и сохранить в своей памяти такое, от чего голова могла пойти кругом у любого менее волевого человека.

– Вы, Федор Степанович, наверное, уже устали от всего услышанного. Давайте отдыхать, завтра у нас серьезный день для всех будет. Начнем силки расставлять на эту тварь…

Пожелав друг другу спокойной ночи, сам Судоплатов снова прошел в свой кабинет. Слишком уж взволнованно было его сердце от последних воспоминаний. Он решил посидеть немного уже в одиночестве.

Из вагона на носилках Судоплатова перенесли в карету скорой помощи. Один из сопровождающих санитаров читал свежую газету, и генерал неожиданно увидел информацию о расстреле группы Абакумова и об освобождении Маленкова от должности главы правительства…

Судоплатова осматривал главный психиатр, подполковник медицинской службы Кириллов. После того, как он сделал записи, то отдал распоряжения везти его в палату с генералом Сумбатовым и начальником охраны Берии Саркисовым.

Как только открылась дверь, Судоплатов услышал жуткий крик одного из них. Это был Саркисов. Он сидел на постели, плакал и кричал.

– Сокровища Берии зарыты на даче Совета Министров в Жуковке под Москвой, а не вывезены контрабандой за границу…

С противоположной стороны лежал начальник хозяйственного управления госбезопасности Сумбатов. Бывший когда-то рабочим на текстильной фабрике в Тбилиси, он сейчас беспокоился о срывы пятилетнего плана в текстильной промышленности.

– Нужно срочно разоблачить прокурора Руденко, он мешает внедрению изобретенного мною станка и увеличению производства текстиля, тем самым не дает мне получить звание «Героя Социалистического труда».

Павел и Эмма сидели напротив друг друга. Рядом следователь Цареградский и двое врачей.

– С детьми все в порядке и в семье все здоровы, – говорила Эмма, не до конца уверенная, что муж ее понимает. – Никто не верит в твою вину. Нас поддерживают друзья, а тебе следует начать есть. Ты меня слышишь?

Судоплатов сидел молча, словно не слышал ее…

Эмма вышла после встречи с мужем и уже на улице не смогла удержать слез.

Утром, сидя за столиком на крыльце вместе с генералом Мальцевым, Судоплатов продолжал вспоминать те годы, что он провел к «Крестах».

– В «Крестах» я стал инвалидом. Там мне во второй раз сделали спинномозговую пункцию и серьезно повредили позвоночник. Я потерял сознание, и лишь внутривенное питание вернуло меня к жизни. Особенно тяжело я переносил электрошоковую терапию, она вызывала сильнейшие приступы головной боли, а регулярные уколы аминазина делали меня подавленным. После многолетней активной терапии очередная комиссия сочла меня вполне здоровым. И следствие по моему делу было возобновлено.

Сейчас мне кажется, что моя судьба была предрешена заранее, но никто не хотел брать на себя ответственность за нарушения закона в период широковещательных заверений о соблюдении законности, наступивший после смерти Сталина и разоблачений Хрущевым его преступлений на ХХ съезде партии.

Позже мне стало известно, что мои обращения к Серову и Хрущеву, в которых я ссылался на наши встречи в Кремле на оперативных совещаниях в годы войны и до этого на Украине, были изъяты из всех оперативных материалов моего дела, касавшихся участия Хрущева в тайных операциях против украинских националистов и своих же товарищей по партии. Прокурор, который вел дело, заявил, что ни в одном из четырех томов моего уголовного дела нет ни одной ссылки на Хрущева.

– Вот как, оказывается, все это совершается… – промолвил генерал Мальцев, – кто бы мог подумать.

– На следующий день мне должны были вынести заключительный приговор.

Во главе стола сидел генерал-майор Костромин, другими судьями были полковник юстиции Романов и вице-адмирал Симонов. Присутствовали также два секретаря.

Судоплатов сидел в торце стола.

– Заседание суда считаю открытым, – начал Костромин. – Генерал Судоплатов, нет ли у вас возражений и отводов по составу суда?

– Возражения и отводов не имею, – ответил Судоплатов, вставая в полный рост, – но заявляю протест по поводу грубого нарушения моих конституционных прав на предоставление мне защиты. Закон запрещает закрытые заседания, когда речь может идти о применении высшей меры наказания – смертной казни, а из-за серьезной болезни, которую я перенес, я не могу квалифицированно осуществлять свою собственную защиту в судебном заседании.

Перекинувшись несколькими словами, Костромин сказал:

– Суд считает возможным проигнорировать ваше заявление.

– Пять лет тому назад 5 августа 1953 года Хрущев с группой его соратников, в числе которых были Суслов и Брежнев, – продолжал Судоплатов, – лично сказал, что не находит в моих действиях никакого преступного нарушения закона или вины. Получается, что вы с ним не согласны…

– Не смейте больше употреблять имя Хрущева, – произнес Костромин.

Секретари тут же перестали вести протоколы.

– Сегодня вы судите человека, уже приговоренного к смерти фашистской ОУН и который был дважды ими раненный. Человека, который рисковал своей жизнью ради советского народа. Лично участвовал в боевых действиях на Кавказе. Двадцать три подготовленных мною агента: диверсанты, нелегалы, командиры партизанских соединений удостоены звания Героев Советского Союза. А вы судите меня так же, как ваши предшественники, которые подвели под расстрел или дали команду ликвидировать, отравив основателей советской разведки, моих друзей и коллег: Артузова, Менжинского, Слуцкого, Шпигельгласа, Мали, Серебрянского, Сосновского, Горожанина и многих других.

– Достаточно! Объявляется короткий перерыв, – произнес Костромин.

Судоплатова вывели в коридор, где был стол с бутербродами. К нему подошел адмирал Симонов.

– Продержитесь еще немного. Все будет хорошо, – сказал он и пожал руку.

– Военная коллегия, за неимением убедительных доказательств и свидетелей, сохранив мне жизнь, приговорила к тюремному заключению сроком на пятнадцать лет, изъятию правительственных наград и возбудило ходатайство о лишении воинского звания генерал-лейтенанта. Срок наказания мне стали исчислять с 21 августа 1953 года. Если честно, то силы оставили меня. Я чувствовал, что прямо в суде упаду в обморок.

Вскоре я оказался во Владимирской тюрьме, где перенес три инфаркта, ослеп на один глаз и получил инвалидность 2-й группы. Правда, знал, верил, что все эти годы Эмма и оставшиеся на свободе боевые товарищи продолжали биться за мое освобождение.

– Как же справлялась Эмма Карловна все эти годы? – поинтересовался генерал Мальцев.

– Она умничка, когда у нас забрали дачу и квартиру, снимала крошечную комнату без права на работу. Зарабатывала буквально гроши уроками и вязанием, но этого хватало, чтобы дети могли продолжать учиться.

На террасу вышел Кирилл.

– О чем господа генералы шепчутся? – спросил он.

– Да вот, прошу Павла Анатольевича рассказать немного о Владимирской тюрьме.

– Тогда дайте вашему слуге несколько минут, я что-нибудь на себя наброшу и принесу вам кофе.

Когда с подносом и тремя чашками кофе Кирилл присел к их столу, Судоплатов продолжил свой рассказ.

Судоплатов увидел Наума в день, когда ему первый раз разрешили выйти на прогулку. Они молча обнялись. Увидев, что в тюрьме сделали с генералом, Наум не выдержал и по его щекам потекли слезы.

– Законы и борьба за власть, оказывается, несовместимы, – как всегда пытался шутить Эйтингон, но на этот раз смех был сквозь слезы. – Как мы этого раньше не поняли. Надо было действительно прибрать к рукам часть испанского золота. Жили бы здесь, как испанские гранды.

– Не очень тебя тут надсмотрщики прикладывают?

– Нормально, просто они догадываются, что я знаю, где припрятано испанское золото, которого хватит на всех…

– И где же?

– Как будто ты сам не знаешь? В Гохране СССР, конечно…

– Насмешил…

– Как выйду, буду формировать из них испанскую боевую бригаду. Пора возвращать ценности трудовому народу.

– Ты что-то уже выяснил насчет этого каземата? Можно ли отсюда бежать? – спросил Павел друга.

– Эта тюрьма примечательная с многих точек зрения, – начал Эйтингон. – Построенная при Николае II для наиболее опасных преступников, которых государи, как говорится, хотели всегда иметь под рукой. Я уже имел возможность тут дважды побеседовать с двумя пленными немецкими генералами, которые все еще сидят у нас, видел камеру организатора Красной армии – Михаила Фрунзе. Недавно тюрьму значительно расширили, как ты понимаешь, по причине того, что особо опасных становится все больше и больше. Строгость отменная, а пища предельно скудная. Для прогулки в течение сорока пяти минут используется комната без потолка.

– То есть без солнечного света…

– Тебе будет полегче, поместили в одиночку, насколько мне известно.

– Это еще хуже, Наум. В последнее время я стал часто терять сознание и падать, плюс постоянные головокружения.

– Я все уже выяснил. Тебе будут давать стакан молока в день и можешь лежать на кровати столько, сколько тебе это будет необходимо… Это простым смертным днем лежать вообще запрещено. Кто по соседству?

– Некто Васильев…

– Догадываюсь, сын Сталина.

В это время к ним подошел служивший в ОГПУ Ильин.

– Здравия желаю, Павел Анатольевич, наслышаны, как вы Руденко с Цареградского и Костромина, как школьников, на место ставили.

– Вы-то откуда могли это слушать?

– Так ведь все нынче пишут, а раз пишут, то находятся те, кто проявляет повышенный интерес к чтению и ничего не пожалеет для того, что вашими допросами зачитываться… Из вас хороший адвокат бы получился, товарищ генерал-лейтенант…

– Может быть, вы и правы. Еще поговорим…

И Ильин отошел.

– Ты с ним знаком? – спросил Эйтингон.

– Да. У него интересная и одновременно трагическая история. В конце 1938 года Берия направил его в Орел и Ростов расследовать троцкистские диверсии на железных дорогах. Молодой еще сотрудник Ильин вернулся в Москву, потрясенный примитивностью ложных обвинений ни в чем не повинных людей, и доложил, что орловское и ростовского УНКВД просто сфабриковали дела, с тем чтобы упрочить собственное положение и укрепить репутацию. Дело было пересмотрено. Осведомителей-фальсификаторов арестовали и приговорили к десяти годам лагерей, и Ильин получил первую награду «Почетный чекист» и хорошо работал бы дальше.

– И что этому помешало?

Во время Гражданской войны он подружился с Теплинским. Вместе служил в кавалерийском полку. Потом Ильинский перешел к нам, а Теплинский сделал себе неплохую карьеру, став в 1943 году генерал-майором и получив должность начальника инспекции штаба ВВС.

– И что из того? – все допытывался Эйтингон.

– Неожиданно повышение Теплинского по службе затормозилось, и что он делает?

– Звонит другу? – высказал свое предположение Эйтингон.

– Все верно.

Хотя было уже довольно поздно, но Ильин взял трубку.

– Ильин, ты не в курсе, почему я попал в черные списки? – спросил друга Теплинский.

– Нужно быть осторожнее в своих высказываниях и в знакомствах. Надеюсь, что ты меня услышал…

– Абакумов тут же узнал об этом разговоре и потребовал от Берии отстранить Ильина от работы. Берия вместо этого поручил Меркулову ограничиться простым внушением, притом в дружеском тоне. И тогда Абакумов, чтобы скомпрометировать Берию, донес Сталину, что комиссар госбезопасности Ильин срывает проводимую СМЕРШ оперативную проверку комсостава ВВС Красной армии. Его допрос в присутствии следователя проводил сам Абакумов.

После того как Абакумов выбил Теплинскому передние зубы, тот начал признаваться.

– Ильин советовал мне, как лучше себя вести, чтобы не дать оснований для обвинения в симпатиях к врагам народа. И мы делились с ним во время разговоров своими симпатиями к ряду высших офицеров, подвергшихся арестам в 1938 году…

– Все записали? – обратился Абакумов к секретарю. – Дайте ему подписать…

И после того, как Теплинский подписал свои показания, в камеру ввели Ильина.

– Читайте, – сказал Абакумов, передавая листы допроса Ильину.

Ильин прочитал.

– Теплинский, вы подтверждаете свои признания? – спросил его Абакумов.

– Да, все было, как написано…

И тут возмутившийся Ильин влепил Теплинскому пощечину, назвав бабой.

– А теперь слушай дальше, – продолжил Судоплатов. – Ильина избивали, лишали сна, но он не подписал ни одного листа допросов. А для оформления дела Сталину нужно было представить подписанные протоколы, чтобы он решил судьбу подследственного. В результате Абакумов так и не представил Сталину убедительного обвинительного заключения, а потому, без суда и следствия, прекрасного чекиста продолжают ни за что держать в тюрьме.

– Я так понимаю, что это еще не все, иначе ты бы не стал рассказывать мне эту историю… – произнес Эйтингон.

– Ты прав. Когда, к безмерному удивлению Ильина, вскоре арестовали и самого Абакумова, то он этому не поверил. Тогда его отвезли в Матросскую тишину и показали глазок камеры, в которой сидел его заклятый враг. Но умница Ильин отказался давать показания против Абакумова.

– И снова оказался у нас?

– Да! Правда, теперь его обвиняют в том, что он неправильно понимает свой служебный долг… В результате просто за совет другу быть внимательнее к своим словам он отсидел в общей сложности девять лет тюремного заключения.

– А теперь позволь мне тебе кое-что рассказать про Ильина, – начал Эйтингон. – Сегодня срок его заключения истекает. Завтра его отведут к Блохину, который является не только начальником комендатуры, но и отвечает за приведение смертных приговоров в исполнение. А так как официально заключенного по фамилии Ильин в нашей тюрьме не существует, то завтра может произойти все что угодно… – завершил диалог Эйтингон.

После этого они оба какое-то время смотрели на этого удивительного и порядочного чекиста Ильина, который стоял сейчас посреди тюремного двора, устремив свои взгляд в небо.

– Прогулка окончена, – раздался голос надзирателя, и вскоре площадка опустела.

После завтрака разговор продолжился.

– Ильина расстреляли?

– Нет! Мы сами в это не поверили. Но помаяться ему пришлось основательно, без денег, без жилья, без работы, а главное, что все делают вид, что незнакомы с бывшим зэком.

– И как же он выкарабкался?

– В союзе писателей нам нужен был свой человек, умный и думающий специалист, и его взяли секретарем по организационным вопросам. В 1977 году он был направлен на пенсию, а в 1999 году, переходя улицу по пешеходному переходу, буквально у своего дома, он был сбит машиной. Водитель, совершивший это ДТП, скрылся, и преступление до сих пор осталось нераскрытым…

– Жаль… – произнес Кирилл.

– Согласен. Кстати, во Владимирской тюрьме тогда образовался клуб высокопоставленных работников НКВД и КГБ, где в ходе разговоров вскоре начал вырисовываться образ будущего органа, который потом назовут «Альфа». Просто народу не говорят всей правды. И ненависть части населения к НКВД, а потом к КГБ живет в их потомках. Взять, например, наши прошлые ошибки на Кавказе. Ведь не НКВД, а непосредственно Наркомат обороны выступил тогда с инициативой проведения спецопераций по массовому выселению на Северном Кавказе в целях очистки тылов сражающейся Красной армии. Аналогично и с Крымом, откуда выселили татар и узбеков, когда еще только думали отдать его евреям. Эти факты имеют документальные свидетельства. Тем, кто не без основания, но подчас слишком эмоционально высказывается по поводу устранения Троцкого, а также агентов-двойников и убийц из террористических организаций националистического толка, хорошо бы задуматься и о нравственной допустимости контактов сегодняшних политиков с террористами, которые объявлены в стране в розыск. А если вдруг кого-то и судят, то, как правило, в максимально короткие сроки, скрывая реальные факты и заметая следы, спешно уничтожая свидетелей сотрудничества исполнителей убийства со спецслужбами. Давно пора призвать общество содействовать упразднению практики единоличного контроля над деятельностью силовых структур, иначе «политическая борьба без правил» еще обернется самыми трагическими последствиями.

Судоплатов и Эйтингон снова встретились на очередной прогулке. Через какое-то время воспоминания друзей возобновились.

– Помнишь, – начал Судоплатов, – я как-то принес тебе личное дело одного молодого чекиста, служившего возле польской границы?

– Помню! Красавчик… Ты за него хлопотал по просьбе заместителя начальника отдела украинского ГРУ. А я тебе тогда сказал: «Если вы хотите послать его работать в Польше, где он рядом жил и работал, то его, не имеющего опыта, поймают при первой же проверке. Чья тогда голова полетит первой? Давайте договоримся так. Ступайте, Павел Анатольевич, на рынок и купите специальную корзину, только побольше размером, чтобы я мог собирать туда ваши юные и наивные головы». Кто-то тогда забурчал и три дня со мной не разговаривал…

– Было такое. А сам, не сказав, позвонил потом нашему руководителю по Дальнему Востоку и предложил ему взять этого, как ты говоришь, красавчика к себе… А когда ты с Эммой у нас на кухне начинал правду-матку резать, помнишь?

– Когда же ты, Павел, поймешь, что партия больше не является отрядом единомышленников, преданных социалистическим идеям и принципам справедливости, – начинал Наум. – Ты просто спокойно перебери в уме всех наших лидеров, начиная с Ленина и включая Троцкого. Имена последних сам знаешь. Они всегда ставили свои собственные корыстные интересы выше интересов народа и Советского государства. Или обрати внимание на раздутые привилегии всего кремлевского руководства, даже в то время, когда в стране был страшный «голодомор», их пайки оставались такими же раздутыми.

– С тобой здесь никто не спорит. Мы и сами получаем эти льготы, часто не задумываясь, что уж явно не за свой тяжелый труд, – согласилась с ним Эмма.

– Эмма, я тебя люблю. Однако помни, что при нашей системе есть лишь одна, впрочем, тоже негарантированная возможность не закончить свои дни в тюрьме. Для этого надо не быть евреем или генералом госбезопасности. Давайте я вам на всякий случай сделаю новые паспорта…

– Трибун ты наш любимый, есть сегодня собираешься?

– Да, но сначала скажу, я заметил, что, когда гибнет кто-либо из политических деятелей, то тут же начинают выдвигаться самые разные версии ухода человека из жизни. Наиболее естественная причина смерти или логически объяснимый мотив убийства зачастую остается погребенным под напластованиями лжи, из-за недомолвок и взаимного сведения счетов.

– Успокойся, в этой квартире никто с тобой не спорит, да и ужин у тебя уже остыл. Давай поменяю тарелку…

– А помните трагическую историю с Яковым Серебрянским, организовавшим в 1930 году похищение в Париже генерала Кутепова? Его арестовали в ноябре 1938 года и приговорили к смертной казни. Потом в самом начале войны мы его вытащили, нужны были опытные кадра. В 1953 году его снова арестовали уже вместе с женой, по нашему же общему делу участия в бериевском заговоре. В тюрьме он и скончался.

– Потом к руководству пришел Деканозов, – вспомнила Эмма. – И стали арестовывать наших друзей одного за другим. Ты еще, Павел, говорил, что это ошибка. Нет, это была политика, причем целенаправленная. Тогда на руководящие посты вдруг пришли совершенно некомпетентные люди, которым можно было отдавать любые приказы, и они, держась за свои места, их выполняли.

– Эмма права, – поддержал ее Павел. – Мы тогда действительно впервые испугались не столько за себя и свои жизни, а за то, что под угрозой уничтожения оказалась вся наша годами выстраиваемая система.

– Вот она новая система, безжалостно приносящая в жертву людей, которые служили ей верой и правдой, – произнес Эйтингон, продолжая прогулку. – Тебя, кстати, сегодня на допрос с бутербродами вызовут. Из Москвы из самого Комитета партийного контроля приехал некто Герман Климов… Будет сегодня тебя задабривать… Вынюхивать, что ты еще помнишь…

– Ты-то откуда это знаешь?

– Так он меня вчера бутербродами кормил… Мало того что уже не понимаешь, какому богу молиться, уже вообще не понимаешь, можно ли кому-то еще верить…

– Посмотрим, что за птица такая…

Высокий, статный, представительный, лет пятидесяти и модно одетый мужчина сидел в кресле начальника тюрьмы.

– Присаживайтесь, Павел Анатольевич. Во времена моей молодости о вас легенды ходили. Очень грустно видеть вас в таком месте.

– Это вы скажите тем, кто вас сюда прислал. Не за сказками, поди, приехали, вас всех информация интересует… Но после трех инфарктов, двух обследований в психиатрических больницах… вы думаете, что у меня в памяти еще что-то осталось? Хотя остались образы Сталина, Берии, Курчатова, жены и детей да нескольких агентов, с которыми работал и которым доверял… И то все, как в тумане.

– Давайте тогда упростим беседу. Я задаю вопрос, а вы только говорите да или нет.

– Можно было бы, но для этого вы должны мне верить…

– Вы правы… Но давайте попробуем. Есть, правда, устные обвинения вас в убийстве Михоэлса?

– Моя жена любила ходить смотреть его спектакли. Разве у меня поднялась бы рука на человека, которого она боготворила?

– Значит, нет?

– Нет… Что, удивлены? Вот видите, не верите. Как же мне с вами тогда беседовать? А мне, например, другое интересно, раз вы партийный контроль и имеете доступ к Особому архиву КГБ СССР. Там же каждое решение о той или иной акции расписано по деталям и заверено подписями как минимум трех членов правительства, так как все решения принимались коллегиально. Я так понимаю, что у вас в руках есть и списки ликвидированных за многие годы… Но почему же тогда никто из членов правительства или состава ЦК партии той же Украины не несет за эти массовые убийства ответственности? Я, как, например, и Эйтингон, лишь были проинформированы о предстоящих акциях, а Эйтингон тот вообще большую часть службы провел за границей. И еще. Мы никогда не присутствовали, когда кто-то из лаборантов или сам профессор Майгородский делал кому-то уколы. Наше дело – обеспечение операции. Подать в нужное время машину, проследить, чтобы была пустая улица… и даже это делали не мы, а уже наши сотрудники. Странные вы люди. Один в борьбе за власть сотню людей положил, а теперь учит всю страну кукурузу выращивать, а вы ищите козлов отпущения. Итак, на всякий случай повторяю, к убийству Михоэлса непричастен.

– А знаете кто?

– Конечно, знаю… Огольцов, Цанава, Голубев, пригласили в Белоруссию на творческую встречу, позвали на дачу, укол делал наш лаборант, а потом оставили на дороге и через него переехала машина, которой управлял местный офицер УВД. Сходится?

– Сходится. Павел Анатольевич, но я вам ничего гарантировать не смогу. Могу лишь просить. Завтра утром к вам в камеру принесут пишущую машинку и перечень вопросов. Захотите ответить на что-то, отвечайте. Только имени Хрущева больше не упоминайте. Более подробно о работе против немцев и по сбору информации по атомной бомбе. Я же буду хлопотать о вашем освобождении и восстановлении в партии.

– Уже хлопотали и повыше вас рангом. Пока Хрущев у власти, вас и слушать никто не станет. Я так думаю, что это наши иностранные боевые товарищи и соратники, приехав в Москву, не могут найти нас с Эйтингоном, чтобы выпить вместе чашечку кофе… Скорее всего, Долорес Ибаррури. Что вы на меня так удивленно смотрите? Это моя работа уметь читать мысли противника. А машинку приносите, хоть будет чем несколько дней себя занять…

Судоплатов не заметил, как и уснул. Его разбудил звук посуды и голоса в гостиной. И вскоре он вышел. И заметил, что все как-то немного странно на него смотрят.

– Павел Анатольевич, с вами все в порядке, как вы себя чувствуете? – спросил генерал Мальцев.

Генерал слегка повернул голову, так как рядом стоял зеркальный шкаф. И увидел, что его голова значительно поседела за эту ночь.

– Седина – знак мудрости, – произнес Кирилл. – Генерал желает что-то особенного на завтрак?

– Кусок черного хлеба и кружку крепкого чая…

– Все это на столе уже есть, а остальное на ваш выбор, приходите на кухню, мы вас ждем, – сказала Ольга.

Судоплатов прошел к своему месту, когда все уже сидели за столом.

– Друзья мои! У меня сегодня к вам одна просьба. Давайте позавтракаем молча.

– А можно я только сначала молитву прочитаю? – спросил Кирилл.

И Судоплатов согласно кивнул головой.

И в кухне зазвучали слова молитвы: «Отче наш…»

После окончания молитвы, Судоплатов отломил от куска черного хлеба краешек, положил его в рот, стал тщательно и долго жевать, слегка запивать чаем.

Потом отломил следующий кусок и к тому времени, когда все позавтракали, он тоже съел свой кусок хлеба и допил чай.

Когда Кирилл, закончив завтрак, убрал свою посуду в посудомойку, Судоплатов дал ему знак подойти поближе.

– Сходи, пожалуйста, на улицу и посмотри, кто нас слушает. Если это знакомые нам парни, то проведи их ко мне в кабинет. Я буду там. Прощу прощения, но я на несколько минут вас оставлю, – сказал он и прошел в свой кабинет.

Вскоре Кирилл привел знакомых нам офицеров прослушки.

– Думаю, что представляться мне не надо. Вчера я специально сделал заявление о том, что в рядах МГБ-КГБ с 1938 года находится немецкий агент. И второе. Думаю, что вы слышали о случаях гибели детей в метро с характерным для всех смертей признаком сердечной недостаточности. Предположительно, и это дело его рук. Сегодня мы попытаемся решить этот вопрос раз и навсегда. Что требуется от вас? Вам подвезут новую аппаратуру, чтобы вы имели возможность вести качественную аудиозапись из каждой комнаты моего дома. Видеозапись вести не будем, не хватало еще, чтобы это потом тиражировали по всем каналам. Тех, кто со мной, вы видели. Я выеду из дома в полдень и вернусь ближе к вечеру, после чего ко мне в гости и должен будет прийти человек, о котором я вам говорил. Чем все закончится, я пока знать не могу. Завтра, сдавая смену, передадите копии этих записей своему непосредственному начальству. В случае, если подъедут люди из КГБ и скажут вам убираться, согласуйте это со своим руководством и спокойно уезжайте.

– А если они потребуют все записи?

– У вас что, предыдущих кассет мало? Приготовьте их заранее, разложите по коробочкам, проставьте сегодняшний день и часы. Не мне вас учить. Термосы с едой и бутербродами вам Ольга скоро принесет. Задание понятно?

– Так точно!

– Приступить к выполнению!

– Есть!

И Кирилл проводил их к калитке.

После смерти генерал-лейтенанта Судоплатова выпускники Академии ФСБ Кирилл и Ольга Карпицкие передали на имя председателя ФСБ посмертное письмо генерал-лейтенанта П. А. Судоплатова, в котором лежали аудиокассета его последнего разговора с немецким агентом Георгом фон Крюгером и настоящая фотография Григория Ухтомского, под именем которого немецкий агент был внедрен в создаваемую НКВД спецлабораторию по ядам. К фотоснимку молодые чекисты, основательно поработав почти все лето в архивах, приложили фамилии и должности всех тех, кто был лично убит ассистентом этой лаборатории, включая людей из правительства и высшего состава НКВД-НКГБ-МГБ, добавив фамилии часто невинно обвиненных чекистов и даже детей, над которыми он проводил свои жуткие опыты.

Единственный, кого они не включили в этот список, был И. В. Сталин. Но при этом версия Судоплатова о его убийстве осталась с признанием самого немецкого агента на аудиозаписи.

Чекист, который все эти годы пытался доказать, что в системе действует коварный и опасный немецкий шпион, был генерал-лейтенант Судоплатов, который к концу своей жизни сумел-таки выявить его и лично обезвредить.

Принимая во внимание эти факты, руководство ФСБ и оставшиеся в живых боевые соратники обратились с ходатайством к Президенту России о возвращении генерал-лейтенанту П. А. Судоплатову его боевых орденов и медалей.

В октябре 1998 года, через два года после смерти этого легендарного чекиста, Указом Президента РФ Б. Н. Ельцина семье Судоплатова были возвращены изъятые при аресте государственные награды.