Двенадцатое июня тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Пути от Салины до Мортена три часа, и большую часть его Эммет не сказал ни слова. Первые миль шестьдесят директор колонии Уильямс пытался завести с ним дружеский разговор. Кое-что рассказал о своем детстве на востоке, поспрашивал Эммета о его детстве на ферме. Но это их последняя встреча, и Эммет не видел смысла вдаваться в подробности. Поэтому, когда они пересекли границу между Канзасом и Небраской и директор включил радио, Эммет только смотрел в окно на прерию и думал о своем.

В пяти милях к югу от города Эммет показал вперед.

— Следующий поворот направо. Там через четыре мили будет белый дом.

Директор сбавил скорость и повернул. Проехали мимо дома Маккаскера, потом мимо Андерсена с двумя большими одинаковыми красными сараями. Через несколько минут показался дом Эммета шагах в пятидесяти от дороги, рядом с купой дубов.

Эммету казалось, что в этом краю дома выглядят так, как будто упали с неба. А дом Уотсонов еще и приземлился неудачно. Крыша по обе стороны от трубы провисла, оконные рамы перекосило, одни не открывались, другие не закрывались полностью. Еще немного, и они увидят, как осыпалась краска с дощатых стен. Не доезжая до поворота к дому, директор затормозил на обочине.

— Эммет, — сказал он, держа руль, — прежде чем подъедем, хочу кое-что тебе сказать.

Эти слова не очень удивили Эммета. Когда Эммета привезли в Салину, директором там был уроженец Индианы Акерли, предпочитавший давать советы не словесно, если их можно было сделать понятнее палкой. Но директор Уильямс был человек современный, с магистерской степенью и благими намерениями, и над его столом, в рамке, висела фотография Франклина Д. Рузвельта. Свои понятия он почерпнул из книг и жизненного опыта и располагал множеством слов для того, чтобы обратить их в советы.

— Для некоторых молодых людей, прибывающих в Салину, — начал он, — независимо от того, какая цепь событий привела их в сферу нашего влияния, это всего лишь начало долгого пути, усеянного неприятностями. В детстве им не вложили понятий о том, что правильно и неправильно, и они не видят особой причины уяснять это теперь. Те ценности или жизненные цели, которые мы стараемся им внушить, скорее всего будут тут же забыты, как только они уйдут из-под нашего присмотра. К сожалению, это только вопрос времени — когда ребята очутятся в исправительном заведении в Топике или где-то похуже.

Директор повернулся к Эммету.

— Это я к тому, Эммет, что ты не из их числа. Мы знакомы недавно, но я успел понять, что смерть мальчика лежит на твоей совести тяжелым грузом. Никто не думает, что случившееся в тот день обусловлено злобой или свойствами твоего характера. Это злополучная случайность. Но как цивилизованное общество мы желаем, чтобы даже тот, кто не намеренно причинил другим несчастье, понес какое-то наказание. Отчасти цель наказания в том, чтобы удовлетворить людей, больше всего потерпевших от несчастья — как родные мальчика. Но мы желаем также, чтобы оно послужило к пользе молодого человека, ставшего причиной несчастья. Так что, получив возможность уплатить свой долг, он нашел бы некое утешение в том, что отчасти искупил вину, — и встал на путь обновления. Ты понимаешь меня, Эммет?

— Да, сэр.

— Рад это слышать. Я знаю, что на твоем попечении брат, и ближайшее будущее представляется нелегким, но ты умный юноша, и впереди у тебя целая жизнь. Ты уплатил свой долг, и надеюсь, наилучшим образом распорядишься своей свободой.

— Так я и намерен поступать, да.

И Эммет не кривил душой. Он был почти во всем согласен с тем, что сказал директор. Он сознавал совершенно ясно, что у него целая жизнь впереди и он должен растить брата. И сознавал, что случайно, а не намеренно стал виновником несчастья. Но не был согласен, что долг его выплачен полностью. Не важно, какую роль сыграл случай в том, что ты своей рукой оборвал человеку жизнь на земле, — доказывать Богу, что заслуживаешь прощения, ты будешь до конца своих дней.

Директор включил скорость и повернул к дому Уотсонов. Перед верандой стояли две машины — легковая и пикап. Директор поставил свою рядом с пикапом. Они с Эмметом вышли из машины, и в дверях появился высокий мужчина с ковбойской шляпой в руке.

— Привет, Эммет.

— Здравствуйте, мистер Рэнсом.

Директор подал ему руку.

— Я директор колонии Уильямс. Спасибо, что нашли время встретить нас.

— Пустяки, директор.

— Как я понимаю, вы давно знаете Эммета.

— Со дня его рождения.

Директор положил руку Эммету на плечо.

— Тогда мне не нужно объяснять, какой он прекрасный молодой человек. Я сейчас говорил ему в машине, что свой долг обществу он уплатил и впереди у него вся жизнь.

— Так оно и есть, — согласился мистер Рэнсом.

Директор прожил на Среднем Западе почти год и, постояв перед верандами фермерских домов, знал по опыту, что на этом месте разговора обычно приглашают войти и предлагают выпить чего-нибудь прохладительного, а ты будь готов принять приглашение, и с твоей стороны невоспитанно отказаться, даже если впереди у тебя три часа пути. Но ни от Эммета, ни от мистера Рэнсома приглашения не последовало.

— Ну, — сказал тогда директор, — я, пожалуй, поеду обратно.

Эммет и мистер Рэнсом поблагодарили его напоследок, пожали ему руку; он сел в машину и уехал. Когда он отъехал на четверть мили, Эммет кивнул на легковую машину.

— Мистера Обермейера?

— Он ждет в кухне.

— А Билли?

— Я сказал Салли, чтобы привела его чуть позже, когда вы с Томом разделаетесь с делами.

Эммет кивнул.

— Готов идти? — спросил мистер Рэнсом.

— Чем скорей, тем лучше, — сказал Эммет.

Видели бы вы лицо Эммета, когда он понял, кто стоит в дверях. По его выражению можно было подумать, что мы вылупились из воздуха.

В начале сороковых годов был иллюзионист, выступавший под именем Казантикис. Остряки из цирковых прозвали его полоумным Гудини из Хакенсака, но это не совсем справедливо. Первая часть его номера была так себе, но финал — шикарный. У вас на глазах его опутывали цепями, запирали в сундук и опускали в большой стеклянный бак с водой. Красивая блондинка выкатывала громадные часы, а шпрех объявлял публике, что обычный человек может задержать дыхание на две минуты, что через четыре минуты без кислорода начинается головокружение, а через шесть человек теряет сознание. Два агента из сыскного бюро Пинкертона проверяют, что замок на сундуке заперт, и священник Греческой православной церкви, натуральный, в длинной черной рясе, с длинной белой бородой стоит тут же — на случай, если надо будет прочесть молитву на исход души. Сундук опускают в воду, и блондинка пускает часы. Через две минуты публика начинает свистеть и ржать. Через пять — ахают и охают. Восемь минут — пинкертоновцы встревоженно переглядываются. Через десять поп осеняет себя крестным знамением и бормочет загадочную молитву. На двенадцатой минуте блондинка разражается слезами, из-за занавеса выбегают двое рабочих и помогают пинкертонам поднять сундук из бака. С глухим стуком его роняют на сцену, в свете рампы брызжет вода и льется в оркестровую яму. Один из пинкертонов долго возится с ключами, другой отодвигает его, вынимает пистолет и отстреливает замок. Он поднимает крышку сундука, наклоняется над ним и видит, что сундук… пуст. Тут поп срывает с себя бороду, и оказывается, что он не кто иной, как Казантикис: волосы у него мокрые, и все до одного зрители смотрят на него в остолбенении. Вот так смотрел Эммет Уотсон, когда понял, кто стоит в дверях.

— Дачес?

— Собственной персоной. И Вулли.

Эммет все не мог опомниться.

— Но как…?

Я засмеялся.

— Вот в чем вопрос, а?

Я приложил ладонь ко рту и понизил голос:

— Нас подвез директор. Пока он выписывал тебя, мы залезли к нему в багажник.

— Ты шутишь.

— Понимаю. Путешествием в первом классе это не назвать. Градусов сорок, и Вулли каждые десять минут просится пописать. А когда въехали в Небраску? Ухабы такие, что думал, будет сотрясение мозга. Кто-то должен написать губернатору!

— Привет, Эммет, — сказал Вулли, как будто только что присоединился к компании.

Обожаю это в нем. Вулли всегда прибегает на пять минут позже, лезет не на ту платформу, не с тем багажом — когда разговор уже отъезжает от станции. Некоторых это его свойство немного раздражает, но я всегда предпочту того, кто прибегает на пять минут позже, тому, кто прибегает на пять минут раньше.

Краем глаза я следил за мальчонкой, который сидел на сене и потихоньку подвигался к нам. Я показал на него пальцем, и он замер, как белка на траве.

— Билли? Да? Твой брат говорит, что ты вострый парень. Это правда?

Мальчишка улыбнулся, придвинулся еще и встал рядом с Эмметом. Он посмотрел на брата.

— Эммет, это твои друзья?

— Конечно, мы его друзья!

— Они из Салины, — объяснил Эммет.

Я хотел было рассказать подробнее, но тут заметил автомобиль. А до этого так был вдохновлен нашим воссоединением, что не заметил его за тяжелой техникой.

— Эммет, это «студебекер»? Как называется этот цвет? Лазурный?

Объективно говоря, на такой примерно машинке жена твоего зубного врача едет играть в лото, но я все равно одобрительно присвистнул. Потом обратился к Билли:

— Некоторые ребята в Салине прикалывают к верхней койке над собой фотографию своей девушки, чтобы глядеть на нее, пока не погасят свет. У некоторых фотография Элизабет Тейлор или Мэрилин Монро. А твой брат приколол рекламу из старого журнала — цветное фото его машины. Скажу честно, Билли. Мы его этим сильно доставали. Влюбился в автомобиль. Но теперь я сам его увидел и…

Я с восхищением покачал головой. И повернулся к Эммету:

— Слушай, можно мы прокатимся?

Эммет не ответил — он смотрел на Вулли, а тот на паутину без паука.

— Как ты, Вулли? — спросил он.

Вулли обернулся и немного подумал.

— Хорошо, Эммет.

— Когда ты последний раз ел?

— А. Не помню. Наверное, перед тем как залезли в машину директора. Правильно, Дачес?

Эммет повернулся к брату.

— Билли, ты помнишь, что Салли сказала насчет ужина?

— Она сказала, готовить при ста восьмидесяти градусах сорок пять минут.

— Пойди тогда с Вулли в дом, поставь в духовку и накрой на стол. Мне надо кое-что показать Дачесу, и сразу придем.

— Хорошо, Эммет.

Билли и Вулли пошли к дому, мы смотрели им вслед, а я гадал, что это хочет показать мне Эммет. Он повернулся ко мне — и был не похож на себя. Он был явно не в духе. Наверное, так бывает с некоторыми, когда случается что-то неожиданное. Я, например, люблю сюрпризы. Люблю, когда жизнь достает кролика из шляпы. Когда тебе подают фаршированную индейку с овощами в середине мая. Но большинство людей не любят, когда их застают врасплох — даже хорошей новостью.

— Дачес, что вы здесь делаете?

Теперь уже я удивился.

— Что мы здесь делаем? Приехали навестить тебя. И посмотреть ферму. Ну, ты понимаешь. Слышишь столько рассказов от друга про жизнь на ферме, и хочется увидеть своими глазами.

Для ясности я показал на трактор, на кучу сена и на раскинувшуюся за дверью американскую прерию, которая пыталась убедить нас, что земля все-таки плоская.

Эммет проследил за моим взглядом, потом повернулся ко мне.

— Вот что, — сказал он. — Давай поедим, я устрою вам с Вулли маленькую экскурсию, выспимся как следует, и утром отвезу вас обратно в Салину.

Я махнул рукой.

— Тебе не нужно везти нас в Салину. Ты только что приехал домой. Кроме того, не думаю, что мы туда вернемся. Во всяком случае, не сразу.

Эммет закрыл на секунду глаза.

— Сколько месяцев тебе осталось от срока? Пять или шесть? Вы оба почти уже на воле.

— Это верно, — согласился я. — Совершенно верно. Но когда директор Уильямс сменил Акерли, он уволил ту медсестру из Нового Орлеана. Она помогала Вулли добывать лекарство. Теперь у него последние несколько пузырьков — а ты знаешь, какой он печальный без лекарства…

— Это у него не лекарство.

Я кивнул.

— Для кого-то гадость, для кого-то радость, а?

— Дачес, кому-кому, а не тебе это объяснять. Чем дольше вы в самовольной отлучке, чем дальше вы уехали от Салины, тем хуже будут последствия. А этой зимой вам исполнилось восемнадцать. И если вас поймают за границей штата, то в Салину могут не вернуть. Могут отправить вас в Топику.

Что тут говорить: большинству людей, чтобы сложить два и два, нужен телескоп и стремянка. Вот почему объясняться с ними — одна морока. Но не с Эмметом Уотсоном. Он с первого взгляда видит всю картину целиком — и в общем, и во всех деталях. Я поднял руки — сдаюсь.

— Согласен на сто процентов, Эммет. Я то же самое пытался объяснить Вулли, в тех же словах. Но он не слушал. Он твердо решил свалить. У него был целый план. Смоется в субботу ночью, рванет в город, угонит машину. Даже нож притырил, когда дежурил на кухне. Да не столовый. Разделочный для мяса. А сам мухи не обидит. Мы-то с тобой знаем. А полицейские не знают. Видят дерганого парня, взгляд блуждает, мясницкий нож в руке, — и валят его, как собаку. И я сказал ему, если положит нож, где взял, помогу ему по-тихому выбраться из Салины. Он вернул нож, мы залезли в багажник — и вуаля, мы тут.

И все это было правдой.

Кроме ножа.

Это называется приукрашиванием — безобидное маленькое преувеличение ради яркости. Вроде громадных часов в номере Казантикиса или пинкертона, стреляющего в замок. Эти мелочи как будто не нужны на первый взгляд, но сообщают представлению убедительность.

— Эммет, ты меня знаешь. Я мог бы отбыть свой срок и еще отбыть за Вулли. Пять месяцев, пять лет — один черт. Но при том, в каком состоянии у него мозги, думаю, он не выдержал бы еще и пяти дней.

Эммет посмотрел в ту сторону, куда ушел Вулли.

Мы оба знали, что его беда — в богатстве. Он вырос в доме со швейцаром в Верхнем Ист-Сайде, у него загородный дом, машина с шофером, повар на кухне. Его дед дружил и с Тэдди, и с Франклином Рузвельтами, а отец был героем Второй мировой войны. Но такого большого везения иногда оказывается слишком много. Бывает, в чувствительной душе перед лицом такого изобилия поселяется смутная тревога, словно бы эта груда домов, автомобилей, Рузвельтов разом обвалится на него. Сама мысль об этом отнимает у него аппетит и раздергивает нервы. Ему трудно сосредоточиться, и это мешает читать, писать, складывать и вычитать числа. Его попросили из одной школы-пансиона — его сдают в другую. А потом еще в другую. В итоге такому парню нужно как-то от мира отгородиться. И кто его за это упрекнет? Я первый вам скажу, что богачи не заслуживают и двух минут вашего сочувствия. Но такой душевный человек, как Вулли? Это совсем другая история.

По лицу Эммета я видел, что он занят такими же расчетами, думает о нежной натуре Вулли и не знает, отправить ли его обратно в Салину или помочь ему благополучно сбежать. Дилемма была непростая. Но потому, наверное, и называется дилеммой.

— День был трудный, — сказал я и положил руку Эммету на плечо. — Давай-ка вернемся в дом и преломим хлебушек? На сытый желудок мы лучше разберемся, что и почему.

Деревенская кухня.

На востоке часто о ней слышишь. Это из тех вещей, о которых люди говорят с почтением, хотя лично с ними не сталкивались. Вроде правосудия или Иисуса Христа. Но в отличие от большинства таких вещей, которыми люди восхищаются издали, деревенская стряпня заслуживает восхищения. Она в два раза вкуснее той, что подадут в «Дельмонико», — и без всяких прибамбасов. Может быть, потому что готовят по рецептам, выработанным прапрабабушками, которые ехали в фургонах на Запад. А может быть, потому что столько часов деревенские проводили в обществе свиней и картошки. Так или иначе, я отодвинул тарелку только после третьей порции.

— Вот это накормили.

Я спросил мальчишку — его голова едва возвышалась над столом:

— Билли, как зовут ту симпатичную брюнетку? В платье с цветами и рабочих ботинках — надо бы поблагодарить ее за вкусную еду?

— Салли Рэнсом, — сказал он. — А запеканка с курицей. Из ее собственной курицы.

— Собственной курицы? Эммет, как там эта пословица? Путь к сердцу мужчины через что?

— Она соседка, — сказал Эммет.

— Понятно. А у меня соседей туча, и хоть раз бы кто угостил запеканкой. А у тебя, Вулли?

Вулли вилкой рисовал спирали в остатках соуса.

— Что?

— Тебя соседка когда-нибудь угощала запеканкой? — спросил я громче.

Он задумался на минуту.

— Я никогда не ел запеканку.

Я поднял брови и улыбнулся мальчишке. Он тоже поднял брови и улыбнулся.

Запеканка — не запеканка, Вулли вдруг поднял голову, как будто ему пришла мысль.

— Слушай, Дачес. Ты не спросил Эммета насчет эскапады?

— Эскапады? — переспросил Билли, и голова его чуть приподнялась над столом.

— Мы еще и поэтому сюда приехали. Хотим устроить, малыш, небольшую эскападу и надеялись, твой брат в ней поучаствует.

— Эскападу… — повторил Эммет.

— Лучше слова не придумали, поэтому назвали так, — объяснил я. — Но дело хорошее. Похвальное дело. По сути, исполнение последней воли умирающего.

Я стал объяснять, поглядывая то на Эммета, то на Билли — оба слушали, широко раскрыв глаза.

— Когда дед Вулли умер, он оставил для него деньги в доверительное управление. Вулли, так это называется?

Вулли кивнул.

— Доверительное управление — это особый вклад для несовершеннолетнего, и до совершеннолетия им распоряжается попечитель. А после совершеннолетия он может сам делать с деньгами что хочет. Но когда Вулли исполнилось восемнадцать, благодаря какой-то юридической хитрости попечитель — это муж сестры Вулли, объявил его временно недееспособным. Правильное слово. Так, Вулли?

— Недееспособным, — с виноватой улыбкой подтвердил Вулли.

— Таким образом, этот муж сестры сохранил право распоряжаться вкладом, пока Вулли не станет дееспособным или не умрет, — неважно, что случится раньше.

Я покачал головой.

— И еще называют доверительным управлением.

— Но это дело Вулли, Дачес. К тебе это какое имеет отношение?

— К нам, Эммет. К нам имеет отношение.

Я придвинул свой стул к столу.

— У Вулли и его семьи есть дом на севере штата Нью-Йорк.

— Дача, — сказал Вулли.

— Дача, — исправился я. — Время от времени семья собирается там. Ну вот, во время депрессии, когда стали лопаться банки, прадед Вулли решил, что больше не может вполне положиться на американскую банковскую систему. И на всякий случай спрятал полтораста тысяч долларов наличными в сейф на даче. Но что интересно — даже можно сказать, судьбоносно — этот доверительный фонд Вулли составляет сейчас почти точно сто пятьдесят тысяч долларов.

Я помолчал, чтобы до них дошло. Потом посмотрел на Эммета.

— И поскольку Вулли человек великодушный и скромный в своих потребностях, он предложил: если ты и я поедем с ним в Адирондакские горы и поможем овладеть тем, что принадлежит ему по праву, то он разделит добытое на три равные части.

— Сто пятьдесят тысяч долларов разделить на три, будет пятьдесят тысяч долларов, — сказал Билли.

— Точно, — сказал я.

— Все за одного, один за всех, — сказал Вулли.

Я откинулся на спинку; Эммет смотрел на меня. Потом повернулся к Вулли.

— Это была твоя идея?

— Это была моя идея, — подтвердил Вулли.

— И ты не вернешься в Салину?

Вулли положил руки на колени и помотал головой.

— Нет, Эммет. Я не вернусь в Салину.

Эммет испытующе смотрел на Вулли, словно пытаясь сформулировать еще один вопрос. Но Вулли, по природе не склонный отвечать на вопросы и хорошо научившийся от них уклоняться, принялся очищать тарелки.

Эммет в замешательстве провел ладонью по губам. Я наклонился к нему.

— Одна загвоздка: дом открывают там в последнюю субботу июня, это оставляет нам мало времени. Мне надо заехать в Нью-Йорк повидать отца, а потом мы прямо в Адирондакские горы. Мы вернем тебя в Морген к пятнице, немного усталого с дороги, но на пятьдесят тысяч богаче. Подумай минутку, Эммет… Как обойдешься с пятьюдесятью тысячами? Что бы ты с ними сделал?

Ничего нет загадочнее человеческих желаний — так тебе скажут мозгоправы. Они говорят, что побуждения человека — это за`мок без ключа от ворот. Побуждения человека — многослойный лабиринт, и поступки часто выскакивают из него как будто бы без смысла и причины. Но на самом деле все не так сложно. Если хочешь понять, что движет человеком, достаточно спросить его: «Что бы ты сделал с пятьюдесятью тысячами долларов?»

Когда задаешь такой вопрос, большинству людей требуется несколько минут, чтобы взвесить возможности и определиться со своими предпочтениями. И это объясняет все, что тебе надо о них знать. Но когда задаешь такой вопрос человеку солидному, чье мнение для тебя важно, он ответит в мгновенье ока — и в подробностях. Он уже думал о том, что сделать с пятьюдесятью тысячами. Думал, когда копал канавы, или перекладывал бумажки в конторе, или метал еду на стол в кабаке. Он думал об этом, пока слушал жену, укладывал спать детишек или глядел в потолок среди ночи. В каком-то смысле, думал об этом всю жизнь.

Когда я задал вопрос Эммету, он не ответил, но не потому, что не знал ответа. По выражению его лица понятно было, что он точно знает, как распорядиться пятьюдесятью тысячами — до пятака, до цента.

Мы сидели молча; Билли смотрел то на меня, то на брата и опять на меня. А Эммет смотрел через стол на меня так, словно нас было двое в комнате.

— Дачес, может, это была идея Вулли, а может, еще чья-то. Все равно — я в этом не участвую. Ни в Нью-Йорк не еду, ни туда на дачу, и пятьдесят тысяч мне не надо. Завтра мне надо сделать кое-что в городе. А в понедельник, прямо с утра, мы с Билли отвезем тебя и Вулли на автобусную станцию в Омахе. Оттуда можешь ехать в Нью-Йорк, или в Адирондакские горы, или куда захочешь. А мы с Билли сядем в «студебекер» и отправимся по своим делам.

Эммет произнес эту маленькую речь с очень серьезным видом. Я еще не видел его таким серьезным. Он не повышал голоса и не сводил с меня глаз — даже не взглянул на Билли, — тот изумленно ловил каждое слово.

И тут до меня дошло, какую я допустил оплошность. Изложил все детали в присутствии малыша.

Как я уже говорил, Эммет Уотсон ухватывает всю картину лучше большинства людей. Он понимает, что человек может терпеть, но до определенного момента; что иногда бывает нужно бросить гаечный ключ в шестеренки мира, чтобы получить положенное ему Богом. Но Билли? В свои восемь лет он, наверное, не видал ничего, кроме Небраски. От него нельзя ожидать понимания всех сложностей современной жизни, того, что правильно, а что неправильно — всех тонкостей. И не надо, чтобы понимал. И Эммет, как старший брат, единственный опекун и защитник, обязан оберегать его от всех превратностей как можно дольше.

Я откинулся на спинку и кивнул — все понятно.

— Можешь не продолжать, Эммет. Я тебя услышал.

После ужина Эммет сказал, что идет к Рэнсомам — попросит соседа приехать и дернуть машину. До их дома была миля, я предложил пройтись с ним, но он счел, что Вулли и мне лучше не лезть на глаза. Я остался на кухне и болтал с Билли, а Вулли мыл тарелки.

Из того, что я рассказал вам о Вулли, вы могли бы заключить, что он не создан для мытья посуды, что глаза у него остекленеют, мысли унесутся прочь, и работа будет сделана тяп-ляп. Но Вулли мыл посуду так, как будто от этого зависела его жизнь. Опустив голову под углом в сорок пять градусов и высунув кончик языка, он водил губкой по тарелке неустанно и сосредоточенно, смывая пятнышки, которые были здесь годами, и те, которых вообще не было.

Это было удивительно. Но, как я уже сказал, — люблю неожиданности.

Когда я снова обратил взгляд на Билли, он разворачивал пакетик фольги, вынутый из вещмешка. Из фольги он осторожно извлек четыре печенья и разложил на столе — по одному перед каждым стулом.

— Так, так, так, — сказал я. — Что мы имеем?

— Печенье с шоколадной крошкой, — сказал Билли. — Салли испекла.

Пока мы молча жевали, я заметил, что Билли смущенно смотрит в стол, как будто хочет что-то спросить.

— О чем задумался, Билли?

— Все за одного, один за всех, — неуверенно сказал он. — Это из «Трех мушкетеров», да?

— Точно, mon ami.

Можно подумать, что установив источник цитаты, малый будет ужасно доволен собой, но вид у него был унылый. Подавленный. При том, что одно упоминание «Трех мушкетеров» обычно вызывает у мальчишек улыбку. Так что огорчение Билли меня озадачило. Но, собравшись уже откусить от печенья, я подумал о том, как они разместились на столе… все за одного, один за всех…

И положил свое.

— Билли, ты смотрел «Трех мушкетеров»?

— Нет, — с оттенком прежней унылости ответил он. — Но я читал.

— Тогда ты лучше других должен знать, насколько неправильным бывает заглавие.

Билли поднял голову.

— Почему, Дачес?

— Потому что на самом деле это рассказ о четырех мушкетерах. Да, начинается он с прекрасной дружбы Ортоса, Пафоса и Артемиса.

— Атоса, Портоса и Арамиса?

— Точно. Но главная история там про то, как молодой искатель приключений…

— Д'Артаньян.

— …как Д'Артаньян сходится с этой удалой троицей. И спасает честь самой королевы.

— Правильно, — сказал Билли, выпрямившись на стуле. На самом деле, это рассказ о четырех мушкетерах.

Довольный проделанной работой, я сунул в рот остаток печенья и стряхнул крошки с пальцев. А Билли по-прежнему напряженно смотрел на меня.

— Чувствую, у тебя что-то на уме, юный Уильям.

Он подался вперед, насколько позволял стол, и заговорил вполголоса.

— Хочешь знать, что я сделал бы с пятьюдесятью тысячами?

Я тоже подался вперед и ответил тихо:

— Больше всего на свете.

— Я построил бы дом в Сан-Франциско, штат Калифорния. Белый дом, как этот, с маленькой верандой, кухней и гостиной. А наверху — три спальни. Только вместо сарая с трактором будет гараж для машины Эммета.

— Чудесно, Билли. Но почему Сан-Франциско?

— Потому что там мама живет.

Я откинулся на спинку.

— Не может быть.

В Салине, когда Эммет заговаривал о матери — а случалось это редко, — он всегда говорил в прошедшем времени. Но не было речи о том, что мать уехала в Калифорнию. Он выражался так, как будто она отбыла в мир иной.

— Мы уедем сразу, как только отвезем тебя и Вулли на автобусную станцию, — объяснил Билли.

— Вот так просто — соберете все вещи, и в Калифорнию?

— Нет, Дачес, не все вещи. Мы заберем, сколько вместится в вещевой мешок.

— А зачем вы так поступите?

— Потому что Эммет и профессор Абернэти считают, что лучше всего начинать жизнь с чистой страницы. Мы поедем в Сан-Франциско по шоссе Линкольна, а когда приедем, найдем маму и построим себе дом.

У меня не хватило духу сказать мальчонке, что если мать не захотела жить в белом домике в Небраске, то не захочет жить и в белом домике в Калифорнии. Но, если отвлечься от причуд материнства, я прикинул, что для его мечты денег хватит с лихвой.

— У тебя прекрасный план, Билли. В нем есть конкретность, какая и должна быть в прочувствованном замысле. Но ты уверен, что мыслишь достаточно широко? С пятьюдесятью тысячами ты можешь замахнуться на большее. Можешь позволить себе бассейн и дворецкого. Гараж на четыре машины.

Билли с серьезным видом покачал головой.

— Нет. Не думаю, что нам нужны бассейн и дворецкий.

Я хотел ему мягко сказать, что не надо торопиться с решениями, что бассейн и дворецкий не так легко достаются, а уж если достались, то расставаться с ними ох как больно, — но тут вдруг у стола появился Вулли с тарелкой в одной руке и губкой в другой.

— Билли, никому не нужен бассейн и дворецкий.

Никогда не знаешь, что привлечет внимание Вулли. Это может быть птица, севшая на ветку. Или отпечаток подошвы в снегу. Или что-то кем-то сказанное вчера. Но если что-то завладело мыслями Вулли, то всегда стоит подождать. Он сел рядом с Билли, а я сразу пошел к раковине, выключил воду и вернулся на свое место, весь обратившись в слух.

— Никому не нужен гараж на четыре машины, — продолжал Вулли. — Но думаю, вам понадобятся несколько лишних спален.

— Почему, Вулли?

— Чтобы на праздники приезжали друзья и родственники.

Билли кивнул, одобряя здравый смысл сказанного, и Вулли стал выдвигать новые идеи, постепенно разогреваясь.

— Вам нужна будет веранда с крышей, чтобы сидеть в дождливые дни или лежать на крыше теплыми летними вечерами. А в доме должен быть кабинет и комната с камином, большим, чтобы вы могли собраться перед ним, когда идет снег. А еще тебе нужно будет секретное место под лестницей и специальное место в углу для рождественской елки.

Теперь его было не остановить. Он попросил карандаш и бумагу, придвинул свой стул к Билли и стал рисовать детальный план. Это был не какой-нибудь набросок на салфетке. Вулли рисовал поэтажные планы так же, как мыл тарелки. Комнаты в масштабе, стены параллельны, строго под прямыми углами. Любо-дорого смотреть.

Не говоря уже о преимуществах крытой веранды перед четырехместным гаражом, надо отдать должное фантазии Вулли. Дом, спроектированный им, был втрое больше того, который воображал сам Билли, и это, должно быть, произвело впечатление. Когда Вулли закончил чертеж, Билли попросил его нарисовать стрелку с направлением на север и большую красную звездочку там, где должна стоять рождественская елка. Когда Вулли нарисовал, Билли аккуратно сложил план и спрятал в вещмешок.

Вулли тоже был доволен. Но когда Билли застегнул ремешки и вернулся на свое место, Вулли как-то грустно улыбнулся ему.

— Хотел бы я знать, где моя мама, — сказал он.

— Почему так, Вулли?

— Чтобы поехать искать ее, как вы.

Когда посуда была вымыта и малыш повел Вулли наверх, показать, где душ, я походил по дому, огляделся.

Что отец Эммета разорился, мы знали. Но даже с первого взгляда было понятно, что виной тому не пьянство. Когда хозяин дома пьяница, это сразу видно. Видно по состоянию мебели и двора. По выражению на лицах детей. Но, если и был отец Эммета трезвенником, я подумал, что должна быть где-то припрятана бутылка — яблочной водки или мятной настойки — для особых случаев. В этих краях обычно так.

Я начал с кухонных шкафов. В первом были мелкие и глубокие тарелки. Во втором стаканы и кружки. В третьем я увидел обычный набор продуктов, но никакой бутылки, даже спрятанной за десятилетней давности горшком патоки.

В буфете тоже никакой заначки с самогоном. Но на нижней полке я увидел пыльные горки фарфоровой посуды. Не просто обеденной. Глубокие тарелки, салатные, десертные, покосившиеся горки кофейных чашек. Я посчитал, на двадцать персон, — и это в доме, где нет обеденного стола.

Вспомнил: Эммет, кажется, говорил, что родители выросли в Бостоне. Ну, если в Бостоне, то не иначе как в Бикон-Хилл. Такого сорта вещи дают в приданое невесте из аристократов, в расчете, что посуда будет переходить из поколения в поколение. Но она едва помещалась в шкафу и в вещевой мешок точно не поместится. Что заставило меня задуматься…

В гостиной бутылку спрятать было негде, только в старом бюро в углу. Я сел в кресло и поднял крышку. На столе обычные вещи — ножницы, нож для открывания писем, блокнот и карандаш — но ящики набиты всякой всячиной, совершенно неуместной тут, — старый будильник, половина карточной колоды, россыпь пяти- и десятицентовиков.

Я сгреб мелочь (не пропадать же добру) и, затаив дух, выдвинул нижний ящик — классическое место для заначки. Но бутылке поместиться здесь было негде: ящик был доверху набит письмами.

Какими — с первого взгляда было ясно: неоплаченные счета. От газовой компании, электрической компании, телефонной компании и от всех других, у кого хватило глупости продлить Уотсону кредит. На самом дне — первые извещения, потом напоминания, а на самом верху отказы в обслуживании и угрозы судом. Некоторые конверты даже не были вскрыты.

Я улыбнулся про себя.

Было что-то трогательное в том, что мистер Уотсон держал эту коллекцию бумаг в нижнем ящике, в полушаге от мусорной корзины. Предать их вечности было бы не труднее, чем хранить. Может быть, он просто не мог признаться себе, что никогда не заплатит.

Мой папаша утруждаться не желал. У него неоплаченный счет отправлялся в мусор без задержки. У него была такая аллергия на саму бумагу со счетами, что он избегал даже быть настигнутым ими. Вот почему несравненный Гаррисон Хьюитт, изрядный педант в отношении английского языка, случалось, писал свой адрес с ошибками.

Но вести войну с почтовым ведомством США — дело непростое. В его распоряжении целый парк грузовиков и армия пехотинцев, чья единственная цель в жизни — сделать так, чтобы конверт с твоей фамилией очутился в твоих лапках. Вот почему Хьюитты, случалось, прибывали через вестибюль, а убывали по пожарной лестнице, обычно в пять часов утра.

«Ах, — говорил мой папа, задержавшись на площадке между четвертым и третьим этажами и показывая на восток. — Розовоперстая заря! Считай себя счастливцем, что можешь ее лицезреть, мой мальчик. Иные короли в глаза ее не видели!»

За окном послышался шум — пикап мистера Рэнсома свернул на дорожку. Свет фар обмел комнату справа налево, машина миновала дом и направилась к сараю. Я задвинул нижний ящик бюро; пусть извещения пребывают в целости и сохранности до Страшного суда.

Когда Эммет проснулся, пахло жареным беконом. Он не мог вспомнить, когда последний раз просыпался от этого запаха. Уже больше года его будила в шесть пятнадцать жалоба горна и возня сорока ребят. В любую погоду им давалось сорок пять минут на душ, одевание, уборку постелей, завтрак — и в строй. Проснуться на нормальном матрасе, на чистых простынях и в запахе бекона — это было так непривычно, так неожиданно, что Эммет не сразу понял, откуда взялся бекон и кто его жарит.

Он повернулся набок и увидел, что Билли нет, а часы на тумбочке показывают девять сорок пять. Ругаясь вполголоса, он вылез из постели и оделся. Он надеялся въехать в город и выехать до того, как люди выйдут из церкви.

В кухне друг против друга сидели Билли и Дачес, а у плиты стояла Салли. Перед ребятами были тарелки с яичницей и беконом, а на середине стола — корзинка с печеньем и банка клубничного варенья.

— Какое угощенье тебя ждет! — сказал Дачес, увидев Эммета.

Эммет подвинул стул и посмотрел на Салли. Она подняла кофейник.

— Салли, тебе не обязательно было для нас готовить.

Вместо ответа она поставила перед ним кружку.

— Вот тебе кофе. Яичница будет готова через минуту.

Она повернулась и пошла к плите.

Дачес еще раз откусил от печенья и покачал головой.

— Я объездил всю Америку, Салли, а такого печенья еще не пробовал. В чем твой секрет?

— Нет в нем никакого секрета.

— Если нет, то должен быть. И Билли сказал мне, что ты сделала желе.

— Это не желе, а варенье. А варю его всегда в июле.

— Варит целый день, — сказал Билли. — Ты бы видел ее кухню. На всех столах корзинки с ягодами и пять фунтов сахара, и варится в четырех кастрюлях.

Дачес присвистнул и опять покачал головой.

— Это, может быть, и старомодное занятие, но с того места, где я сижу, кажется, что оно стоит усилий!

Салли отвернулась от плиты и поблагодарила его с некоторой церемонностью. Потом посмотрела на Эммета.

— Ты готов уже?

И, не дожидаясь ответа, поднесла еду.

— Нет, правда, напрасно ты утруждалась, — сказал Эммет. — С завтраком мы бы справились, и в шкафу много джема.

— Учту на будущее, — сказала Салли и поставила тарелку.

Потом отошла к раковине и принялась отмывать сковороду.

Эммет смотрел ей в спину. Билли спросил его:

— Ты когда-нибудь был в «Империале»?

Эммет повернулся к брату.

— А это что? «Империал»?

— Кинотеатр в Салине.

Эммет, наморщив лоб, посмотрел на Дачеса, и тот сразу внес ясность.

— Билли, твой брат не бывал в «Империале». Я бывал, и другие ребята.

Билли кивнул, но продолжал о чем-то думать.

— Вам надо было просить разрешения на кино?

— Тебе не так разрешение требовалось, как… инициатива.

— А как же вы уходили?

— О! Разумный вопрос в тех обстоятельствах. Салина не совсем тюрьма. Вышек с часовыми и прожекторов там нет. Это скорее как учебный лагерь в армии — бараки среди полей, столовая и мужики постарше, в форме, которые орут на тебя, когда идешь слишком быстро, если не орут, что идешь слишком медленно. У этих, в форме — сержантов, так сказать, — свои казармы с бильярдом, радио и холодильником, полным пива. И в субботу, когда гасят свет, а они пьют и гоняют шары, ты с ребятами вылезаешь из окна в душевой и дуешь в город.

— Это далеко?

— Не очень. Если рысью по картофельному полю, через двадцать минут ты у реки. Река чаще всего мелкая, по колено, переходишь вброд, в трусах, и попадаешь в город к десятичасовому сеансу. Можешь взять пакет попкорна и бутылку ситро и смотришь фильм с балкона, а к часу ночи ты уже на койке, и никто ничего не знает.

— Никто ничего? — с оттенком восхищения повторил Билли. — А как ты платишь за кино?

— Может, сменим тему? — предложил Эммет.

— Конечно! — сказал Дачес.

Салли, вытиравшая сковороду, со стуком поставила ее на плиту.

— Пойду застелю кровати, — сказала она.

— Тебе не обязательно стелить, — сказал Эммет.

— Сами не застелются.

Салли вышла из кухни, и слышно было, как она поднимается по лестнице.

Дачес посмотрел на Билли и поднял брови.

— Прошу извинить, — сказал Эммет, встав из-за стола.

Пока он поднимался по лестнице, слышно было, что брат и Дачес завели разговор о графе Монте-Кристо и его чудесном побеге из тюрьмы на острове — обещанная смена темы.

Когда Эммет вошел в отцовскую комнату, Салли быстрыми четкими движениями застилала постель.

— Ты не предупредил, что будешь с приятелями, — сказала она, не поднимая головы.

— Я сам не знал, что буду с ними.

Салли быстро взбила подушки и положила к изголовью.

— Извини, — сказала она, протиснувшись мимо Эммета в дверь, и направилась в его комнату.

Эммет вошел за ней следом — она смотрела на кровать, уже застеленную Дачесом. Он даже слегка удивился такой аккуратности, но Салли — нет. Она стянула покрывало и простыню и с той же ловкостью постелила заново. Когда она занялась подушками, Эммет взглянул на часы на тумбочке. Было почти четверть одиннадцатого. Рассиживаться некогда.

— Салли, если ты хочешь что-то сказать…

Салли остановилась и посмотрела ему в глаза — впервые за утро.

— А что мне сказать?

— Правда, не знаю.

— Вот это правильно.

Она расправила подол и шагнула к двери, но он стоял у нее на пути.

— Прости, не поблагодарил тебя в кухне. Я просто хотел сказать…

— Знаю, что ты хотел сказать. Потому что сказал. Что мне не надо было пропускать утреннюю службу в церкви, готовить вам завтрак. И обед вчера вечером готовить. Это очень трогательно, но к твоему сведению, сказать, что ты напрасно хлопотала, — не то же самое, что выразить благодарность. Совсем не то же самое. И неважно, сколько магазинного джема у тебя в шкафу.

— Так вот в чем дело? В этом джеме? Салли, я совсем не хотел принизить твое варенье. Конечно, оно лучше этого джема в шкафу. Но я знаю, какого труда тебе это стоило, чтобы потом скормить нам целую банку. Понимаю, был бы праздник какой-нибудь.

— Если тебе интересно знать, Эммет Уилсон, я радуюсь, когда мою стряпню кушают мои друзья и родные, пусть и не в праздник. Но может быть — может быть, — я подумала, что ты и Билли напоследок полакомитесь моей стряпней перед тем, как отправитесь в Калифорнию, не сказав мне ни слова.

Эммет закрыл глаза.

— Подумать, так мне повезло еще, — продолжала она, — что твоему другу Дачесу хватило ума рассказать о твоих планах. Иначе пришла бы завтра утром с колбасой и жарить оладьи, а есть их некому.

— Прости, что не собрался сказать тебе. Не потому, что скрывал. Я говорил об этом вчера твоему отцу. Он сам поднял эту тему — сказал, что, наверное, лучше всего нам с Билли сняться с места и где-нибудь начать жизнь заново.

Салли посмотрела на Эммета.

— Отец мне сказал. Что вам надо уехать и начать все заново.

— Коротко и ясно.

— Да, замечательный же план.

Салли прошла мимо Эммета и направилась в комнату Билли. Там лежал Вулли и дул в потолок, пытаясь привести в движение самолетики.

Салли подбоченилась.

— А ты кто такой, интересно?

Вулли посмотрел на нее изумленно.

— Я Вулли.

— Ты католик, Вулли?

— Нет, я в епископальной церкви.

— Тогда что ты делаешь в постели?

— Не знаю, — признался Вулли.

— Одиннадцатый час утра, и у меня куча дел. Так что на счет пять я застилаю постель, с тобой или без тебя.

Вулли выскочил из-под одеяла в трусах и с изумлением наблюдал, как Салли заправляет постель. Он почесал макушку и увидел в двери Эммета.

— Привет, Эммет.

— Привет, Вулли.

Вулли, прищурясь, посмотрел на Эммета, и вдруг лицо его осветилось.

— Там бекон?

— Ха! — сказала Салли.

А Эммет спустился по лестнице и вышел во двор.

Радуясь, что он наконец один, Эммет сел за руль «студебекера».

С тех пор, как выехал из Салины, он ни минуты не был наедине с собой. Сначала он ехал с директором, потом сидел в кухне с мистером Обермейером, потом на веранде с мистером Рэнсомом, потом Дачес и Вулли, а теперь — Салли. Сейчас ему одного хотелось, одно было нужно: привести в порядок мысли. Куда бы они с Билли ни решили отправиться — в Техас, в Калифорнию или еще куда, в голове должна быть ясность. Но, повернув на шоссе 14, он поймал себя на том, что думает вовсе не о будущем их маршруте, а о своем разговоре с Салли.

«Правда, не знаю».

Так он ответил ей, когда она спросила, о чем, ему кажется, она думает. И, строго говоря, он не знал.

Но угадать было бы не трудно.

Он вполне понимал, чего может ожидать Салли. Когда-то он, может быть, и дал повод для ожиданий. Так бывает с молодыми: раздувать пламя взаимных ожиданий, пока ход жизни не выявит их. Но Эммет, с тех пор как отправился в Салину, не давал ей повода чего-то особенного ожидать. Когда от нее приходили посылки — с домашним печеньем и городскими новостями, — он не отвечал ни словом благодарности. Ни по телефону, ни запиской. И перед возвращением домой не предупредил о скором приезде, не попросил прибраться в доме. Подмести, или застелить кровати, или оставить кусок мыла в ванной, или яйца в холодильнике. Ни о чем не попросил.

Почувствовал ли благодарность, увидев, что все это она сделала сама ради него и Билли? Конечно. Но быть благодарным — это одно, а быть обязанным — совсем другое.

Он подъезжал к пересечению с Седьмым шоссе. Если свернуть там направо и вернуться окольным путем по дороге 22D, то можно въехать в город, минуя ярмарочную площадь. Но какой смысл? Площадь все равно будет там, минует он ее или не минует. Уедет он в Техас или в Калифорнию, или еще куда, она все равно там будет.

Нет, объезд ничего не изменит. Может быть, вообразишь на минуту, что случившееся не случилось. Поэтому Эммет не только проехал поворот, но и сбавил скорость до двадцати миль в час перед ярмарочной площадью, а потом остановился на левой обочине, где ничего иного не оставалось, как на эту площадь сосредоточенно поглядеть.

Пятьдесят одну неделю в году площадь выглядела точно так, как сейчас — четыре пустынных акра под сеном, набросанным, чтобы прибить пыль. Но в первую неделю октября она пустой не будет. Тут будет музыка, народ и огни. Будет карусель, будет игрушечный автодром, будут раскрашенные будки тиров, где сможешь испытать свою меткость. Будет большой полосатый тент, и под ним с надлежащей торжественностью будут совещаться судьи и присуждать голубую ленту за самую большую тыкву и самый вкусный лимонный торт со взбитым кремом. И будет загон с трибунами, где будут тянуть трактор и накидывать лассо на телят и тоже присуждать голубые ленты. А дальше в глубине, за продовольственными ларьками, под яркими лампами — состязание скрипачей.

И надо же, чтобы Джимми Снайдер выбрал место и время для драки рядом с продавцом сахарной ваты в последний день ярмарки.

Когда Джимми бросил первую фразу, Эммет подумал, что тот говорит с кем-то другим — он был почти не знаком с Джимми. Эммет был на год младше, общих уроков у них не было, в командах с Джимми он не играл, соприкасаться им было негде.

Но Джимми Снайдеру знакомства и не требовалось. Он любил наехать на человека, знакомого, незнакомого — все равно. И неважно, за что. Может быть, за то, как ты одет, за то, что ты сейчас ешь, за то, как твоя сестра перешла улицу. Да за что угодно, лишь бы достать тебя.

В стилистическом отношении Джимми оформлял свои наезды в виде вопросов. С невинным лицом он задавал первый вопрос, не обращаясь ни к кому конкретно. И если в больное место не попадал, на первый вопрос отвечал сам и задавал другой, залезая поглубже.

«Смотри, до чего трогательно», — сказал он, увидев, что Эммет держит Билли за руку. — Нет, вы видали что-нибудь трогательнее?»

Тут Эммет понял, что речь о нем, но решил не обращать внимания. Ну, держит он маленького брата за руку посреди ярмарки. А кто не держал бы шестилетнего мальчика посреди толпы в восемь часов вечера?

И Джимми попробовал другой заход. Сменив, так сказать, передачу, он удивился вслух, почему это отец Эммета не участвовал в войне — потому ли, что принадлежал к категории 3-С, дававшей отсрочку фермерам? Насмешка показалась Эммету странной, учитывая, сколько мужчин в Небраске освобождалось от службы по этой статье. Такой странной, что он даже остановился и обернулся — и это была первая его ошибка.

Теперь Джимми завладел его вниманием и ответил на вопрос сам.

«Нет, — сказал он. — Чарли Уотсон не получил бы 3-С. Потому что не сумел бы и траву выращивать в райском саду. Наверное, у него была статья 4-F».

Тут Джимми покрутил пальцем у виска, показывая, что у Чарли Уотсона голова не в порядке.

Дразнилки были почти детские, но Эммет невольно стиснул зубы. Его уже бросило в жар. Но он еще чувствовал, что Билли тянет его за руку — то ли потому, что хотел скорее на конкурс скрипачей, сейчас начинавшийся, то ли в свои шесть лет уже понимал, что ничего хорошего не выйдет из разговоров с такими, как Джимми Снайдер. Но оттащить брата Билли не успел: Джимми шуточку продолжил.

«Нет, — сказал Джимми, — не мог он по 4-F. Слишком глуп для сумасшедшего. Я думаю, не воевал потому, что он 4-E. Как там? Отказавшийся по морально-религиозным…»

Джимми не успел сказать «убеждениям». Эммет ударил его. Ударил, даже не отпустив руку брата, — без замаха, прямым — и сломал Джимми нос.

Но умер Джимми, конечно, не из-за сломанного носа. Он упал. Он так привык язвить безнаказанно, что не ожидал удара. Он попятился, взмахнув руками. Зацепился каблуком за скрученные провода, упал навзничь и ударился затылком о шлакоблок, державший оттяжку шатра.

Согласно медицинской экспертизе, Джимми ударился об угол шлакоблока с такой силой, что в затылке образовалась треугольная вмятина глубиной в дюйм. Он впал в кому, дышать продолжал, но силы у него постепенно уходили. Через шестьдесят два дня жизнь из него ушла окончательно, и семья продолжала уже бесцельное дежурство у его койки.

Как сказал директор колонии: «Подлая игра случая».

Известие о смерти Джимми принес семье шериф Питерсен. До сих пор он не торопился выдвинуть обвинение — ждал, что будет с Джимми. А Эммет, между тем, хранил молчание, не видя смысла в том, чтобы излагать свою версию событий, пока Джимми борется за жизнь.

Но приятели Джимми не молчали. Они говорили о столкновении часто и подробно. Они говорили об этом в школе, у стойки с газированной водой, в доме у Снайдеров. Рассказывали, как вчетвером шли к тележке с сахарной ватой, и Джимми случайно столкнулся с Эмметом и даже не успел извиниться: Эммет сразу ударил его по лицу.

Мистер Стритер, адвокат Эммета, уговаривал его выступить в суде и изложить свою версию событий. Но чья бы версия ни возобладала, Джимми Снайдера было не воскресить. И Эммет сказал мистеру Стритеру, что не хочет судиться. И первого марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года Эммет, полностью признав вину, был приговорен судьей Скомером к восемнадцати месяцам в специальной исправительной колонии для несовершеннолетних на ферме в Салине, штат Канзас.

Через десять недель эта ярмарочная площадь заполнится людьми, думал Эммет. Поставят шатер, сколотят сцену, и люди снова соберутся посмотреть на состязания, поесть, послушать музыку. Эммет включил скорость; его немного утешало то, что к началу ярмарки они с Билли будут за тысячу миль отсюда.

Он остановил машину на лужайке сбоку от суда. В воскресенье открыто было мало магазинов. Он заехал к Гандерсону и в магазин стандартных цен и истратил двадцать долларов из отцовского конверта на всякую всячину для дороги на запад. Положив пакеты в машину, он пошел по Джефферсон-стрит к библиотеке.

В главном зале за V-образным столом сидела немолодая библиотекарша. Эммет спросил, где найти ежегодники и энциклопедии; она отвела его в справочный отдел и показала на полки. Эммет чувствовал, что она присматривается к нему, пытается припомнить лицо. Эммет не бывал в библиотеке с детства, но она могла узнать его по разным причинам — потому хотя бы, что фотография его не раз появлялась на первой полосе местной газеты. Первый раз — школьный снимок рядом с фотографией Джимми. Потом Эммета Уотсона сопровождают в полицию для предъявления обвинения. Потом Эммет Уотсон спускается по лестнице суда после слушания. Продавщица у Гандерсона присматривалась к нему точно так же.

— Помочь вам найти что-то конкретное? — спросила библиотекарша.

— Нет, мэм. Я найду.

Библиотекарша вернулась на свое место, а Эммет снял нужные тома, положил на стол и сел.

Большую часть пятьдесят второго года отец Эммета боролся то с одной болезнью, то с другой. Весной пятьдесят третьего он никак не мог отделаться от гриппа, и доктор Уинслоу направил его в Омаху для анализов. Через несколько месяцев отец написал Эммету в Салину, что он «снова на ногах» и «почти оклемался». Тем не менее он согласился еще раз съездить в Омаху, сделать какие-то новые анализы «по ихнему докторскому обыкновению».

Эммета не обманули ни шпилька в адрес медиков, ни нарочито простонародные заверения отца. К ним отец всегда прибегал, сколько себя помнил Эммет. Утешал, что сев хорошо прошел, что урожай зреет хороший, утешал объяснениями, почему мать вдруг делась неизвестно куда. И Эммет был достаточно взрослым, чтобы понять: путь к выздоровлению редко вымощен повторными визитами к специалистам.

Всякие сомнения в прогнозе касательно мистера Уотсона отпали августовским утром, когда он встал из-за завтрака и на глазах у Билли упал без сознания. За этим последовала третья поездка в Омаху, уже в санитарной машине.

Тем вечером Эммета позвали в кабинет директора колонии — звонил доктор Уинслоу. И план у Эммета начал оформляться. Вообще-то план уже не первый месяц жил где-то в подсознании, но теперь обозначился — в разных вариантах по времени и масштабу, но всегда за пределами Небраски. Осенью состояние отца все ухудшалось, а план постепенно обретал четкость. В апреле отец умер, и все стало ясно — как будто жизненные силы его перелились в жизненный план Эммета.

План был простой.

Как только Эммета отпустят из Салины, они с Билли соберут вещи и отправятся к большому городу — куда-нибудь, где нет силосных башен, комбайнов и ярмарочной площади, — и там на деньги, оставленные отцом, купят дом.

Дом не роскошный: три или четыре спальни, одна или две ванные. Хоть в колониальном стиле, хоть в викторианском, пусть каркасный, пусть под гонтом. Важно — чтоб запущенный.

Потому что купят его не для того, чтобы обставлять мебелью, приобретать посуду, увешивать картинами, тем более заполнять памятными вещами. Они купят дом, чтобы отремонтировать его и продать. А чтобы свести концы с концами, Эммет наймется к местному строителю. И вечерами, пока Билли делает уроки, Эммет будет приводить дом в порядок, постепенно, шаг за шагом. Начнет с крыши, если требуется, и окон, чтобы защититься от непогоды. Потом займется стенами, дверями и полом. Потом багетом, перилами, шкафами. Когда приведет дом в порядок, когда окна будут открываться и закрываться, лестница не будет скрипеть и в каждом уголке чистота, — тогда и только тогда они дом продадут.

Если сделать все как надо — купить правильный дом в правильном районе, не пожалеть трудов, то, рассчитывал Эммет, первой же продажей он удвоит свой капитал — потратит его на покупку уже двух запущенных домов и повторит все снова. Только на этот раз, отремонтировав два дома, один он продаст, а другой сдаст внаем. Если не расслабляться, полагал Эммет, то через несколько лет он накопит достаточно, чтобы уйти с работы и нанять одного или двух подручных. Тогда он будет ремонтировать четыре дома и собирать арендную плату с восьми. Но никогда, ни при каких обстоятельствах не возьмет он в долг ни цента.

Помимо усердной работы, рассудил Эммет, есть еще одно необходимое условие для успеха — крупный конгломерат, который будет еще расти. С этой мыслью он отправился в маленькую библиотеку Салины и, раскрыв в восемнадцатом томе «Британской энциклопедии» таблицу, переписал следующее:

Когда Эммет открыл статью о Техасе, он не потрудился прочесть даже первые абзацы с кратким описанием истории штата, его хозяйства, культуры и климата. Он увидел, что с 1920-го до 1960-го года население больше чем удвоилось, — и этого ему было достаточно.

Но из тех же соображений стоило посмотреть другие быстро растущие штаты страны.

И в библиотеке Моргена Эммет вынул из бумажника тот листок и положил на стол. Затем открыл третий том энциклопедии и добавил вторую колонку.

Рост Калифорнии так удивил Эммета, что он даже прочел первые абзацы. Оказалось, что экономика штата растет по разным направлениям. Прежде штат был сельскохозяйственным гигантом, но война сделала его ведущим строителем кораблей и самолетов; Голливуд стал всемирной фабрикой грез; порты Сан-Диего, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско — самыми большими торговыми воротами Америки. По прогнозам только за пятидесятые годы население Калифорнии должно вырасти на пять миллионов — в полтора раза.

Идея, что они с братом найдут мать, была и вчера безумной, а сегодня тем более, учитывая этот рост населения. Но если Эммет намеревался ремонтировать и продавать дома, то Калифорния была бесспорным выбором.

Эммет убрал листок в бумажник, а энциклопедию вернул на полку. Но, вставив третий том на место, он снял двенадцатый. Стоя, открыл статью «Небраска» и пробежал глазами страницу. И отметил с мрачным удовлетворением, что с тысяча девятьсот двадцатого до тысяча девятьсот пятидесятого года численность ее населения держалась на уровне 1,3 миллиона человек, и в текущем десятилетии не ожидалось ни одним человеком больше.

Эммет поставил том на место и пошел к двери.

— Ты нашел, что искал?

Пройдя мимо стола справочной, Эммет обернулся к библиотекарше. Она подняла очки на темя, и Эммет понял, что неправильно оценил ее возраст. Едва ли ей было больше тридцати пяти.

— Нашел, — сказал он. — Спасибо.

— Ты брат Билли, да?

— Да, — сказал он, слегка удивившись.

— Я Элли Матьессен. Догадалась — вы очень похожи.

— Вы хорошо знаете брата?

— Он проводил здесь много времени. По крайней мере, пока тебя не было. Твой брат любит хорошие истории.

— Это да, — с улыбкой ответил Эммет.

И, уже выйдя за дверь, добавил про себя: «к добру или к худу».

* * *

Когда Эммет вышел из библиотеки, перед «студебекером» стояли трое. Того, что справа, высокого, в ковбойской шляпе, он не знал. Слева стоял Эдди, старший брат Дженни Андерсен, а посредине — Джейкоб Снайдер. По тому, как Эдди пинал тротуар, Эммет видел, что ему не хочется здесь быть. Увидев Эммета, высокий толкнул Джейкоба в бок. Джейк поднял голову, и Эммет понял, что ему тоже не хочется здесь быть.

С ключами в руке Эммет остановился в нескольких шагах от них и кивнул обоим знакомым.

— Джейк. Эдди.

Они не ответили.

Эммет подумал попросить прощения у Джейка, но Джейк пришел не за этим. Эммет уже просил прощения и у Джейка, и у остальных Снайдеров. Просил после драки, потом в полиции и, наконец, на ступенях суда. Снайдерам от его извинений проку не было, не будет и сейчас.

— Я не хочу неприятностей, — сказал Эммет. — Я хочу сесть в машину и уехать.

— Я не могу тебе позволить, — сказал Джейк.

Наверное, он был прав. Они разговаривали всего минуту, а вокруг уже собирались люди. Несколько рабочих с ферм, вдовы Уэстерли и два мальчика, болтавшиеся на лужайке суда. Если закончится служба в церкви Пятидесятницы или в конгрегационалистской, народа станет еще больше. Что бы ни произошло дальше, папаше Снайдеру это станет известно, так что Джейку оставался только один способ довести эту их встречу до завершения.

Эммет положил ключи в карман и стоял, опустив руки.

Незнакомый заговорил первым. Он прислонился к двери «студебекера», сдвинул шляпу назад и улыбнулся.

— Похоже, у Джейка к тебе одно незаконченное дело.

Эммет посмотрел ему в глаза, потом повернулся к Джейку.

— Если незаконченное дело, Джейк, давай закончим.

Джейк как будто не знал, с чего начать, как будто гнев, которого он ожидал, который должен был испытывать все эти месяцы, вдруг ушел. Тогда, по примеру брата, он начал с вопроса.

— Ты думаешь, ты хорошо дерешься, Уотсон?

Эммет не ответил.

— Может, ты вроде боксер — когда бьешь без причины и без предупреждения?

— Причина была, Джейк.

Джейк подступил на полшага, чувствуя, что злость в нем поднимается.

— Говоришь, Джимми хотел первым тебя ударить?

— Нет. Он не пытался меня ударить.

Джейк кивнул, стиснув зубы, и подступил еще на полшага.

— Так любишь ударить первым — что ж ты меня не ударишь первым?

— Я не хочу тебя бить, Джейк.

Джейк посмотрел на Эммета, потом посмотрел в сторону. На двух приятелей он не смотрел. На зрителей, стоявших позади, не смотрел. Он смотрел куда-то в пространство. А потом, повернувшись, ударил Эммета прямым правой.

На Эммета он не смотрел, когда бил, — кулак только задел скулу, вместо того чтобы попасть в подбородок. Но задел чувствительно, так что Эммет качнулся и ступил вправо.

Все шагнули ближе — Эдди, незнакомец, зрители, даже женщина с коляской, только что подошедшая. Все — кроме Джейка. Он не двинулся и смотрел на Эммета. Эммет вернулся на прежнее место, по-прежнему не поднимая рук.

Джейк покраснел, то ли от усилия и гнева, а может быть, еще и от смущения.

— Подними кулаки, — сказал он.

Эммет не пошевелился.

— Кулаки, слышишь?

Эммет принял боксерскую стойку, поднял кулаки, но не настолько, чтобы защитить голову.

На этот раз Джейк ударил его в зубы. Эммета отбросило на три шага, он почувствовал вкус крови на губах. Он удержал равновесие и сделал три шага вперед, став досягаемым для нового удара. Он слышал, как чужой подзуживает Джейка, снова поднял кулаки на уровень груди, и Джейк сбил его с ног.

Мир вдруг пришел в беспорядок, накренился на тридцать градусов. Чтобы подняться на колени, Эммету пришлось опереться на дорогу обеими руками. Он чувствовал, как жар от бетона проходит в его ладони.

Он стоял на четвереньках, ждал, когда прояснится в голове; потом начал вставать.

Джейк шагнул к нему.

— Не вставай, — сказал он осипшим от волнения голосом. — Не вставай, Эммет Уотсон.

Эммет выпрямился, начал поднимать кулаки… но он не готов еще был стоять. Земля закружилась, встала дыбом, и он, крякнув, повалился на мостовую.

— Хватит, — раздался чей-то голос. — Хватит, Джейк.

Между зрителями пробивался шериф Питерсен.

Одному помощнику он велел отвести Джейка в сторону, а другому — отогнать зрителей. Сам сел на корточки и осмотрел Эммета. Даже повернул ему голову, чтобы получше разглядеть левую сторону лица.

— Кажется, ничего не сломано? Ты цел, Эммет?

— Я цел.

Шериф продолжал сидеть на корточках.

— Собираешься предъявить обвинение?

— В чем?

Шериф дал знак помощнику отпустить Джейка и снова обратился к Эммету — тот сидел на тротуаре и вытирал кровь с губы.

— Давно ты вернулся?

— Вчера.

— Быстро же он тебя отыскал.

— Да, быстро.

— Не могу сказать, что я удивлен.

Шериф помолчал.

— Ты дома остановился?

— Да, сэр.

— Ну, ладно. Давай-ка почистим тебя, прежде чем домой поедешь.

Шериф взял Эммета за руку, чтобы помочь встать. Но при этом успел взглянуть на костяшки его пальцев.

Шериф и Эммет ехали по городу в «студебекере» — Эммет на пассажирском месте, шериф за рулем, вел машину спокойно, неторопливо. Эммет кончиком языка ощупывал зубы. Шериф насвистывал песню Хэнка Уильямса и вдруг оборвал ее.

— Неплохая машина. Сколько может выжать?

— Миль восемьдесят, без тряски.

— Смотри ты.

Шериф по-прежнему вел неторопливо, плавно входя в повороты, насвистывая. Когда проехали поворот к участку, Эммет посмотрел на него вопросительно.

— Я подумал, к нам тебя отвезу, — объяснил шериф. — Пусть Мэри на тебя взглянет.

Эммет не возражал. Ему не мешало почиститься перед тем, как ехать домой, но еще раз в полицию не хотелось.

Они остановились на дорожке к дому Питерсенов, и Эммет хотел уже открыть дверь, но шериф не двинулся с места. Он сидел, положив руки на руль — так же, как директор колонии накануне.

Эммет ждал, когда заговорит шериф, и смотрел через ветровое стекло на шину, подвешенную к дубу на дворе. С детьми шерифа он не был знаком, но знал, что они взрослые; непонятно было, то ли эта шина — память об их детстве, то ли шериф повесил ее для внуков. А может, ее повесили еще до того, как шериф купил дом.

— Я подошел уже к концу вашей стычки, — сказал шериф, — но по виду твоей руки и лица Джейка могу предположить, что сам ты не усердствовал.

Эммет не ответил.

— Ну, может, ты счел, что тебе причитается, — продолжал шериф задумчивым тоном. — А может, пройдя то, что тебе пришлось пройти, решил, что пора для драк осталась позади.

Шериф посмотрел на Эммета, будто ожидая ответа, но Эммет молчал и продолжал смотреть на качели.

— Не против, если закурю у тебя в машине? — помолчав, спросил шериф. — Мэри больше не разрешает мне курить в доме.

— Я не против.

Шериф вынул из кармана пачку и щелчком выдвинул две сигареты, одну протянул Эммету. Эммет взял, шериф поднес зажигалку ему, потом себе. Из уважения к машине опустил стекло. Он затянулся, выпустил дым и сказал:

— Война почти десять лет как закончилась. Но некоторые из тех, что вернулись, ведут себя так, как будто она продолжается. Взять Дэнни Хогланда. Месяца не проходит, чтобы меня не вызвали из-за него. То драку затеет в придорожном ресторане, то симпатичной жене своей влепит пощечину в супермаркете.

Шериф покачал головой, словно недоумевая, что эта красивая женщина нашла в Дэнни Хогланде.

— А в прошлый вторник? Меня вытащили из постели в два часа ночи: Дэнни стоял перед домом Айверсонов с пистолетом, кричал о какой-то старой обиде. Айверсоны ничего не могли понять. А оказалось, обида была вовсе не на Айверсонов. На Баркеров. И стоял он не перед тем домом. И даже квартал не тот.

Эммет невольно улыбнулся.

— А вот другой край спектра. — Шериф показал сигаретой на какую-то невидимую аудиторию. — Ребята вернулись с войны и дали зарок, что больше никогда не тронут человека. Очень уважаю такую позицию. Право на нее они сполна заслужили. Штука в том, что, когда доходит до виски, Дэнни Хогланд по сравнению с ними — мальчик. Из-за них меня из постели не вытаскивают. Потому что перед домом Айверсонов, или Баркеров, или еще чьим-то они не стоят в два часа ночи. Они сидят у себя в комнате, в темноте, и тихо уговаривают бутылку виски. Я что хочу сказать, Эммет, — ни тот, ни другой способ жизни не кажется мне таким уж хорошим. Воевать все время нельзя, но и забывать нельзя, что ты мужчина. Можешь позволить избить себя раз-другой. Это твое право. Но, в конце концов, надо и постоять за себя — как ты умел.

Теперь шериф посмотрел на Эммета.

— Ты понял меня, Эммет?

— Да, сэр. Понял.

— Я слышал от Эда Рэнсома, ты уезжаешь из города…

— Завтра уезжаем.

— Ну, хорошо. Мы тебя почистим, и я съезжу к Снайдерам, чтобы тебя сейчас не донимали. И коли на то пошло, кто-нибудь еще тебя донимает?

Эммет опустил стекло и выбросил окурок.

— Да большей частью советами, — сказал он.

Когда приезжаю в новый город, стараюсь понять расклад — план улиц и характер людей. В некоторых городах потребуются дни. В Бостоне понадобятся недели. В Нью-Йорке — годы. В Моргене, Небраска, хватит нескольких минут.

В плане город — правильная сетка, со зданием суда в центре. По словам механика, который подвез меня на своем тягаче, в тысяча восемьсот восьмидесятых годах старейшины неделю совещались, решая, как лучше назвать улицы, и решили — с видом на будущее, что улицы, идущие с востока на запад, назовут в честь президентов, а улицы с севера на юг — по породам деревьев. Как выяснилось, можно было — по временам года и по карточным мастям, потому что спустя семьдесят пять лет город остался тем же — четыре квартала на четыре.

— Здравствуйте, — сказал я двум женщинам, шедшим навстречу, и ни одна не ответила.

Не поймите меня превратно. В таких городках есть своя прелесть. И есть люди, которые предпочтут жить здесь, а не где-нибудь еще — даже в двадцатом веке. Когда хочешь, например, немного разобраться в мире. В большом городе носишься среди шума и грохота — и события в мире могут казаться случайными. А в городе такого размера, когда из окна падает рояль и прямо кому-то на голову, ты скорее всего знаешь, чем несчастный это заслужил.

В общем, Морген был такой городок, где если случается что-нибудь необычное, то собираются зрители. И вот, обхожу я здание суда и вижу, полукругом собрались граждане, прямо в подтверждение моих слов. За двадцать шагов вижу типичный срез местного электората. Рабочие с ферм в шляпах, вдовы с сумками, парни в рабочих брюках. И спешит туда же мать с коляской и малышом у ног.

Я бросил остаток мороженого в мусор и подошел посмотреть поближе. И кого я вижу в центре сцены? Эммета Уотсона — вот кого, и его донимает какой-то молодой гужеед, со своими гужеедскими обидами.

Люди вокруг как будто взволнованы, по крайней мере, на свой аграрный лад. Не кричат, не улыбаются, но рады, что поспели к интересному. Неделями будет о чем посудачить в парикмахерской и в дамском салоне.

Эммет же выглядел замечательно. Стоял не моргая, опустив руки, не особо радуясь, что он здесь, но и уйти не торопился. А вот задира нервничал. То подступит, то отступит, рубашка мокра от пота, хотя привел с собой двух корешей.

— Джейк, я не хочу неприятностей, — говорил Эммет. — Я хочу сесть в машину и уехать.

— Я не могу тебе позволить, — ответил Джейк, но похоже было, что только этого он и хочет сейчас.

Тут один из приспешников — высокий в ковбойской шляпе — решил встрять.

— Похоже, у Джейка к тебе одно незаконченное дело, Уотсон.

Я этого ковбоя прежде не видел, но по тому, как у него была сдвинута шляпа и по улыбке на его лице я сразу понял, кто он такой. Такие затевают сотни драк, а сами стоят в сторонке.

И что же сделал Эммет? Завелся после слов ковбоя? Велел ему заткнуться и не лезть в чужие дела? Он даже не потрудился ответить. Только повернулся к Джейку и сказал:

— Если у нас незаконченное дело, давай закончим.

А?!

Если у нас незаконченное дело, давай закончим.

Ты можешь всю жизнь дожидаться, когда надо будет сказать такую фразу, а когда понадобится — спасуешь. Такая уравновешенность дается не воспитанием, не практикой. Ты либо родился с этим, либо нет. И чаще — нет.

Но дальше самое интересное.

Оказывается, Снайдер — брат того парня, которого Эммет вывел из строя в пятьдесят втором году. Это я понял из того, что он городил: якобы Джимми ударили исподтишка — как будто Эммет Уотсон может унизиться до того, чтобы ударить человека, который этого не ждал.

Когда подзуживание не подействовало, мистер Честный Боец посмотрел вдаль, словно задумавшись, а затем без предупреждения ударил Эммета в лицо. Эммет невольно ступил вправо, потряс головой, выпрямился и занял прежнее место.

«Ну, началось», — подумали все зрители. Ясно было, что Эммет может сделать из того котлету, хотя он фунтов на десять легче и дюйма на два ниже ростом. Но, к огорчению публики, он не ответил. Просто стоял на прежнем месте.

И это Джейка завело. Он сделался красным, как рак, и закричал Эммету, чтобы тот поднял кулаки. Эммет поднял — более или менее, — и Джейк опять его ударил. На этот раз — в зубы. Эммет попятился, но не упал. По губе текла кровь, он утвердился на ногах и подошел за новой порцией.

А ковбой, лениво прислонившийся к машине Эммета, крикнул: «Пропиши ему, Джейк», — как будто Джейк собирался преподать Эммету урок. Но ковбой все не так понял. Это Эммет преподавал урок.

Алан Лэдд в «Шейне».

Фрэнк Синатра в «Отныне и вовеки веков».

Ли Марвин в «Диком».

Знаете, что у этих троих общего? Всех троих избили. Не дали, там, в нос или под дых. А избили. Когда звенит в ушах, из глаз течет и во рту вкус крови. Лэдда отделали ребята Райкера в салуне Графтона. Синатру — в тюрьме садист Фатсо. А с Марвином расправился Марлон Брандо на улице американского городка вроде этого, и честные граждане так же собрались там посмотреть.

Готовность вытерпеть побои: вот когда ты понимаешь, что перед тобой основательный человек. Который не ошивается в сторонке, чтобы подлить бензина в чей-то костер, и не уходит домой целеньким и невредимым. Он стоит впереди и в центре, бесстрашный, готовый отстаивать свое, пока может стоять.

Да, урок преподавал Эммет. И не только Джейку. Он преподавал его всему этому поганому городишке.

А они не понимали, на что смотрят. По их лицам видно было, что смысл урока пролетает мимо их мозгов.

Джейк уже начал дрожать, наверное, думал, что продолжать это долго не сможет. Так что на этот раз постарался закончить одним ударом. Прицел и гнев соединив, он сшиб Эммета с ног.

Публика тихонько охнула, как будто выдохнула с облегчением, а ковбой заржал довольно, как будто это он нанес удар. Но Эммет стал подниматься.

Жаль, у меня не было фотоаппарата. Мог бы снять их и отправить фото в «Лайф». На обложку бы поместили.

Поверьте, это было красиво. Но для Джейка — уже чересчур. Чуть ли не плача, он шагнул вперед и закричал Эммету, чтобы тот не вставал. Чтобы не вставал, ради бога.

Не знаю, услышал ли его Эммет — наверное, в голове стоял звон. Услышал или не услышал, значения не имело. Он все равно собирался сделать то же самое. Ступая немного неуверенно, он снова приблизился к Джейку, выпрямился во весь рост и поднял кулаки. Но тут, видно, кровь отлила от головы, он пошатнулся и упал.

Видеть Эммета на коленях было неприятно, но меня это не обеспокоило. Ему просто нужна была минута, чтобы прийти в себя и подставиться. Это было ясно как божий день. Но он не успел — представление испортил шериф.

— Хватит, — сказал он, проталкиваясь между зрителями. — Хватит.

По приказу шерифа помощник стал разгонять зрителей — он махал рукой и каждому говорил, что пора двигаться. Но ковбоя разгонять не пришлось. Он сам себя разогнал. Как только на сцене появились власти, он надвинул шляпу на лоб и живенько зашагал мимо здания суда, словно направляясь в хозяйственный магазин за банкой краски.

Я пошел следом.

Дойдя до дальнего фасада, он пересек президентскую улицу и пошел по древесной. Так он спешил оказаться подальше от места своих забав, что даже не остановился возле старухи с тростью, пытавшейся засунуть сумку с продуктами в свой «форд-Т».

— Позвольте помочь, — сказал я.

— Спасибо, молодой человек.

Пока бабушка садилась за руль, ковбой уже прошел полквартала. Когда он свернул в проулок за кинотеатром, мне пришлось догонять его бегом, хотя бегать избегаю в принципе.

Интересная штука с любой историей, раздумывал Вулли — пока Эммет был в городе, Дачес гулял, а Билли читал вслух толстую красную книгу, — интересная штука с любой историей: ее можно пересказывать и долго, и коротко.

«Графа Монте-Кристо» Вулли первый раз услышал, когда был младше, чем Билли. Его семья проводила лето в Адирондакских горах, и каждый вечер перед сном сестра Сара прочитывала ему главу из книги Александра Дюма, а там тысяча страниц.

С тысячью страниц дело такое, что чувствуешь приближение волнующего места, но надо ждать и ждать, когда до него действительно дойдет. Иногда так долго ждать приходится, что по дороге засыпаешь. В большой красной книге у Билли профессор Абернэти пересказал весь сюжет на восьми страницах. И в его пересказе, когда чувствуешь приближение волнующего места, оно появляется мигом.

Взять, например, ту часть, которую Билли сейчас читает. Эдмона Дантеса приговорили за преступление, которого он не совершал, и сажают на всю жизнь в страшный замок Иф. Его еще только ведут в цепях через громадные ворота замка, а вы уже знаете, что он непременно сбежит. Но в повествовании мистера Дюма, до того как Дантес вырвется на свободу, ты должен прослушать столько фраз, главу за главой, что кажется, ты сам уже заперт в замке Иф! У профессора Абернэти не так. В его рассказе герой прибывает в тюрьму, сидит восемь лет в одиночке, завязывает дружбу с аббатом Фариа и чудесным образом сбегает — все на одной странице.

Вулли показал на одинокое облако, плывущее по небу.

— Так, я думаю, выглядел замок Иф.

Наставив палец на прерванное место, Билли посмотрел на облако и охотно согласился.

— С отвесными каменными стенами.

— И сторожевая башня посередине.

Вулли и Билли улыбнулись, увидев одно и то же; потом Билли стал серьезен:

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно, конечно.

— Тяжело было в Салине?

Вулли задумался над вопросом, а в небе замок Иф превратился в океанский лайнер с огромной трубой на месте сторожевой башни.

— Нет, — сказал Вулли, — не так уж тяжело. Точно не так, как Эдмону Дантесу в замке Иф. Просто… каждый день там — как все другие.

— Как это, как все другие?

— В Салине мы встаем в одно и то же время, одеваемся в одно и то же. Каждый день завтракаем за одним и тем же столом, с одними и теми же людьми. Каждый день делаем одну и ту же работу на одних и тех же полях и ложимся спать в один и тот же час на те же кровати.

Хотя Билли был еще мал или же потому, что был мал, он, казалось, понимал, что просыпаться, одеваться, завтракать — само по себе нормально, но есть что-то глубоко несообразное в том, чтобы это делалось совершенно одинаково изо дня в день, особенно в тысячестраничном варианте твоей собственной жизни.

Билли кивнул, нашел место, где остановился, и продолжал читать.

А у Вулли не хватило духу сказать Билли, что, конечно, таков был образ жизни в Салине, но он таков же и во многих других местах. Такой же образ жизни, несомненно, был в пансионах. Не только в «Святом Георгии», последнем, куда сдали Вулли. Во всех трех, где он учился, в одно и то же время просыпались, одевались, завтракали за одним и тем же столом, с теми же людьми, и отправлялись в те же классы, на те же уроки.

Над этим Вулли часто задумывался. Почему начальство этих школ решило сделать каждый день таким, как все другие? По размышлении он пришел к выводу, что делается это потому, что так проще управлять. Если каждый день устроен так же, как все остальные, повар всегда знает, когда приготовить завтрак, учитель истории — когда преподать историю, дежурный по школе — когда проверить порядок в здании.

А потом у Вулли случилось озарение.

Это было в первом семестре его второго года в одиннадцатом, выпускном классе школы святого Марка. По дороге с физики на физкультуру он увидел, как из такси перед зданием школы выходит декан по воспитательной работе. Увидев такси, Вулли подумал, каким приятным сюрпризом будет его приезд для сестры, недавно купившей большой белый дом в Гастингсе-на-Гудзоне. Он живо сел в машину и сказал шоферу адрес.

«Это что, в Нью-Йорке?» — удивился таксист.

«Да, в Нью-Йорке», — подтвердил Вулли, и они поехали.

Приехали через несколько часов, и Вулли застал сестру на кухне — она только начала чистить картофелину.

— Привет, сестренка!

Если бы Вулли нагрянул с визитом к любому другому члену семьи, не было бы отбоя от вопросов «как», «что», «почему» (особенно ввиду того, что ему потребовались сто пятьдесят долларов за такси, дожидавшееся перед домом). Но, расплатившись с шофером, Сара просто поставила чайник на плиту, печенье на стол, и они чудесно посидели, как в старое время, болтая о том о сем, обо всем, что пришло в голову.

Но через час примерно в кухню вошел зять Вулли «Деннис». Сестра была на семь лет старше Вулли, а «Деннис» на семь лет старше Сары, так что, математически, «Деннису» было тогда тридцать два. Но «Деннис» вдобавок был еще на семь лет старше себя самого, то есть по характеру — почти сорок. Вот почему, вероятно, он был уже вице-президентом в «Дж. П.Морган, сыновья и Ко».

Когда «Деннис» увидел Вулли за столом в кухне, он несколько расстроился, потому что Вулли полагалось быть где-то в другом месте. И еще больше расстроился, увидев на столе недочищенную картофелину.

— Где ужин? — спросил он Сару.

— Боюсь, я еще не начала готовить.

— Но уже половина восьмого.

— О, господи боже, Деннис.

С минуту «Деннис» смотрел на Сару изумленно, потом повернулся к Вулли и спросил, нельзя ли ему поговорить с Сарой с глазу на глаз.

По опыту Вулли знал: когда кто-то с кем-то хочет поговорить с глазу на глаз, ты не совсем понимаешь, что с собой делать. Во-первых, тебе обычно не сообщают, надолго ли они уединятся, и неизвестно, насколько серьезное ты должен придумать себе занятие. Воспользоваться случаем и сходить в туалет? Или начать складывать пазл с гонкой яхт, с пятьюдесятью спинакерами? И далеко ли удалиться? Ясно — так, чтобы не слышать их разговора. Поэтому ведь и попросили тебя. Но можно и так понять, чтобы не слишком далеко, чтобы мог услышать, когда позовут обратно.

Размышляя над этой дилеммой, Вулли перешел в гостиную, где увидел неиспользуемый рояль, несколько нечитаных книг и незаведенные стоячие часы, которые действительно стояли с дедовских времен! Но выяснилось, при том, как расстроен был «Деннис», что гостиная слишком близко, и Вулли слышал каждое слово.

«Это ведь ты хотела переехать из города, — говорил «Деннис». — А вставать на рассвете — мне, чтобы попасть на поезд в шесть сорок две и успеть к восьми в банк на заседание инвестиционного комитета. А потом почти десять часов, пока ты занимаешься неизвестно чем, я тружусь как вол. Потом сломя голову на вокзал, и, если повезет, — успеть на поезд в шесть четырнадцать, и тогда, может быть, доберусь до дома в половине восьмого. После такого дня неужели это так много — просить, чтобы был на столе ужин?»

Тут-то и пришло озарение. Стоя перед дедовскими часами, слушая зятя, Вулли вдруг осознал, что, может быть — может быть — в «Святом Георгии», «Святом Марке» и «Святом Павле» каждый день организован, как все другие, не потому, что так легче управлять жизнью, а потому, что это самый лучший способ подготовить прекрасных молодых подопечных к тому, чтобы они успевали на поезд в шесть сорок две и к восьми — на заседание.

И в ту самую минуту, когда Вулли закончил вспоминать о своем озарении, Билли дошел до того места в рассказе, когда Эдмон Дантес, спасшись из тюрьмы, стоит в тайной пещере на острове Монте-Кристо перед великолепной грудой бриллиантов, жемчуга, рубинов и золота.

— Знаешь, Билли, что было бы великолепно? Знаешь, что было бы совершенно великолепно?

Наставив палец на прерванное место, Билли поднял голову от книги.

— Что, Вулли? Что было бы великолепно?

— День, не похожий на все другие.

На прошлой воскресной службе его преподобие Пайк читал из Евангелия притчу, где Иисус с апостолами приходит в селение, и женщина приглашает их в дом. Устроив их удобно, эта женщина, Марфа, уходит на кухню готовить им угощение. И все время, пока она готовит и ухаживает за ними, наполняет пустые стаканы, накладывает вторую порцию, ее сестра Мария сидит у ног Иисуса.

В конце концов, утомившись, Марфа не в силах сдержать свои чувства. «Господи, — говорит она, — разве не видишь, что моя бездельница сестра одну меня оставила служить? Скажи ей, чтобы помогла мне». Или что-то в этом духе. А Иисус отвечает: «Марфа! Ты заботишься и суетишься о многом. А одно только нужно. Мария же избрала благую часть».

Ну, уж извините меня. Если вам нужно доказательство, что Библия написана мужчиной, — то вот оно вам.

Я хорошая христианка. Я верю в Бога, Отца всемогущего, сотворившего небо и землю. Я верю, что Его единственный сын Иисус Христос, рожденный Девой Марией и пострадавший при Понтии Пилате, был распят, умер, был похоронен и на третий день воскрес. Верю, что он вознесся на небо и снова придет судить живых и мертвых. Верю, что Ной построил ковчег и ввел по деревянным сходням всех разных тварей до того, как сорок дней и ночей шел дождь. Хочу даже верить, что с Моисеем говорил неопалимый куст. Но не хочу верить, что Иисус Христос, наш спаситель — в два счета очистивший прокаженного, вернувший зрение слепым — отвернется от женщины, которая хлопочет по хозяйству.

Так что Его я не виню.

Виню я Матфея, Марка, Луку и Иоанна и всех остальных мужчин, служивших с тех пор священниками или проповедниками.

Поднявшись наверх после ужина и приготовясь уже завалиться на кровать Эммета, я заметил, как ровно лежит на ней покрывало. Остановившись на секунду, я наклонился, чтобы разглядеть его получше.

Сомнений не было. Она перестелила.

Мне казалось, не буду хвастать, что застелил неплохо. Но Салли сделала еще лучше. Ни морщинки на всей кровати. И в головах на одеяле — ровный белый прямоугольник отогнутой простыни, равноудаленный от краев, словно выверен по линейке. А в ногах подоткнуто так туго, что под покрывалом видны очертания углов матраса — примерно как видишь грудь Джейн Рассел под свитером.

Не хотелось нарушать такую красоту, пока не лягу спать. Поэтому сидел на полу, прислонясь к стене, и, пока не легли остальные, подумал немного о братьях Уотсонах.

В половине шестого утра они выехали на шоссе; Эммет был в хорошем настроении. Вечером по карте Билли он проложил маршрут. Пути от Моргена до Сан-Франциско было чуть больше полутора тысяч миль. Если делать в среднем сорок миль в час и ехать десять часов в день — оставляя время на еду и сон, — то можно добраться за четыре дня.

Конечно, между Моргеном и Сан-Франциско много чего интересного. Как видно из открыток матери, есть мотели, памятники, родео и парки. Если захочешь отклониться от маршрута, тебе тут и гора Рашмор, и гейзер «Старый служака», и Большой каньон. Но Эммет не хотел растрачивать деньги и время по дороге на запад. Чем скорее приедут в Калифорнию, чем скорее найдет работу, чем больше денег останется на руках, когда приедут, тем лучше будет дом, который они смогут купить. А если тратить в дороге по пустякам то немногое, что у них есть, тогда и дом придется купить малость похуже, и в районе похуже, и, когда дело дойдет до продажи, то и выручат за него меньше. Так что для Эммета чем скорее они доедут, тем лучше.

Больше всего беспокоило Эммета, когда он ложился спать, — что не добудится остальных на рассвете и потеряет первые часы утра, пока будет выпроваживать их из дома. Но зря он беспокоился. Он встал в пять, а Дачес был уже в душе, и Вулли что-то напевал в коридоре. Билли вообще лег спать одетый, так что и одеваться не надо, когда проснется. К тому времени, когда Эммет сел за руль и взял ключи с козырька, Дачес уже сидел на пассажирском месте, а Билли — сзади рядом с Вулли и с картой на коленях. И перед восходом, когда они свернули с дорожки на шоссе, ни один из них не оглянулся назад.

Может, у них у всех были причины выехать пораньше, думал Эммет. Может, всем хотелось очутиться где-нибудь еще.

КАКОЙ ДЕНЬ, КАКОЙ ДЕНЬ, какой день!

Пусть машина Эммета была не самой ходкой, но солнце было высоко, небо голубое, и у всех встречных на лице улыбка.

После Льюиса на первых полутораста милях встречалось больше элеваторов, чем людей. И в большинстве городов по пути, словно по декрету, всего было по одному: один кинотеатр, один ресторан, одно кладбище и один сберегательный банк — и, судя по всему, одно представление о правильном и неправильном.

Но для большинства людей неважно, где они живут. Когда они утром встают, они не рассчитывают изменить мир. Они хотят чашку кофе и тост, восемь часов отработать и завершить день бутылкой пива перед телевизором. Так, более или менее, они ведут себя и в Атланте, Джорджия, и в Номе, Аляска. И если большинству людей все равно, где они живут, им тем более все равно, куда они едут.

Этим и прелестно шоссе Линкольна.

Когда видишь шоссе на карте, кажется, что этот Фишер, про которого рассказывал Билли, — что он взял линейку и провел линию через всю страну, через горы, через реки — наплевать. При этом он, наверное, думал, что прокладывает необходимый путь для перемещения товаров и идей от моря и до синего моря во исполнение «предначертанного судьбой». Но у всех встречных вид был такой, как будто они довольны бесцельностью своего перемещения. «Пусть дорога тебя встретит», — говорят ирландцы, и оно встречало неустрашимых путников — шоссе Линкольна. Встречало каждого из них, ехали они на восток или на запад, или колесили по кругу.

— Какой молодец Эммет, что одолжил нам машину, — сказал Вулли.

— Он молодец, одолжил.

Вулли улыбнулся и наморщил лоб, как Билли.

— Как думаешь, им сложно было добраться домой?

— Нет, — сказал я. — Уверен, что Салли примчалась на своем пикапе, и все трое уже в кухне, едят печенье и желе.

— Ты хотел сказать: печенье и варенье.

— Именно.

Меня немного огорчало, что Эммету пришлось ехать в Льюис и обратно. Если бы я знал, что он оставляет ключи на козырьке, то избавил бы его от этой поездки.

Самое интересное — что когда мы отъезжали от дома Эммета, у меня не было в планах угонять его машину. Я собирался уехать на автобусе. А чем плохо? В автобусе можешь сесть сзади и отдыхать. Можешь поспать или поболтать через проход с торговцем обувными кожами. Но перед самым поворотом на Омаху Билли зажужжал про шоссе Линкольна, и не успели оглянуться, как очутились на окраине Льюиса. Потом, когда я вышел из «Святого Ника», «студебекер» стоит у бордюра, ключ в замке зажигания, на водительском месте — никого. Как будто Эммет и Билли прямо так запланировали. Или Господь. В общем, судьба заявляла о себе громко и ясно — хотя Эммету придется ехать восвояси.

— Приятно знать, — сказал я Вулли, — если сохраним темп, будем в Нью-Йорке утром в среду. Навестим моего папашу, рванем на дачу и вернемся с долей Эммета, пока он по нам не соскучился. А учитывая размер дома, какой вы с Билли сочинили, думаю, Эммет будет рад иметь чуть больше капусты, когда приедет в Сан-Франциско.

Вулли улыбнулся при упоминании проекта Билли.

— Что касается нашего темпа, — сказал я, — как думаешь, когда мы будем в Чикаго?

Улыбка сошла с лица Вулли.

В отсутствие Билли обязанности штурмана я возложил на него. Свою карту Билли нам не давал, нам пришлось купить другую (конечно, на заправке «Филипс 66»). И точно как Билли, Вулли аккуратно прочертил черной линией наш маршрут по шоссе Линкольна до самого Нью-Йорка. Но когда мы выехали, он повел себя так, будто ему не терпелось убрать карту в бардачок.

— Хочешь, я посчитаю расстояние? — спросил он, словно ждал плохого.

— Вот что я тебе скажу: забудь ты про Чикаго да поищи по радио чего-нибудь послушать.

И сразу улыбка его вернулась.

Видимо, приемник был настроен на любимую станцию Эммета, но сигнал ее затух еще где-то в Небраске. Поэтому, когда Вулли включил приемник, послышался только атмосферный шум.

Несколько секунд Вулли вслушивался, словно хотел понять, какого происхождения этот шум. Но как только он стал поворачивать ручку настройки, мне открылся еще один его скрытый талант — как талант кулинара или проектировщика. Вулли не крутил ручку в поисках сильной станции. Он действовал как взломщик сейфов. Прищурясь, высунув кончик языка, он медленно вел оранжевую стрелку по шкале, ловя первое слабое появление сигнала. Потом еще медленнее подстраивался, пока сигнал набирал чистоту и звучность, и наконец останавливался на пике приема.

Первой ему попалась станция с музыкой кантри. Играли песню про ковбоя, потерявшего не то свою любимую, не то лошадь. Я не успел понять, кого — Вулли двинулся дальше. Потом была сводка об урожае, потом пламенная проповедь баптистского священника, потом отрывок Бетховена, сильно приглаженный. Когда он не остановился даже на «Ш-бум, ш-бум», я уже засомневался, что в эфире есть что-нибудь для него подходящее. Но когда он дошел до 1540 килогерц, там только что началась реклама хлопьев для завтрака. Вулли отпустил ручку и смотрел на приемник с таким вниманием, какое уделяешь разве что врачу или гадалке.

Как же он любил рекламу. За следующую сотню миль мы прослушали их, наверное, полсотни. Чего угодно — «кадиллака» купе де Вилль может, или новых бюстгальтеров «Плейтекс». Все равно, чего. Вулли покупать не собирался. Его очаровывала драма.

В начале рекламы Вулли сосредоточенно слушал актера или актрису, излагающих свою дилемму. Типа: недостаточно освежающий вкус их ментоловых сигарет или зелень от травы на штанишках ребенка. По лицу Вулли было видно, что он не только разделяет их огорчение, но и подозревает, что все поиски счастья обречены на неудачу. Но как только эти омраченные души решали попробовать новый сорт того или сего, лицо у Вулли светлело, а когда выяснялось, что названный продукт не только избавляет от досадных комков в пюре, но и от таковых же в жизни, Вулли улыбался радостно и умиротворенно.

В нескольких милях к западу от Эймса, в Айове, Вулли напал на рекламу, где мать семейства вдруг выясняет, что трое ее детей привели на ужин по гостю каждый. Услышав о такой неприятности, Вулли охает. Но тут по мановению волшебной палочки появляется сам шеф Боярди в своем пышном белом колпаке и с еще более пышным выговором. Еще один взмах палочки, и на столе шесть консервных банок спагетти с мясным соусом спасают положение: мальчики набрасываются на еду.

— До чего вкусно, наверное, — вздохнул Вулли.

— Вкусно? — с отвращением повторил я. — Это же консервы.

— Я понимаю. Но ведь удивительно.

— Удивительно или нет — но что это за ужин по-итальянски?

Вулли повернулся ко мне с искренним недоумением.

— А какой должен быть ужин по-итальянски?

Ох, с чего же начать.

— Ты когда-нибудь слышал о «Лионелло»? — спросил я. — В Восточном Гарлеме?

— По-моему, нет.

— Тогда подсаживайся к столу.

Вулли весь обратился в слух.

— «Лионелло», — начал я, — это итальянский ресторанчик — десять кабинетиков, десять столов и бар. Диваны обиты красной кожей, на столах красно-белые скатерти, из музыкального автомата — Синатра, все, как ты и ожидал. Единственная загвоздка в том, что, если ты пришел с улицы в четверг вечером и попросил стол, тебя не посадят ужинать — даже если там пусто.

Вулли оживился — он обожал головоломки.

— Почему тебя не посадят ужинать?

— А почему тебя не посадят, Вулли, — потому что все столы заняты.

— Но ты же сказал, там пусто.

— Так и есть.

— Тогда как же они заняты?

— Ах, мой друг, в том-то и штука. Понимаешь, у Лионелло устроено так, что все столы зарезервированы навсегда. Если ты постоянный клиент у Лионелло, то можешь получить столик на четверых около музыкального автомата в любую субботу в восемь. И ты платишь за этот столик каждую субботу вечером, все равно, пришел ты или нет. И больше никто за него сесть не может.

Я посмотрел на Вулли.

— Ты понимаешь меня?

— Я понимаю тебя, — сказал он.

И я видел, что понимает.

— Скажем, сам ты не клиент «Лионелло», но, к счастью, у тебя есть друг, клиент, и он разрешил тебе воспользоваться его столом, когда уезжает из города. И вот суббота в разгаре, ты надеваешь лучшие шмотки и отправляешься в Гарлем с тремя друзьями.

— Ну, как с тобой, Билли и Эмметом.

— Точно. Со мной, Билли и Эмметом. Вот мы сели, заказали напитки, а меню можешь не просить.

— Почему?

— Потому что у Лионелло их нет.

Тут я Вулли сильно озадачил. Тут он рот открыл еще шире, чем при рекламе шефа Боярди.

— Дачес, как ты можешь заказать обед без меню?

— У Лионелло, — стал объяснять я, — когда ты сел за стол и заказал напитки, официант подтаскивает стул к твоему столу, поворачивает его спинкой к вам, садится, кладет на спинку руки и перечисляет, что они сегодня подают. «Добро пожаловать к Лионелло, — говорит он. — Сегодня у нас закуски: фаршированные артишоки, моллюски маринара, моллюски ореганата и жареные кальмары. Горячие блюда: лингвини с моллюсками, спагетти карбонара и пенне болоньезе. И главное блюдо: курица по-охотничьи, телячьи котлеты, телятина по-милански и оссобуко — на мозговой косточке.

Я взглянул на моего штурмана.

— Вижу по твоему лицу, что ты несколько ошеломлен таким разнообразием. Но не волнуйся, Вулли. Потому что единственное блюдо, которое ты должен заказать у Лионелло, — как раз его официант не назвал: феттучини мио аморе, фирменное блюдо заведения. Свежесваренная паста в соусе из томатов, бекона, карамелизованного лука со щепоткой красного перца.

— Но почему официант его не назвал? Если это — фирменное блюдо ресторана?

— Именно потому не назвал, что это их фирменное блюдо. Феттучине мио аморе. Или ты сам знаешь о нем, чтобы заказать, или ты его не заслуживаешь.

По улыбке Вулли я видел, что он наслаждается вечером у Лионелло.

— У твоего отца был свой столик у Лионелло?

Я рассмеялся.

— Нет, Вулли. У моего папаши нигде не было столика. Но шесть роскошных месяцев он был метрдотелем, и мне позволяли сколько угодно торчать на кухне, только не мешать.

Я хотел рассказать Вулли о Лу, шефе, но тут нас обогнал грузовик, и шофер погрозил мне кулаком.

В другой раз я показал бы ему шиш и уже собрался, но тут заметил, что, увлекшись своим рассказом, сбавил скорость до тридцати. Неудивительно, что шофер разозлился.

Но когда нажал на газ, оранжевая стрелка на спидометре сползла с двадцати пяти на двадцать. Я дожал педаль до пола — скорость упала до пятнадцати, тогда я свернул на обочину, и машина встала.

Я выключил и включил зажигание, досчитал до трех и нажал стартер — никакого эффекта.

— Чертов «студебекер», — пробормотал я. — Наверное, сел аккумулятор. Но тут же сообразил: радио работает, значит, дело в другом. Может быть, свечи?..

— У нас кончился бензин? — спросил Вулли.

Я посмотрел на Вулли, потом на указатель уровня топлива. Стрелка, тоже оранжевая, стояла на нуле.

— Кажется, так, Вулли. Кажется, так.

Нам повезло в том, что мы еще не выехали за пределы города — Эймса, и впереди я видел красного крылатого коня — заправку «Мобил». Я сунул руку в карман и выгреб мелочь, найденную в бюро мистера Уотсона. После гамбургера и мороженого, купленных в Моргене, от нее осталось семь центов.

— Вулли, у тебя случайно не найдется денег?

— Денег? — повторил он.

«Почему это, — подумал я, — люди из денежной семьи всегда произносят это слово так, как будто оно на иностранном языке?»

Я вышел из машины и посмотрел на дорогу, в одну сторону и в другую. На другой стороне улицы в кафе уже собирались люди к обеду. Дальше была прачечная-автомат, перед ней на стоянке две машины. Но за ней — винный магазин, кажется, еще не открывшийся.

В Нью-Йорке уважающий себя хозяин винного магазина не оставит там деньги на ночь. Но мы были не в Нью-Йорке. Мы были в глубинке, здесь большинство людей, читая «На Бога уповаем» на долларовой купюре, понимают эти слова буквально. А в случае, если денег нет в кассе, я подумал, что стащу ящик виски и предложу заправщику несколько бутылок, чтобы залил мне бак.

Одна проблема: как туда влезть?

— Дай мне ключи, а?

Вулли наклонился, вынул ключ из зажигания и подал мне в окно.

— Спасибо, — сказал я и пошел к багажнику.

— Дачес?

— Что, Вулли?

— Как думаешь, можно мне…? Думаешь, можно сейчас…?

Вообще я в чужие привычки не вмешиваюсь. Хочешь встать с ранья, идти на службу в церковь — встань и иди; хочешь спать до полудня во вчерашней одежде — спи до полудня во вчерашней одежде. Но учитывая, что у Вулли осталось уже мало пузырьков с лекарством, а мне нужен штурман, я еще раньше попросил его воздержаться от утренней дозы.

Я еще раз посмотрел на винный. Я не представлял себе, сколько времени мне потребуется, чтобы влезть и выйти. Так что, может, и неплохо, если Вулли побудет наедине со своими мыслями.

— Ладно, — сказал я. — Но ограничься парой капель.

Он уже потянулся к бардачку, когда я шел к багажнику. Открыл багажник и невольно улыбнулся. Когда Билли сказал, что они с Эмметом отправляются в Калифорнию с тем, что влезло в их рюкзаки, я подумал, что он выразился фигурально. Но ничего фигурального тут не было. Был рюкзак, действительно. Я отодвинул его и поднял войлок с запасного колеса. Рядом с шиной лежал домкрат и рычаг. Рычаг был тонковат, но если им можно поднять «студебекер», подумал я, то и деревянную дверь осилит.

Я взял рычаг в левую руку, а правой стал укладывать на место войлок. И тут-то я увидел: из-под черной шины выглядывал уголок бумаги, белый, как ангельское крыло.

Чтобы найти дорогу к воротам товарного двора, Эммету понадобилось полчаса. Пассажирский путь и грузовой шли рядом. И хотя пассажирская и товарная станции отстояли одна от другой недалеко, чтобы дойти от одних ворот до других, надо было сделать крюк в милю. Сначала шел ухоженный проспект с магазинами, а потом через пути — зона литейных, складов металлолома и гаражей.

Шагая вдоль проволочного забора, ограждавшего товарную станцию, Эммет начал ощущать тяжесть стоявшей перед ним задачи. Если вокзал был достаточно велик, чтобы пропустить несколько тысяч пассажиров, прибывающих за день в этот среднего размера город, то товарная станция казалась огромной. Раскинувшаяся на пять акров, она включала в себя приемный парк, сортировочные участки, конторы, ремонтные мастерские, а главное, сотни и сотни товарных вагонов. Угловатые, цвета ржавчины, они стояли впритык, ряд за рядом, чуть ли не до горизонта. Предстояло ли им отправиться на восток или на запад, на север или на юг, гружеными или порожними, они были такими, как подсказывал здравый смысл: безымянными и взаимозаменяемыми.

К станции вела широкая улица, уставленная складами. На подходе, перед воротами, Эммет увидел только одного человека — немолодого мужчину в инвалидном кресле. Даже издали было видно, что обе ноги у него отрезаны выше колена — ясно, жертва войны. Если ветеран рассчитывал на людскую отзывчивость, подумал Эммет, то лучше было бы расположиться перед вокзалом.

Чтобы оценить обстановку, Эммет расположился напротив ворот в подъезде дома с окнами с закрытыми ставнями. За забором невдалеке стоял двухэтажный кирпичный дом, довольно опрятный. Там должна быть диспетчерская — с расписаниями и поездными ведомостями. Эммет наивно предполагал, что сможет незаметно проникнуть туда и посмотреть расписание на стене. Но сразу за воротами стояло маленькое здание — очень похоже, что караулка.

И в самом деле, пока Эммет размышлял, к воротам подъехал грузовик, из домика вышел охранник с блокнотом, чтобы пропустить машину. Не проберешься, подумал Эммет. Значит, надо ждать, когда информация сама придет к нему.

Эммет взглянул на армейские часы, которые ему одолжил Билли. Четверть двенадцатого. Подумав, что может появиться шанс в обеденное время, Эммет прислонился к стене в подъезде и ждал, мыслями вернувшись к брату.

Мы с Вулли лежали на кроватях в гостинице «Хауард Джонсонс» милях в пятидесяти к западу от Чикаго. Когда проехали мимо первой, сразу после моста через Миссисипи в Иллинойсе, Вулли восхитился оранжевой крышей и голубым шпилем. Когда миновали вторую, он сильно заморгал, как будто испугался, что ему мерещится или что я езжу кругами.

— Ты не волнуйся, — сказал я. — Это просто «Хауард Джонсонс».

— Хауард кто?

— Это ресторан и мотель. Куда ни поедешь, они всюду — и всегда вот такие.

— Все?

— Все.

К шестнадцати годам Вулли успел побывать в Европе не меньше пяти раз. Он был в Лондоне, Париже и Вене, бродил по залам музеев, посетил оперу, поднялся на Эйфелеву башню. А на родине Вулли по большей части мотался между квартирой на Парк-авеню, домом в Адирондакских горах и кампусами трех частных школ в Новой Англии. Тем, что не знал он об Америке, можно было заполнить Большой каньон.

Когда мы проезжали мимо входа в ресторан, Вулли оглянулся назад.

— Двадцать восемь сортов мороженого, — с удивлением прочел он.

Час был поздний, мы устали, проголодались, и, когда Вулли увидел на горизонте голубой шпиль, выбора не оставалось.

Эммет и Билли быстро шли в кустарнике под насыпью, шли на запад. Легче было бы идти по полотну, но Эммет счел это рискованным, даже при лунном свете. Он остановился и оглянулся на Билли; тот изо всех сил старался не отставать.

— Хочешь, я понесу твой мешок?

— Все нормально, Эммет.

Эммет зашагал дальше, взглянул на часы Билли и увидел, что без четверти двенадцать. Со станции они вышли в четверть двенадцатого. Дорога оказалась труднее, чем думал Эммет; сейчас должна была появиться сосновая роща — и он вздохнул с облегчением, увидев наконец остроконечный силуэт крон. В рощу они углубились на несколько шагов и стали молча ждать, слушая сов и вдыхая аромат игольника.

Эммет опять посмотрел на часы — без пяти двенадцать.

— Подожди здесь, — сказал он.

Он поднялся на насыпь и увидел вдалеке световую точку — фару локомотива. Он вернулся к брату под деревья, довольный, что не шли по полотну: поезд был, наверное, в миле от них, но пока он дошел до брата, состав товарных вагонов уже тянулся мимо.

То ли от возбуждения, то ли с тревогой Билли взял Эммета за руку.

Когда поезд начал тормозить, мимо них проехали с полсотни вагонов. А когда совсем остановился, до хвоста оставалось десять вагонов, как и объяснял нищий.

Пока что все происходило именно так, как он сказал.

— Это карта! — изумился Вулли.

— Ну да.

Мы сидели в «Хауард Джонсонсе», ждали, когда подадут завтрак. Перед нами лежали бумажные салфетки с упрощенной картой штата Иллинойс — главные дороги и города, с иллюстрациями достопримечательностей. В дополнение — шестнадцать «Хауард Джонсонсов» с оранжевыми крышами и голубыми шпилями.

— Мы вот где, — Вулли показал на один из них.

— Поверю тебе на слово.

— А вот шоссе Линкольна. И посмотри на это!

Но не успел я на это посмотреть, как официантка — на вид ей было не больше семнадцати — поставила на карты еду.

Вулли нахмурился. Проводив ее глазами, он сдвинул тарелку вправо, чтобы рассматривать карту, при этом делая вид, что ест.

Забавно, как мало внимания Вулли обращал на еду, при том, как вдумчиво ее заказывал. Когда официантка дала ему меню, он был смущен его обширностью. Со вздохом он принялся читать вслух описания всех блюд подряд. Потом, для верности — не пропустил ли чего — вернулся к началу и прочел все снова. Когда официантка пришла принять заказ, он объявил, что желает вафли… или, лучше, яичницу… или, — уже ей вдогонку, — оладьи. Но когда подали оладьи, Вулли украсил их спиралями сиропа и оставил без внимания ради бекона. Я же, не потрудившись взглянуть на меню, сразу заказал рубленую солонину с картошкой и глазуньей.

Когда доел и огляделся, подумал, что если Вулли хочет получить представление о моем будущем ресторане, то для этого достаточно «Хауард Джонсонса». Потому что мой будет полной его противоположностью.

С точки зрения обстановки, добрые люди в «Хауард Джонсонсе» решили перенести цвета их знаменитой крыши внутрь — оранжевый в интерьер, голубой на одежду официанток, при том, что издавна известно: это сочетание не способствует аппетиту. Характерная особенность обстановки — сплошные окна цельного стекла, открывающие вид на автостоянку. Кухня — нарядный вариант того, что предлагается в дайнере, а публика такая, что с первого взгляда на нее поймешь больше, чем хотел бы знать.

Взять хотя бы этого краснолицего за соседним столом, подтирающего желток уголком цельнозернового тоста. Коммивояжер типичный — я повидал их столько, что хватит на целую жизнь. На фамильном древе безликих мужчин не первой молодости они двоюродные братья бывших артистов. Ездят в одни и те же города на одних и тех же машинах и останавливаются в одних и тех же гостиницах. Отличить их можно только по тому, что у коммивояжеров туфли поприличнее.

И, словно я нуждался в подтверждении, после того как краснолицый продемонстрировал свое владение процентами, подсчитав размер чаевых, он сделал пометки на счете, сложил его вдвое и спрятал в бумажник для ребят в бухгалтерии.

Когда коммивояжер поднялся уходить, часы на стене показывали уже половину восьмого.

— Вулли, — сказал я, — рано встают для того, чтобы начать пораньше. Поэтому доедай оладьи, пока я схожу в уборную. Тогда мы расплатимся — и в путь.

— Сейчас, — сказал Вулли, еще немного отодвинув тарелку вправо.

Перед тем, как идти в туалет, я разменял у кассирши бумажку и сунул монеты в автомат. Я знал, что Акерли уехал в Индиану, но не знал, куда именно. Поэтому попросил оператора найти номер Салины и соединить меня. В этот час мне ответили только после восьмого гудка. Думаю, это была Люсинда, брюнетка в розовых очках, стражница директорского кабинета. Я выдал ей «Лира» из отцовского репертуара. Именно так он поступал, когда требовалось небольшое одолжение с того конца провода. Естественно, в ход был пущен британский акцент с легкой сбивчивостью.

Объяснив, что я дядя Акерли из Англии, я сказал, что хочу поздравить его открыткой с Днем независимости и уверить, что обиды на него не держу, но куда-то подевал записную книжку. Не может ли она как-нибудь помочь беспамятному старику? Через минуту она вернулась с ответом: Рододендрон-роуд, 132, в Саут-Бенде.

Насвистывая, я перешел из телефонной будки в туалет и застал у писсуара все того же краснолицего соседа по ресторану. Закончив свои дела, я присоединился к нему перед умывальником и улыбнулся ему в зеркало.

— Мне представляется, сэр, что вы связаны с торговлей.

Слегка удивившись, он посмотрел на меня в зеркало.

— Торгуем.

Я кивнул.

— У вас вид бывалого и дружелюбного человека.

— Ну, спасибо.

— Коммивояжер?

— Нет, — ответил он с легкой обидой. — Я по финансовой части.

— Ну разумеется. А какого рода товары, если позволите спросить?

— Кухонное оборудование.

— Типа холодильники и посудомоечные машины?

Он слегка сморщился, как будто я попал в больное место.

— Мы специализируемся на менее крупных аппаратах. Таких, как блендеры и миксеры.

— Не крупные, но необходимые, — заметил я.

— Да, безусловно.

— А расскажите мне, как это делается? Как происходит продажа, если не лично? Например, блендера?

— Наши блендеры рвут с руками.

По тому, как он это произнес, я понял, что говорится это в десятитысячный раз.

— Я вижу, вы очень скромны. Но серьезно, когда вы сравниваете ваш блендер с блендерами конкурентов, как вы его… выделяете?

В ответ на «выделяете» он заговорил важно и доверительно. Пусть и с восемнадцатилетним и в туалете придорожного ресторана. Он разогревался для рекламной речи и уже не мог остановиться, даже если бы захотел.

— Я не совсем шутил, когда сказал, что наши блендеры рвут с руками. Понимаете, еще недавно у всех популярных блендеров было три режима скорости: малая, средняя, высокая. Наша компания первой ввела разделение по типу работы: смешивание, взбивание, вспенивание.

— Остроумно. Рынок должен быть ваш.

— Какое-то время так и было, — подтвердил он. — Но конкуренты скоро последовали нашему примеру.

— Так что вам все время надо быть на шаг впереди.

— Совершенно верно. Вот почему в нынешнем году — скажу это с гордостью, — мы первыми в Америке ввели четвертый режим.

— Четвертый режим? После смешивания, взбивания и вспенивания?

Я сгорал от нетерпения.

— Пюре.

— Браво, — сказал я.

И отчасти искренне.

Я снова окинул его взглядом — теперь с восхищением. Потом спросил его, был ли он на войне.

— К сожалению, не имел чести, — сказал он, тоже в десятитысячный раз.

Я сочувственно покачал головой.

— Какой был шухер, когда солдаты вернулись домой. Фейерверки и шествия. Мэры прикалывали медали к лацканам. И все красивые дамы выстраивались очередью, чтобы поцеловать любого вояку в форме. Но знаете, что я думаю? Я думаю, американский народ должен уделять немного больше внимания коммивояжерам.

Он не понимал, разыгрываю я его или нет. И я вложил чуть больше чувства в свою речь.

— Мой отец был коммивояжером. Ох, сколько дорог он исколесил. Сколько домов обошел. Сколько ночей провел вдали от семейного уюта. Скажу вам, коммивояжеры не просто трудяги, они пехотинцы капитализма!

Тут, кажется, он в самом деле зарделся. Хотя при цвете его лица понять было трудно.

— Благодарен вам за беседу, сэр, — сказал я и протянул ему руку, хотя еще мокрую.

— Ум-ди-дум ди-дум, — напевал Вулли, — поглядывая на карту, расстеленную на коленях. — Бежит веселее, работает ровнее, что может сравниться…[2] А, ум ди-дум, ди-дум.

— Уйди с дороги! — заорал кто-то из обгонявшей машины и трижды просигналил.

— Извиняюсь, извиняюсь, извиняюсь, — тоже трижды отозвался Вулли и дружески помахал рукой.

Вернувшись на полосу, Вулли подумал, что действительно не стоит вести машину с картой на коленях, глядя то на нее, то на шоссе. Поэтому, держа руль левой рукой, он правой поднял карту. Теперь он мог одним глазком поглядывать на дорогу, а другим на карту.

Накануне, на заправке «Филипс 66» Дачес добыл карту автомобильных дорог Америки и дал ее Вулли, объяснив, что поскольку он за рулем, Вулли будет штурманом. Такая ответственность слегка испугала Вулли. Когда тебе дают карту на заправочной станции, размер у нее почти идеальный — как у программки в театре. Но чтобы читать карту, ты должен ее раскладывать и раскладывать, пока Тихий океан не упрется в рычаг скоростей, а Атлантический не заплещется о пассажирскую дверь.

Если карту с бензозаправки развернуть полностью, голова закружится от одного ее вида: так она исчерчена сверху донизу и слева направо магистралями, объездными дорогами и тысячами проселков, и все помечены крохотными названиями или крохотными цифрами. Она напоминала Вулли учебник по биологии в «Святом Павле». Или в «Святом Марке»? В общем, на левой странице было изображение человеческого скелета. Когда подробно рассмотришь скелет со множеством костей и косточек и перевернешь страницу, полагая, что скелета там не будет, он оказывается там же — потому что следующая страница прозрачная! Она из прозрачной пленки, и на ней видишь прямо поверх скелета нервную систему. А когда перевернешь еще одну страницу, можешь рассматривать и скелет, и нервную систему, и систему кровообращения с ее синими и красными линиями.

Вулли понимал, что эта многослойная иллюстрация сделана для того, чтобы прояснить предмет, — но на самом деле она приводила в замешательство. Кто изображен — мужчина или женщина? Старый человек или молодой? Черный или белый? А кровяные тельца и нервные импульсы, движущиеся по сложным сетям, — откуда они знают, куда им надо двигаться? И когда попали туда, как потом находят дорогу домой? Вот на что была похожа дорожная карта «Филипс 66» — на иллюстрацию с сотнями артерий, вен и капилляров, без конца разветвлявшихся, так что, двигаясь по любой из них, ты не знаешь, куда попадешь в итоге.

А с салфеткой из «Хауарда Джонсонса» обстояло совсем не так! Ее не надо было раскладывать. И она не была исчерчена магистралями и проселками. Дорог на ней было ровно столько, сколько надо. И те, которые с названиями, названы отчетливо, а которые не названы отчетливо, те без названия.

Еще одна похвальная особенность карты «Хауарда Джонсонса» — иллюстрации. Большинство картографов очень умело все уменьшают. Штаты, города, реки, дороги — все у них мелкое. А на салфетке «Хауарда Джонсонса» города, реки, дороги тоже мелкие, но добавлены иллюстрации, где вещи крупнее, чем полагалось им здесь быть. Вроде пугала в нижнем левом углу — оно показывает, где кукурузные поля. Или тигр в верхнем правом углу — показывает, где зоопарк Линкольн-парка в Чикаго.

Так же вот и пираты рисовали свои карты сокровищ. Океан, острова изображали мелко и упрощенно, а потом добавляли большой корабль невдалеке от берега, большую пальму на берегу, скалы на горе в форме черепа, ровно в пятнадцати шагах от места, обозначенного крестиком.

В квадратике справа внизу была карта внутри карты — центральная часть города. По этой карте, если свернуть направо, на Вторую улицу, и проехать полтора дюйма, попадаешь в Парк Свободы, и посреди него — громадная статуя Авраама Линкольна.

Вдруг левым глазом Вулли увидел указатель на Вторую улицу. Он круто повернул — и снова под возмущенные гудки.

— Извиняюсь, — крикнул он.

Подавшись к рулю, он увидел впереди зелень.

— Поехали. Поехали.

Через минуту он приехал.

Остановившись у бордюра, он открыл дверь, и ее чуть не снес проезжавший седан.

— Уух!

Вулли захлопнул дверь, сидя перебрался направо, вылез через пассажирскую дверь, дождался окна в потоке машин и перебежал улицу.

В парке был ясный солнечный день. Деревья в листве, кусты в цвету, и маргаритки по обе стороны дорожки.

— Поехали, — сказал он снова и прибавил шагу.

Но вдруг дорожку с маргаритками пересекла другая, и Вулли очутился на распутье: пойти налево, пойти направо или пойти прямо. Пожалев, что не захватил салфетку-карту, Вулли посмотрел во все три стороны. Налево были деревья, кусты и темно-зеленые скамейки. Направо — деревья, кусты, скамейки и человек в мешковатом костюме и вялой шляпе, смутно знакомый. Но впереди, если прищуриться, — как будто фонтан.

— Ага! — крикнул он.

Потому что по опыту Вулли знал: статуи часто стоят неподалеку от фонтанов. Например, статуя Гарибальди в Вашингтон-Сквер-парке или статуя ангела на большом фонтане в Центральном парке.

Окрыленный, Вулли подбежал к бортику фонтана и остановился в освежающей водяной пыли, чтобы сориентироваться. Оказалось, что от фонтана отходят восемь дорожек (включая ту, по которой он прибежал). Не поддаваясь разочарованию, Вулли стал обходить фонтан по часовой стрелке и заглядывать в каждую дорожку, держа ладонь козырьком над глазами, как капитан в море. И вот, в конце шестой дорожки, — собственной персоной Честный Эйб.

Из уважения к статуе Вулли не побежал, а пошел туда широким линкольновским шагом и остановился перед монументом.

Какое удивительное сходство, думал Вулли. Передана не только внушительность фигуры, но и моральная твердость. Линкольн был изображен так, как ты и ожидал, — с окладистой бородой, в длинном черном сюртуке, — но тут скульптор добавил необычное: в правой руке президент держал шляпу, как будто только что снял ее, встретив на улице знакомого.

Вулли сел на скамью напротив статуи и вернулся мыслями к вчерашнему дню, когда Билли на заднем сиденье машины Эммета объяснял историю шоссе Линкольна. Билли сказал, что, когда шоссе только начали строить (в тысяча девятьсот каком-то году), энтузиасты вдоль всей дороги покрасили сараи и столбы заборов красными, белыми и синими полосами. Вулли очень живо это себе представлял, потому что Четвертого июля родители развешивали красные, белые и синие ленты на балках в гостиной и на перилах веранды.

И как же любил Четвертое июля его прадед!

Ему было безразлично, с ним или еще где-нибудь будут праздновать младшие День благодарения, Рождество и Пасху. Но в День независимости о прогулах не могло быть и речи. Все дети, внуки и правнуки обязаны были собраться у него в Адирондакских горах, из какой бы дали им ни пришлось ехать.

И собирались!

Первого июля члены семьи начинали подъезжать на машинах и поездах, приземляться на аэродромчике в двадцати милях от дома. К вечеру второго все спальные места были разобраны: бабушками, дедушками, дядьями и тетями — в спальнях, родственниками помоложе — на застекленной веранде, а всеми остальными, кому посчастливилось быть старше двенадцати, — в палатках под соснами.

А Четвертого июля — пикник на лужайке, гонки каноэ, соревнования по плаванию, по стрельбе из винтовок и луков и многолюдная игра «Захвати флаг». В шесть часов ровно — коктейли на веранде. В половине восьмого звонок, и все собираются в доме ужинать жареными цыплятами, кукурузой в початках и знаменитыми черничными кексиками, которые испекла Дороти. А в десять дядя Боб и дядя Рэнди гребут к плоту посреди озера, чтобы запустить фейерверк, купленный ими в Пенсильвании.

«В каком восторге был бы Билли», — с улыбкой подумал Вулли. В восторге от лент на изгороди, от палаток под деревьями, от корзинок с черничными кексиками. Но больше всего ему понравился бы фейерверк — начинается свистом и хлопками и разрастается, разрастается, заполняет все небо.

Вулли предавался этим приятным воспоминаниям, но потом лицо его омрачилось, он вспомнил о том, про что мать говорила: «Ради чего мы здесь собрались» — о декламациях. Каждый год Четвертого июля, когда еда была подана, вместо благодарственной молитвы самый младший из тех детей, кому исполнилось шестнадцать, занимал место во главе стола и читал наизусть отрывок из Декларации независимости.

«Когда ход событий приводит к тому, что один из народов…» И «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными…» И так далее.

Но, как любил заметить прадед Вулли, если господа Вашингтон, Джефферсон и Адамс замыслили основать республику, то придал ей совершенство мужественный мистер Линкольн. Поэтому, когда родственник или родственница, прочтя отрывок из Декларации, возвращались на свое место за столом, тогда самый молодой из тех, кому уже исполнилось десять, становился во главе стола, чтобы продекламировать полностью Геттисбергскую речь[3].

Закончив, декламатор кланялся, и аудитория разражалась овацией, почти такой же громкой, как после фейерверка. Тарелки и корзинки начинали стремительно перемещаться по столу, сопровождаемые восклицаниями и смехом. Этой минуты Вулли всегда ждал с нетерпением.

Ждал с нетерпением, но только до шестнадцатого марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда ему исполнилось десять лет.

Сразу после того, как мать и сестры спели «С днем рождения тебя», старшая сестра Кейтлин сочла нужным напомнить, что четвертого июля очередь Вулли стать во главе стола. Вулли так расстроило это известие, что он едва дожевал кусок шоколадного торта. Если он в чем и убедился к своим десяти годам, то в том, что он плохо запоминает.

Почувствовав его огорчение, сестра Сара — семь лет назад прочитавшая речь без запинки — вызвалась быть его репетитором.

— Запомнить его речь вполне в твоих силах, — с улыбкой сказала она. — Ведь там всего десять предложений.

Сначала это ободрило Вулли. Но когда сестра показала ему текст речи, Вулли обнаружил, что на первый взгляд может показаться, что там только десять предложений, а на самом деле последнее — это три предложения под видом одного.

— Со всех точек зрения (любимая фраза Вулли) тут двенадцать предложений, а не десять.

— Ну и пусть, — ответила Сара.

А для надежности она предложила начать подготовку заранее. В первую неделю апреля Вулли выучит первую фразу, слово в слово. Затем, во вторую неделю апреля, он заучит первую фразу и вторую. Затем в третью неделю — три первые фразы, и так далее, и через двенадцать недель, когда к концу подойдет июнь, Вулли сможет продекламировать всю речь без запинки.

Так они и готовились. Неделя за неделей Вулли заучивал одно предложение за другим и мог наконец произнести речь целиком. И первого июня он произнес ее с начала до конца — не только перед Сарой, но и перед собой в зеркале, и на кухне, где помогал Дороти с посудой, и один раз в каноэ посреди озера. И когда настал судьбоносный день, Вулли был готов.

После того, как кузен Эдвард прочел наизусть отрывок из Декларации независимости и был награжден дружескими аплодисментами, место во главе стола занял Вулли.

Но, уже приготовясь начать, он обнаружил первое упущение в плане сестры: публику. Он декламировал «Речь» много раз — и перед сестрой, и часто наедине с собой, но перед другими людьми ни разу. А тут не просто другие. Тут приготовились слушать тридцать близких родственников с обеих сторон стола, а напротив — сам прадед.

Вулли бросил взгляд на Сару, она кивнула ободряюще, и это прибавило ему уверенности. Но только он собрался начать, как обозначилась вторая прореха в сестринском плане: одежда. До этого Вулли декламировал в вельветовых брюках, в пижаме, в плавках, но ни разу в колючем синем блейзере и красно-белой удавке-галстуке.

Вулли согнутым пальцем оттянул на себе воротничок, что вызвало смешки у младших родственников.

— Тс-с, — сказала бабушка.

Вулли опять посмотрел на Сару — она ободряюще кивнула.

— Начинай, — сказала она.

По-заученному Вулли выпрямился, два раза глубоко вздохнул и начал:

— «Восемь десятков и семь лет назад, — сказал он. — Восемь десятков и семь лет назад…»

Снова захихикали младшие и шикнула на них бабушка.

Вспомнив совет Сары смотреть поверх голов, если занервничает, Вулли устремил взгляд на голову лося на стене. Взгляд лося был неприветлив, и Вулли попробовал смотреть на свои туфли.

— «Восемь десятков и семь лет назад…» — снова начал он.

— «Наши отцы основали…» — тихо подсказала Сара.

— «Наши отцы основали, — повторил Вулли, глядя на сестру. — Отцы наши основали на этом контингенте…»

— «На этом континенте…»

— «На этом континенте новую нацию. Новую нацию…»

— «…Зачатую в свободе», — подсказал дружелюбный голос.

Но это был не голос Сары. Это был голос кузена Джеймса, несколько недель назад закончившего Принстон. И теперь, когда Вулли возобновил чтение, присоединились уже и Сара, и Джеймс.

— «…Зачатую в свободе, — сказали хором трое, — и верующую в то, что все люди рождены равными».

Добавили свои голоса и другие родственники, когда-то так же декламировавшие речь Линкольна. Потом к хору присоединились члены семьи, которым не пришлось декламировать речь Линкольна, но они слышали ее уже столько раз, что выучили наизусть. И вскоре уже все за столом, включая прадеда, вторили молодым. И когда все вместе произнесли величественные слова надежды: «власть народа, волей народа и для народа не исчезнет с лица земли», семья разразилась радостными возгласами, каких этот зал еще не слышал.

Авраам Линкольн, наверное, был бы доволен тем, как читали здесь его речь. Чтобы не мальчик один, в колючем блейзере, перед собравшимися, а четыре поколения семьи, хором.

Эх, был бы с нами папа, думал Вулли, вытирая ладонью слезу со щеки. Был бы с нами папа.

Когда Вулли отогнал грусть и засвидетельствовал свое уважение президенту, он пошел обратно той же дорогой, какой пришел. На этот раз, вернувшись к фонтану, он стал обходить его против часовой стрелки и так дошел до шестой дорожки.

Дорожка выглядит по-разному, когда смотришь вдоль нее в одну сторону и в другую, и Вулли по мере продвижения забеспокоился, туда ли он движется. Вдруг он неправильно сосчитал их, когда шел вокруг фонтана против часовой стрелки? Он подумал уже начать сначала, но тут увидел человека в вялой шляпе.

Вулли улыбнулся ему, как знакомому, и тот ответил такой же улыбкой. Но когда Вулли слегка помахал ему рукой, человек не ответил. Он засунул руку в оттянутый карман мешковатого пиджака. Потом сделал интересный жест, скрестив руки: правый кулак приложил к левому плечу, а левый кулак — к правому. Вулли заинтересовался: тот стал опускать кулаки вдоль рукавов, оставляя на них маленькие белые штучки.

— Это воздушная кукуруза, — вслух изумился Вулли.

Когда кусочки воздушной кукурузы усеяли рукава от плеча до низа, он стал медленно поднимать руки и растопырил их как… как…

— Как пугало! — сообразил Вулли. Вот почему человек в вялой шляпе показался таким знакомым. Потому что он был в точности как пугало в левом нижнем углу карты-салфетки.

Но этот человек не был пугалом. Он был полной его противоположностью. Когда он раскинул руки, все воробушки, порхавшие над ним, стали спускаться и порхать над его рукавами.

Воробьи склевывали кукурузу, а две белки, прятавшиеся под скамьей, подбежали к ногам джентльмена. Вулли широко открыл глаза от удивления: он подумал, что сейчас они взберутся по человеку, как по дереву. Но они свое дело знали, они дожидались, когда воробей случайно столкнет кусочек кукурузы с руки джентльмена на землю.

«Надо не забыть рассказать про это Дачесу», — подумал Вулли, торопливо шагая прочь.

Потому что Птичник парка Свободы выглядел точно как старые эстрадные артисты, про которых Дачес любил рассказывать.

Но когда Вулли вышел на улицу, веселый образ Птичника с раскинутыми руками сменила гораздо менее веселая личность полицейского, стоявшего у машины Эммета с книжкой штрафов наготове.

Эммет проснулся со смутным ощущением, что поезд не движется. Он посмотрел на часы Билли — начало девятого. Наверное, приехали в Сидар-Рапидс.

Тихонько, чтобы не разбудить брата, Эммет встал, взобрался по лесенке и высунул голову из люка на крыше. Он посмотрел на хвост поезда, стоявшего сейчас на запасном пути, и увидел, что к нему прицепили еще два десятка вагонов.

Эммет стоял на лесенке, лицо его обвевал холодный утренний ветерок, и он уже не думал о прошлом. Он думал о том, что хочет есть. После Моргена он съел только сэндвич, который ему дал на вокзале брат. Билли хватило предусмотрительности позавтракать в приюте, когда его угостили. По расчетам Эммета, до Нью-Йорка было еще часов тридцать, а в мешке у Билли оставалась только фляжка воды и последние печенья от Салли.

Но нищий сказал тогда Эммету, что они остановятся на несколько часов в Сидар-Рапидсе, и там «Дженерал миллс» прицепит к поезду свои вагоны, набитые доверху ящиками с хлопьями.

Эммет спустился и осторожно разбудил Билли.

— Поезд постоит здесь. Пойду посмотрю, не найдется ли чего поесть.

— Хорошо, Эммет.

Билли опять уснул, а Эммет поднялся по лесенке и вылез из люка. Ни впереди, ни позади на крышах признаков жизни не было, и он пошел к хвосту поезда. Он понимал, что груженые вагоны «Дженерал миллс» скорее всего заперты. Единственная надежда, что какой-нибудь из люков будет закрыт ненадежно. До отправления оставалось меньше часа, поэтому он старался действовать быстро и перепрыгивал с крыши вагона на следующую.

Но когда дошел до последнего порожнего вагона «Набиско», остановился. Впереди тянулись плоские прямоугольные крыши вагонов «Дженерал Миллс», но первые два перед ним — с выпуклыми крышами — пассажирские вагоны.

После минутного замешательства Эммет спустился на узкую площадку и заглянул через окошко в двери. Бо`льшую часть вагона заслоняла занавеска за стеклом, но то немногое, что ему удалось разглядеть, внушало надежду. По-видимому, это был салон частного вагона со следами вчерашнего празднования. За двумя креслами с высокими спинками, повернутыми к нему, виден был низкий столик с пустыми бокалами, перевернутая бутылка из-под шампанского в ведерке для льда, буфетная стойка с остатками еды. Пассажиры, вероятно, отсыпались в соседнем вагоне.

Эммет открыл дверь и осторожно вошел. Осмотрелся: вчерашний праздник оставил помещение в беспорядке. На полу валялись перья из разорванной подушки, хлебные шарики и виноградины, видимо, послужившие снарядами в перестрелке. Стеклянный фасад стоячих часов был распахнут, и обе стрелки на циферблате отсутствовали. А на кушетке у буфета крепко спал человек лет двадцати пяти в запачканном смокинге, с ярко-красными полосками на щеках, как у апачей.

Эммет подумал было вернуться назад и дальше идти по крышам, но такого удобного случая больше не будет. Поглядывая на спящего, Эммет тихонько прошел между двух кресел. На буфете стояла ваза с фруктами, хлеб, нарезанный сыр и съеденная наполовину ветчина. Рядом — опрокинутая банка кетчупа, очевидно, послужившего боевой раскраской. Под ногами Эммет увидел разорванную наволочку. Он быстро нагрузил ее едой на два дня и закрутил ей горло. Бросил последний взгляд на спящего и повернул к двери.

— Э, стюард…

В кресле с высокой спинкой мешком сидел второй в смокинге.

Наблюдая за первым, Эммет прошел мимо этого и не заметил его, что было удивительно: человек был футов шести ростом и весил, наверное, двести фунтов. Боевой раскраски на нем не было, но из нагрудного кармана торчал, как платок, ломтик ветчины.

С полуоткрытыми глазами проснувшийся поднял руку, медленно разогнул палец и показал им на пол.

— Будьте так добры…

Поглядев в указанном направлении, Эммет увидел лежащую на боку полупустую бутылку джина. Он положил свою наволочку, поднял бутылку и отдал проснувшемуся, который принял ее со вздохом.

— Битый час наблюдаю эту бутылку и перебираю стратагемы, с помощью которых я мог бы ею завладеть. И одну за другой был вынужден отвергать как неблагоразумные, несостоятельные или противоречащие законам тяготения. В итоге я прибег к последнему спасительному средству для человека, который исчерпал все возможности добиться чего-то иначе, как своими силами — короче говоря, к молитве. Я помолился святому Фердинандо и святому Варфоломею, святым покровителям пульмановских вагонов и повалившихся бутылок. И ангел милосердия снизошел ко мне.

Он глядел на Эммета с благодарной улыбкой, и вдруг она сменилась удивлением.

— Вы не стюард?

— Я тормозной кондуктор.

— Все равно, я вам благодарен.

Он повернулся налево, взял с круглого столика стакан и стал осторожно наливать в него джин. Эммет заметил, что на дне стакана лежит оливка, пронзенная минутной стрелкой часов.

Наполнив стакан, проснувшийся посмотрел на Эммета.

— Не соблазнитесь?

— Нет, спасибо.

— При исполнении — понимаю.

Он поднял стакан за здоровье Эммета, выпил залпом и печально посмотрел на дно.

— Вы мудро отказались. Джин противоестественно теплый. Преступно теплый, я бы сказал. Тем не менее…

Он снова наполнил стакан, но на этот раз замер с озабоченным видом.

— Вы случайно не знаете, где мы находимся?

— Около Сидар-Рапидса.

— В Айове?

— Да.

— А время сейчас?

— Около половины девятого.

— Утра?

— Да, — сказал Эммет. — Утра.

Проснувшийся начал было наклонять стакан, но снова замер.

— Но утра не четверга?

— Нет, — ответил Эммет, сдерживая нетерпение. — Сегодня вторник.

Проснувшийся вздохнул с облегчением и подался к тому, который спал на кушетке.

— Вы слышали, мистер Пакер?

Пакер не отозвался, и тогда проснувшийся поставил стакан, вынул из кармана пиджака хлебный шарик и точно бросил Пакеру в голову.

— Я спрашиваю: вы слышали?

— Что я слышал, мистер Паркер?

— Что еще не четверг.

Пакер перевалился на бок, лицом к стене.

— В среду кто рожден — несчастлив, кто в четверг — объедет свет.

Паркер задумчиво посмотрел на собутыльника, потом наклонился к Эммету.

— Между нами — мистер Пакер тоже противоестественно тепленький.

— Я все слышу, — сказал стенке Пакер.

Паркер оставил его слова без внимания и продолжал доверительно:

— Вообще-то я не из тех, кого волнуют, например, дни недели. Но мы с мистером Пакером связаны священным обязательством. Ибо в соседнем вагоне спит не кто иной, как Александр Каннингем Третий, любимый внук владельца этого вагона. И мы поклялись доставить мистера Каннингема в Чикаго, к дверям Теннисного клуба к шести часам вечера в четверг, дабы передать его в сохранности…

— В руки его поработителей, — сказал Пакер.

— В руки его нареченной, — поправил Паркер. — И к этой обязанности нельзя отнестись легкомысленно, мистер Кондуктор. Потому что дед мистера Каннингема владеет самым большим парком вагонов-рефрижераторов в Америке, а дед невесты — самый крупный производитель сосисочных цепочек. Вы понимаете поэтому, насколько важно для нас вовремя доставить мистера Каннингема в Чикаго.

— От этого зависит будущее американского завтрака, — сказал Пакер.

— Несомненно, — согласился Паркер. — Несомненно.

Эммета учили ни к кому не относиться свысока. Относиться свысока к человеку, говорил отец, это значит, что ты так много знаешь о его судьбе, о его намерениях, о его поступках и частных, и общественных, что можешь сопоставить его качества со своими, не боясь ошибиться. Но наблюдая, как тот, кого звали Паркером, осушает еще один стакан теплого джина и зубами стаскивает с минутной стрелки оливку, Эммет невольно взвесил человека и нашел легким.

В Салине одна из историй, которые любил рассказывать Дачес, — в поле или на досуге в бараке, — была об артисте, который называл себя профессором Генрихом Швейцером. Мастером телекинеза.

Когда поднимался занавес, профессор сидел посреди сцены за столиком, покрытым белой скатертью, с обеденной посудой, приборами и незажженной свечой. Из-за кулис выходил официант, подавал бифштекс, наливал вино в бокал и зажигал свечу. Официант уходил, профессор не спеша кушал бифштекс, отпивал вино, а потом вертикально втыкал вилку в мясо — все это молча. Вытерев салфеткой губы, он раздвигал в воздухе большой и указательный пальцы и начинал медленно их сводить. Пламя свечи убывало и гасло совсем, оставив после себя только хвостик дыма. Затем профессор устремлял взгляд на вино, и оно вскипало, переливаясь через край. Теперь он переводил взгляд на тарелку, и вилка, воткнутая в мясо, сгибалась под прямым углом. Тут публика, которую попросили сохранять молчание, разражалась изумленными возгласами. Профессор, подняв руку, успокаивал зал. Он закрывал глаза и обращал ладони к столу. Сосредотачивался, и стол начинал дрожать с такой силой, что слышно было, как ножки стучат по полу сцены. Профессор открывал глаза и вдруг уводил ладони вправо — скатерть взлетала в воздух, а тарелка, бокал и свеча стояли как ни в чем не бывало.

Все это, конечно, было мошенничеством. Хитрая иллюзия достигалась с помощью невидимых проволок, электричества и воздуходувки. А сам профессор Швейцер? По словам Дачеса, он был поляк из Покипси и телекинезом владел так, что не смог бы даже уронить молоток себе на ногу.

«Нет, — сердито подумал Эммет. — Швейцерам этого мира не дано двигать предметы взглядом или мановением руки. Этот талант достался Паркерам».

По всей вероятности, никто не объяснял Паркеру, что он владеет телекинезом — но и незачем было. Он понял это по опыту, с самого детства, когда хотел игрушку из витрины магазина или мороженое у продавца в парке. Опыт научил его, что, если сильно захотеть, это придет к нему в руки, даже вопреки законам тяготения. Как, если не с презрением, можно отнестись к человеку, наделенному такой необыкновенной способностью, если он использует ее для того, чтобы добыть, не вставая с кресла, полупустую бутылку виски, валяющуюся на полу?

Пока Эммет предавался этим мыслям, послышалось тихое жужжание, и часы без стрелок начали отбивать время. Он посмотрел на часы Билли и увидел с тревогой, что уже девять. Он не заметил, как много времени прошло. Поезд мог тронуться с минуты на минуту.

Он протянул руку к наволочке, лежавшей у ног, и Паркер обратил взгляд на него.

— Вы же не уходите?

— Мне надо вернуться к локомотиву.

— Но мы только что познакомились. Какая может быть спешка? Вот, присаживайтесь.

Паркер подтянул свободное кресло к своему, загородив Эммету путь к двери.

Эммет услышал шипение воздуха в отпущенных тормозах, и поезд тронулся. Эммет отодвинул кресло и шагнул к двери.

— Стойте! — крикнул Паркер.

Опершись на подлокотники, он поднялся. Когда он встал, Эммет увидел, что он еще крупнее, чем казалось. Едва не доставая головой до потолка вагона, он покачнулся, а потом устремился к Эммету, протянув руки, будто с намерением схватить его за рубашку.

Эммет ощутил прилив адреналина и отвратительное чувство, что время повторяется во зло. В шаге за спиной Паркера стоял столик с пустыми бокалами и опрокинутой бутылкой из-под шампанского. Учитывая неустойчивость Паркера, Эммет, даже не думая, знал, что один толчок в грудь — и он повалится, как дерево. Снова выпал Эммету случай опрокинуть все планы на будущее одним движением.

Но Паркер с неожиданным проворством сунул Эммету в карман рубашки сложенную пополам пятерку. Потом отступил и упал в кресло.

— С глубочайшей благодарностью, — сказал он вслед уходившему Эммету.

С наволочкой в руке Эммет поднялся по лесенке, быстро прошел по крыше товарного вагона и перепрыгнул на крышу следующего — так же, как делал это час назад.

Но теперь поезд двигался, слегка мотаясь, и набирал ход. Эммет прикинул, что скорость еще миль двадцать в час, но все равно ощущал напор воздуха, перепрыгивая с крыши на крышу. Если разгонится до тридцати, надо будет хорошенько разбежаться перед прыжком, а если дойдет до сорока, неизвестно, сможет ли он вообще перепрыгивать.

Эммет побежал.

Он не помнил, сколько вагонов он пробежал утром, пока не добрался до пульмана. С тревогой он смотрел на крыши — не видно ли где открытого люка. Но увидел другое впереди, за полмили — поезд входил в поворот. Поворачивал поезд, полотно было неподвижно, но с точки зрения Эммета выглядело это так, как будто поворот набегал на вереницу вагонов, неотвратимо приближаясь, как горб бежит по веревке, когда ее встряхнешь.

Эммет побежал изо всех сил в надежде, что успеет перепрыгнуть на следующий вагон до поворота. Но поворот начался раньше, чем он рассчитывал, — как раз когда он прыгнул. Вагон качнуло, Эммет приземлился неровно, пролетев вперед по инерции, и распластался на крыше так, что одна ступня торчала за краем.

Боясь выпустить наволочку, Эммет судорожно искал, за что бы схватиться свободной рукой. Не глядя, нащупал металлический выступ и подтянулся к середине крыши.

Он ползком вернулся к торцу вагона, на который только что перепрыгнул. Нащупал ногой лестницу, еще отполз назад, слез и повалился на узкую площадку, тяжело дыша и проклиная свою глупость.

О чем он думал? Прыгая с крыши на крышу? Ведь мог свалиться с поезда. Что было бы тогда с Билли?

Теперь поезд мчался со скоростью пятидесяти миль, самое малое. Когда-то в течение часа он сбавит ход, и тогда можно будет без риска добраться до своего вагона. Эммет посмотрел на часы брата: стекло раздавлено, секундная стрелка замерла на месте.

Когда пастор Джон увидел, что кто-то спит в вагоне, он хотел было уйти. Если путь далекий, попутчика иметь неплохо. Поездка в товарном вагоне — дело долгое, с удобствами скудно, а у всякого человека, хоть и бродяги, всегда найдется история, или поучительная, или занятная. Но с тех пор, как Адам в последний раз увидел Эдемский сад, грех поселился в сердцах людей, и даже те, кто по натуре добр и кроток, могут вдруг сделаться жестокими и алчными. Так что, когда усталый путник имеет в своем распоряжении полпинты виски и восемнадцать долларов, заработанных в поте лица, разум подсказывает воздержаться от благ товарищества и проводить часы в безопасном уединении.

Так думал пастор Джон, когда увидел, как незнакомец сел, включил фонарь и навел узкий луч на страницу большой книги — и оказался всего лишь мальчиком.

«Беглец», — подумал пастор Джон с улыбкой.

Ясно: поссорился с родителями, рюкзак на плечо и ходу, как Том Сойер, — раз такой читатель. Когда доедет до Нью-Йорка, уже обрадуется, что его опознают и вернут строгому, сердитому отцу и в объятия ласковой матери.

Но до Нью-Йорка еще целый день пути, и хотя мальчики бывают наивными, неопытными, взбалмошными, они не лишены практической сметки. Если взрослый разгневанный мужчина может выскочить в одной рубашке, мальчик-беглец всегда предусмотрительно захватит сэндвич. Может, даже остатки курицы, поджаренной вчера вечером. И еще надо подумать о фонарике. Сколько раз за последний год пастор Джон мечтал, чтобы провидение послало ему фонарь! Не сочтешь, сколько раз.

— А, приветствую!

Не дожидаясь ответа, пастор Джон спустился по лесенке и, отряхнув пыль с коленей, отметил про себя, что мальчик, хоть и посмотрел на него с удивлением, проявил воспитанность: не посветил фонарем на лицо пришедшего.

— Для пехотинцев Господа, — начал пастор Джон, — часы долги, а удобства скудны. И я лично был бы рад обществу. Не возражаешь, если я подсяду к твоему огоньку?

— Моему огоньку? — повторил мальчик.

Пастор Джон показал на фонарик.

— Извини меня. Я выразился в поэтическом смысле. Это профессиональная слабость духовных лиц. Пастор Джон, к твоим услугам.

Пастор Джон подал руку, мальчик встал и пожал ее, как джентльмен.

— Меня зовут Билли Уотсон.

— Рад знакомству, Уильям.

Хотя подозрительность стара как грех, мальчик даже намека на нее не выразил. Но проявил некоторое любопытство.

— Вы настоящий пастор?

Пастор Джон улыбнулся.

— В моем распоряжении нет колокольни и колоколов, мой мальчик. Как у тезки моего Иоанна Крестителя, моя церковь — открытая дорога, а паства моя — простые люди. Но да, пастор я настоящий, более настоящих едва ли встретишь.

Мальчик сказал:

— За два дня встречаю второго священнослужителя.

— Расскажи-ка.

— Вчера я познакомился с сестрой Агнессой из «Святого Николая» в Льюисе. Вы ее знаете?

— Я много знал сестер в свое время, — сказал пастор, мысленно подмигнув. — Но, кажется, не имел удовольствия знать сестру по имени Агнесса.

Пастор Джон улыбнулся мальчику и позволил себе сесть. Мальчик тоже сел, и Джон, выразив свое восхищение фонарем, спросил, нельзя ли рассмотреть его поближе. Ни секунды не колеблясь, мальчик отдал его.

— Это фонарь из армейских излишков, — объяснил он. — Со Второй мировой войны.

Словно любуясь лучом света, пастор Джон обвел им внутренность вагона и с удовольствием отметил, что рюкзак мальчика больше, чем показалось вначале.

— Первое творение Господа, — заметил пастор Джон, возвращая фонарь владельцу.

Мальчик опять посмотрел на него с любопытством. Пастор прояснил цитатой:

— «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».

— Но в начале Бог сотворил небо и землю, — сказал мальчик. — Разве свет не третье Его творение?

Пастор Джон кашлянул.

— Ты совершенно прав, Уильям. По крайней мере, в техническом отношении. В любом случае, я думаю, мы можем предположить, что Господь весьма доволен тем, что третье Его творение, употреблявшееся человеком для нужд войны, обрело вторую жизнь на службе просвещения мальчика.

Мальчик, удовлетворившись этим заключением, умолк, и пастор Джон невольно обратил жаждущий взгляд на его рюкзак.

Накануне пастор Джон проповедовал Слово Господне на краю походного собрания возрожденцев возле Сидар-Рапидса. Официально он не был участником собрания, но так захвачены были присутствующие его особым вариантом серы и огня Господнего, что он проповедовал с зари до зари, даже без короткого перекуса. Вечером, когда стали сворачивать тенты, пастор Джон намеревался посетить ближайшую таверну и отужинать в обществе хорошенькой участницы методистского хора, может быть, даже за стаканчиком вина. Но оказалось так, что регент был в то же время отцом девушки, а дальше то одно, то другое, и пастору Джону пришлось отбыть раньше, чем намеревался. Так что, когда он подсел к мальчику, ему уже не терпелось преломить с ним хлеб.

Но в пустом товарном вагоне этикет столь же необходим, как за столом епископа. И дорожный этикет требует, чтобы один путешественник хорошо узнал другого, прежде чем разделить с ним трапезу. С этой целью пастор Джон взял инициативу на себя.

— Скажи мне, молодой человек, что ты читаешь?

— «Компендиум героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессора Абакуса Абернэти.

— Очень уместно. Позволишь?

И опять мальчик отдал свою вещь, ни секунды не колеблясь. «Вот истинный христианин», — подумал пастор Джон, открывая книгу. Пробежав оглавление, Джон убедился, что это в самом деле компендиум героев. Более или менее.

— Не сомневаюсь, ты тоже отправился на поиски приключений, — сказал Джон.

В ответ мальчик энергично закивал.

— Не подсказывай. Дай мне угадать.

Пастор Джон опустил голову и провел пальцем по оглавлению.

— Хм. Посмотрим. Так, так.

Он с улыбкой постучал по книге пальцем и посмотрел на мальчика.

— Полагаю, ты намерен за восемьдесят дней обогнуть земной шар — подобно Филеасу Фоггу!

— Нет, — сказал мальчик, — я не намерен обогнуть земной шар.

Пастор Джон снова взглянул на оглавление.

— Хочешь проплыть по Семи Морям, как Синдбад…?

Мальчик опять помотал головой.

В наступившей тишине пастор Джон подумал о том, как быстро надоедают детские игры.

— Твоя взяла, Уильям. Сдаюсь. Скажи мне, куда ведет тебя твое приключение.

— В Калифорнию.

Пастор Джон поднял брови. Сказать ли мальцу, что из всех возможных маршрутов он выбрал такой, который меньше всего обещает привести его в Калифорнию? Это сообщение несомненно будет полезным для мальчика, но и может его огорчить. И какая от этого радость?

— В Калифорнию, говоришь? Чудесная цель. Полагаю, ты направляешься туда в надежде найти золото.

Пастор одобрительно улыбнулся.

— Нет, я направляюсь туда не в надежде найти золото, — ответил мальчик в своей попугайской манере.

Пастор ждал более подробного разъяснения, но разъяснения, кажется, были не в характере мальчика. «Неважно, — подумал пастор Джон, — какая-никакая, все-таки беседа».

— Куда бы мы ни ехали и с какой бы целью, считаю, что мне посчастливилось оказаться в обществе молодого человека, знающего Писание и охотника до приключений. Единственное, чего не хватает нам, чтобы сделать нашу поездку совсем прекрасной…

Пастор сделал паузу, мальчик смотрел на него выжидательно.

— …Это чего-нибудь пожевать, пока мы проводим время за беседой.

Пастор Джон мечтательно улыбнулся. Теперь была его очередь смотреть выжидательно.

Но мальчик даже не моргнул.

«Хм. Наш юный Уильям себе на уме?» — подумал пастор Джон.

Нет. Он не из таких. Простодушный — поделился бы сэндвичем, если бы был у него. К сожалению, если и хватило у него предусмотрительности захватить какой-нибудь сэндвич, то он, наверное, съеден. У маленьких беглецов если и хватает предусмотрительности запастись едой, не хватает самодисциплины, чтобы ее растянуть.

Пастор Джон нахмурился.

«Какую милость ни ниспошлет Господь беззаконникам, она будет в форме разочарования». Этот урок Джон преподносил многим душам под многими шатрами, и урок неизменно был впечатляющим. Но всякий раз, когда урок подтверждался в ходе его собственных предприятий, это всякий раз было неприятным сюрпризом.

— Тебе, наверное, стоит выключить фонарь, — с легким раздражением сказал пастор Джон. — Не трать зря батарейки.

Признав разумность замечания, мальчик поднял фонарь и выключил. Но когда он взялся за рюкзак, чтобы убрать туда фонарь, из рюкзака донесся нежный звучок.

Услышав его, пастор Джон чуть выпрямился, и хмурая морщина на лбу разгладилась.

Знаком ли ему был этот звук? Да, он был таким знакомым, таким нежданным и таким желанным, что организм откликнулся на него каждой жилкой — так шорох полевки в палой листве возбуждает кошку. Из рюкзака исходило ни с чем не сравнимое звяканье монет.

Когда мальчик убирал фонарь, пастор Джон успел заметить верхушку жестянки из-под табака и услышать музыкальное пересыпание денег внутри. Причем не центов и не пятаков убогое звучание. Там почти несомненно были серебряные доллары и полудоллары.

В этих обстоятельствах у пастора Джона возникло сильное желание ухмыльнуться, рассмеяться и даже запеть. Но он был прежде всего человек опытный. Поэтому с игривой улыбкой старого знакомого спросил:

— Что это у нас там, юный Уильям? Я вижу табак? Уж не предаешься ли ты курению сигарет?

— Нет, пастор. Я не курю сигарет.

— Ну, слава богу. Так скажи же, что, что ты возишь в такой банке?

— В ней моя коллекция.

— Коллекция, говоришь? Как же я люблю коллекции! Можно на нее посмотреть?

Мальчик вынул банку из рюкзака, но при том, с какой готовностью он показывал фонарь и книгу, тут ему явно не хотелось демонстрировать свою коллекцию.

И снова пастор подумал, так ли прост юный Уильям, как изображает. Но мальчик смотрел на шероховатый пыльный пол, и, проследив за его взглядом, пастор понял, что смущает его эта неприглядная поверхность.

Вполне объяснимо, согласился Джон, если коллекционер фарфора или редких манускриптов брезгует разложить драгоценные вещи на такой поверхности. Но для металлической валюты это место не хуже любого другого. За свою жизнь монета побывает и в сундуке скупца, и в руке нищего, и то там, то тут не раз. Окажется и на покерном столе, и на церковном блюде. И на войне, в сапоге патриота, и завалится между бархатных подушек в будуаре молодой дамы. И по семи морям поплавает, и всю землю обогнет.

Стоит ли так привередничать? Побывав на полу товарного вагона, монета сослужит свою службу не хуже, чем в тот день, когда ее отчеканили. Мальчика только надо подбодрить.

— Давай, помогу тебе, — сказал пастор Джон.

Пастор Джон протянул руку, но мальчик — он смотрел на пол, держа банку обеими руками, — притянул банку к себе.

Рефлексы сработали сами: когда мальчик отдернул банку, пастор подался к нему.

Теперь оба держались за банку.

Мальчик проявил завидную решительность, притянув банку к груди, но силу мальчика не сравнить с силой взрослого мужчины, и пастор вмиг завладел банкой. Он отвел ее в сторону правой рукой, а левую упер в грудь мальчика, удерживая его на дистанции.

— Осторожно, Уильям, — предупредил он.

Но, как выяснилось, в этом не было нужды. Мальчик уже не пытался отобрать банку или ее содержимое. Как человек, на которого снизошел Дух Господень, он качал головой и произносил бессвязные фразы, не замечая окружающего. Он крепко прижимал к себе рюкзак и явно был взволнован, но, вместе с тем, погружен в себя.

— Так, — с удовлетворением сказал пастор Джон. — Посмотрим, что внутри.

Он снял крышку и высыпал монеты. Когда банку шевелили, слышалось приятное звяканье, а когда содержимое высыпалось на жесткий деревянный пол, звук был как в игровом автомате «Колокол свободы», высыпавшем выигрыш. Кончиками пальцев пастор Джон нежно распределил монеты по полу. Их было не меньше сорока, и все — серебряные доллары.

— Слава Богу, — сказал пастор Джон.

Не иначе как Промысел Божий послал ему этот дар.

Он оглянулся на Уильяма — к его удовольствию, мальчик по-прежнему был погружен в себя. Это позволило пастору полностью сосредоточиться на подарке небес. Он поднял доллар и поднес к утреннему свету, уже цедившемуся из люка.

— Тысяча восемьсот восемьдесят шестой, — прошептал пастор.

Он быстро взял другую монету. И другую, и другую. 1898, 1905, 1909, 1912. 1882!

Пастор Джон посмотрел на мальчика с возросшим уважением — Билли не зря назвал содержимое банки своей коллекцией. Это были не просто сбережения деревенского мальчишки. Это были терпеливо собранные образчики американских серебряных долларов, отчеканенных в разные годы, — и некоторые из них, наверное, стоили дороже доллара. Может быть, гораздо дороже.

Кто знает, какая цена у этой горсточки монет?

Пастор безусловно не знал. Но когда приедет в Нью-Йорк, узнать не составит труда. Евреи на Сорок седьмой улице наверняка будут знать им цену и, вероятно, захотят купить. Но правильной цены от них не узнаешь. Наверное, есть какая-то литература о стоимости монет. Ну, конечно. Всегда есть литература о стоимости вещей, которые любят коллекционировать коллекционеры. И очень кстати — главное здание Нью-Йоркской публичной библиотеки как раз по соседству с той улицей, где занимаются своими делишками евреи.

Мальчик, тихо повторявший одно и то же слово, начал повышать голос.

— Тише там, — предостерег пастор Джон.

Но когда посмотрел на мальчика — тот раскачивался, сидя с рюкзаком на коленях, далеко от дома, голодный, и ехал не туда, — пастор Джон ощутил прилив христианского сочувствия. В минуту радостного возбуждения он подумал, что мальчик послан ему Богом. Но что, если наоборот? Если Бог послал его мальчику? Не Бог Авраама, который скорее поразит грешника, чем назовет по имени, но Бог Иисуса. Или сам Иисус, заверивший нас, что как бы ни заблуждались мы, можем обрести прощение и даже искупление, перенаправив наши стопы на путь добродетели.

Может быть, ему предназначено помочь мальчику продать коллекцию. Благополучно довезти его до города и от его лица договориться с евреями, так, чтобы его не надули. Тогда Джон отведет его на Пенсильванский вокзал и посадит на поезд в Калифорнию. В обмен попросит только о номинальном пожертвовании. Например, десятину. Но под высокими сводами вокзала, в окружении попутчиков, мальчик настоит на том, чтобы свалившееся с неба разделить пополам!

При этой мысли пастор Джон улыбнулся.

А что, если мальчик передумает?

Что, если в лавке на Сорок седьмой улице он вдруг не захочет продавать коллекцию? Что, если прижмет банку к груди так же крепко, как сейчас — рюкзак, и объявит во всеуслышание, что это его монеты? Ох, как же обрадуются евреи! С каким удовольствием вызовут полицию и покажут пальцем на пастора, чтобы его уволокли.

Нет. Если вмешался Бог, то затем, чтобы послать мальчика ему, а не наоборот.

Он посмотрел на Уильяма и почти сочувственно покачал головой.

Но при этом не мог не отметить, до чего крепко он держит рюкзак. Он прижимал его к груди, обняв обеими руками, подняв колени и положив на него подбородок, как будто хотел сделать его невидимым невооруженному глазу.

— Скажи мне, Уильям. Что еще у тебя есть в этой сумке?

Мальчик, не вставая и не выпуская мешок, стал отъезжать по шершавому пыльному полу.

Ага, отметил пастор. Смотри, как он отодвигается, держась за мешок. Что-то там есть еще в мешке, ей-богу. Я должен выяснить.

Пастор Джон встал, и тут же лязгнула сцепка — поезд тронулся.

«Прекрасно, — подумал пастор Джон, надо освободить мешок от мальчика, а мальчика — от вагона. И доехать до Нью-Йорка в мирном одиночестве, с сотней долларов, а то и больше».

Вытянув руки, пастор сделал маленький шаг, а мальчик тем временем уперся спиной в стену. Пастор сделал еще шаг, мальчик стал сдвигаться вправо и оказался в углу — дальше двигаться было некуда.

Пастор Джон сменил тон с обвинительного на разъясняющий.

— Я вижу, ты не хочешь, чтобы я заглянул в мешок. Но я должен — такова воля Господа.

Мальчик по-прежнему качал головой, но теперь закрыв глаза, как человек, сознающий наступление неизбежного, но не желающий это видеть.

Джон медленно протянул руку, взялся за мешок стал поднимать его. Но мальчик держал крепко. Так крепко, что Джону пришлось поднимать мешок вместе с мальчиком.

Пастор Джон хохотнул — его рассмешила комичность ситуации. Такое могло бы происходить в каком-нибудь фильме Бастера Китона.

Но чем больше старался пастор поднять рюкзак, тем крепче за него держался мальчик, и чем крепче он держался, тем яснее становилось, что в рюкзаке что-то ценное.

— Ну, хватит, — сказал Джон уже несколько раздраженным тоном.

Но мальчик, закрыв глаза, качал головой и только повторял свое заклинание, все громче и отчетливее.

— Эммет, Эммет, Эммет.

— Здесь нет Эммета, — успокоил его Джон, но мальчик и не думал отпускать мешок.

Пастору Джону ничего не оставалось, как ударить его.

Да, он ударил мальчика. Но ударил, как классная наставница ударяет ученика, чтобы исправить его поведение или освежить внимание.

По щекам мальчика потекли слезинки, но он по-прежнему не открывал глаза и не выпускал мешок.

С легким вздохом пастор Джон крепко взялся за мешок правой рукой, а левую отвел. Теперь он ударит мальчика так, как бил его отец, — крепко, по лицу, тыльной стороной ладони. Иногда, как говаривал отец, чтобы произвести впечатление на ребенка, надо ему впечатать. Но раньше, чем рука его пришла в движение, сзади раздался тяжелый стук.

Не отпуская мальчика, Джон обернулся.

В дальнем конце вагона стоял шестифутовый негр, спрыгнувший из люка.

— Улисс! — удивился пастор.

Несколько секунд негр молчал и не шевелился. Наверное, еще плохо видел происходящую сцену в полутьме после дневного света. Но глаза приспособились быстро.

— Отпусти мальчика, — спокойно сказал он.

Но пастор и не держал мальчика. Он держался за мешок. И, не отпуская его, стал поспешно объяснять ситуацию.

— Этот воришка пролез в вагон, когда я крепко спал. К счастью, проснулся, пока он шарил в моем мешке. Началась возня, мои сбережения просыпались на пол.

— Отпусти мальчика, пастор. Повторять не буду.

Пастор Джон посмотрел на Улисса и неохотно отпустил мешок.

— Ты совершенно прав. Дальше вразумлять его бесполезно. Он уже усвоил урок. Только соберу мои доллары и уложу в мой мешок.

Мальчик почему-то не возражал.

Но, к некоторому удивлению пастора — не из страха. Наоборот: он уже не качал головой, закрыв глаза, а с изумлением глядел на Улисса.

«Да он же никогда не видел негра», — подумал пастор Джон.

И очень кстати. Пока мальчик приходит в себя, пастор Джон успеет собрать монеты. С этой целью он встал на колени и принялся их сгребать.

— Оставь их в покое, — сказал Улисс.

Задержав ладони над подарком небес, пастор Джон обернулся к Улиссу и с оттенком негодования сказал:

— Я просто хочу забрать принадлежащее мне…

— Ни одной, — сказал Улисс.

Пастор сменил тон на рассудительный.

— Улисс, я не алчный человек. И хотя заработал эти доллары в поте лица, позволь мне последовать совету Соломона и разделить с тобой эти деньги пополам?

Не успев договорить, пастор с испугом сообразил, что урок-то вспомнил вверх ногами. Тем нужнее гнуть свое.

— Можем разделить на троих, если предпочитаешь. Поровну между тобой, мною и мальчиком.

Но пока он заканчивал свое предложение, Улисс повернулся к двери вагона, сбросил щеколду и с грохотом откатил дверь.

— Тут ты выходишь, — сказал Улисс.

Когда пастор Джон первый раз взялся рукой за рюкзак мальчика, поезд только тронулся с места, но за это время он успел набрать приличный ход. Ветки деревьев снаружи пролетали так, что не уследить.

— Тут? — повторил он потрясенно. — Сейчас?

— Я езжу один, пастор. Тебе известно.

— Да, я помню, что ты предпочитаешь так. Но поездка в товарном вагоне — дело долгое, с удобствами скудно, и скоротать ее в обществе христианина…

— Больше восьми лет я езжу один, без христианского общества. Если оно мне вдруг понадобится, то точно не твое.

Пастор Джон посмотрел на мальчика, взывая к его отзывчивости и в надежде, что он вступится за него, но мальчик по-прежнему с изумлением смотрел на негра.

— Ладно, ладно, — покорился пастор. — Каждый человек имеет право выбирать себе друзей, и у меня нет желания навязывать тебе свое общество. Я взберусь по лестнице, вылезу из люка и перейду в другой вагон.

— Нет, — сказал Улисс. — Тебе сюда.

Пастор был в нерешительности. Но когда Улисс двинулся к нему, он шагнул к двери.

Местность снаружи выглядела неприветливо. Насыпь была покрыта гравием и поросла кустарником, а дальше был густой и старый лес. Кто знает, как далеко ближайший город или дорога.

Чувствуя, что Улисс уже за спиной у него, пастор Джон умоляюще обернулся, но негр на него не смотрел. Он тоже смотрел на мелькающие деревья, смотрел без сожаления.

— Улисс, — взмолился пастор.

— С моей помощью или сам.

— Ладно, ладно, — ответил пастор Джон тоном праведного негодования. — Я спрыгну. Но перед этим дай мне хотя бы помолиться.

Улисс чуть заметно пожал плечами.

— К месту будет псалом двадцать второй, — язвительным тоном сказал пастор Джон. — Да, думаю, он тут очень даже годится.

Сложив ладони, пастор закрыл глаза и начал:

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Пастырь начал читать псалом медленно и тихо, смиренным тоном. Но на четвертом стихе голос его окреп, в нем слышалась внутренняя сила, присущая только воинам Господним.

— Да, — продолжал он нараспев, с поднятой рукой, словно помавая Писанием над головами прихожан. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокоивают меня!

Оставалось всего два стиха в псалме, но как раз самые подходящие два. Пастор Джон, воодушевляясь, дал волю своему ораторскому мастерству, и стих: «Ты приготовил трапезу в виду врагов моих» должен был уязвить Улисса в самую душу. И только что в дрожь не бросило бы его, когда бы пастор закончил: «Так благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Но пастор Джон так и не успел достичь вершины ораторского мастерства: когда он готов уже был произнести последние два стиха, Улисс отправил его в полет.

Улисс отвернулся от двери — белый мальчик смотрел на него, не выпуская из рук вещмешок.

Улисс показал на монеты.

— Собери свои вещи, сынок.

Но мальчик не двинулся с места. Только смотрел на него без малейшего беспокойства.

«Ему, наверное, лет восемь-девять», — подумал Улисс. Не намного меньше, чем должно быть сейчас моему сыну.

— Ты слыхал, я сказал пастору, что езжу один, — продолжал он уже мягче. — Так было, и так будет. А через полчаса примерно будет крутой подъем, и поезд замедлится. Когда приедем туда, я высажу тебя на траву, ты не ушибешься. Ты понял?

Но мальчик продолжал смотреть так, как будто не слышал ни слова, и Улисс подумал, уж не дурачок ли он. Но тут мальчик заговорил.

— Вы были на войне?

Улисса ошеломил вопрос.

— Да, — ответил он не сразу. — Я был на войне.

Мальчик сделал шаг к нему.

— Вы плыли за море?

— Мы все были за морем, — ответил Улисс, как бы оправдываясь.

Мальчик подумал и сделал еще шаг.

— И оставили дома жену и сына?

Улисс, никогда ни перед кем не отступавший, отступил от ребенка. Отступил так резко, что постороннему показалось бы, будто его тронули электрическим проводом.

— Мы с тобой знакомы? — ошеломленно спросил он.

— Нет. Мы не знакомы. Но, кажется, я знаю, в честь кого вам дали имя.

— Все знают, в честь кого меня назвали: в честь Улисса Симпсона Гранта, командующего Армией Союза — он был верным мечом в руке мистера Линкольна.

— Нет, — мальчик покачал головой. — Нет, это не тот Улисс.

— Думаю, мне лучше знать.

Мальчик продолжал качать головой, но без упрямства — терпеливо и дружелюбно.

— Нет, — повторил он. — Наверное, вас назвали в честь великого Улисса.

Улисс смотрел на мальчика все неувереннее, как человек, вдруг оказавшийся перед лицом чего-то потустороннего.

Мальчик посмотрел на потолок вагона. Когда он перевел взгляд на Улисса, глаза у него были широко раскрыты, как будто его осенило.

— Я вам сейчас покажу, — сказал он.

Он сел на пол, отстегнул клапан мешка и вынул большую красную книгу. Перелистал страницы и ближе к концу стал читать:

Теперь уже Улисс сделал шаг к нему.

— Тут все о нем, — сказал мальчик, не поднимая глаз от книги. — В древние времена с большой неохотой великий Улисс оставил жену и сына и отправился за море, воевать с Троей. Когда греки победили, Улисс с товарищами отправился домой, но ветер все время сбивал его корабль с курса.

Мальчик поднял голову.

— Вот в честь кого вас, наверное, назвали Улиссом.

Улисс тысячи раз слышал свое имя, но сейчас, когда его произнес этот мальчик, — в вагоне, где-то к западу от места, куда он направлялся, и к востоку от того, откуда уехал, — он как будто услышал его впервые в жизни.

Мальчик наклонил голову, чтобы Улиссу было виднее. Потом подвинулся вправо, как отсаживаются на скамейке, чтобы освободить место для соседа. И Улисс сидел рядом с мальчиком и слушал, словно мальчик был странником, закаленным войной, а он, Улисс — ребенком.

Несколько минут мальчик — этот Билли Уотсон — читал о том, как великий Улисс, подняв паруса и взяв курс на родину, прогневил бога Посейдона, ослепив его одноглазого сына Циклопа, и обречен был странствовать по непрощающим морям. Мальчик читал о том, как владыка ветров Эол дал Улиссу мешок, чтобы ускорить его плавание, а его спутники, заподозрив, что он прячет золото, развязали мешок и высвободили ветры, и корабль Улисса снесло с курса на тысячи лиг, как раз когда завиднелись берега родины, по которой он так стосковался.

Улисс слушал — и плакал, впервые на своей памяти. Плакал о своем тезке и его команде. Плакал о Пенелопе и Телемахе. Плакал по боевым товарищам, павшим на поле брани, и по жене и сыну, покинутым. И больше всего — по себе.

Он познакомился с Мейси летом тысяча девятьсот тридцать девятого года, и они были одиноки в мире. В разгар Великой депрессии оба похоронили родителей и покинули родные места — она Алабаму, он Теннесси — и переехали в Сент-Луис. Там переходили из одних меблированных комнат в другие, с работы на работу; у обоих ни родственников, ни друзей. И когда они случайно оказались рядом, стоя в баре позади танцевального зала «Старлайт», — просто послушать, не танцевать, — оба уже думали, что одинокая жизнь — судьба для таких, как они.

И с какой же радостью узнали, что это не так. Как смеялись, разговорившись тем вечером — не только все поняв про заскоки другого, но и про то, как сами вылепили их из своих мечтаний, самолюбия и сумасбродств. И когда он набрался храбрости пригласить ее на танец, она присоединилась к нему на площадке так, что танец их стал нерасторжимым. Через три месяца он нанялся линейным монтером в телефонную компанию с зарплатой двадцать долларов в неделю, они поженились, переехали в двухкомнатную квартиру на Четырнадцатой улице, и там с рассвета до сумерек и еще несколько часов после нерасторжимый их танец продолжался.

А потом за морем началась война.

Улисс всегда думал, что, если настанет час, он откликнется на призыв своей страны так же, как его отец в тысяча девятьсот семнадцатом. Но в декабре сорок первого, когда японцы разбомбили Пёрл-Харбор и все ребята потянулись к призывному пункту, Мейси — много лет прожившая в одиночестве — посмотрела ему в глаза, прищурясь, и медленно покачала головой, как бы говоря: «Улисс Диксон, ты даже не думай».

И, словно убежденное ее недвусмысленным взглядом, правительство США объявило в начале сорок второго года, что линейные монтеры с двухлетним стажем, ввиду их ценности, освобождаются от призыва. Так что, несмотря на усилившуюся мобилизацию, он и Мейси просыпались в одной постели, завтракали за одним столом и с одинаковыми судками отправлялись на работу. Но с каждым днем желание Улисса избежать конфликта подвергалось все более мучительному испытанию.

Испытанию речами Ф. Д. Рузвельта по радио — он заверял народ, что объединенными усилиями мы одолеем силы зла. Испытанию заголовками газет. Испытанию соседскими парнями, завышавшими свой возраст, чтобы пойти на войну. И главное, испытанию косыми взглядами пожилых мужчин, не понимающих, какого черта годный к военной службе садится утром на дрезину, когда во всем мире идет война. Но всякий раз, когда ему встречался новобранец в форме, прищуренный взгляд Мейси напоминал ему, сколько лет она его ждала. И Улисс давил свою гордость, и месяцы шли, и он ехал на дрезине, потупясь, и убивал свободное время, сидя в квартире.

А в июле сорок третьего года Мейси поняла, что беременна. Шли недели, и какие бы известия ни приходили с обоих фронтов, она наполнялась внутренним сиянием, которого нельзя было не заметить. Она стала встречать Улисса там, где он слезал с дрезины, встречала в летнем платье и широкополой желтой шляпе, брала его под руку и шла с ним домой, кивая знакомым и незнакомым. Под конец ноября, когда живот уже обозначился, она уговорила его надеть воскресный костюм по случаю Дня благодарения и отвести ее на танцы в Аллилуйя-холле.

Едва войдя туда, Улисс понял, что совершил ужасную ошибку. Куда ни повернись, его встречал взгляд матери, потерявшей сына, жены, потерявшей мужа, ребенка, потерявшего отца, и взгляды эти ранили особенно по контрасту с блаженным видом Мейси. А еще хуже — когда он встречался взглядом со своим ровесником. Видя, как он стоит смущенно на краю площадки, они подходили и жали ему руку; их улыбки были невеселыми от сознания своей трусости, но на душе становилось легче от того, что еще один годный к военной службе разделит их стыд.

В тот вечер, когда они с Мейси пришли домой и не успели даже снять пальто, Улисс объявил о своем решении поступить в армию. Приготовясь к тому, что Мейси разгневается или заплачет, он сообщил о своем плане как о чем-то предрешенном, не подлежащем обсуждению. Но когда он закончил речь, она не задрожала, не проронила ни слезинки. И в ответ не повысила голос.

— Если ты должен пойти на войну, — сказала она, — иди на войну. Мне-то что. Побей Гитлера или Тодзио одной левой. Но не надейся, что застанешь нас здесь, когда вернешься.

Назавтра, входя в вербовочный пункт, он боялся, что его забракуют как сорокадвухлетнего, но через десять дней был уже в лагере Фанстон, а еще через десять месяцев отправился служить в 92-ю пехотную дивизию в составе 5-й армии на итальянском фронте. И все эти неумолимые дни, хотя от жены не пришло ни единого письма, он не мог поверить — вернее, не позволял себе поверить, — что она и ребенок не встретят его, когда он вернется.

Но двадцатого декабря тысяча девятьсот сорок пятого года их не было на вокзале. Он пришел на Четырнадцатую улицу — их не было дома. Он разыскал домовладельца, соседей, ее сослуживцев, и всякий раз ответ был один: через две недели после рождения красивого мальчика Мейси Диксон собрала вещи и покинула город, не сообщив, куда отправляется.

Меньше чем через сутки после приезда в Сент-Луис Улисс вскинул на плечи вещевой мешок и вернулся на вокзал. Там он сел в первый же поезд, не поинтересовавшись, куда он идет. Доехал в нем до конца — до Атланты в Джорджии — и, не выходя из вокзала, сел в следующий поезд, направлявшийся еще куда-то, и доехал до Санта-Фе. Это было восемь с лишним лет назад. С тех пор он ездил — в пассажирских вагонах, пока были деньги, а когда кончились, в товарных — туда и сюда, по всей стране, нигде не задерживался на вторую ночь, сразу садился в другой товарный, все равно — в какой.

Мальчик читал о том, как великий Улисс странствовал от одного берега к другому, от одного испытания к другому, и Улисс слушал молча, не стыдясь слез. Слушал, как его матросы подверглись чарам волшебницы Цирцеи, как избежал безжалостного соблазна сирен и смертельных Сциллы и Харибды. Но когда мальчик прочел о том, как его спутники ослушались предостережения прорицателя Тиресия и, съев священных коров бога солнца Гелиоса, навлекли на себя новые громы и бурю, Улисс положил ладонь на открытую книгу.

— Хватит, — сказал он.

Мальчик посмотрел на него с удивлением.

— Не хотите дослушать до конца?

Улисс минуту молчал.

— Конца нет, Билли. Нет конца мучениям того, кто прогневал Господа.

Но Билли качал головой, по-прежнему сочувственно.

— Это не так, — сказал он. — Великий Улисс прогневал Посейдона и Гелиоса, но он не странствовал без конца. Когда вы подняли парус, чтобы вернуться с войны в Америку?

Недоумевая, что это может значить, Улисс ответил.

— Четырнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок пятого года.

Мальчик мягко отвел ладонь Улисса в сторону, перевернул страницу и показал нужное место.

— Профессор Абернэти говорит нам, что великий Улисс возвратился на Итаку к своей жене и сыну через десять долгих лет.

Мальчик поднял глаза от книги.

— Это значит, что вы подошли к концу своих странствий и вернетесь к семье меньше, чем через два года.

Улисс покачал головой.

— Билли, я даже не знаю, где они.

— Это не страшно, — ответил мальчик. — Если бы вы знали, где они, вам не понадобилось бы их искать.

Мальчик посмотрел в книгу и кивнул, удовлетворенный тем, что так и должно быть.

«Возможно ли это?» — подумал Улисс.

Это правда, что на войне он грешил против учения своего Господа Иисуса Христа всеми возможными способами, грешил до такой степени, что трудно представить себе, как у него хватит совести когда-нибудь переступить порог церкви. Но все, с кем он сражался рядом, — и все, против кого сражался, — грешили против того же учения, нарушили те же Заветы, забыли о тех же заповедях. И Улисс как-то примирился с военными грехами, признав их грехами поколения. С чем не примирился Улисс, что тяготило его совесть, — это его предательство по отношению к жене. Между ними тоже был завет, и предал его он один.

Еще стоя в тускло освещенном подъезде их бывшего дома, в полном обмундировании, он почувствовал себя дураком, а не героем, и понял, что последствия совершенного им необратимы. Это и погнало его обратно на вокзал и обрекло на жизнь бродяги — жизнь без товарищей и без цели.

Но, может быть, мальчик прав…

Может быть, поставив стыд выше святости их союза, с такой готовностью приговорив себя к жизни в одиночестве, он предал жену второй раз. Предал жену и сына.

Пока он думал над этим, мальчик закрыл книгу и стал собирать монеты, обтирать их об рукав и складывать в жестянку.

— Давай помогу, — сказал Улисс.

Он тоже принялся собирать монеты, обтирал рукавом и бросал в банку.

Но, приготовясь положить последнюю монету, мальчик вдруг посмотрел через плечо Улисса, словно что-то услышал. Он быстро убрал банку и красную книгу в вещевой мешок, застегнул ремешки и надел мешок на плечи.

— Что такое? — спросил Улисс, удивленный его поспешностью.

— Поезд замедляет ход, — объяснил мальчик и встал. — Там, наверное, подъем.

Улисс не сразу сообразил, о чем идет речь.

— Нет, Билли. — Он подошел за мальчиком к двери. — Тебе не надо выходить. Ты останься со мной.

— Вы уверены, Улисс?

— Уверен.

Билли кивнул, но продолжал смотреть в открытую дверь на мелькающие кусты, и Улисс видел, что мальчик озабочен какой-то новой мыслью.

— Сынок, в чем дело?

— Как думаете, пастор Джон ушибся, когда спрыгнул с поезда?

— Не сильней, чем он того заслуживает.

Билли посмотрел на Улисса.

— Но он ведь проповедник.

— В душе у этого человека, — сказал Улисс, задвинув дверь, — пакости больше, чем святости.

Они перешли в другой конец вагона и уже собирались сесть, но тут Улисс услышал шарканье за спиной, как будто кто-то осторожно сошел с лесенки.

Улисс тут же резко повернулся, вытянув руки, и случайно сшиб Билли с ног.

Когда Улисс услышал шарканье, у него мелькнула мысль, что это пастор Джон ухитрился вскочить на поезд и вернулся, чтобы свести с ним счеты. Но это был не пастор Джон. Это был решительного вида белый парень с ушибами на лице. В правой руке он держал завязанный мешок, явно воровской. Он бросил мешок, шагнул вперед и принял боксерскую стойку.

— Я не хочу с вами драться, — сказал парень.

— Со мной никто не хочет драться, — сказал Улисс.

Оба сделали еще шаг.

Улисс пожалел, что задвинул дверь вагона. Будь она открыта, он разобрался бы с ним в два счета. Схватил бы парня повыше локтей и выбросил из вагона. А при закрытой двери придется либо вырубить его, либо взять в захват, и чтобы Билли открыл дверь. Но он не хотел, чтобы Билли оказался поблизости от парня. Так что надо выбрать момент. Надо встать между Билли и парнем, сблизиться и ударить его по ушибленной стороне лица — сильнее подействует.

Улисс услышал, как Билли у него за спиной поднимается на ноги.

— Билли, не подходи, — одновременно сказали и Улисс, и парень.

Потом посмотрели друг на друга озадаченно, но не опуская рук.

Улисс услышал, что Билли сделал шаг в сторону — наверное, чтобы увидеть чужого.

— Привет, Эммет.

Не опуская рук и следя за Улиссом, парень ступил влево.

— Как ты, Билли?

— Все хорошо.

— Ты его знаешь? — спросил Улисс.

— Он мой брат, — сказал Билли. — Эммет, это Улисс. Он был на войне, как великий Улисс, и теперь должен странствовать десять лет, чтобы найти жену и сына. Но ты не волнуйся. Мы еще не друзья. Мы с ним только знакомимся.

В тот день, чуть раньше, мое такси повернуло за угол как раз, когда Вулли выходил из парка. На другой стороне улицы стоял оставленный им «студебекер» — перед пожарным гидрантом, с открытой пассажирской дверью и работающим мотором. Позади машины стоял полицейский со штрафной книжкой в руке и записывал номер машины.

— Остановитесь здесь, — сказал я шоферу.

Не знаю, что наговорил Вулли полицейскому, но пока я расплачивался с таксистом, полицейский спрятал книжку и вынул наручники.

Я подошел к ним, изобразив по возможности улыбку провинциала.

— Какая-то неувязка, офицер?

(Они обожают, когда их называют офицерами.)

— Вы с ним вместе?

— В некотором роде. Я служу у его родителей.

Мы с полицейским поглядели на Вулли — он отошел, чтобы поближе рассмотреть гидрант.

Полицейский перечислил его нарушения — в том числе отсутствие водительских прав.

— Мне все понятно, офицер. Я твердил его родителям: если хотите вернуть его домой, наймите человека, чтобы за ним присматривал. Но что меня слушать? Уборщик.

Полицейский еще раз взглянул на Вулли.

— Хотите сказать, у него с головой не все в порядке?

— Скажем так, что его приемник настроен не на ту волну, что у нас с вами. Он вечно забредает куда-то не туда, а сегодня его мать проснулась утром, видит, что ее машины нет — опять, и попросила найти его.

— Как вы догадались, где его искать?

— У него пунктик насчет Авраама Линкольна.

Полицейский смотрел на меня с сомнением. И я ему продемонстрировал.

— Мистер Мартин, — позвал я. — Зачем вы приехали в парк?

Вулли подумал, потом улыбнулся.

— Посмотреть на статую президента Линкольна.

Теперь полицейский смотрел на меня с нерешительностью. С одной стороны — список нарушений и его присяга поддерживать закон и порядок в штате Иллинойс. Но как тут быть? Арестовать проблемного парнишку, удравшего из дома, чтобы отдать дань уважения Честному Эйбу?

Полицейский посмотрел на меня, потом на Вулли и опять на меня. Потом расправил плечи и подтянул кверху пояс по их обыкновению.

— Ладно, — сказал он. — Отвезите его в сохранности домой.

— Так и сделаю, офицер.

— Но молодой человек, на его волне, не должен садиться за руль. Пора бы его родителям убирать ключи от машины на полку повыше.

— Я им передам.

Когда полицейский отъехал и мы сели в «студебекер», я провел с Вулли небольшую беседу о смысле фразы «все за одного, один за всех».

— Вулли, что будет, если тебя арестуют? И твое имя запишут в протокол? Моргнуть не успеешь, как нас обоих отправят на автобусе в Салину. Тогда уж нам никак не добраться до дачи, и Билли не построит дом в Калифорнии.

— Извини, — сказал Вулли с искренним раскаянием — и зрачки у него были величиной с летающие тарелки.

— Сколько капель лекарства ты принял сегодня утром?

— …

— Четыре?

— Сколько бутылочек у тебя осталось?

…

— Одна?

— Одна! Черт возьми. Это ведь не кока-кола. И кто знает, когда мы достанем еще. Дай-ка мне твою последнюю на хранение.

Вулли покорно открыл бардачок и отдал синюю бутылочку. В обмен я дал ему карту Индианы, купленную у таксиста. Он посмотрел на нее и нахмурился.

— Знаю. Эта карта не «Филипс 66», но лучше не нашлось. Пока я веду, попробуй сообразить, как нам добраться до дома сто тридцать два по Рододендрон-роуд в Саут-Бенде.

— А что в доме сто тридцать два по Рододендрон-роуд?

— Старый друг.

— Смотри, сколько домов, — с удивлением сказал Вулли. — Ты когда-нибудь видел столько домов?

— Домов много, — согласился я.

В Саут-Бенд мы приехали около половины второго и очутились в новеньком районе одинаковых домов и одинаковых участков, вероятно, населенных одинаковыми людьми. Я чуть не затосковал по дорогам Небраски.

— Это прямо как лабиринт у Билли в книге, — с почтением заметил Вулли. — Его хитроумно построил Дедал, и никто не мог живым из него выбраться…

— Тем важнее, — строго сказал я, — чтобы ты следил за дорожными указателями.

— Да, да. Я понял, я понял.

Взглянув на карту, Вулли подался к ветровому стеклу, чтобы внимательнее следить за маршрутом.

— Налево, на Тайгер-Лили-лейн, — сказал он. — Теперь направо, на Амариллис-авеню… Подожди, подожди… Вот она!

Я повернул на Рододендрон-роуд. Все газоны были зеленые и ровно подстриженные, но рододендроны пока еще в проекте. Кто знает. Может быть, так и останутся.

Я сбавил скорость, чтобы Вулли успевал следить за номерами домов.

— Сто двадцать четыре… двадцать шесть… двадцать восемь… тридцать… сто тридцать два!

Я проехал мимо дома. Вулли обернулся назад и сказал:

— Это был он.

Я повернул за угол на первом же перекрестке и остановился у тротуара. На другой стороне улицы толстый пенсионер в майке поливал из шланга траву. Похоже, и сам обливался потом.

— А твой друг ведь в сто тридцать втором?

— Да. Но хочу сделать ему сюрприз.

Наученный опытом, я вынул ключи из зажигания, но не оставил на козырьке, а взял с собой.

— Я на пять минут. А ты сиди.

— Хорошо, хорошо. Но, Дачес…

— Что, Вулли?

— Я понимаю, мы должны вернуть машину Эммету как можно скорее, но как думаешь, нельзя нам навестить мою сестру Сару в Гастингсе-на-Гудзоне до того, как поедем в Адирондакские горы?

Большинству людей попросить о чем-то — раз плюнуть. Попросить огоньку или уделить время. Подбросить по пути или дать в долг. Или пособить, или отдать им что-то за просто так. Некоторые даже просят прощения.

Но Вулли Мартин редко о чем-то просил. И уж если попросил тебя — значит, это что-то важное.

Я сказал:

— Вулли, если ты нас выведешь из этого лабиринта живыми, мы навестим кого хочешь.

«Поняв, что он бездумно растрачивает не только состояние, доставшееся от отца, но и еще более драгоценное время, молодой араб продал то малое, что у него еще оставалось, устроился на торговое судно и отплыл в неизвестное…»

«Ну вот, опять поехали», — подумал Эммет.

Раньше днем, когда Эммет выкладывал хлеб, ветчину и сыр, добытые в пульмановском вагоне, Билли спросил Улисса, не хочет ли он послушать еще один рассказ о человеке, который плавал по морям. Улисс сказал, что хочет. Билли вынул свою большую красную книгу, сел рядом с ним и стал читать о Ясоне и аргонавтах.

В этой повести молодому Ясону, законному царю Фессалии, его дядя, захвативший власть, согласился отдать ее, если он отправится в Колхиду и вернется с золотым руном.

С пятьюдесятью товарищами-героями, включая Тесея и Геракла, тогда еще не прославившихся, Ясон, подгоняемый попутным ветром, взял курс на Колхиду. Неведомо сколько дней он плыл с товарищами, подвергаясь множеству испытаний — то встрече с медным исполином, то с крылатыми гарпиями, то с вооруженными воинами, выросшими из посеянных зубов дракона. С помощью волшебницы Медеи Ясон и аргонавты одолели всех противников, завладели золотым руном и целыми вернулись в Фессалию.

Так увлечены были повестью и Улисс, и сам Билли, что съели приготовленные Эмметом бутерброды, почти не заметив.

Эммет со своим бутербродом сидел в другом конце вагона и размышлял о книге Билли.

Он не мог взять в толк, почему так называемый профессор перемешал Галилео Галилея, Леонардо да Винчи и Томаса Алву Эдисона — величайшие умы научного века, — с персонажами вроде Геракла, Тесея и Ясона. Галилей, да Винчи и Эдисон не были героями легенд. Это были люди из плоти и крови, одаренные редкой способностью наблюдать природные явления без предвзятости и суеверия. Это были трудолюбивые люди, терпеливо и внимательно изучавшие механизмы мира, и, постигнув их, они обращали свое знание, обретенное в одиночестве, в практические достижения на службе человечества.

Какой смысл смешивать жизни этих людей с рассказами о мифических героях, плывущих по неведомым морям, чтобы сразиться с фантастическими чудовищами? Перемешав их, подумал Эммет, Абернэти мог создать впечатление у мальчика, что великие научные открытия не вполне реальны, а герои легенд не вполне вымышленные. Что герои идут рука об руку по мирам известного и неведомого, полагаясь на свой ум и мужество, — да, но также на волшебство и чары и порой на помощь богов.

Ведь и так трудно по ходу жизни отличить факт от вымысла, то, чему ты свидетель, от того, что тебе пригрезилось. И не из-за того ли, что отец не умел различить их, он после двадцати лет тяжелого труда оказался банкротом и потерял жену?

День подходил к концу, Билли с Улиссом занялись историей Синдбада, героя, семь раз пускавшегося в море за новыми приключениями.

— Я ложусь спать, — объявил Эммет.

— Ложись, — отозвались оба.

И, чтобы не мешать брату, Билли понизил голос, Улисс склонил голову, и теперь они стали похожи скорее на заговорщиков, чем на новых знакомцев.

Когда я постучал в дверь сорок второго номера, изнутри донесся тяжелый стон и скрип матрасных пружин, словно стук разбудил его от крепкого сна. Почти полдень — вполне в его обычае. Я слышал, как он опускает на пол свои похмельные ноги. Как оглядывает комнату, пытаясь понять, где находится, в замешательстве осматривает потрескавшуюся штукатурку на потолке и отстающие от стен обои, будто никак не может вспомнить, почему он здесь — не может поверить даже столько лет спустя.

Так и слышу его «Ах да».

Я постучал снова — сама вежливость.

Еще стон — на этот раз от напряжения, затем разжатие пружин, и он встает на ноги и медленно движется к двери.

— Иду, — раздалось приглушенно.

Пока ждал, понял, что мне в самом деле любопытно, как он теперь выглядит. Двух лет не прошло, но в его возрасте и с его-то образом жизни даже два года могут причинить немало вреда.

Но, когда дверь со скрипом открылась, стоял за ней не папаша.

— Да?

Постояльцу сорок второго номера было за семьдесят, держался он как аристократ и говорил так же. Вполне возможно, однажды он владел состоянием — или служил тому, кто владел.

Я заглянул в комнату поверх его плеча, и он спросил:

— Чем могу служить, молодой человек?

— Я ищу того, кто раньше здесь жил. Отца, собственно.

— Вот как…

Его косматые брови чуть нахмурились, как будто он и правда сожалел о том, что стал причиной чьего-то разочарования. Потом вернулись на прежнее место.

— Может быть, он оставил внизу адрес для пересылки почты?

— Скорее неоплаченный счет, но я спрошу по пути. Спасибо.

Он сочувственно кивнул. Но, только я повернулся, чтобы уйти, он окликнул меня.

— Молодой человек. Ваш отец случайно не актер?

— Так он себя называл.

— В таком случае, подождите немного. Кажется, он кое-что забыл.

Пока старый джентльмен шаркал к комоду, я разглядывал комнату в поисках его слабости. На каждый номер отеля «Саншайн» имелась своя слабость, а каждую слабость выдавал какой-нибудь предмет. Пустая бутылка, закатившаяся под кровать, потрепанная колода карт на тумбочке или ярко-розовое кимоно на крючке. Свидетельство желания настолько сладостного, настолько неутолимого, что затмевает любые другие — даже желание обрести дом и семью или сохранить человеческое достоинство.

Старик двигался медленно, так что у меня было полно времени, да и комната была всего три на три — но, если свидетельство его слабости и находилось внутри, найти я его не мог, хоть убей.

— А вот и она, — сказал старик.

Он прошаркал обратно и протянул мне то, что отрыл в нижнем ящике комода.

Это была небольшая шкатулка, обитая черной кожей, примерно с пол-ладони в высоту, с маленьким медным замком — вроде коробочки для жемчужного ожерелья, только больше. Не думаю, чтобы это было случайное сходство. В расцвете его славы (надо сказать, весьма бледненькой), когда отец был ведущим актером маленькой шекспировской труппы, выступавшей в полупустых театрах, у него было шесть таких шкатулок — его величайшее сокровище.

Золотое тиснение облупилось и поблекло, но все еще можно было разобрать «О», оставшееся от «Отелло». Щелкнув замком, я поднял крышку. Внутри в уютных, отделанных бархатом углублениях лежало четыре предмета: эспаньолка, золотая серьга, баночка черного грима и кинжал.

Кинжал, как и шкатулка, был выполнен на заказ. На золотой рукояти, идеально подогнанной под папашину ладонь, выстроились в ряд три крупных камня: рубин, сапфир и изумруд. Клинок из нержавеющей стали выковал, закалил и отполировал великий мастер из Питтсбурга, и в третьем акте отец отрезал кусок яблока и втыкал кинжал в стол, где тот и оставался, предвещая недоброе, пока отец лелеял подозрения о неверности Дездемоны.

Клинок был первый сорт, а вот рукоятка — позолоченная медь и стразы вместо камней. И, если нажать на сапфир большим пальцем, защелка опустится и клинок уйдет в рукоять, чтобы в конце пятого акта можно было всадить его себе в живот. Леди в ложе начинали ахать, а папаша в упоении шатался в свете рампы, пока наконец не испускал дух. Иначе говоря, кинжал был хитрой уверткой — как и сам папаша.

Когда набор из шести шкатулок был еще полным, на каждой имелось тисненное золотом имя: «Отелло», «Гамлет», «Генрих», «Лир», «Макбет» и — я не шучу — «Ромео». В каждой были отделанные бархатом углубления, в которых лежали актерские принадлежности. Для Макбета — бутылочка искусственной крови, чтобы измазать руки, для Лира — длинная седая борода, для Ромео — флакон с ядом и баночка румян, которые скрывали разрушение, оставленное временем на лице папаши, не больше, чем корона — телесные изъяны Ричарда III.

С годами коллекция шкатулок постепенно уменьшалась. Одну украли, другая куда-то запропастилась, третью он продал. Гамлета он проиграл в покер в Цинциннати — естественно, по вине двух королей. Отелло не случайно остался последним — папаша ценил его больше других. Не просто потому, что за роль мавра получил свои лучшие отзывы, но еще потому, что баночка черного грима не раз помогала ему своевременно ускользнуть. Натянув костюм коридорного и личину Эла Джонсона, он сам выносил свой багаж: вниз на лифте и через холл под носом у коллекторов, рассерженных мужей или кого угодно еще, ждущих среди кадок с пальмами. Папаша, должно быть, сильно торопился, раз оставил шкатулку Отелло…

— Да, — сказал я, закрыв крышку, — это отцовская. Позвольте спросить, как долго вы живете в этом номере?

— Недолго.

— Вы очень поможете, если сможете сказать точнее.

— Минуту. Среда, вторник, понедельник… Кажется, с понедельника. Да. Это был понедельник.

Другими словами, папаша смотал удочки на следующий день после того, как мы отчалили из Салины — наверняка получил тревожный звонок от встревоженного директора.

— Надеюсь, вы его найдете.

— В этом можете не сомневаться. Что ж, простите за беспокойство.

— Вы нисколько не побеспокоили, — ответил старый джентльмен и указал на кровать. — Я всего лишь читал.

Так вот оно что, подумал я, увидев выглядывающий из складок белья уголок книги. Мог бы и догадаться. Бедный старик, он страдает от самой опасной в мире зависимости.

Ближе к вечеру поезд начал замедляться. Улисс выглянул наружу из люка и спустился обратно.

— Здесь мы сойдем, — сказал он.

Эммет помог Билли надеть мешок и направился к двери, через которую они влезли в вагон, но Улисс показал на дверь напротив.

— Сюда.

Эммет представлял себе, что они высадятся на длинной товарной станции — как в Льюисе, только больше — где-то на окраине города, где небо вдалеке будет сливаться с линией горизонта. Думал, что выскользнуть из вагона надо будет осторожно, чтобы не привлечь внимание рабочих и охранников. Но, когда Улисс отодвинул дверь, за ней не оказалось ни товарной станции, ни других поездов, ни людей. В проеме был город. Их вагон стоял на узких путях, поднятых на уровень третьего этажа; вокруг высились здания с офисами и магазинами, а вдалеке дома поднимались еще выше.

— Где мы? — спросил Эммет у выпрыгнувшего из вагона Улисса.

— Надземная дорога в Вест-Сайде. Товарный путь.

Улисс помог Билли спуститься, предоставив Эммету справляться самостоятельно.

— А тот лагерь?

— Недалеко.

Улисс шел по узкой дорожке между поездом и отбойником надземки.

— Смотрите под ноги, — предупредил он, не оборачиваясь.

Поэты и музыканты воспевали панораму Нью-Йорка, но Эммет едва замечал ее. Он не мечтал в детстве поехать на Манхэттен. Не читал о нем с завистью, не смотрел фильмов. Он приехал в Нью-Йорк с одной-единственной целью — забрать машину. Все его внимание сосредоточилось на том, чтобы, найдя отца Дачеса, найти его самого.

Утром, только он проснулся, на языке у него вертелось слово «Стэтлер» — словно и заснув, он продолжал перебирать комбинации букв. Вот где, по словам Дачеса, располагались все агентства — в здании «Стэтлер». Эммет решил, что с поезда они с Билли сразу пойдут на Таймс-сквер и добудут адрес мистера Хьюитта.

Когда Эммет рассказал о своих намерениях Улиссу, Улисс нахмурился. Он напомнил Эммету, что в Нью-Йорк они приедут не раньше пяти и что к тому времени, когда они доберутся до Таймс-сквер, агентства уже закроются. Пусть лучше Эммет подождет до утра. Они с Билли могут пойти в лагерь с Улиссом — там спокойно переночуют, а на следующий день Улисс присмотрит за Билли, пока Эммет будет заниматься делами.

Улисс имел привычку давать советы так, будто все уже было делом решенным, — черта, которая скоро встала Эммету поперек горла. Но тут с его доводами было не поспорить. Если они приедут в пять, искать офис будет уже поздно. А утром он разберется со всем гораздо быстрее, если отправится на Таймс-сквер один.

Если бы это зависело от Вулли, они не остались бы в Манхэттене на ночь. Они бы даже и не поехали в Манхэттен. А отправились бы прямо к его сестре в Гастингс-на-Гудзоне, и оттуда — в Адирондакские горы.

Манхэттен портила — так, во всяком случае, считал Вулли — Манхэттен портила его отвратительная неизменность. Все эти гранитные башни и бесконечные дороги, уходящие вдаль, насколько хватает глаз. Каким образом миллионы людей, изо дня в день стуча каблуками по тротуарам и мраморным полам вестибюлей, не смогли оставить на них ни единой вмятины? Хуже того, Манхэттен был до краев заполнен надеждами. Надежд было так много, что пришлось строить здания по восемьдесят этажей, чтобы, сложив одну на другую, вместить их все.

Но Дачес хотел увидеться с отцом, поэтому они поехали по шоссе Линкольна до тоннеля Линкольна, проехали по тоннелю Линкольна под Гудзоном и оказались здесь.

Если и проводить время в Манхэттене, думал Вулли, прислоняя подушку к стене, то только так. Потому что, как только они выехали из тоннеля Линкольна, Дачес не свернул влево и не поехал прямиком к элитным районам. Вместо этого он свернул направо и поехал на Бауэри — улицу, на которой Вулли никогда не был, — чтобы встретиться с отцом в маленьком отеле, о котором Вулли никогда не слышал. Потом, пока Вулли сидел в холле и следил за всем тем, что происходит на улице, он вдруг увидел мальчишку с кипой газет — мальчишку в мешковатой куртке и шляпе с обвисшими полями.

— Птичник! — воскликнул Вулли. — Вот это совпадение!

Вскочив, он забарабанил по стеклу. Мальчишка обернулся, и оказалось, что он все-таки не Птичник. Но, привлеченный стуком, он зашел внутрь и вместе со своей кипой газет направился прямиком к Вулли.

У Дачеса, по его выражению, была аллергия на книги; Вулли страдал от схожего недуга. У него была аллергия на ежедневные газеты. В Нью-Йорке постоянно что-то происходило. И предполагалось, что вы не только в курсе дел, но и составили обо всем собственное мнение и можете высказать его в любую минуту. Происходило так много всего и настолько стремительно, что все это и близко не влезало в единственную газету. В Нью-Йорке была, конечно, официальная и надежная «Таймс», но кроме нее были «Пост», «Дэйли-ньюс», «Хералд-трибьюн», «Американ-джорнал», «Уорлд-телеграм» и «Миррор». И это только те, что с ходу пришли Вулли на ум.

На каждом из этих предприятий работают полчища людей, которые отвечают за сенсации, выпытывают информацию, проводят расследования, используя любые зацепки, и до позднего вечера редактируют материал. Среди ночи каждое из этих предприятий запускает печатный станок, а потом спешно загружает газеты в грузовики, а те развозят их во всех мыслимых направлениях, чтобы свежие новости уже ждали вас на пороге, когда вы проснетесь на рассвете, торопясь на поезд, отходящий в шесть сорок две.

Стоило только подумать об этом, и по спине пробегал холодок. Поэтому, когда мальчишка в мешковатой одежде подошел к нему со стопкой газет, Вулли уже собрался отправить его обратно.

Однако выяснилось, что мальчишка в мешковатой одежде продавал не сегодняшние газеты. Он продавал вчерашние газеты. И позавчерашние газеты. И позапозавчерашние!

— Три цента за вчерашний «Нью-Йорк таймс», два — за выпуск двухдневной давности и цент — за трехдневный. Пять, если берете все сразу, — объяснил он.

«Ну, это уже совсем другое дело», — подумал Вулли. Через один, два, три дня новости уже вовсе не кажутся такими срочными, как свежие. Их и новостями нельзя назвать. И не нужно никаких пятерок по математике от мистера Кейленбека, чтобы понять, что три газеты за пять центов — это выгодно. Но, к сожалению, денег у Вулли не было.

Или были?..

В первый раз с тех пор, как Вулли надел штаны мистера Уотсона, он сунул руки в карманы мистера Уотсона. И вы не поверите, вы просто не поверите, но в правом кармане оказалось несколько мятых бумажек.

— Я возьму все три, — с азартом сказал Вулли.

Когда мальчишка отдал Вулли газеты, Вулли отдал ему доллар, великодушно добавив, что сдачи не нужно. И, хотя мальчишка был доволен как никогда, Вулли был совершенно уверен, что в выигрыше остался он.

Итак, когда наступил вечер и Дачес бегал по Манхэттену в поисках отца, Вулли выпил еще две капли лекарства из запасной бутылочки, которую заранее положил в школьную сумку Эммета, лег на кровать, прислонив подушку к стене, и погрузился в газету трехдневной давности.

И как же много меняли эти три дня. Новости больше не давили срочностью, и, если выбрать правильный заголовок, история под ним нередко приобретала характер фантастический. Как здесь, на первой странице воскресного номера:

ПРОТОТИП АТОМНОЙ ПОДЛОДКИ СИМУЛИРУЕТ ЭКСПЕДИЦИЮ В ЕВРОПУ

В этой истории объяснялось, как первая атомная подводная лодка совершила путешествие, эквивалентное пересечению Атлантического океана — находясь при этом посреди пустыни в Айдахо! Вулли пришло в голову, что настолько неслыханному замыслу самое место в большой красной книге Билли.

Вот еще один — из двухдневной газеты:

УЧЕНИЯ ПО ГРАЖДАНСКОЙ ОБОРОНЕ

СЕГОДНЯ В 10:00

Слова «учения» и «оборона» внушали Вулли беспокойство и обычно побудили бы его вовсе пропустить статью. Но это был позавчерашний номер «Таймс», и дальше в статье объяснялось: в ходе учений группа воображаемых противников бросит воображаемые атомные бомбы на пятьдесят четыре города, что приведет к воображаемым разрушениям по всей Америке. В одном только Нью-Йорке ожидали падения трех воображаемых бомб, одна из которых воображаемо падала на перекресток Пятьдесят седьмой улицы и Пятой авеню — и, кто бы мог подумать, прямо перед салоном «Тиффани». По сигналу тревоги всякая деятельность в пятидесяти четырех городах страны должна быть прекращена на десять минут.

— Всякая деятельность прекращена на десять минут, — прочитал вслух Вулли. — Вот это да.

Затаив дыхание, Вулли взялся за вчерашнюю газету. А там сверху на первой полосе — чтобы сразу было видно — фотография Таймс-сквер: два полицейских стоят и смотрят в сторону Бродвея — и больше ни души. Никто не разглядывает витрину табачной лавки. Никто не выходит из театра «Критерион», не заходит в отель «Астор». Никто не сидит за кассой, не набирает телефонный номер. Никто не спешит, не суетится, не ловит такси.

Как странно и как прекрасно, думал Вулли. Безмолвный, замерший, почти необитаемый Нью-Йорк, в котором никто никуда не спешит и в котором — впервые с самого основания — не слышно гула надежды.

Оставив Вулли с его лекарством и радио, настроенным на рекламу, я отправился в Адскую кухню, где на западной Сорок пятой улице отыскал забегаловку под названием «Якорь». Внутри горел тусклый свет и сидели безучастные завсегдатаи — место как раз в папашином вкусе, где бывший человек может сидеть за стойкой и сколь угодно проклинать несправедливости судьбы.

По словам Берни, Фицци с папашей любили встретиться здесь часов в восемь и пить, пока карманы не опустеют. И в самом деле, без одной минуты шесть дверь распахнулась и внутрь прошаркал Фицци.

Встретили его безразлично — он явно был тут за своего. Не сказать, чтобы Фицци сильно состарился. Волосы поредели, нос покраснел, но святой Ник еще просматривался за фасадом — если хорошенько прищуриться.

Фицци прошел мимо меня, протиснулся между двумя стульями и, выложив на стойку пригоршню пятицентовых, заказал порцию виски в высоком стакане.

В стакане порция виски выглядит настолько мизерной, что мне заказ показался странным. Но потом я увидел, как дрожат у Фицци руки. Видимо, он на собственном опыте убедился, что из стопки виски разлить гораздо проще.

Покрепче обхватив стакан, Фицци отошел в угол к столику на двоих. Это определенно было то самое место, где они с отцом выпивали, — устроившись поудобнее, Фицци отсалютовал стаканом пустому стулу. Наверное, кроме него не найдется никого, кто поднял бы стакан за Гарри Хьюитта, подумал я. Он поднес стакан к губам, и в этот момент я подсел к нему за столик.

— Привет, Фицци.

На секунду Фицци замер и уставился на меня поверх стакана.

Тут он, — наверное, впервые в своей жизни, — опустил стакан, так и не отпив.

— Привет, Дачес. Едва тебя узнал. Ты подрос.

— Это все физический труд. Попробуй как-нибудь.

Фицци посмотрел на виски, потом на бармена, потом на входную дверь. Больше смотреть было не на что, и он снова посмотрел на меня.

— Что ж, очень рад встрече, Дачес. Что тебя сюда привело?

— Так, кое-что. Завтра надо повидаться с другом в Гарлеме, но вообще я ищу папашу. У нас с ним незаконченное дельце, если можно так выразиться. К сожалению, он так торопился, когда выселялся из отеля «Саншайн», что забыл оставить адрес. Тогда я подумал: если кто в городе Нью-Йорке и знает, где Гарри, то это Фицци, его сердечный друг.

Фицци начал качать головой еще раньше, чем я договорил.

— Нет, — сказал он. — Дачес, я не знаю, где твой отец. Мы уже несколько недель не виделись.

С удрученным видом он посмотрел на свой нетронутый стакан.

— Что же это я, — сказал я. — Давай угощу.

— Да нет, не нужно. Я еще этот не допил.

— Ты про эту капельку? Ты заслуживаешь большего.

Я поднялся, подошел к бару и попросил бутылку того, что налили Фицци — что бы это ни было. Вернувшись, вытащил пробку и наполнил стакан до краев.

— Так-то лучше, — сказал я.

Он взглянул на виски без улыбки.

Какая жестокая ирония, подумал я. Подумайте: вот на столе стоит то, о чем Фицци мечтал полжизни. Молился даже. Целый стакан, до краев наполненный виски — да еще и за чужой счет. И теперь, когда виски стоит прямо перед ним, Фицци уже не уверен, что хочет его.

— Ну же, — подбодрил его я. — К чему эти церемонии?

Фицци как-то нехотя поднял стакан и осторожно отсалютовал им в мою сторону. Сделал он это куда менее искренне, чем в сторону пустого стула, но я все равно выразил свою благодарность.

На этот раз он глотнул сполна, словно пытался возместить невыпитое раньше. Затем поставил стакан и выжидающе посмотрел на меня. Бывшие люди этим и занимаются. Они ожидают.

Бывшие люди собаку съели на ожидании. Сначала они ждут грандиозного успеха или что их номер выстрелит. Как только становится понятно, что ничего такого не произойдет, они начинают ждать другого. Ждут, например, когда откроется бар или придет чек на соцвыплату. Вскорости начинают ждать времени, когда узнают, каково это — спать в парке и подбирать бычки. Они ждут и думают, к какому еще унижению им придется привыкнуть, когда дорогие некогда люди окончательно их забудут. Но по большей части они ждут конца.

— Где он, Фицци?

Фицци покачал головой — скорее для себя, чем для меня.

— Дачес, я же сказал, мы не виделись несколько недель. Клянусь.

— В другой ситуации я бы, конечно, поверил каждому твоему слову. Тем более раз ты клянешься.

Он поморщился.

— Вот только, когда я сюда сел, ты не особенно удивился. Как же так?

— Не знаю, Дачес. Может, я удивился в глубине души?

Я расхохотался.

— Может быть, действительно. Но знаешь, что я думаю? Думаю, ты не удивился, потому что папаша сказал тебе, что я могу заглянуть. А для этого он должен был увидеться с тобой на днях. И почти наверняка это случилось на этом самом месте.

Я постучал пальцем по столу.

— И если он сказал тебе, что валит из города, то, конечно, сказал, куда. Вы же неразлучны, как веревка и мыло.

На словах «веревка и мыло» Фицци снова поморщился. Затем еще больше сник, хотя, казалось бы, куда уж больше.

— Прости меня, — сказал он тихо.

— Что-что?

Я чуть наклонился к нему, будто не расслышал, и он взглянул на меня словно бы даже с неподдельным раскаянием.

— Прости меня, Дачес. Прости, что дал показания против тебя. Прости, что подписал их.

То слова не вытянешь, то вдруг не остановить.

— Я тогда пил всю ночь, понимаешь? И мне так не по себе становится при полицейских, особенно когда они задают мне вопросы. Спрашивали, что я видел, что слышал, хотя глаза и уши у меня уже не те. Да и память тоже. Стали недовольные такие, и твой отец отвел меня в сторону, пытался помочь, освежить воспоминания…

Фицци все говорил, а я взял бутылку и присмотрелся к ней. В центре этикетки был большой зеленый трилистник. Он вызвал у меня улыбку. Ну кому когда виски приносило удачу? Тем более ирландское.

Итак, сижу я там с увесистой бутылкой в руке и вдруг понимаю: вот еще один прекрасный пример того, что было придумано и изготовлено с одной целью и при этом идеально подходит для другой. Сотни лет назад бутылку для виски придумали делать большой, чтобы удобно лежала в руке, а горлышко — узким, чтобы было удобно наливать. Но если бутылку перевернуть и взяться за горлышко, то окажется, что она как будто специально сделана для того, чтобы бить зануд по голове. Бутылка виски — она вроде карандаша с ластиком: одна сторона — чтобы что-то сказать, другая — чтобы забрать слова обратно.

Должно быть, Фицци прочитал мои мысли, потому что внезапно затих. И по выражению лица я понял, что он напуган. Он побледнел, и пальцы задрожали сильнее.

Пожалуй, впервые в жизни кто-то меня испугался. Даже не верилось. У меня и в мыслях не было причинять Фицци боль. Какой смысл? Он сам замечательно с этим справляется.

Но в сложившихся обстоятельствах его беспокойство играло мне на руку. Поэтому, когда он спросил, нельзя ли забыть обо всем, ведь столько воды уже утекло, я подчеркнуто медленно поставил бутылку на стол.

— О, если бы только это было возможно, — сказал я задумчиво. — Если бы можно было повернуть время вспять и сделать так, чтобы ты не делал того, что сделал, Патрик Фицуильямс. Но увы, друг мой, вода не утекла. И не унесло водой того, что было. Скорее, вода вокруг нас, она повсюду. Прямо здесь, да, в этой самой комнате.

Столько горя было у него в глазах — мне даже стало его почти жаль.

— Причины у тебя могли быть разные, Фицци, но думаю, оба мы понимаем, что за тобой должок. Скажешь, где папаша, и мы в расчете. Но если нет, придется мне подключить воображение и придумать, как еще мы можем расквитаться.

Отца я нашла в северной части фермы — он чинил забор вместе с Бобби и Мигелем, лошади стояли рядом без дела, а на пастбище за ними паслось несколько сотен голов.

Съехав на обочину, я с визгом затормозила прямо перед ними и вылезла из кабины — а они все прикрывали глаза от пыли.

Бобби, наш главный шут, показательно закашлялся, а отец покачал головой.

— Салли, — сказал он, — будешь так ездить по ухабам, пикап под тобой развалится.

— Я и сама, наверное, знаю, что Бетти может выдержать, а что нет.

— Я только говорю, что, когда коробка передач слетит, не жди, что я буду ее менять.

— Об этом не беспокойся. Я знаю, чего ждать от своего пикапа, но чего ждать от тебя, я знаю еще лучше.

Он помолчал — видимо, пытался решить, отсылать ли мальчишек.

— Ладно, — сказал он, словно договорился наконец сам с собой. — Ты сюда не просто так примчалась. Это ясно. Так давай, говори, что у тебя.

Открыв пассажирскую дверцу, я достала табличку с надписью «Продается» и подняла так, чтобы он ее хорошенько рассмотрел.

— Нашла в мусоре.

Он кивнул.

— Туда я ее и положил.

— И откуда она, позволь спросить?

— С фермы Уотсонов.

— Зачем тебе снимать «Продается» с фермы Уотсонов?

— Потому что она больше не продается.

— И откуда ты знаешь?

— Я её купил.

Ответил коротко и резко, показывая, что проявил достаточно терпения и больше терпеть не намерен, что времени на подобные разговоры у него нет, что у них с мальчиками есть работа и пора бы мне залезть обратно в кабину и поехать домой, ведь давно пора стряпать ужин. Только если думает, что знает о терпении больше меня, он ошибается.

Я чуть потянула время. Не двигаясь с места, задумчиво посмотрела вдаль, а потом перевела взгляд обратно на него.

— Быстро ты ее купил… Поневоле задаешься вопросом, как долго ты поджидал удобного случая.

Бобби водил по пыли носком ботинка, Мигель смотрел на стадо, а отец почесывал шею.

— Мальчики, — сказал он, чуть подумав, — вам, кажется, есть чем заняться.

— Так точно, мистер Рэнсом.

Они взобрались на лошадей и неспешно — деловые мужчины — отъехали к стаду. Отец не смотрел на них, но не заговорил, пока стук копыт не утих.

— Салли, — начал он таким тоном, словно хотел подчеркнуть, что скажет это только один раз и повторять не намерен, — никто никакого удобного случая не поджидал. Чарли не выплатил долг за ферму, банк взыскал долг и выставил все на продажу, я купил. Точка. В банке это никого не удивило, в округе никого не удивит, и тебя тоже удивлять не должно. Потому что так и поступают фермеры. Они расширяют свои земли, как только представляется возможность сделать это по хорошей цене и за счет смежной территории.

— За счет смежной территории, — повторила я потрясенно.

— Да. За счет смежной территории.

Мы пристально смотрели друг на друга.

— Значит, все те годы, когда мистер Уотсон пытался что-то сделать с фермой, ты был слишком занят, чтобы помочь. Но когда представилась возможность, место в календаре сразу расчистилось. Все так, да? По-моему, это как раз и называется поджидать удобного случая.

Впервые за разговор он повысил голос.

— Черт побери, Салли. А что мне надо было делать? Поехать туда и пахать за него? Сеять за него, собирать урожай за него? Нельзя прожить жизнь за другого. Никто и не захочет этого, если у него есть хоть капля гордости. И пусть Чарли Уотсон был не очень хорошим фермером, но у него была гордость. Побольше, чем у многих.

Я снова задумчиво уставилась вдаль.

— И все равно интересно, что даже тогда, когда банк собрался выставить собственность на продажу, ты сидел на веранде и говорил сыну владельца, что, возможно, настало время сняться с насиженного места и начать жизнь с чистого листа.

Он внимательно на меня посмотрел.

— Так вот ты о чем? О вас с Эмметом?

— Не уходи от ответа.

Он снова покачал головой.

— Он бы не остался, Салли. Так же, как и его мать. Ты сама видела. При первой же возможности он устроился в город. И что он сделал со своими первыми накоплениями? Купил машину. Не грузовик или трактор, Салли. Машину. Я не сомневаюсь, что Эммет скорбел по отцу, но подозреваю, что потеря фермы была для него облегчением.

— Не говори об Эммете Уотсоне так, будто хорошо его знаешь. Ты понятия не имеешь, как и о чем он думает.

— Может, и так. Но я прожил пятьдесят пять лет в Небраске и, думаю, могу отличить того, кто хочет уехать, от того, кто останется.

— Правда? Тогда скажите мне, мистер Рэнсом, я — кто?

Надо было видеть его лицо. На секунду оно совершенно побелело. Потом так же быстро стало красным.

— Я понимаю, что девочке сложно без матери. В каком-то смысле ей приходится даже тяжелее, чем мужу без жены. Потому что отец не создан для того, чтобы растить девочку так, как должно. Особенно если девочка, о которой идет речь, от природы своенравна.

Тут он выразительно посмотрел на меня — дескать, о тебе, о тебе говорю.

— Не единожды ночью опускался я на колени у кровати и молился твоей матери — просил научить меня справляться с твоим своеволием. И за все эти годы твоя мать — царство ей небесное — ни разу мне не ответила. Мне пришлось положиться на воспоминания и заботиться о тебе так, как это делала она. Тебе было всего двенадцать, когда она умерла, но ты уже тогда была не в меру своенравна. Меня это беспокоило, но твоя мама просила быть терпеливее. Эд, говорила она, наша младшенькая сильна духом, и это пригодится ей, когда она станет женщиной. Нужно только дать ей немного времени и свободы.

Пришла его очередь смотреть вдаль.

— Я доверял мудрости твоей мамы тогда и доверяю сейчас. Поэтому я потакал тебе. Потакал твоим манерам и привычкам, твоему характеру и острому языку. Но, Салли, — Господи, помоги — теперь я вижу, что оказал тебе дурную услугу. Дав тебе волю, я вырастил своенравную женщину, привыкшую говорить что думает и не скрывать гнева, женщину, которая, по всей вероятности, не приспособлена к браку.

Сколько же удовольствия он получил от этой речи. Стоял, широко расставив ноги и уверенно попирая ими землю, — словно эта земля, его собственность, придавала ему сил.

Затем черты лица его смягчились, он посмотрел на меня сочувственно — и лишь сильнее разозлил.

Я швырнула табличку к его ногам, развернулась и залезла в кабину. Вдавила педаль газа, резко отпустила сцепление и рванула по дороге на скорости семьдесят миль в час — взрыла всю щебенку, пересчитала все выбоины, так что машина тряслась, двери гремели и окна дребезжали. Свернув к дому, нацелилась на веранду и вжала педаль тормоза за пять шагов до нее.

Только когда пыль улеглась, я заметила у нас на веранде мужчину в шляпе. И только когда он встал и вышел на свет, я поняла, что это шериф.

Улисс сидел и смотрел вслед братьям Уотсонам — они отправились спать, — и тут к нему подошел Стью.

— Завтра двинутся дальше?

— Нет, — ответил Улисс. — У старшего есть дело в городе. Вернется к обеду, и ночь они проведут здесь.

— Ладно тогда. Я присмотрю за их местом.

— За моим тоже можешь.

Стью резко повернулся и посмотрел на Улисса.

— Ты останешься еще на ночь?

Улисс посмотрел на Стью.

— Я же сказал.

— Сказал.

— Так в чем проблема?

— Да нет, никаких проблем, — ответил Стью. — Просто, помнится мне, кто-то говорил, что не проводит двух ночей на одном месте.

— Что ж, в пятницу это правило работать перестанет.

Стью кивнул.

— Я оставил кофе на огне, — сказал он, помолчав. — Пойду посмотрю, что с ним.

— Отличная идея.

Проводив Стью взглядом до костра, Улисс окинул взором городские огни от Бэттери-парк до моста Джорджа Вашингтона — огни, в которых для него не было ни очарования, ни надежды на утешение.

Но Билли рассказал ему об их с братом договоренности, и Улиссу она показалась разумной. На две ночи он останется на острове Манхэттен. Завтра они с мальчишкой проведут как знакомые — а в пятницу смогут расстаться друзьями.

Как только они подъехали к дому его сестры, Вулли понял, что внутри никого нет.

Вулли всегда мог отличить пустой дом, просто взглянув на окна. Иногда, когда он смотрел на них, он слышал все, что происходит внутри: как кто-то бежит по лестнице или нарезает стебель сельдерея на кухне. Иногда слышал молчание двух людей, одиноко сидящих в разных комнатах. А иногда, как сейчас, по ответному взгляду окон понимал, что дома никого нет.

Когда Вулли заглушил двигатель, Дачес присвистнул.

— Сколько человек тут живет?

— Только сестра с мужем, — ответил Вулли. — Впрочем, сестра ждет ребенка.

— Одного ребенка? Не пятерых?

Вулли и Дачес вылезли из «студебекера».

— Постучимся? — спросил Дачес.

— Их нет дома.

— Сможешь войти?

— Дом они обычно запирают, но дверь в гараж часто оставляют открытой.

Вулли пошел за Дачесом к гаражной двери и смотрел, как тот с грохотом ее поднимает.

Первые два отсека были пустыми. В первый, наверное, ставит машину сестра, подумал Вулли, потому что пятно от масла на бетонном полу напоминало громадный воздушный шар, прямо как в книжке Билли. Во втором отсеке масляное пятно походило на грозовое облачко — такие висят над головами персонажей в комиксах, если у них плохое настроение.

Дачес снова присвистнул.

— Это что? — спросил он, указав на четвертый отсек.

— «Кадиллак»-кабриолет.

— Зятя твоего?

— Нет, — сказал Вулли чуть виновато. — Мой.

— Твой!

Лицо Дачеса так вытянулось от удивления, что Вулли улыбнулся. Дачес редко удивлялся, поэтому Вулли всегда улыбался, когда это происходило. Дачес пошел к «кадиллаку», чтобы поближе его осмотреть, и Вулли последовал за ним.

— Где ты его достал?

— Это вроде наследства. От отца.

Дачес ответил ему понимающим взглядом. Затем прошелся вдоль машины, провел рукой по черному матерчатому верху, полюбовался на шины с белыми боковинами.

Вулли был рад, что Дачес не стал обходить машину, потому что на другой стороне на бампере осталась вмятина с того раза, когда Вулли врезался в фонарный столб.

Когда одним субботним вечером Вулли приехал с вмятиной, «Деннис» был очень, очень расстроен. Вулли понял, что «Деннис» очень, очень расстроен, потому что именно так он и сказал.

«Только посмотри, что ты наделал», — сказал он Вулли, сверля взглядом вмятину.

«Деннис, — вступилась сестра. — Это не твоя машина. Это машина Вулли».

И, наверное, это должен был сказать Вулли: «Это не твоя машина, “Деннис”. Это моя машина». Но Вулли даже и не подумал об этом. Во всяком случае, не подумал до того, как Сара это сказала. Сара всегда быстрее Вулли находила, что сказать. Разговаривая с кем-нибудь в школе-пансионе или на вечеринке в Нью-Йорке, он часто думал, насколько плавнее двигался бы разговор, если бы Сара была там и за него находила, что сказать.

Но тем вечером, когда он приехал со вмятинами на дверце и Сара сказала «Деннису», что машина не его, а Вулли, «Деннис», кажется, только сильнее расстроился.

«В точности об этом я и говорю. — Зять Вулли всегда говорил «в точности». Даже когда был очень, очень расстроен, он оставался очень, очень точным. — Если юноше посчастливилось стать обладателем чего-то чрезвычайно ценного, раннее принадлежавшего его отцу, он должен дорожить этим. А если он этим не дорожит, значит, он этого не заслуживает».

«Деннис, Бога ради, это же не Мане, — сказала Сара. — Это машина».

«Машины — основа всего, что есть у этой семьи», — сказал «Деннис».

«И всего, что у нее нет», — сказала Сара.

«Снова началось», — подумал Вулли с улыбкой.

— Можно? — спросил Дачес, показывая на машину.

— Что-что? А, да. Конечно, конечно.

Дачес протянул руку к водительской дверце, помедлил, затем шагнул вправо и открыл заднюю дверь.

— После вас, — сказал он с широким жестом.

Вулли залез на заднее сиденье, Дачес тоже сел. Захлопнул дверь и почтительно вздохнул.

— К черту «студебекер», — сказал он. — Эммет въедет в Голливуд вот так.

— Билли и Эммет собираются в Сан-Франциско, — отметил Вулли.

— Неважно. Вот так они должны поехать в Калифорнию.

— Если Билли и Эммет захотят поехать в Калифорнию на «кадиллаке», я буду этому очень рад.

— Насколько?

— Ничто меня так не осчастливит, — уверил Вулли. — Вот только «кадиллак» гораздо старше «студебекера», и на нем они будут ехать гораздо дольше.

— Может, и так. Но на такой-то машине — к чему торопиться?

Подвести баланс с ковбоем у суда и «ветхозаветным» Акерли было несложно. Что-то вроде один минус один или пять минус пять. Задачка с Таунхаусом была посложнее.

Я безусловно задолжал ему за провал с тем вестерном. Не я устроил дождь той ночью, и уж точно обошелся бы без попутки с копом, но от этого ничего не меняется: реши я тогда тащиться обратно по картофельному полю — Таунхаус доел бы свой попкорн, досмотрел фильм и незамеченным проскользнул бы обратно в барак.

К его чести, Таунхаус не стал раздувать из этого истории, даже после того как Акерли достал хлыст. А когда я попытался извиниться, он только отмахнулся — словно привык, что время от времени его бьют, за дело или нет. Но все равно было понятно, что конец истории его не сильно обрадовал, — я бы тоже не обрадовался на его месте. Так что я знал, что должен ему за удары, которые он принял.

Счет осложнялся историей с Томми Ладью. Томми был из Оклахомы — его отцу не хватило ума уехать оттуда в тридцатые, — и всегда казалось, что на Томми рабочий комбинезон, даже когда он его не носил.

Когда Таунхаус пришел к нам в четвертый барак на место рядом с Эмметом, Томми это пришлось не по душе. Как родившийся в Оклахоме, говорил он, он придерживается мнения, что негры должны жить в отдельных бараках и есть за отдельными столами в обществе себе подобных. Глядя на фотографию семьи Томми на фоне фермы, невольно задумаешься, что именно Ладью из Оклахомы так ревностно оберегали от негров, но Томми на ум эта мысль, кажется, не приходила.

Тем вечером, когда Таунхаус складывал только что выданные вещи в шкафчик у кровати, Томми подошел к нему уладить пару вопросов. Он объяснил Таунхаусу, что к своей кровати тот подходить может, но на западной половине барака ему не рады. Из четырех раковин в умывальне он может пользоваться только той, которая дальше от входа. И смотреть лучше преимущественно в пол.

По Таунхаусу было видно, что он и сам мог за себя постоять, но Эммет такие разговоры терпеть не собирался. Он сказал Томми, что сосед есть сосед, а раковина — раковина, и Таунхаус имеет такое же право перемещаться по бараку, как и остальные. Будь Томми на два дюйма выше, на двадцать фунтов тяжелее и в два раза храбрее, он, может, и замахнулся бы на Эммета. Но вместо этого он, затаив обиду, ушел на западную половину барака.

Распорядок в колонии такой, что тупеешь. Будят на рассвете, пашут на тебе до заката, дают полчаса на еду, полчаса после работы и потом гасят свет. Ты как лошадь из Центрального парка с шорами на глазах — дальше двух шагов вперед видеть ничего не должен. Но если вырос среди бродячих актеров (другими словами — мелких жуликов и воришек), никогда настолько бдительность не потеряешь.

Вот, например: я заметил, что Томми подбивает клинья к Бо Финлэю — охраннику из Мейкона в Джорджии, близкому ему по образу мыслей; подслушал, как они поносят темнокожих, а заодно и белых, которые их поддерживают; вечером за кухней я увидел, как Бо передает Томми две узкие синие коробочки, а в два часа ночи наблюдал за тем, как Томми прокрадывается через барак, чтобы просунуть их Таунхаусу в ящик.

Так что я не особенно удивился, когда на утреннем смотре «ветхозаветный» Акерли — а с ним Бо и двое других охранников — объявили, что кто-то ворует из кладовой; не удивился, когда он подошел прямо к Таунхаусу и приказал ему выложить все вещи на только что застеленную кровать; и уж точно не удивился, когда в его шкафчике нашли только одежду.

Кто удивился, так это Бо и Томми — удивились настолько, что им даже не хватило ума не переглядываться.

Уморительно было смотреть, как, едва сдерживаясь, Бо отодвигает Таунхауса и переворачивает его матрас, чтобы посмотреть, не припрятано ли что под ним.

— Хватит, — недовольно рявкнул директор.

И вот тогда выступил я.

— Директор Акерли? Позвольте сказать, — начал я. — Я придерживаюсь мнения, что, если из кладовой что-то пропало и какой-то мерзавец порочит нашу часть и говорит, что виновник обитает в четвертом бараке, — вам стоит обыскать все шкафчики. Только так мы сможем вернуть себе честное имя.

— Мы сами решим, что делать, — сказал Бо.

— Что делать, решаю я, — сказал Акерли. — Открывайте.

По приказу Акерли охранники стали переходить от койки к койке, вытряхивая каждый шкафчик. И вот, смотрите-ка, на дне ящика Томми Ладью они нашли не что иное, как нетронутую коробку печенья «Орео».

— И что ты на это скажешь? — обратился Акерли к Томми, держа в руках изобличительное лакомство.

Разумный юноша мог бы проявить твердость и заявить, что никогда эту синюю коробочку не видел. Хитрый юноша мог бы с уверенностью формально не лгущего человека утверждать, что он печенье в свой шкафчик не клал. Потому что, в конце концов, это правда. Но Томми, ни секунды не медля, перевел взгляд с директора на Бо и выпалил:

— Если это я взял «Орео», то где вторая коробка?

Да хранит его Бог.

Вечером, пока Томми потел на штрафных работах, а Бо ворчал что-то, поглядывая в зеркало заднего вида, все ребята из четвертого барака собрались вокруг меня спросить, что это вообще было. И я рассказал им. Рассказал, как Томми подлизывался к Бо, и про подозрительную встречу за кухней, и про ночное подбрасывание улик.

— Но как печенье попало из ящика Таунхауса к Томми? — на мою радость спросил один услужливый дурачок.

В ответ я многозначительно посмотрел на свои ногти.

— Скажем так: уж точно не само прикатилось.

Смеялись над этим громко.

Затем Вулли Мартин, которого никогда нельзя недооценивать, задал весьма уместный вопрос.

— Если Бо передал Томми две коробки печенья и одна из коробок оказалась в шкафчике Томми, что случилось с другой?

На стене посередине барака висела большая зеленая доска с правилами и нормами, которых следовало придерживаться. Сунув за нее руку, я достал узкую синюю коробку и продемонстрировал собравшимся.

— Вуаля!

Время после этого мы провели с огоньком: передавали друг другу печенье, смеялись над возмущением Томми и над тем, как Бо перевернул матрас.

Но как только смех утих, Таунхаус покачал головой и заметил, что я играл с огнем. Тогда все посмотрели на меня с тенью удивления. Зачем я это сделал, подумали они вдруг. Зачем рискнул разозлить Томми и Бо ради соседа, которого едва знал. Да еще и черного.

В последовавшей тишине я опустил руку на рукоять меча и заглянул в глаза каждому, кто стоял передо мной.

— Играл с огнем? — сказал я. — Друзья мои, я не играл с огнем. Подобно Прометею, я подарил нам огонь. Из разных земель пришли мы сюда и отбываем разные сроки за непохожие преступления. Но, столкнувшись с общим бедствием, мы получили возможность — редкую и ценную возможность — прийти к единству. Не будем же уклоняться от того, что Судьба преподнесла нам. Лучше водрузим невзгоды на знамя наше и пойдем на прорыв, чтобы много лет спустя, вспоминая прошлое, сказать, что, даже обреченные на месяцы изнурительного труда, не пали духом, а стояли плечо к плечу. Мы горсточка счастливцев, братья[6].

О, надо было видеть их лица!

Как жадно они мне внимали, как ловили каждое слово. А когда я сразил их старыми добрыми «братьями», как бурно они приветствовали мою речь. Если бы отец меня слышал, он гордился бы мной — не будь он так склонен к зависти.

Когда все наконец побратались и разошлись по койкам с улыбками на губах и печеньем в животах, ко мне подошел Таунхаус.

— Буду должен, — сказал он.

И он был прав. Совершенно.

Пусть даже мы и были братьями.

Но теперь, месяцы спустя, вопрос оставался открытым: сколько он был мне должен? Если бы Акерли нашел печенье в шкафчике Таунхауса, то именно Таунхаусу пришлось бы потеть на штрафных работах вместо Томми — и четыре ночи, а не две. Это, конечно, засчитывалось в мою пользу, но не компенсировало восьми ударов хлыстом по спине.

Вот над чем я думал, оставив Вулли у дома сестры в Гастингсе-на-Гудзоне; вот над чем я думал всю дорогу до Гарлема.

Как-то раз Таунхаус сказал мне, что живет на Сто двадцать шестой улице — казалось бы, все ясно, но мне пришлось шесть раз проехать по ней от начала до конца, чтобы наконец найти его.

Он сидел на верхней ступени крыльца длинного дома из коричневого песчаника, вокруг собрались его мальчишки. Я съехал на обочину по другую сторону улицы и наблюдал за ними через ветровое стекло. Ступенью ниже Таунхауса сидел улыбчивый толстяк, ниже — веснушчатый негр с необычно светлой кожей, а на самой нижней ступени — двое мальчиков-подростков. Они походили на маленький взвод: наверху — капитан, под ним — старший лейтенант, затем младший лейтенант и двое рядовых. Но сядь они даже в обратном порядке, Таунхаус и на нижней ступени возвышался бы над остальными. Невольно задумаешься, что они тут делали, пока он был в Канзасе. Наверное, грызли ногти и считали дни до его освобождения. Теперь, когда Таунхаус принял командование, они могли снова демонстрировать напускное равнодушие, всем своим видом показывая прохожим, что о будущем заботятся так же мало, как о погоде.

Когда, перейдя улицу, я подошел к ним, двое подростков поднялись и шагнули мне навстречу, словно собирались потребовать пароль.

Я не обратил на них внимания и с улыбкой обратился к Таунхаусу:

— Значит, это одна из тех опасных уличных банд, про которые все говорят?

Когда Таунхаус понял, что это я, он удивился почти так же сильно, как Эммет.

— Господи боже, — сказал он.

— Ты знаешь этого белого придурка? — спросил веснушчатый.

Мы с Таунхаусом не обратили на него внимания.

— Что ты здесь делаешь, Дачес?

— К тебе пришел.

— Дело есть?

— Спустись — расскажу.

— Таунхаус ни для кого с крыльца не спускается, — сказал веснушчатый.

— Заткнись, Морис, — сказал Таунхаус.

Я сочувственно взглянул на Мориса. Он всего лишь хотел быть верным солдатом. Только ему невдомек, что, когда он говорит что-то вроде «Таунхаус ни для кого с крыльца не спускается», Таунхаусу только и остается, что сделать наперекор. Потому что, пусть такого, как я, он слушать и не станет, но младшему лейтенанту он тоже подчиняться не собирается.

Таунхаус поднялся, и мальчики расступились перед ним, как Красное море перед Моисеем. Когда он спустился на тротуар и я сказал ему, как приятно снова увидеться, он только покачал головой.

— Ты в самоволку?

— Вроде того. Едем с Вулли к его семье на север штата.

— Вулли с тобой?

— Да. Наверняка будет счастлив с тобой повидаться. Мы завтра в Цирк идем на шестичасовое представление. Не хочешь присоединиться?

— Цирк — это не по моей части, Дачес, но все равно передавай Вулли привет.

— Передам.

— Ну ладно, — сказал Таунхаус, помедлив. — Что случилось? Ты не приехал бы в Гарлем просто так.

Я пожал плечами с видом кающегося грешника.

— Это все «Хондо».

Таунхаус посмотрел на меня так, будто понятия не имел, о чем я говорю.

— Ну, помнишь, фильм с Джоном Уэйном, на который мы пошли тогда дождливой ночью в Салине. Чувствую себя виноватым за то, что тебя выпороли.

На словах «выпороли» с мальчишек Таунхауса слетело всякое равнодушие. Словно разряд тока по лестнице пробежал. У толстяка, наверное, изоляция была слишком хорошая — он только поерзал, а вот Морис вскочил на ноги.

— Выпороли? — спросил, улыбаясь, толстяк.

Я чувствовал, как хочется Таунхаусу заткнуть и толстяка тоже, но он не отводил от меня взгляда.

— Может, выпороли, а может, и нет, Дачес. В любом случае, не понимаю, при чем здесь ты.

— Ты парень умный, Таунхаус. Я в этом никогда не сомневался. Но давай будем честны: тебя бы не выпороли — вне зависимости от того, случилось это или нет, — если бы я не сел в тачку к полицейскому.

Лестницу снова пробило током.

Таунхаус глубоко вздохнул и посмотрел вдаль чуть ли не с тоской — словно вспоминая времена, когда все было проще. Но отрицать ничего не стал. Потому что отрицать было нечего. Лазанью пек я, а прибирать пришлось ему. Яснее некуда.

— И что теперь? — спросил он после паузы. — Не говори, что приехал извиняться.

Я рассмеялся.

— Нет, как по мне, в извинениях толку мало. Всегда кажутся запоздалыми и слишком дешевыми. Я думал о чем-то более определенном. Вроде платы по счету.

— Платы по счету.

— В точку.

— И как ты хочешь это устроить?

— Если бы речь шла только о фильме, это был бы удар за удар. Восемь минус восемь — и мы квиты. Но дело в том, что ты все еще должен мне за случай с «Орео».

— Случай с «Орео»? — спросил толстяк, улыбаясь еще шире.

— Может, он стоил меньше, — продолжил я, — но тоже считается. Тогда у нас получается не восемь минус восемь, а, скорее, восемь минус пять. Так что ударишь меня три раза, и мы в расчете.

Мальчишки на крыльце смотрели на меня с разной степенью недоверия. Честные поступки иногда оказывают такое воздействие на простых людей.

— Ты хочешь драки, — сказал Таунхаус.

— Нет, — отмахнулся я. — Не драки. Драка подразумевает, что я попытаюсь дать сдачи. А я собираюсь просто стоять и не мешать тебе меня бить.

— Ты хочешь, чтобы я тебя ударил.

— Три раза.

— Да что ты мелешь? — сказал Морис.

Его недоверие переросло в неприязнь.

А вот толстяк трясся от беззвучного хохота. Чуть помедлив, Таунхаус повернулся к нему.

— И что ты об этом думаешь, Отис?

Отис покачал головой, утирая выступившие на глаза слезы.

— Не знаю, Ти. С одной стороны, это какой-то бред. С другой — если этот белый пацан притащился из Канзаса, только чтобы ты его побил, — по-моему, надо врезать.

Отис снова беззвучно засмеялся, а Таунхаус только покачал головой. Он не хотел этого. Я видел. И будь мы одни, он, скорее всего, отправил бы меня восвояси ни с чем. Но вот Морис уставился на меня с показным презрением.

— Если его не ударишь ты, это сделаю я, — сказал он.

«Опять он за свое», — подумал я. Морис, похоже, просто не понимает, как работает субординация. И что еще хуже, с таким бахвальством вызывается меня избить, словно Таунхаусу самому не под силу это сделать — и потому он мешкает.

Таунхаус медленно повернулся к Морису.

— Морис, ты мой двоюродный брат, но это не значит, что я не могу тебя заткнуть.

Морис так покраснел, что веснушек стало почти не видно. Настала его очередь смотреть вдаль и с грустью вспоминать лучшие времена.

Мне было его немного жаль — терпеть такое унижение у всех на глазах. Но я заметил, что его неблагоразумие распалило Таунхауса — и очень кстати.

Я выставил вперед подбородок и показал на него пальцем.

— Просто тресни мне, Ти. Что ты теряешь?

Как я и предполагал, от прозвища «Ти» он скривился.

Нисколько не хотелось выказывать неуважение Таунхаусу, но передо мной стояла непростая задача — заставить его меня ударить. Я знал, что, как только он ударит в первый раз, дальше будет несложно. Злиться он, может, и не злился, но обида наверняка осталась.

— Ну же, — сказал я и собирался было снова назвать его «Ти».

Но он ударил меня раньше. Удар пришелся точно, но, похоже, Таунхаус не вложился в него до конца — я только пошатнулся и отступил назад.

— Вот так, — подбодрил его я. — Отличный удар. А теперь изобрази что-нибудь в духе старого доброго Джо Луиса.

Так он и сделал. Я даже не успел подготовиться. Только что стоял и подстрекал его и вот уже лежу на тротуаре и чувствую тот странный запах, который чувствуешь только тогда, когда тебе съездят по черепу.

Упершись ладонями в асфальт, я поднялся с земли, встал на ноги и вернулся на прежнее место — прямо как Эммет.

Младшие чуть не запрыгали на крыльце.

— Врежь ему, Таунхаус, — закричали они.

— Он сам напросился, — сказал Морис тихо.

— Матерь божья, — потрясенно сказал Отис.

Хотя все четверо говорили одновременно, каждого из них я слышал так же ясно, как если бы они говорили по очереди. А вот Таунхаус — нет. Он вообще никого не слышал, потому что был не на Сто двадцать шестой улице. Он был в Салине. Вернулся в тот вечер, о котором поклялся не вспоминать, — вечер, когда Акерли выпорол его у нас на глазах. В Таунхаусе вспыхнул праведный огонь. Тот огонь, что утешает оскорбленный дух и уравнивает счет.

Третьим ударом — ударом снизу — он уложил меня на лопатки.

Это было красиво.

Таунхаус отступил на два шага, отдуваясь, по лбу его катился пот. Затем сделал еще шаг назад, словно боялся, что, останься он ближе, он ударит меня снова и снова — и не сможет остановиться.

Я миролюбиво помахал ему, признавая поражение. Потом не спеша, чтобы кровь не отхлынула от головы слишком резко, встал на ноги.

— Вот и все, — улыбнулся я, сплюнув кровь на землю.

— Теперь квиты, — сказал Таунхаус.

— Теперь квиты, — согласился я и протянул руку.

Таунхаус посмотрел на нее. Затем крепко сжал и посмотрел мне в глаза — словно мы два президента, только что подписавших соглашение о перемирии после долгих лет раздора.

В то мгновение мы были на недосягаемой высоте, и парни это понимали. Это было понятно по уважению, написанному на лицах Отиса и младших, а также по унылому виду Мориса.

Мне было жаль его. Уже не ребенок, но и на мужчину еще не тянет, для черного он слишком белый, для белого — слишком черный. Морису как будто не было места в мире. Хотелось взъерошить ему волосы и заверить, что однажды все будет хорошо. Но пора было двигаться в путь.

Отпустив руку Таунхауса, я приподнял воображаемую шляпу.

— Еще увидимся, дружище, — сказал я.

— Бывай, — сказал Таунхаус.

Свести счеты с оклахомцем и Акерли было приятно, потому что я знал, что вношу свою лепту в восстановление справедливости. Но то, что я чувствовал тогда, — ничто по сравнению с удовлетворением, которое испытал, позволив Таунхаусу свести счеты со мной.

Сестра Агнесса всегда говорила, что хорошие дела входят в привычку. И, видимо, была права: я уже отдал варенье Салли детям из приюта и теперь тоже вдруг кое-что решил.

— Эй, Морис, — позвал я.

Он взглянул на меня с той же неприязнью — однако и с некоторой неуверенностью.

— Видишь вон там голубой «студебекер»?

— Ну?

— Этот малыш твой.

Я бросил ему ключи.

Как бы мне хотелось увидеть его лицо, когда он их поймал. Но я уже отвернулся и шагал по Сто двадцать шестой улице, солнце светило мне в спину, и я думал: «Гаррисон Хьюитт, жди меня».

Вечером без четверти восемь Эммет сидел в захудалом баре на окраине Манхэттена, перед ним на стойке — стакан пива и фотография Гаррисона Хьюитта.

Эммет глотнул пива и с интересом присмотрелся к фотографии. На ней привлекательный сорокалетний мужчина смотрит вдаль, повернувшись к камере боком. Дачес никогда не говорил, сколько его отцу лет, но по рассказам создавалось впечатление, что актерская карьера мистера Хьюитта пришлась на начало двадцатых. Да и сестре Агнессе показалось, что, когда он привез Дачеса в приют в сорок четвертом, ему было около пятидесяти. То есть сейчас мистеру Хьюитту должно быть около шестидесяти, а фотография уже двадцать лет как устарела. Возможно, фотографию сделали еще до рождения Дачеса.

Из-за того, что фотография была такой старой и актер на ней — таким молодым, заметить семейное сходство не составляло труда. По словам Дачеса, у его отца были нос, подбородок и аппетит Джона Барримора. И если отцовский аппетит Дачесу передался не вполне, нос и подбородок точно были отцовские. Кожа у Дачеса светлее, но, она, видимо, досталась ему от матери — кем бы она ни была.

Как бы хорошо ни выглядел мистер Хьюитт, Эммет не мог думать о нем без отвращения — в пятьдесят лет бросить восьмилетнего сына и укатить на кабриолете со смазливой девчонкой.

Сестра Агнесса была права: Эммет злился на Дачеса из-за машины. Но Эммет понимал, что она была права и в том, что больше всего Дачесу нужен друг, который сможет уберечь его от опрометчивых решений. Пока рано было говорить, способен ли на это Эммет. В любом случае, сначала Дачеса нужно найти.

Когда Эммет проснулся в семь утра, Стью уже был на ногах.

Увидев Эммета, он указал на перевернутый деревянный ящик: на нем стояли тазик и котелок с горячей водой, а рядом лежали мыло, бритва и полотенце. Раздевшись до пояса, Эммет сполоснулся и побрился. Затем, съев на завтрак яичницу с ветчиной — за свой счет — и удостоверившись, что Улисс присмотрит за Билли, он, следуя указаниям Стью, пролез через дыру в каком-то заграждении и спустился вниз по заключенной в металлическую сетку лестнице, ведущей с путей надземки на Четырнадцатую улицу. На часах было только восемь, а он стоял, повернувшись к востоку, на углу Десятой авеню и чувствовал, что близок к цели.

Но Эммет недооценил трудность следующих шагов. Не ожидал, что путь до Седьмой авеню займет столько времени. Не ожидал того, как сложно будет найти вход в метро, — и дважды прошел мимо. Не ожидал, что может заблудиться на самой станции из-за хитросплетений переходов и лестниц и толп деловито спешащих людей.

Выбравшись из людского водоворота, Эммет нашел окошко продажи жетонов, изучил карту метро, определил, где находится Седьмая авеню, и понял, что от Сорок пятой улицы его отделяют пять станций — и на каждом шагу ждали новые трудности, новые разочарования и унижения.

Поезд подъехал, когда Эммет спускался по лестнице на платформу. Он поспешил присоединиться к ломящейся внутрь толпе. Двери закрылись, Эммет оказался прижатым плечом к плечу с одними и лицом к лицу с другими пассажирами и почувствовал себя одновременно смущенным и совершенно обделенным вниманием. Все в вагоне, казалось, выбрали для себя какую-то точку и смотрели на нее пристально и равнодушно. Последовав их примеру, Эммет уперся взглядом в рекламу сигарет «Лаки Страйк» и стал считать остановки.

На первых двух, как показалось Эммету, число садившихся и выходивших было одинаковым. На третьей люди в основном выходили. А на четвертой вышло так много, что Эммет остался в полупустом вагоне. Выглянув через узкое окошко на платформу, он с беспокойством обнаружил, что станция называется «Уолл-Стрит». Рассматривая карту на Четырнадцатой улице, он мало внимания уделял промежуточным станциям, поскольку не видел в этом нужды, но Уолл-Стрит среди них совершенно точно не было.

И разве Уолл-Стрит не на юге Манхэттена?..

Эммет шагнул к карте у двери вагона и пальцем проследил нужную ему линию метро. Нашел Уолл-Стрит и понял, что в спешке сел на экспресс-поезд на юг, а не на местный поезд на север. Тем временем двери уже закрылись. Эммет снова взглянул на карту — она сообщила ему, что через минуту поезд на своем пути в Бруклин будет где-то под Ист-Ривер.

Сев на освободившееся место, Эммет закрыл глаза. Опять он едет не туда, куда нужно, а в диаметрально противоположном направлении, — только на этот раз, кроме себя, винить некого. Вокруг все время были те, у кого можно было попросить помощи, кто мог бы подсказать путь, указать нужную лестницу, нужную платформу, нужный поезд. Но он ни у единой души ничего не спросил. Ругая себя, Эммет вспомнил, как осуждал отца, когда тот не желал просить совета у более опытных фермеров — как будто это лишило бы его мужественности. Высокомерная блажь, думал он тогда.

На обратном пути из Бруклина в Манхэттен Эммет твердо решил не повторять ту же ошибку. На станции «Таймс-сквер» он спросил мужчину, продающего жетоны, какой выход ведет в центр; на углу Сорок второй улицы спросил продавца в киоске, где найти Стейтлер-билдинг; а когда пришел к Стейтлер-билдинг, спросил мужчину в форме за стойкой регистрации, какие агентства здесь самые крупные.

Мальчик уже прочел ему эту главу от начала до конца, но Улисс попросил прочесть ее снова.

В начале одиннадцатого — когда солнце уже село, луна еще не поднялась, и все в лагере разошлись по палаткам — Билли достал свою книжку и спросил, не хочет ли Улисс послушать историю Измаила, молодого моряка, который присоединился к команде одноногого капитана, преследующего громадного белого кита. Улисс никогда не слышал про Измаила, но не сомневался, что история будет хорошей. У мальчишки все истории были хорошими. Но, когда Билли предложил прочитать про эти новые приключения, Улисс, чуть смутившись, спросил, не прочтет ли он вместо этого историю его тезки.

Мальчик не раздумывал. При свете гаснущего костра Стью он открыл книгу ближе к концу и подсветил страницу фонариком — круг света внутри круга света в океане темноты.

Билли начал читать, и на секунду Улисс забеспокоился, что, поскольку Билли уже читал эту главу, он может начать пересказывать что-то или пропускать, но Билли, похоже, понимал, что, раз история стоит того, чтобы прочесть ее еще раз, она стоит и того, чтобы прочесть ее слово в слово.

Да, мальчик читал совершенно так же, как в вагоне, но слушал Улисс по-другому. На этот раз он знал, что случится. Знал, каких частей ждать с нетерпением, а каких — с ужасом. С нетерпением — того, как Улисс перехитрил циклопов, спрятав людей под овечьими шкурами; с ужасом — того, как его спутники из зависти развязали мешок с ветрами Эола, и корабль унесло с курса как раз тогда, когда на горизонте показалась родная земля.

Когда история кончилась, когда Билли закрыл книгу и выключил фонарик, а Улисс взял лопату Стью, чтобы засыпать угли, — Билли спросил, не расскажет ли Улисс свою историю.

Улисс взглянул на него с улыбкой.

— У меня нет книжек с историями, Билли.

— Необязательно рассказывать из книжки, — ответил Билли. — Можно рассказать от себя. Как тогда о войне. У вас есть еще такие?

Улисс повертел лопату в руках.

Истории о войне? Конечно, у него есть еще. Больше, чем хотелось бы вспоминать. Туман времени еще не смягчил его историй, и метафоры поэзии не осветили их. Они жили в нем — такие же яркие и мучительные. Настолько яркие и мучительные, что, стоило одной подняться на поверхность, как Улисс тут же закапывал ее — как собирался закопать эти угли. И если он с собой не в силах поделиться этими воспоминаниями, он уж точно не станет делиться ими с восьмилетним мальчиком.

Но просьба Билли была справедливой. Он великодушно раскрыл страницы своей книги и рассказал истории Синдбада, и Ясона, и Ахиллеса, и дважды — тезки Улисса. Он заслужил услышать историю в ответ. Тогда, отложив лопату, Улисс подкинул в костер полено и снова сел на шпалы.

— У меня есть для тебя история, — сказал он. — История о том, как я сам повстречался с владыкой ветров.

— Вы тогда путешествовали темным морем?

— Нет. Я шел тогда по земле, сухой и пыльной.

Когда нас настигает возмездие Господне, оно не обрушивается с небес подобно дождю метеоритному. Не ударяет подобно молнии, не оглушает раскатами грома. Не нарастает подобно приливной волне, чтобы разбиться о берег. Нет. Когда нас настигает возмездие Господне — оно подобно дыханию в пустыне.

Этот выдох, легкий и безобидный, прокручивается трижды над потрескавшейся землей, смешивая пыль и аромат полыни. Еще три круга, и еще — и вот уже зарождающийся вихрь становится высотой с человека и приходит в движение. Вращаясь, он разрастается до колоссальных размеров, и, набирая скорость, движется вперед, засасывая в свою воронку все, что лежит на пути — сначала песок и камни, кусты, вредных зверей, а потом и творения рук человеческих. И наконец, возвышаясь подобно башне, возмездие несется, безжалостное, с непостижимой скоростью, все быстрее и быстрее, прокручиваясь и вращаясь, — и настигает грешника.

Так завершился внутренний монолог пастора Джона, когда он выступил из темноты и занес свой дубовый посох над головой негра по имени Улисс.

Бросили умирать. Вот что сделали с пастором Джоном. Сухожилия в правом колене порваны, кожа на щеках содрана, правый глаз распух так, что не открывается, и пастор лежит в терновнике и готовится отпускать себе грехи. Но как только смерть подошла совсем близко, Господь отыскал его у железной дороги и вдохнул в него новую жизнь. Он поднял его от кустов и камней, Он перенес его на берег студеного потока, где пастор Джон утолил жажду, омыл раны и принял в свои руки ветвь древнего дуба как посох.

Ни разу потом не задался пастор Джон вопросом: куда идет он, дойдет ли он туда и для какой цели — ведь чувствовал силу Духа Господня внутри себя и был он лишь орудием Его. Дух Господень возвратил его в лес, от берега реки — к запасному пути, где, оставленные без присмотра, стояли десять пустых грузовых вагонов. Как только он оказался внутри, Дух привел паровоз, который подцепил вагоны и унес его на восток к городу Нью-Йорку.

Как только пастор Джон слез с поезда на огромной грузовой станции между Пенсильванией и рекой Гудзон, Дух скрыл его от глаз охранников и привел не на людные улицы, но наверх — к надземным путям. Опираясь на посох, чтобы поберечь колено, пастор Джон шел по надземным путям, отбрасывая тень на авеню внизу. Солнце село, но Дух Святой вел его вперед — через опустевший склад, сквозь дыру в заборе, сквозь высокую чахлую траву, сквозь саму тьму — пока звездой вдали не замерцал свет костра.

Приблизившись к нему, пастор Джон узрел, что милосердный Господь в своей безграничной мудрости зажег огонь не только, чтобы направить его, но и чтобы осветить лица негра и мальчика — а самого пастора Джона скрыть от их глаз. В тени, за кругом света, пастор Джон остановился и услышал, как мальчик дочитывает историю и просит негра рассказать свою.

Как же смеялся Джон, слушая болтовню Улисса про чудовищное торнадо. Что такое этот ураганчик по сравнению с возмездием Господним! Неужели он правда думает, что можно, не боясь отмщения, выбросить пастора из поезда на полном ходу? Думает, что его поступки ускользнут от Божественного Провидения и карающей длани?

«Господь наш всевидящ и всезнающ, — мысленно обратился к негру пастор Джон. — Он свидетель твоих злых деяний, Улисс. Он свидетель твоего высокомерия и беззакония. И Он привел меня, чтобы покарать тебя!»

Такую ярость вдохнул Дух Господень в члены пастора Джона, что от удара, какой обрушил он на голову негра, посох его разломился надвое.

Улисс повалился на землю, пастор Джон вышел на свет, и мальчик, соучастник негра во всех его злодеяниях, понял, что обречен, и в немом ужасе отшатнулся.

— Не найдется ли и мне места у костра? — спросил пастор Джон, от души рассмеявшись.

Посох его был обезглавлен, и к мальчику пришлось ковылять, но это пастора Джона не волновало. Он знал, что мальчик никуда не уйдет и ничего не скажет. Скорее, затаится, как улитка в раковине. И действительно: подняв мальчика за воротник, пастор Джон увидел, что тот снова принялся за свое заклинание.

— Эммета здесь нет, — сказал пастор. — Никто тебе не поможет, Уильям Уотсон.

Крепко держа его за воротник, пастор Джон поднял сломанный посох и приготовился преподать урок, прерванный два дня назад Улиссом. И преподать с процентами!

Но когда посох уже почти обрушился, мальчик открыл глаза.

— Я всеми оставлен, — сказал он с непонятной радостью.

И пнул пастора по больному колену.

Взвыв, как раненый зверь, пастор отпустил мальчика и выронил посох. Он прыгал от боли, из здорового глаза градом катили слезы, но это лишь укрепило его в намерении преподать мальчишке урок, который тот не скоро забудет. Но даже сквозь слезы на глазах он видел, что мальчик скрылся.

Горя жаждой преследования, пастор Джон в суматохе искал, чем заменить сломанный посох.

— Ага! — закричал он.

Перед ним на земле лежала лопата. Подняв ее, пастор Джон оперся ею о землю и медленно двинулся вперед — в темноту, в которой исчез мальчик.

Вскоре глаза привыкли, и он стал различать очертания вещей: вязанки дров под брезентом, импровизированного умывальника, трех свернутых матрасов, палатки.

— Уильям, — позвал он тихо. — Где ты, Уильям?

— Что происходит? — донеслось из палатки.

Затаив дыхание, пастор Джон шагнул в сторону, а из палатки появился рослый негр. Он прошел чуть вперед и остановился, не заметив пастора.

— Улисс? — позвал он.

Тут пастор Джон плашмя ударил негра лопатой, и негр со стоном упал на землю.

Слева донеслись голоса двух мужчин. Видимо, услышали шум.

— Забудь о мальчике, — сказал себе пастор.

Опираясь на лопату, он заковылял обратно к костру так быстро, как только мог, и подошел к месту, где прежде сидел мальчишка. На земле лежали книжка и фонарик. Но где рюкзак?

Пастор Джон оглянулся. Может, лежит у матрасов? Нет. Рюкзак должен быть там же, где книжка и фонарик. Пастор Джон бросил лопату, поднял фонарик и включил его. Затем направил луч на ту сторону шпал и стал обшаривать вокруг.

Нашел!

Присев на шпалы и вытянув поврежденную ногу, пастор Джон достал рюкзак и положил себе на колени. И сразу услышал сладостное позвякивание.

Он с ликованием отстегнул ремешки рюкзака и начал выбрасывать из него вещи. Две рубашки. Брюки. Мочалка. Жестянка нашлась на самом дне. Он достал ее из мешочка и торжествующе потряс.

Завтра утром он навестит жидов на Сорок седьмой улице. В обед приоденется. А вечером заселится в хороший отель, будет долго нежиться в горячей ванне и потребует устриц, бутылку вина и, может, даже какого-нибудь женского общества. Но сейчас нужно уходить. Убрав фонарик и банку в рюкзак, он застегнул ремешки и повесил его себе на плечо. Готовый наконец двинуться в путь, пастор Джон наклонился за лопатой, но обнаружил, что там, где он ее бросил, ее больше…

Вначале была тьма неузнанная. Затем медленно пришло понимание. Понимание, что это не темнота открытого пространства, холодная, обширная и пустынная. Эта темнота теплая и близкая, она укрывает его, обволакивает, как бархатный покров.

Из уголков сознания вернулось воспоминание о том, как он спрятался в гробу толстяка. Плечи касались нежного плиссированного шелка, под которым ощущалась твердость красного дерева.

Он хотел поднять крышку, но не рано ли? Прошел ли ураган? Он прислушался, затаив дыхание. Пытался что-нибудь расслышать сквозь плиссированный шелк и отполированное дерево — тишина. Ни свиста ветра, ни стука градин по крышке гроба, ни звона оставленного без присмотра колокола. Он решил чуть приподнять крышку — уперся ладонями и надавил, но она не поддалась.

Неужели ослаб от усталости и голода? Но ведь не могло пройти так много времени. Или могло? Вдруг он с ужасом подумал, что кто-то после урагана наткнулся на открытую могилу и засыпал ее землей, пока Улисс еще не пришел в сознание.

Нужно попробовать еще раз. Повращав плечами и посжимав кулаки, чтобы кровь снова прилила к рукам, он надавил так, что пот выступил на лбу и покатился в глаза. Крышка начала медленно поддаваться, внутрь скользнул прохладный ветерок, и Улисс почувствовал облегчение. Собравшись с силами, он откинул крышку до конца, ожидая увидеть над собой предзакатное небо.

Но заката не было.

Была полночь.

Улисс протянул руку к небу и увидел заплясавшие на ней отсветы. Он прислушался: протяжные гудки кораблей и смех чаек, словно на море. Но вдруг поблизости раздался голос. Голос мальчика, и мальчик сказал, что оставлен. Мальчик — Билли Уотсон.

Вдруг Улисс вспомнил, где он.

И тут же услышал, как воет мужчина — от злости или боли. И хотя Улисс не понимал, что произошло, он знал, что должен сделать.

Он перекатился на бок и тяжело и неуклюже поднялся на колени. Вытер глаза от пота и увидел, что это кровь. Кто-то ударил его по голове.

Поднявшись на ноги, Улисс поискал глазами Билли и того мужчину, но никого не увидел. Он хотел позвать мальчика, но понял, что это выдаст его неизвестному врагу.

Нужно было уйти от костра, выйти за круг света. Под покровом темноты он сможет собраться с мыслями и силами, найти Билли и начать выслеживать противника.

Перешагнув через шпалы, Улисс углубился в темноту и забрал свои вещи. Вот река, подумал он, оглядываясь; вот Эмпайр-стейт-билдинг; а вот лагерь. Рядом с палаткой Стью он заметил какое-то движение. А затем мужской голос тихо, едва слышно, позвал Билли его полным именем. Голос, может, и был едва слышным, но не узнать его Улисс не мог.

Не выходя на свет, Улисс обогнул костер и осторожно и тихо двинулся в сторону проповедника.

Вдруг Стью позвал его, и Улисс замер. И тут же услышал звон металла и глухой стук, с каким тело падает на землю. Разозлившись на себя за излишнюю осторожность, Улисс хотел было ворваться в лагерь, но вдруг увидел выступивший из тьмы прихрамывающий силуэт.

Проповедник шел, опираясь на лопату Стью, как на костыль. Бросив ее, он подобрал с земли фонарик Билли, включил его и стал что-то искать.

Не сводя взгляда с проповедника, Улисс подобрался ближе к костру и поднял лопату. Тот нашел, что искал, и радостно вскрикнул, а Улисс возвратился в темноту и смотрел, как он поднимает мешок Билли, садится и кладет его себе на колени.

Проповедник говорил что-то восторженно про отели, устрицы и женское общество и выкладывал из мешка вещи Билли, пока не нашел жестянку с монетами. Тогда Улисс стал подбираться к проповеднику и встал прямо у него за спиной. И, когда тот закинул мешок на плечо, Улисс опустил лопату.

Теперь, когда проповедник мешком лежал у его ног, Улисс понял, как тяжело ему дышать. Он еще не оправился от удара по голове, а расправа с пастором отняла у него все оставшиеся силы. Испугавшись, что потеряет сознание, Улисс оперся на черенок лопаты и посмотрел на проповедника, чтобы убедиться в его неподвижности.

— Он умер?

Это был Билли, он стоял рядом и тоже глядел на проповедника.

— Нет, — ответил Улисс.

Невероятно, но мальчишке от этого, кажется, стало легче.

— А вы как себя чувствуете? — спросил Билли.

— Нормально. С тобой все хорошо?

Билли кивнул.

— Я сделал, как вы учили, Улисс. Когда пастор Джон сказал, что я один, я представил, что меня все оставили — все, даже Создатель. Тогда я пнул его и спрятался под брезентом для дров.

Улисс улыбнулся.

— Молодец, Билли.

— Что здесь творится?

Билли и Улисс оглянулись и увидели Стью с мясницким ножом в руке.

— У вас тоже кровь, — сказал Билли встревоженно.

Стью ударили сбоку по голове, и кровь из уха текла по шее и плечу и пачкала одежду.

Улисс вдруг почувствовал себя лучше, в голове прояснилось, и ноги теперь твердо стояли на земле.

— Билли, — сказал он. — Сходи-ка вон туда и принеси нам тазик с водой и полотенца.

Заткнув нож за пояс, Стью подошел к Улиссу и посмотрел на тело.

— Кто это?

— Человек с плохими намерениями.

Стью заметил, что Улисс ранен.

— Подойди потом ко мне, обработаю.

— Бывало и хуже.

— У всех нас бывало.

— Да обойдусь.

— Знаю-знаю, — сказал Стью, покачав головой. — Ты у нас крутой.

Билли вернулся с тазиком и полотенцами. Улисс и Стью умылись и осторожно промыли раны. Когда с этим было покончено, Улисс сел на шпалы рядом с Билли.

— Билли, — начал он. — Этой ночью произошло много волнительного.

Билли кивнул.

— Да, правда, Улисс. Эммет ни за что не поверит.

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. Твой брат пытается отыскать машину и доставить тебя в Калифорнию к четвертому июля — у него и так много забот. Думаю, будет лучше, если произошедшее останется между нами. По крайней мере, на ближайшее время.

Билли кивал.

— Думаю, так будет лучше, — сказал он. — У Эммета и так много забот.

Улисс похлопал Билли по колену.

— Однажды ты расскажешь ему, — сказал Улисс. — Расскажешь ему и своим детям тоже, как одолел проповедника — прямо как герои в твоей книге.

Договорившись с Билли, Улисс подошел к Стью.

— Возьмешь мальчика к себе в палатку? Покормишь, может.

— Ладно. А ты что собираешься делать?

— Позабочусь о проповеднике.

Билли, стоявший во время разговора за спиной Улисса, теперь встал перед ним и встревоженно заглянул ему в лицо.

— Что это значит, Улисс? Что значит «позабочусь о проповеднике»?

Улисс и Стью переглянулись и посмотрели на мальчика.

— Мы не можем оставить его здесь, — объяснил Улисс. — Он придет в себя, прямо как я. И какая бы подлость ни была у него на уме до того, как я ударил его, она останется там. И даже укрепится.

Билли смотрел на Улисса и морщил лоб.

— Поэтому, — продолжал Улисс. — Я собираюсь спустить его по лестнице и бросить…

— У полицейского участка?

— Верно, Билли. Я брошу его у полицейского участка.

Билли кивнул, соглашаясь. А Стью спросил у Улисса:

— Знаешь лестницу, что ведет к отелю «Гэнзуорт»?

— Да.

— Там сетка отогнута. Будет проще, учитывая твой груз.

Улисс поблагодарил за совет, подождал, пока Билли соберет вещи, Стью потушит костер и оба уйдут в палатку, а затем занялся проповедником.

Ухватил его под мышки, поднял и взвалил на плечи. Нести было несподручно — не из-за тяжести, но оттого, какое нескладное было тело. Улисс поудобнее уложил его на плечах и двинулся вперед маленькими шагами.

Если бы Улисс остановился перед лестницей и подумал, он возможно, поберег бы силы и спустил проповедника по ступеням кубарем. Но он уже шел, и вес был ровно распределен на плечах, и он боялся потерять это равновесие и набранную скорость. А они ему понадобятся. Подножие лестницы от реки отделяло добрых две сотни шагов.

Сестра Вулли вошла на кухню тихо, как призрак. Появилась в дверях в длинном белом халате и беззвучно приблизилась — казалось, будто ноги ее не касаются пола. Но если она и была призраком, то не беспокойным, не тем, что воет и стонет — и мурашки бегут по коже. Она была неприкаянным призраком. Из тех, что столетиями бродят по комнатам пустого дома в поисках кого-то или чего-то — того, что никто уже не помнит. Кажется, это называют явлением.

Да, именно так.

Явление.

Не включая света, она набрала в чайник воды и зажгла конфорку. Достала из буфета кружку и чайный пакетик, а из кармана — коричневый пузырек и поставила всё на стол. Затем подошла к раковине и стала смотреть в окно.

Чувствовалось, что смотреть в окно она умела хорошо — видимо, много тренировалась. Она не ерзала, не постукивала ногой. Настолько хорошо она это умела, настолько уходила в свои мысли, что, когда чайник закипел, это, казалось, удивило ее, словно она и забыла, что вообще его ставила. Медленно, почти неохотно, она отошла от окна, налила воды, взяла в одну руку кружку, в другую — коричневую бутылочку и повернулась к столу.

— Спите плохо? — спросил я.

Вопрос застал ее врасплох, но она не вскрикнула и не уронила кружку. Только слегка удивилась — так же, как когда засвистел чайник.

— Я вас не заметила, — сказала она, и коричневый пузырек скользнул обратно в карман халата.

Она не ответила на мой вопрос, но мне и так все было ясно. Двигалась она в темноте: брала чайник, наливала воду, зажигала газ — уверенно и привычно. Я нисколько не удивился бы, узнав, что она каждую вторую ночь спускается на кухню в два часа пополуночи, пока ее муж сладко спит и ни о чем не подозревает.

Она спросила, не хочу ли я чая. Я показал на стакан перед собой.

— Нашел виски в гостиной. Надеюсь, вы не возражаете.

Она тепло улыбнулась.

— Конечно, нет.

Она села напротив меня и внимательно посмотрела на мое лицо.

— Как ваш глаз?

— Гораздо лучше, спасибо!

Из Гарлема я уехал в таком приподнятом расположении духа, что, добравшись до дома сестры Вулли, совершенно забыл о полученных ударах. Поэтому, когда сестра Вулли открыла дверь и ахнула — я тоже ахнул.

Но потом Вулли нас представил, я рассказал, как грохнулся на вокзале, а она достала из шкафчика с лекарствами аптечку первой помощи, усадила меня за стол на кухне, смыла с губ кровь и дала пакет замороженного горошка — приложить к глазу. Я бы предпочел сырой стейк, как у чемпионов в тяжелом весе, но, как говорится, бери что дают.

— Может быть, еще аспирина? — спросила она.

— Нет, все хорошо.

Мы немного помолчали: я отпил виски ее мужа, она — свой чай.

— Вы с Вулли соседи по койке?..

— Точно.

— Значит, это ваш отец выступал на сцене?

— Под ней он оказывался так же часто, как и на ней, — сказал я с улыбкой. — Но да, это мой папаша. Начинал с монологов Шекспира, а закончил водевилями.

На слове «водевиль» она улыбнулась.

— Вулли писал мне об актерах, с которыми выступал ваш отец. Бродячие артисты, иллюзионисты… Вулли был в восторге.

— Ваш брат любит слушать сказки на ночь.

— Да, вы правы.

Она взглянула вдруг так, будто хотела что-то спросить, но затем опустила взгляд на кружку.

— Вы хотели что-то сказать.

— Это личный вопрос.

— Нет ничего лучше личных вопросов.

Она посмотрела на меня пристально, пытаясь понять, не шучу ли я. И, должно быть, решила, что нет.

— Дачес, как вы оказались в Салине?

— Это долгая история.

— У меня почти полная кружка…

Я плеснул себе еще виски, освежил в памяти свою маленькую комедию и подумал: «Может, в семье Вулли все любят слушать сказки на ночь».

В пятницу, в половине второго, Вулли стоял на любимейшем месте во всем магазине. А это немало! Ведь в «ФАО Шварц» столько великолепных мест, где можно постоять. Чтобы добраться сюда, ему пришлось пройти мимо рядов плюшевых игрушек, среди которых был тигр с завораживающими глазами и жираф в натуральную величину (голова у него почти касалась потолка). Пройти мимо отдела автоспорта, где двое мальчиков на маленьких «феррари» носились по треку в форме восьмерки. А потом наверху, у эскалатора, — мимо отдела с наборами для фокусов. Там фокусник как раз заставил исчезнуть бубнового валета. Но, как бы ни хотелось посмотреть на все это, ничто в магазине не доставляло Вулли столько счастья, как большая застекленная витрина с мебелью для кукольных домиков.

Двадцать футов в длину, восемь полок — больше, чем шкаф с наградами в школе Святого Георгия — и от края до края, и сверху донизу забит идеальными мебельными миниатюрами. Слева целая секция отводилась под мебель стиля чиппендейл: чиппендейловские комоды на ножках, чиппендейловские столы и комплект для столовой из двенадцати чиппендейловских стульев, ровно расставленных вокруг чиппендейловского стола. Стол был прямо как когда-то в их городском доме на Восемьдесят шестой улице. Естественно, каждый день они за ним не ели. Его накрывали только по особым случаям: на дни рождения и те праздники, когда на стол ставился лучший фарфор и зажигались свечи в канделябре. Во всяком случае, так было, пока отец Вулли не умер, а мать не вышла замуж повторно, не переехала в Палм-Бич и не пожертвовала стол местному женскому обществу по обмену вещами.

Ох, как разозлилась на нее Кейтлин!

«Как ты могла, — сказала (можно сказать, прокричала) она маме, когда грузчики пришли забрать стол со стульями. — Он же прабабушкин!»

«Кейтлин, и что же мне делать с таким столом? — ответила мама. — Старомодная громадина на двенадцать персон. Никто даже обедов больше не дает. Правда ведь, Вулли?»

В то время Вулли не знал, дают люди обеды или нет. Он и теперь не знает. Поэтому ничего не сказал. А вот сестра сказала. Сказала, пока грузчики выносили чиппендейл за дверь.

«Приглядись хорошенько, Вулли, — сказала она. — Потому что такого стола ты больше нигде не увидишь».

И он пригляделся.

Но, как выяснилось, Кейтлин была не права. Потому что Вулли увидел такой стол снова. Увидел его прямо здесь, на витрине «ФАО Шварц».

Мебель на витрине расставили в хронологическом порядке. Двигаясь слева направо, путешествуешь от Версальского дворца до гостиной в современной квартире — с проигрывателем, журнальным столиком и парочкой стульев от Миса ван дер Роэ.

Вулли понимал, что мистер Чиппендейл и мистер ван дер Роэ заслужили величайшую оценку, придумав такие замечательные стулья. Но ему казалось, что люди, создавшие эти идеальные копии, заслуживают столь же высокой оценки — если не выше. Потому что, чтобы сделать стул Чиппендейла или ван дер Роэ настолько крошечных размеров, постараться нужно гораздо больше, чем чтобы сделать те, на которых можно сидеть.

Но больше всего Вулли любил самую правую часть шкафа — там рядами стояли кухни. На самом верху стояла кухня «Прерия»: простой деревянный стол, маслобойка и чугунная сковорода на чугунной плите. Дальше была кухня «Викторианская». Это была кухня, на которой только готовят, — там не было ни стола, ни стульев, за которыми можно было бы поужинать. Вместо них — длинная столешница, над которой висело шесть медных кастрюль, от самой большой до самой маленькой. А внизу стояла кухня «Современная» со всеми новомодными чудесами. Кроме белоснежно-белой плиты и белого-пребелого холодильника там был стол на четверых с покрытием из красного жаростойкого пластика и четыре хромированных стула с сиденьями из красной искусственной кожи. Был там и миксер от «Китчен эйд», и тостер с черным рычажком и торчащими из него двумя маленькими тостами. А в шкафчике над столешницей стояли коробки с хлопьями и крошечные банки с консервированным супом.

— Так и знала, что ты будешь тут.

Вулли повернулся к сестре.

— Как ты догадалась? — удивился он.

— Как я догадалась? — повторила Сара и рассмеялась.

И Вулли тоже рассмеялся. Потому что, ну конечно же, он знал, как она догадалась.

Когда они были младше, бабушка Уолкотт каждый год приводила их в «ФАО Шварц», чтобы они сами выбрали себе подарки на Рождество. Однажды, когда семейство уже собиралось уезжать — пальто застегнуты на все пуговицы, в руках набитые под завязку большие красные пакеты, — вдруг обнаружилось, что в праздничной суете куда-то пропал малыш Вулли. Членов семьи разослали по этажам, и они кричали и звали его, пока Сара наконец не нашла его здесь.

— Сколько нам тогда было?

Она покачала головой.

— Не знаю. Это случилось за год до смерти бабушки, так что мне, видимо, было четырнадцать, а тебе семь.

Вулли покачал головой.

— Тяжело это было, правда?

— Что было тяжело?

— Выбрать подарок — здесь ведь столько всего!

Вулли развел руками, чтобы охватить всех жирафов, «феррари» и наборов для фокусов, что были в здании.

— Да, — сказала она. — Выбирать было сложно. Особенно тебе.

Вулли кивнул.

— А потом, — сказал он, — когда подарки были выбраны, бабушка отправляла их домой с водителем и вела нас в «Плазу» пить чай. Помнишь?

— Помню.

— Сидели в той большой зале с пальмами. И нам приносили такие высокие многоярусные тарелки: на нижнем ярусе маленькие сэндвичи с кресс-салатом, огурцом и семгой, а на верхнем — маленькие лимонные тарты и шоколадные эклеры. Бабушка всегда заставляла нас сначала съесть все сэндвичи и только потом разрешала пирожные.

— Чтобы подняться на небо, надо потрудиться.

Вулли рассмеялся.

— Да, точно. Именно так бабушка и говорила.

В пятницу, в половине второго, я стоял перед сервантом в столовой сестры Вулли и любовался тем, как аккуратно расставлен фарфор. Как и у Уотсонов, у нее был сервиз, который стоило передавать по наследству — возможно, уже передавали. Но здесь не было ни шатких башенок из кофейных чашек, ни тонкого слоя пыли. У сестры Сары все горки фарфора стояли строго вертикально, а все блюдца были переложены защитными кусочками фетра. На полке под фарфором лежал длинный черный футляр с настолько же аккуратно разложенным фамильным серебром.

Заперев нижний ящик серванта, я положил ключ туда же, где нашел, — в соусницу, стоявшую посередине средней полки. У хозяйки дома безусловно было чувство симметрии — похвальное, пусть и слишком предсказуемое.

Довольный тем, что осмотрел все комнаты на первом этаже, я вернулся по черной лестнице на второй.

За завтраком Сара сказала, что эти выходные они с Деннисом проведут в городской квартире, потому что приглашены на два ужина. Услышав, что Сара планирует выехать до обеда, чтобы успеть сделать еще какие-то свои дела, Вулли предложил составить ей компанию. Сара вопросительно посмотрела на меня.

— Вы не возражаете, — спросила она, — что Вулли побудет со мной в городе несколько часов?

— Вовсе нет.

Так и решили. Вулли поедет с сестрой, а я подъеду позже на «кадиллаке», и мы с ним поедем в цирк. Когда я спросил Вулли, где мы встретимся, он, естественно, предложил забрать его у статуи Авраама Линкольна на Юнион-сквер. В начале двенадцатого они отъехали от дома и направились в город, оставив дом в моем распоряжении.

Для начала я пошел в гостиную. Плеснул себе виски, включил Синатру на проигрывателе и закинул ноги на столик. Эту пластинку я еще не слышал, но голубоглазый Фрэнк все еще был в отличной форме и пел под аккомпанемент оркестра славные любовные песни — «Ты мне так нравишься» и «Этого у меня не отнять».

На обложке альбома красовались две сладкие парочки, а Синатра одиноко стоял, прислонившись к фонарному столбу. В сером костюме и фетровой шляпе, с сигаретой в руках — того и гляди ее выронит. От одного только взгляда на картинку хотелось закурить, надеть шляпу и в гордом одиночестве прислониться к фонарному столбу.

На мгновение я задумался, не муж ли Сары купил эту пластинку. Но только на мгновение. Конечно же, это была Сара.

Поставив пластинку во второй раз, я налил себе еще виски и неторопливо побрел по коридору. По словам Вулли, муж его сестры был чем-то вроде вундеркинда с Уолл-стрит, но по кабинету так не подумаешь. Там не было телеграфных лент с биржевыми котировками (или что там сейчас используют, когда решают, что покупать и продавать). Не было ни бухгалтерских книг, ни калькуляторов, ни счетных линеек. Вместо них — изобилие свидетельств активной спортивной деятельности.

На полке напротив стола — прямо у Денниса перед глазами — на подставке стояло чучело рыбы, навечно повернувшей голову к крючку. На полке над рыбой — свежая фотография: четверо мужчин только что закончили раунд в гольф. К счастью, фотография была цветной — на ее примере можно было раз и навсегда запомнить, как одеваться не стоит. Я пригляделся к лицам гольфистов, выбрал наиболее самодовольного и решил, что это Деннис. Слева от полок, над двумя незанятыми большими крючками висела еще одна фотография — из колледжа. На ней — бейсбольная команда, а рядом на траве — огромный призовой кубок.

Чего в кабинете у вундеркинда не было, так это фотографий сестры Вулли. Ни на стене, ни на полке, ни на столе.

На кухне я сполоснул стакан из-под виски и нашел что-то вроде кладовой. Но она была не как наша в монастыре, уставленная от пола до потолка мешками с мукой и банками с консервированными помидорами. В этой обнаружилась маленькая медная раковина с медной столешницей и вазы всевозможных цветов и размеров — они отлично демонстрировали, как много букетов Деннис Саре никогда не подарит. Из хорошего: Деннис позаботился оборудовать специальный шкаф для хранения нескольких сотен бутылок вина.

Из кухни я прошел в столовую, где обследовал фарфор и серебро, о чем уже рассказывал раньше; задержался в гостиной, чтобы закупорить виски и выключить проигрыватель, а затем направился наверх.

Пройдя мимо комнаты, где мы ночевали, я мимоходом заглянул в другую гостевую, потом — в нечто вроде комнаты для рукоделия, и наконец дошел до спальни, в которой перекрашивали стены.

Посреди комнаты стояла кровать, на кровати — коробки. Кто-то стянул с них холщовую ткань, и больше ничто не защищало вещи от брызг светло-голубой краски. Сестра Вулли вряд ли бы так поступила, так что я взял на себя смелость вернуть ткань на место. И кто бы мог подумать: прямо у кровати обнаружилась бита «Луисвилл слаггер».

«Вот, наверное, что лежало на тех больших крючках в кабинете Денниса», — подумал я. Наверняка выиграл матч лет пятнадцать назад и тогда же повесил ее на стену, чтобы вспоминать о заветном дне всякий раз, когда не смотрит на рыбу. Но по необъяснимой причине кто-то принес ее сюда.

Я поднял биту, взвесил в руках и в изумлении покачал головой. И как я раньше об этом не подумал?

По форме и принципу действия «Луисвилл слаггер» вряд ли сильно отличается от тех дубин, какими наши предки вразумляли диких кошек и волков. И тем не менее бита кажется такой же изящной и современной, как «мазератти». Плавное сужение в диаметре обеспечивает идеальное распределение веса… Выступ рукоятки фиксирует ладонь и не дает ей соскользнуть, за счет чего растет сила удара… Созданная с той же любовью, с какой мастера вырезают, шлифуют и полируют дерево для скрипок и кораблей, «Луисвилл слаггер» являла собой симбиоз пользы и красоты.

Вспомните Ди Маджо: только что он стоял, закинув биту на плечо, но вот одно резкое движение, и он со смачным щелчком отбивает снаряд, несущийся на него со скоростью девяносто миль в час. Давайте, попробуйте найти лучший пример соответствия формы предназначению?

Да-да, подумал я. Доски два дюйма на четыре, сковородки, бутылки виски — это все не то. Когда дело доходит до отправления правосудия, нет ничего лучше старой доброй бейсбольной биты.

Насвистывая, я двинулся дальше по коридору и концом биты толкнул дверь в хозяйскую спальню.

Это была милая светлая комната, в которой стояла не только кровать, но и кушетка, кресло с высокой спинкой и скамеечкой для ног и парные комоды для нее и для него. А еще — два парных шкафа. В том, что слева, висел длинный ряд платьев. Большинство — яркие и изящные, как сама владелица, но было там в самом уголочке и несколько коротеньких. Мне едва хватало смелости на них смотреть, ей же наверняка не хватало смелости их носить.

Во втором шкафу были полки с аккуратно сложенными рубашками из ткани оксфорд и перекладина, на которой висела коллекция костюмов-троек, развешанных по цвету — от бежевого и серого до синего и черного. На полке над костюмами располагались в ряд фетровые шляпы, разложенные по тому же принципу.

«Встречают по одежке» — так, кажется, говорят. Но стоит только посмотреть на ряд фетровых шляп, чтобы понять, какая это чепуха. Соберите вместе мужчин в градации от лидера до болвана и попросите бросить свои шляпы в одну кучу — жизни не хватит, чтобы понять, где чья. Потому что это по мужчине встречают шляпу, а не наоборот. Ведь наверняка из двух шляп вы выберете шляпу Фрэнка Синатры, а не сержанта Джо Фрайди? Надеюсь, что так.

В общей сложности у Денниса было штук десять шляп, двадцать пять костюмов и сорок рубашек, которые можно было по-всякому сочетать. Я не стал заморачиваться подсчетом всех возможных комбинаций. Было и так совершенно ясно, что, пропади кое-что из них, никто даже не заметит.

В пятницу, в половине второго, Эммет подошел к дому из коричневого песчаника на Сто двадцать шестой улице.

— Опять начинается, — сказал пацан, довольно светлый для негра, стоявший на верху крыльца, облокотившись на перила.

Услышав это, крупный парень, сидевший на нижней ступеньке, взглянул на Эммета с добродушным удивлением.

— И тебя тоже побить надо? — спросил он.

Он затрясся в беззвучном хохоте. Входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Таунхаус.

— Ну и ну, неужели это сам мистер Эммет Уотсон? — сказал он с улыбкой.

— Привет, Таунхаус.

Спустился он не сразу — светлый загораживал путь, и Таунхаус пристально на него посмотрел. Светлый с неохотой отступил; Таунхаус сошел с крыльца и пожал Эммету руку.

— Рад встрече.

— Взаимно.

— Я так понимаю, выпустили на пару месяцев раньше?

— Это из-за отца.

Таунхаус сочувственно кивнул.

Светлый наблюдал за разговором с кислым лицом.

— А это кто? — спросил он.

— Друг, — ответил Таунхаус, не оборачиваясь.

— Ну и дружелюбное же место эта Салина.

На этот раз Таунхаус обернулся.

— Помолчи, Морис.

Не сразу, но Морис всё же отвел взгляд и по обыкновению кисло уставился вдаль. Веселый же покачал головой.

— Пойдем прогуляемся, — сказал Таунхаус Эммету.

Поначалу шли молча: Эммет чувствовал, что Таунхаусу не хочется начинать разговор рядом с мальчишками, так что и сам не говорил ничего, пока они не свернули за угол.

— Ты как будто и не удивился, — сказал Эммет.

— Не удивился. Дачес был здесь вчера.

Эммет кивнул.

— Когда я услышал, что он поехал в Гарлем, то понял, что к тебе. Чего он хотел?

— Чтобы я его ударил.

Эммет остановился и повернулся к Таунхаусу — Таунхаус остановился и повернулся к нему. Они стояли лицом к лицу и не произносили ни слова. Воспитание и цвет кожи у них были разные, а склад ума один.

— Он хотел, чтобы ты его ударил?

Ответил Таунхаус тихо, словно хотел сохранить это между ними, хотя рядом не было никого, кто мог бы его услышать.

— Да, этого он и хотел, Эммет. Взял себе в голову, что должен мне что-то — из-за того случая с Акерли, и что, если я ему врежу пару раз, мы будем квиты.

— И что ты сделал?

— Ударил его.

Эммет посмотрел на него с удивлением.

— Он не оставил мне выбора. Сказал, что приехал сюда, только чтобы сравнять счет — ясно было, что не уедет, пока своего не добьется. Я ударил его, но он потребовал ударить снова. Так два раза. Все три в лицо — прямо там, у крыльца, перед мальчишками, — а он даже кулаков не сжал.

Эммет отвел взгляд от Таунхауса и задумался. Пять дней назад он так же сравнял собственный счет, так же дал избить себя и не защищался. Эммет не верил в приметы. Не боялся черных кошек, не отыскивал четырехлистный клевер. Но эти три удара на глазах у свидетелей показались ему дурным предзнаменованием. Впрочем, это ничего не меняло.

Эммет снова посмотрел на Таунхауса.

— Он не сказал, где остановился?

— Нет.

— Не сказал, куда едет?

Таунхаус ответил не сразу.

— Нет, — он покачал головой. — Но слушай, Эммет, если ты думаешь найти Дачеса, знай: не один ты его ищешь.

— В смысле?

— Вчера вечером приезжали двое полицейских.

— Из-за того, что они с Вулли сбежали?

— Возможно. Они не сказали. Но Дачес им точно больше интересен, чем Вулли. И сдается мне, тут нечто посерьезнее, чем охота на детишек, удравших через забор.

— Спасибо, что сказал.

— Ага. Но, прежде чем ты уйдешь, хочу тебе кое-что показать — тебе понравится.

Если нужна помощь, мужчины почти никогда нет рядом. Он где-то там разбирается с чем-то, с чем можно было бы запросто разобраться завтра, и так уж случилось, что он отошел слишком далеко (роковые пять шагов!) и ничего не слышит. Но если нужно, чтобы он куда-нибудь ушел, так его за дверь не вытолкаешь.

Прямо как отца сейчас.

Пятница, половина первого, а он режет свой куриный стейк так, словно проводит операцию и от неверного движения зависит жизнь пациента. А когда он наконец подчистил тарелку и выпил две чашки кофе, то попросил третью, чего не делал почти никогда.

— Придется снова варить, — предупреждаю я его.

— Время терпит, — отвечает он.

Выбрасываю гущу в ведро, ополаскиваю ситечко, снова наполняю его, ставлю кофейник на плиту, жду, пока сварится, и думаю, как, наверное, хорошо, когда у тебя столько времени в этом беспокойном мире.

Сколько себя помню, после обеда в пятницу отец всегда уезжал в город по делам. И как только с едой было покончено, он с решительным видом залезал в пикап и отправлялся в хозяйственный, на склад фуража и в аптеку. Потом, около семи, как раз к ужину, подъезжал к дому с тюбиком зубной пасты, десятью бушелями овса и новехонькими плоскогубцами.

Как, спросите вы, кто-то вообще может превратить двадцатиминутное дело в пятичасовую прогулку? Ну, это несложно: просто надо трепаться. Трепаться с мистером Вуртелем в хозяйственном, мистером Хорчоу на складе и мистером Данцигером в аптеке. Но трепаться можно не только с хозяевами. Полдень пятницы — время, когда в этих заведениях ассамблея умудренных опытом рассыльных обсуждает будущую погоду, урожай и результаты предстоящих выборов.

По моим подсчетам, в каждом из этих мест на подобные предсказания тратится час, но трех, очевидно, недостаточно. Поэтому, спрогнозировав исход всего непредсказуемого, собрание старейшин удаляется обыкновенно в таверну Маккафферти, где они еще два часа высказывают свои предположения в компании бутылок с пивом.

Отец всегда был рабом своих привычек, так что, как я и говорю, продолжалось это столько, сколько я себя помню. Но полгода назад, вместо того чтобы, закончив обед и отодвинув стул, сразу выйти на улицу к своему пикапу, отец вдруг поднялся наверх и переоделся в чистую белую рубашку.

Я скоро поняла, что в привычный распорядок отцовской пятницы каким-то образом пробралась женщина. Догадаться было тем проще, что она очень любила духи, а всю его одежду стираю я. Но вопрос оставался без ответа: кто эта женщина? И где вообще он мог с ней познакомиться?

Прихожанкой нашей церкви она не была — в этом сомнений не оставалось. Потому что, когда воскресным утром мы выходили со службы на крошечную лужайку перед церковью, ни одна женщина — замужняя или незамужняя — не останавливалась поздороваться и не бросала на него взгляды украдкой. И это не Эстер, бухгалтер со склада, потому что, упади на нее с неба флакон духов — она и тогда не поняла бы, что это. И я бы подумала, что это одна из дамочек, которые время от времени заглядывают к Маккафферти, но, с тех пор как отец начал менять рубашку перед выходом, пивом по возвращении от него пахнуть перестало.

Если это не церковь, не склад и не бар, то я уже просто не знала, что это может быть. Оставалось только проследить за отцом.

В первую пятницу марта я сварила кастрюлю чили, чтобы не пришлось после думать об ужине. Накормив отца обедом, краем глаза пронаблюдала за тем, как он выходит за дверь в своей чистой белой рубашке, залезает в пикап и отъезжает от дома. Как только он отъехал достаточно далеко, я схватила из шкафа широкополую шляпу, запрыгнула в Бетти и отправилась за ним.

Сначала он, как всегда, остановился у хозяйственного, купил что нужно и скоротал час за беседой с единомышленниками. Затем беседа перенеслась на склад и, наконец, в аптеку, где было немногим больше дел и многим больше разговоров. Женщины появлялись на каждой из этих остановок — заходили по своим делам, но он и двух слов ни одной из них не сказал — я с него глаз не спускала.

Но затем, в пять часов вечера, он вышел из аптеки, залез в пикап и не поехал к бару по Джефферсон-стрит. Вместо этого, проехав библиотеку, он свернул направо, на Сайпресс-стрит, налево — на Адамс и остановился напротив белого домика с голубыми ставнями. Посидев немного, он вышел из машины, перешел улицу и постучал в дверь.

Ему и минуты ждать не пришлось, как дверь открылась. В проеме стояла Алиса Томпсон.

Если я правильно помню, Алисе должно быть не больше двадцати восьми. Она на три курса старше моей сестры и к тому же из методистской церкви, так что у меня не было случая узнать ее ближе. Но я знала то же, что и все: она окончила Канзасский государственный университет, вышла замуж за парня из Топики, а потом он погиб в Корее. Осенью пятьдесят третьего Алиса вернулась в Морген бездетной вдовой и устроилась кассиром в ссудо-сберегательную ассоциацию.

Там это наверняка и случилось. По пятницам отец в банк не заходил, но каждый второй четверг приезжал за зарплатой мальчишкам. И вот однажды он, видимо, оказался у окошка Алисы и был очарован ее скорбным видом. Так и вижу, как на следующей неделе он аккуратно выбирает место в очереди, чтобы попасть именно к ней, а не к Эду Фаулеру, и просто из кожи вон лезет, чтобы завязать разговор, пока она пытается считать купюры.

Я сидела в кабине Бетти и смотрела на дом — вы, может, думаете, что мне было не по себе, или я злилась или возмущалась из-за того, что отец отбросил воспоминания о маме и завел роман с женщиной вдвое младше. Думайте что хотите. Вам это не будет стоить ничего, а мне и того меньше. Но ближе к ночи, когда чили был уже съеден, кухня вымыта, а свет погашен, я встала на колени у кровати, сжала руки и стала молиться. Господи, — шептала я, — пожалуйста, дай отцу моему мудрость быть любезным, сердце быть щедрым и храбрость просить руки этой женщины — чтобы кто-то другой наконец готовил ему еду и стирал его белье.

Так я молилась каждую ночь четыре недели.

Но в первую пятницу апреля отец не пришел на ужин к семи. Не пришел, пока я убирала кухню и готовилась ко сну. Была почти полночь, когда я услышала у дома звук мотора. Раздвинув занавески, обнаружила криво припаркованный пикап с горящими фарами и увидела, как отец плетется к двери. Он прошел мимо оставленного на столе ужина и, спотыкаясь, побрел вверх по лестнице.

Говорят, Бог отвечает на все молитвы, просто иногда отвечает отказом. И, судя по всему, мне он отказал. Потому что, когда на следующее утро я достала из корзины отцовскую рубашку, она пахла не духами, а виски.

Без четверти два отец наконец допил свой кофе и встал.

— Ну, думаю, мне пора, — сказал он.

Я не возражала.

Как только он залез в пикап и отъехал от дома, я взглянула на часы: в запасе оставалось больше сорока пяти минут. Помыла посуду, привела в порядок кухню и убрала стол. На часах двадцать минут третьего. Сняв фартук, промокнула лоб и села на нижней ступеньке лестницы — там после полудня всегда дует приятный ветерок и легко услышать телефон, звонящий в кабинете отца.

Там я просидела полчаса.

Затем встала, поправила юбку и вернулась на кухню. Внимательно ее оглядела. Комар носа не подточит: стулья задвинуты, столешница протерта, посуда аккуратно расставлена по шкафчикам. Взялась за мясной пирог. Испекла его и снова убралась на кухне. Потом, пусть была еще не суббота, достала из кладовки пылесос и пропылесосила ковры в гостиной и кабинете. Уже было понесла пылесос наверх к спальням, но вдруг подумала, что со второго этажа из-за шума могу не услышать телефон. Унесла пылесос обратно в кладовку.

Посмотрев на него, свернувшегося на полу, на секунду задумалась, кто из нас кому призван служить. Затем захлопнула дверь, вошла в кабинет отца, села в кресло, достала телефонный справочник и нашла номер отца Колмора.

Выйдя со станции метро на Кэрролл-стрит, Эммет понял, что допустил ошибку, взяв с собой брата.

Он нутром чувствовал, что не нужно этого делать. Таунхаус не смог вспомнить точный адрес цирка, так что, скорее всего, придется немало пройти, пока они его найдут. Попав внутрь, Эммету придется искать Дачеса в толпе. И потом еще остается вероятность — какой бы ничтожной она ни была, — что Дачес не вернет ему конверт, а начнет снова мутить воду. В общем, правильнее было бы оставить Билли на попечении Улисса — в безопасности. Но как сказать восьмилетнему мальчику, всю жизнь мечтавшему сходить в цирк, что пойдешь туда без него? Итак, в пять часов вечера они спустились с путей по железной лестнице и вместе направились к метро.

Поначалу Эммету было немного спокойнее оттого, что он знал нужную станцию, нужную платформу и нужный поезд — он уже съездил однажды в Бруклин, пусть и по ошибке. Но вчера он только пересел с поезда до Бруклина на поезд до Манхэттена и из метро не выходил. Только когда они поднялись из подземки на Кэрролл-стрит, Эммет понял, насколько это недружелюбная часть Бруклина. Из Говануса они шли в Ред-Хук, и становилось только хуже. Вскоре их окружали в основном длинные здания складов без окон, к которым кое-где примыкали дешевые отели и бары. Для цирка район подходил плохо, если только они не разбили шатер на пристани. Но вот показалась река, и не было ни шатра, ни флагов, ни палаток.

Эммет хотел уже было повернуть обратно, но Билли показал на стоящую через дорогу безликую постройку с маленьким, ярко светящимся окном.

Постройка оказалась билетной кассой, внутри сидел старик лет семидесяти.

— Это цирк? — спросил Эммет.

— Представление уже идет, — сказал старик. — Но все равно два бакса с человека.

Когда Эммет заплатил, старик рукой подвинул к ним два билета с равнодушием человека, всю жизнь двигавшего билеты к окошку.

К облегчению Эммета, внутри цирк больше соответствовал его ожиданиям. Пол застелен темно-красным ковром, на стенах — изображения акробатов, слонов и львов с распахнутой пастью. Был там и киоск с попкорном и пивом, и большой стенд с рекламой главных звезд программы: «Невероятные сестры Саттер из Техххаса!»

Эммет отдал билеты женщине в синей форме и спросил, где им сесть.

— Где хотите.

Затем, подмигнув Билли, она открыла дверь и пожелала им хорошего вечера.

Цирк изнутри походил на небольшое родео: земляной пол, овальное заграждение и амфитеатр на двадцать рядов. На взгляд Эммета, занято было меньше половины мест, но, поскольку освещалась только арена, лица зрителей разглядеть было непросто.

Братья сели на скамью, свет приглушили, и прожектор осветил ведущего. Он был по традиции одет в костюм ловчего — кожаные сапоги, ярко-красный камзол и высокую шляпу. И только когда он заговорил, Эммет понял, что на самом деле это была женщина с фальшивыми усами.

— А сейчас мы с гордостью представляем ту, что танцевала для сиамского короля и вернулась с Востока, покорив сердце индийского раджи, — единственную и неповторимую Делайлу! — объявила она в красный рупор.

Ведущая вытянула руку, и луч прожектора метнулся через арену к воротам в заграждении, сквозь которые на детском трехколесном велосипеде въехала огромная женщина в розовой пачке.

Зрители хохотали и улюлюкали, а тем временем на сцене появились два повизгивающих морских котика в полицейских касках старого образца. Делайла, лихорадочно крутя педали, припустила по арене — котики, подстрекаемые толпой, не отставали. Загнав Делайлу обратно в ворота, они повернулись и поблагодарили зрителей за внимание: кивнули и похлопали ластами.

Следующими на арену выехали две наездницы: одна в белой кожаной одежде, белой шляпе и на белой лошади, другая — вся в черном на черной.

— Невероятные сестры Саттер, — крикнула в свой мегафон ведущая, пока они шагом объезжали арену и махали шляпами аплодирующим зрителям.

Сделав круг, сестры приступили к трюкам. На умеренной скорости они синхронно повисали то на одной стороне лошади, то на другой. Затем, ускорившись, Саттер в черном перепрыгнула со своей лошади на лошадь сестры и назад.

Указав на арену, Билли ошеломленно взглянул на брата.

— Ты видел это?

— Видел, — улыбнулся Эммет.

Но стоило Билли сосредоточиться на шоу, как Эммет сосредоточился на зрительном зале. Для выступления сестер арену осветили ярче, и различать лица стало проще. Первый беглый осмотр амфитеатра ни к чему не привел, и Эммет начал заново — с соседей слева и дальше, ряд за рядом, проход за проходом. Дачеса Эммет найти так и не смог, но с удивлением обнаружил, что публика по большей части состояла из мужчин.

— Смотри! — воскликнул Билли, показывая на сестер, которые теперь ехали бок о бок, стоя на седлах.

— Да, очень здорово, — ответил Эммет.

— Нет, — сказал Билли. — Я не про них. Там в зале. Это Вулли.

Взглядом проследив, куда указывает Билли, Эммет увидел, что напротив них в восьмом ряду сидит Вулли — один. Эммет настолько сосредоточился на том, чтобы найти Дачеса, что даже не подумал поискать Вулли.

— Молодец, Билли. Идем.

По широкому центральному проходу Эммет и Билли обошли зал по кругу и пришли к Вулли, сидящему с пакетом попкорна на коленях и улыбкой на лице.

— Вулли! — крикнул Билли, когда до него оставалась пара шагов.

Услышав свое имя, Вулли поднял взгляд.

— Mirabile dictu![8] Совершенно неожиданно появляются Эммет и Билли Уотсоны. Немыслимо! Какой поворот событий! Садитесь, садитесь.

Хотя места было предостаточно, Вулли чуть подвинулся на скамье.

— Шоу потрясающее, правда? — спросил Билли, снимая мешок.

— Правда, — согласился Вулли. — Совершенная, абсолютная правда.

— Смотри, — сказал Билли, указывая на арену, по центру которой теперь на четырех машинках ездили четыре клоуна.

Обойдя брата со спины, Билли сел справа от Вулли.

— Где Дачес?

— Что-что? — переспросил Вулли, не отрывая взгляда от сестер — те прыгали через машинки, а клоуны бросались от них врассыпную.

Эммет наклонился ближе.

— Где Дачес, Вулли?

Вулли взглянул на него так, будто и понятия не имел. Потом вспомнил.

— Он в гостиной! Он пошел встретиться с друзьями в гостиной.

— Где это?

Вулли указал на верхний ряд.

— Вверх по ступеням и в синюю дверь.

— Пойду схожу за ним. Присмотришь пока за Билли?

— Конечно, — сказал Вулли.

Эммет выразительно посмотрел на Вулли. Вулли повернулся к Билли.

— Билли, Эммет хочет сходить за Дачесом. Так что нам с тобой придется присмотреть друг за другом. Хорошо?

— Хорошо, Вулли.

Вулли повернулся к Эммету.

— Видишь?

— Ну ладно, — сказал Эммет с улыбкой. — Только не уходите никуда.

Вулли показал на арену.

— С чего бы вдруг?

Обогнув Вулли, Эммет дошел до центрального прохода и поднялся по ступеням.

Цирк Эммет не любил. Как и представления иллюзионистов или родео. Ему даже на школьные футбольные матчи ходить не нравилось, хотя на них собирался почти весь город. Он просто никогда не понимал, что хорошего в том, чтобы сидеть в толпе и смотреть, как кто-то делает что-то интересное. Поэтому, когда, поднимаясь по лестнице, он услышал хлопки двух игрушечных пистолетов и аплодисменты, он даже не обернулся. И, когда открыл синюю дверь наверху лестницы и раздалось еще два хлопка и еще более громкие овации, он тоже не стал оборачиваться.

Если бы Эммет все-таки обернулся, то увидел бы, как сестры Саттер скачут в противоположных направлениях с револьверами в руках. Увидел бы, как они целятся и сбивают друг с друга шляпы. Как после второй пары выстрелов с них слетают рубашки, открывая взорам голые животы и кружевные бюстгальтеры — один черный, другой белый. А задержись он перед дверью хотя бы на несколько минут, он увидел бы, как сестры Саттер обмениваются чередой выстрелов и в итоге скачут голыми, подобно леди Годиве.

У меня было слишком хорошее настроение. Это оно всему виной.

Весь день меня сопровождали приятные сюрпризы. Сначала в моем распоряжении оставили дом сестры Вулли, и я обзавелся славным прикидом; потом была чудная встреча с Ма Белль и девочками; вопреки всем ожиданиям к нам заглянул Эммет, и благодаря Миле у меня появился шанс совершить третий хороший поступок за три дня; и вот теперь я еду на Манхэттен за рулем «кадиллака»-кабриолета сорок первого года. Тормозил веселье Билли, в компании которого мы очутились.

Когда Эммет вдруг появился у Ма Белль, мне и в голову прийти не могло, что он привел с собой брата, так что я несколько удивился, увидев его рядом с Вулли. Не поймите меня неправильно. Билли славный мальчик — насколько дети вообще бывают славными. Но еще он всезнайка. Всезнайки вообще частенько действуют на нервы, но маленькие всезнайки — это нечто.

Мы еще и часа вместе не провели, а он уже трижды меня поправил. Сначала объяснил, что сестры Саттер стреляли друг в друга не из настоящих пистолетов — нашел кому преподавать основы сценического искусства! Потом объяснил, что тюлень — это млекопитающее, а не какая-нибудь рыба, потому что они теплокровные, и позвоночные, и бла-бла-бла. Наконец, когда мы ехали по Бруклинскому мосту, и горизонт раскинулся перед нами во всем своем величии, я, будучи в приподнятом расположении духа, спросил, может ли хоть один переход через реку в истории человечества сравниться с этим по своей преобразовательной силе. Вместо того, чтобы молча наслаждаться поэзией момента и прочувствованностью моих слов, пацан — восседающий на заднем сиденье, как маленький миллионер, — почувствовал необходимость вмешаться.

— По-моему, может, — сказал он.

— Это был риторический вопрос, — ответил я.

Но Вулли уже стало любопытно.

— Какой же это, Билли?

— Переход реки Делавэр, совершенный Джорджем Вашингтоном в тысяча семьсот семьдесят шестом году. Генерал Вашингтон пересек реку по льду в Рождество, чтобы неожиданно напасть на гессенцев. Застав их врасплох, Вашингтон разбил войско противника и взял тысячу пленных. Это событие увековечено на знаменитой картине Эмануэля Лойце.

— Я, кажется, видел эту картину! — воскликнул Вулли. — Это та, где Вашингтон стоит на носу лодки?

— Невозможно стоять на носу лодки, — вмешался я.

— На картине Эмануэля Лойце Вашингтон стоит на носу лодки, — сказал Билли. — Я могу показать картинку, если хочешь. Она есть в книге профессора Абернэти.

— Кто бы сомневался.

— О, это хорошая история, — сказал Вулли, всегда охочий до историй.

Как всегда в вечер пятницы, машин было много, и мы встали прямо на середине моста — и получили прекрасную возможность насладиться видом в тишине.

— Я помню еще случай, — сказал Билли.

Улыбнувшись, Вулли обернулся к нему.

— Какой же, Билли?

— Когда Цезарь пересек Рубикон.

— И что случилось тогда?

Я так и видел, как этот пацан выпрямляет спину и вздергивает подбородок.

— В сорок девятом году до нашей эры, когда Цезарь был правителем Галлии, Сенат, встревоженный его честолюбивыми замыслами, отозвал его обратно в столицу, приказав оставить войска на берегу реки Рубикон. Вместо этого Цезарь повел своих солдат через реку в Италию и подошел с ними прямо к Риму, где вскоре захватил власть и положил начало эпохе римских императоров. Отсюда пошло выражение «перейти Рубикон». Это значит, что пути назад больше нет.

— Тоже отличная история.

— Еще был Улисс — он пересек Стикс…

— Мы уже поняли, Билли, — сказал я.

Но Вулли было мало.

— А Моисей? — спросил он. — Разве он не пересек реку?

— Он перешел Красное море, — сказал Билли. — Это случилось, когда он…

У пацана наверняка наготове были глава и стих про Моисея, но в кои-то веки он сам себя перебил.

— Смотрите! — сказал он, указывая вдаль. — Эмпайр-стейт-билдинг!

Мы все втроем уставились на упомянутый небоскреб, и вот тогда меня осенило. Мысль пронзила подобно разряду молнии — ударила в макушку и мурашками пробежала по позвоночнику.

— А разве не там у него офис? — спросил я, взглянув на Билли в зеркало заднего вида.

— У кого? — спросил Вулли.

— У профессора Аберкромби.

— Ты про профессора Абернэти?

— В точку. Как там, Билли? «Я пишу тебе с острова Манхэттен, с пересечения Тридцать четвертой улицы и Пятой авеню…»

— Да, — сказал Билли, широко распахнув глаза. — Все именно так.

— Так давайте зайдем к нему в гости.

Краешком глаза я заметил, что Вулли мое предложение обеспокоило. А вот Билли — ничуть.

— Мы можем зайти к нему в гости? — спросил он.

— Почему бы и нет.

— Дачес… — сказал Вулли.

Я не стал его слушать.

— Как он там тебя называет во введении, Билли? «Дорогой читатель»? Какой писатель не захочет, чтобы к нему в гости зашел его дорогой читатель? В смысле, работа писателя ведь вдвое тяжелее актерской, да? Но никто им не аплодирует стоя, не вызывает на бис, не ждет у черного входа. К тому же, зачем было профессору Абернэти писать свой адрес на первой странице книги, если он не хотел, чтобы читатели его навестили?

— Скорее всего, мы его уже не застанем, — возразил Вулли.

— Может, он работает допоздна, — возразил я в ответ.

Автомобили снова пришли в движение, и я перестроился в правый ряд — ближе к нужному съезду — и подумал, что, если двери будут закрыты, мы полезем на здание, как Кинг-Конг.

Первое понятие о Списке — перечне мест, которые считается необходимым посетить, — Вулли получил у подножия Парфенона во время поездки в Грецию в сорок шестом году. «Вот он, — сказала мать, обмахиваясь картой, когда они взобрались на пыльный холм с видом на Афины. — Парфенон во всем своем великолепии». Как вскоре выяснил Вулли, кроме Парфенона, в Список также входили площадь Святого Марка в Венеции, Лувр в Париже и галерея Уффици во Флоренции. А еще Сикстинская капелла, и Нотр-Дам, и Вестминстерское аббатство.

Происхождение Списка оставалось для Вулли загадкой. Говорят, что его давным-давно, задолго до рождения Вулли, составили какие-то большие ученые и историки. Почему необходимо посетить все места из Списка, никто Вулли особенно не объяснял, но в том, что это было важно, сомневаться не приходилось. Взрослые обязательно хвалили Вулли, когда он посещал что-то из Списка, хмурились, если к чему-то он вдруг оставался равнодушен, и без обиняков выговаривали ему, если узнавали, что он случайно оказался неподалеку, но поленился сделать крюк.

В общем, когда дело доходило Списка, Вулли Уолкотт Мартин был всегда наготове! Куда бы он ни ехал, он никогда не забывал приобрести подобающие путеводители и заручиться помощью подобающих водителей, которые в подобающее время везли его в подобающее место. «Синьор, в Колизей! Гони!» — говорил он, и они проносились по кривым улочкам Рима на полном газу, словно полицейские, преследующие банду грабителей.

Прибыв на место из Списка, Вулли всегда испытывал одни и те же чувства. Сначала — благоговение. Потому что это тебе не какое-нибудь заурядное здание. Места из Списка всегда большие, искусно построены и украшены чем-нибудь таким впечатляющим: мрамором, красным деревом, ляпис-лазурью. Затем его охватывала благодарность предкам — за то, что они все это хранили на протяжении стольких лет. И, наконец, самое главное — чувство облегчения от того, что, бросив сумки в отеле, он примчался на такси через весь город и теперь может вычеркнуть из Списка еще один пункт.

Вулли считал, что со своих двенадцати ответственно подходит к вычеркиванию пунктов из Списка, но нынешним вечером по пути в цирк на него снизошло что-то вроде озарения. Пять поколений семьи Уолкотт — манхэттенцев — бережно передавали Список потомкам, однако почему-то ни одна из достопримечательностей Нью-Йорка в него не попала. И хотя Вулли послушно посетил Букингемский дворец, «Ла Скала» и Эйфелеву башню, он ни разу — никогда в жизни — не проезжал по Бруклинскому мосту.

Вулли вырос в Верхнем Вест-Сайде, и в поездках по этому мосту не было необходимости. До Адирондакских гор, до Лонг-Айленда и до старых добрых школ-пансионов на севере Новой Англии добирались по мостам Куинсборо или Трайборо. Поэтому, когда Дачес провез их по Бродвею и обогнул Ратушу, Вулли, поняв, что они приближаются к Бруклинскому мосту и очевидно собираются по нему проехать, ощутил ликование.

«До чего же грандиозное строение, — думал он. — Эти одухотворенные опоры, так похожие на опоры собора, эти тросы, взмывающие в небо. Что за шедевр инженерного искусства — тем более что построили его в тысяча восемьсот каком-то году, и с тех пор по нему с одного берега на другой каждый день проезжают тысячи людей. Бруклинский мост, без всяких сомнений, заслуживал места в Списке. Уж точно не меньше, чем Эйфелева башня — сделали ее в то же время из того же материала, но она еще никуда не перевезла ни единого человека».

«Прогляд», — решил Вулли.

Прямо как у Кейтлин с картинами.

Когда они с семьей были в Лувре и Уффици, Кейтлин с подобострастием вглядывалась в каждую из вывешенных на стенах картин в позолоченных рамах. Они переходили от галереи к галерее, и она все время шикала на Вулли и настойчиво указывала на какой-нибудь портрет или пейзаж, которым ему полагалось молча любоваться. Но самое смешное в том, что их дом на Восемьдесят шестой улице тоже был под завязку забит портретами и пейзажами в позолоченных рамах. Как и бабушкин дом. И тем не менее за все детство Вулли ни разу не видел, чтобы сестра остановилась полюбоваться хотя бы одной из них. Поэтому Вулли называл это проглядом. Она проглядела все картины, несмотря на то что они находились прямо у нее перед глазами. Поэтому, наверное, манхэттенцы, передавшие ему Список, забыли включить в него хотя бы одну нью-йоркскую достопримечательность. Тут Вулли задумался о том, что еще они проглядели.

А потом.

А потом!

Два часа спустя они во второй раз за вечер ехали по Бруклинскому мосту, и Билли вдруг замолчал на полуслове и указал вдаль.

— Смотрите! — воскликнул он. — Эмпайр-стейт-билдинг!

«Вот чему точно самое место в Списке», — подумал Вулли. Самое высокое здание в мире. Настолько высокое, что в его макушку однажды даже врезался самолет. И тем не менее, хотя оно и стоит в самом центре Манхэттена, Вулли ни разу — никогда в жизни — не бывал внутри.

Можно было подумать, что предложение Дачеса заехать туда с визитом к профессору Абернэти Вулли воспримет с восторгом — как с восторгом думал о поездке по Бруклинскому мосту. Но ему вдруг стало тревожно. И тревогу эту рождали не мысли о подъеме в стратосферу в крошечной лифтовой кабинке, а голос Дачеса. Вулли уже слышал этот тон. От трех директоров, двух священников и мужа сестры по имени «Деннис». Так всегда говорят люди, которым не терпится вывести тебя из заблуждения.

Время от времени — так это представлялось Вулли — в самый обычный будний день, случается, что на тебя нисходит озарение. Скажем, сейчас середина августа, ты покачиваешься в лодке посреди озера, стрекозы легко скользят над водой, и вдруг тебе в голову приходит мысль: «И почему это летние каникулы не продлят до двадцать первого сентября?» В конце концов, как весна продолжается до летнего солнцестояния, так и лето заканчивается только после осеннего равноденствия — это всем известно. И только посмотрите, как беззаботно живут люди во время каникул. И не только дети, но и взрослые: с каким удовольствием они играют по утрам в теннис, купаются в полдень и пьют джин-тоник ровно в шесть вечера. Мир, без всяких сомнений, стал бы гораздо счастливее, если бы летние каникулы повсеместно продлили до осеннего равноденствия.

Так вот, выбирать, с кем делиться подобными озарениями, стоит крайне внимательно. Потому что стоит только некоторым людям — вроде директора школы, или священника, или «Денниса», мужа сестры, — прослышать о них, как они тут же воображают: их моральный долг состоит в том, чтобы усадить тебя перед собой и вывести из заблуждения. Укажут тебе на высокое кресло перед своим столом и объяснят не только, что мысль твоя ошибочна, но и как ты вырастешь над собой, если сам это признаешь. Именно таким тоном Дачес теперь обратился к Билли — тоном, за которым следовало развенчание иллюзии.

Можете представить себе, какое удовлетворение, и даже ликование, ощутил Вулли, когда они, поднявшись на самый пятьдесят пятый этаж, протащившись через все коридоры, приглядевшись к каждой табличке, кроме двух последних, подошли наконец к той, где было написано: «Профессор Абакус Абернэти, мангуст, доктор наук, ну и пр.»

«Бедный Дачес», — подумал Вулли и улыбнулся сочувственно. Может, это он сегодня получит урок.

Стоило им войти в святая святых профессорского кабинета, как Вулли сразу понял, что перед ним человек сердечный и чуткий. И пусть у него перед дубовым столом стояло кресло с высокой спинкой, было видно, что он не из тех, кто любит усадить тебя перед собой и вывести из заблуждения. И не из тех, кто будет все время поторапливать, потому что время деньги, или дороже денег, или делу час, и все такое.

Порой, отвечая на чей-то вопрос, даже такой, который на первый взгляд кажется очень простым и прямолинейным, приходится начинать очень издалека, потому что иначе упустишь детали, совершенно необходимые, чтобы твой ответ поняли. И тем не менее, нередко, стоит только перейти к этим совершенно необходимым деталям, как изыскатели уже кривят лицо. Они ерзают. Изо всех сил подталкивают тебя перескочить с «А» на «Я» и пропустить все остальные буквы. Профессор Абернэти таким не был. Когда Билли вернулся к самому началу, к самой колыбели, чтобы исчерпывающе ответить на его обманчиво простой вопрос, профессор только откинулся на спинку кресла и слушал внимательно, словно Соломон.

Итак, они посетили две мировые достопримечательности за вечер (галочка! галочка!), неопровержимо доказали существование профессора Абернэти — и можно было подумать, что лучше этот вечер стать просто не может.

Но не тут-то было.

— Кориандр, — вполголоса восхитился Вулли.

Пока Дачес показывал Билли, как надлежащим образом помешивать соус, Вулли решил расставить специи в алфавитном порядке. И довольно скоро обнаружил, как много специй начинаются с буквы «К». Во всем ящике нашлась только одна баночка на «А» — «Асафетида» (что бы это ни было). За «Асафетидой» шли две специи на «Б» — «Базилик» и «Бадьян». Потом несколько других, но, стоило Вулли дойти до буквы «К», и стало казаться, что они никогда не кончатся! Пока что он обнаружил «Кардамон», «Кайенский перец», «Корицу», «Кумин», «Куркуму», «Кунжут» — и теперь вот «Кориандр».

Такое не может не вызывать подозрений.

«Возможно, — подумал Вулли, — возможно, тут то же, что со словами-вопросами. Когда-то в древности кому-то, должно быть, показалось, что именно на букву «К» хорошо называть еще и специи.

Или, может, все дело в какой-то древней стране. Стране, где буква «К» имела власть над остальным алфавитом». Вдруг Вулли будто даже вспомнил, как им на уроке истории рассказывали, что давным-давно существовала некая «Дорога специй» — долгий и изнурительный путь, который купцам приходилось проделывать, чтобы доставить пряности Востока на кухни Запада. Вспомнил даже карту со стрелочкой — стрелочка перегибалась через всю пустыню Гоби и все Гималаи и приземлялась в Венеции или в каком-нибудь таком же месте.

Догадка о том, что специи на «К» пришли к ним с другого конца света, показалась Вулли вполне правдоподобной, поскольку он не знал на вкус и половины из них. Он, конечно же, знал корицу. Честно говоря, это был один из его любимых вкусов. Мало того, что ее добавляют в яблочный и тыквенный пироги, но булочки с корицей без нее просто невозможны. Но кардамон, кумин, кориандр? В звучании этих таинственных слов точно было что-то восточное.

— Ага! — сказал Вулли, обнаружив баночку карри, спрятавшуюся в предпоследнем ряду за розмарином.

Потому что карри, без всяких сомнений, был вкусом Востока.

Чуть раздвинув банки, Вулли поставил карри рядом с кардамоном.

Затем перевел взгляд на самый последний ряд, провел пальцами по этикеткам «Фенхель» и «Шалфей», и…

— А ты что здесь делаешь? — спросил он одну из баночек.

Но не успел он ответить на свой же вопрос, как Дачес задал другой:

— Куда он делся?

Оторвав взгляд от специй, Вулли увидел Дачеса — он стоял в дверях, уперев руки в бока, а Билли нигде не было.

— Стоит мне на минуту отвернуться, а он уже дезертировал.

И правда, подумал Вулли. Билли ушел с кухни, хотя Дачес оставил его ответственным за соус.

— Только не говори, что он пошел к этим дурацким часам, — сказал Дачес.

— Давай я схожу посмотрю.

Вулли бесшумно прошел по коридору и заглянул в гостиную — Билли действительно стоял у дедушкиных часов.

Утром, когда Билли спросил, когда придет Эммет, Дачес с полной уверенностью ответил, что тот будет к ужину — который подадут ровно в восемь. Раньше бы Билли стал сверять время по своим армейским часам — но часы в поезде раздавил Эммет. Так что Билли в самом деле не оставалось ничего, кроме как периодически заходить в гостиную, где теперь стрелки дедушкиных часов четко показывали семь сорок два.

Вулли на цыпочках пошел обратно на кухню, чтобы объяснить это Дачесу, как вдруг зазвонил телефон.

— Телефон! — воскликнул Вулли, ни к кому не обращаясь. — Может, это Эммет.

Быстро свернув к кабинету «Денниса», Вулли в момент обогнул стол и снял трубку на третьем звонке.

— Привет-привет! — сказал он с улыбкой.

Сначала на приветствие Вулли ответили молчанием. Потом вопросом — и задал его голос, для описания которого больше всего подходило слово «заостренный».

— Кто это? — хотела знать женщина на другом конце провода. — Это ты, Уоллес?

Вулли повесил трубку.

С секунду он смотрел на телефон. Потом снял трубку с рычага и бросил на стол.

В игре в сломанный телефон Вулли особенно нравилось, что фраза на конце «провода» могла быть совершенно не похожа на ту, что была в начале. В ней появлялась тайна. Что-то неожиданное. Или забавное. Но когда кто-то вроде его сестры Кейтлин говорил в настоящий телефон, никакой тайны, неожиданности или забавы в этом и близко не было. И фраза на конце провода оставалась такой же неприятно острой, как и в начале.

Трубка на столе начала гудеть, как комар ночью в спальне. Вулли смахнул ее в ящик и задвинул его — насколько получилось из-за шнура.

— Кто звонил? — спросил Дачес, когда Вулли вернулся на кухню.

— Ошиблись номером.

Билли, надеявшийся, что звонил Эммет, встревоженно посмотрел на Дачеса.

— Почти восемь, — сказал он.

— Правда? — сказал Дачес так, словно часом больше, часом меньше — разницы никакой.

— Как дела с соусом? — спросил Вулли в надежде сменить тему.

Дачес протянул Билли ложку.

— Не хочешь попробовать?

Помедлив, Билли взял ложку и макнул ее в сковородку.

— Горячий, — предупредил Вулли.

Билли кивнул и осторожно подул на соус. Когда он засунул ложку в рот, Вулли с Дачесом одновременно придвинулись к нему, с нетерпением ожидая вердикта. Но тут в дверь позвонили.

Все переглянулись. Дачес и Билли рванули с места как ужаленные: один — по коридору, второй — через столовую.

Вулли посмотрел на них и улыбнулся. Но затем тревожная мысль посетила его: что, если это как с котом Шредингера? Что, если звонок в дверь породил две возможные реальности, и в той, где дверь открывает Билли, на пороге стоит Эммет, а в той, где дверь открывает Дачес, за ней — торговый представитель? И Вулли поспешил к двери в состоянии повышенной тревожности и неопределенности.

Когда в монастырь святого Ника приезжали новые мальчики, сестра Агнесса всегда назначала им какую-нибудь работу.

«Когда нас просят обратиться к тому, что перед нами, мы меньше беспокоимся о том, чего перед нами нет», — говорила она. Как только они, ошарашенные, появлялись в дверях — смущенные и, как правило, готовые вот-вот разрыдаться, она отправляла их в столовую расставлять посуду перед обедом. Столы накрыты, и она отправляет их в церковь раскладывать псалтыри по скамьям. Псалтыри разложены, и их посылают собирать полотенца, складывать простыни, сгребать листья — и так, пока новенькие не перестают быть новенькими.

Так я и поступил с пацаном.

Почему? Потому что завтрак еще не кончился, а он уже спрашивает, когда приедет его брат.

Я лично Эммета до обеда не ждал. Зная Милу, до двух ночи он был по уши занят. Предположим, он проспит до одиннадцати и потом понежится под одеялом — тогда до Хастингса-на-Гудзоне он доберется примерно к двум часам дня. Это самое раннее. Чтобы не рисковать, я сказал Билли, что Эммет будет к ужину.

— В котором часу ужин?

— В восемь.

— В восемь ровно? — спросил Вулли.

— Ровно, — подтвердил я.

Билли кивнул, сказал, что сейчас вернется, навестил часы в гостиной и сообщил нам, что время — две минуты одиннадцатого.

Подтекст яснее некуда. Между «сейчас» и обещанным возвращением брата было пятьсот девяносто восемь минут, и Билли собирался считать каждую. Так что, когда после завтрака Вулли взялся за посуду, я попросил Билли мне помочь.

Сначала я повел его в кладовую с бельем — там мы нашли отличную скатерть и расстелили ее на обеденном столе, заботливо проследив за тем, чтобы с каждой стороны она свисала одинаково. Выложили салфетки перед четырьмя стульями — на каждой свой вышитый цветок. Затем мы повернулись к серванту, и Билли сказал, что он заперт, а я ответил, что ключи редко кладут далеко от скважин, и запустил руку в супницу.

— Вуаля.

Дверцы серванта отворились, и на стол опустились чудесные фарфоровые блюда для закусок, главного блюда и десерта. А еще хрустальные бокалы для воды и вина. А также два канделябра и плоская черная коробочка с фамильным серебром.

Объяснив Билли, как разложить приборы, я подумал, что потом за ним придется все переделывать. Но оказалось, что столы Билли сервирует как дышит. Каждую вилку, каждый нож и ложку он выкладывал словно по линейке и компасу.

Мы отошли от стола полюбоваться результатом, и Билли спросил: у нас что, сегодня будет особенный ужин?

— Определенно.

— Почему он будет особенным, Дачес?

— В честь воссоединения, Билли. Воссоединения четырех мушкетеров.

На это пацан широко улыбнулся, но тут же наморщил лоб. На лице у Билли Уотсона ни улыбка, ни хмурый вид не задерживались дольше, чем на минуту.

— Если это особенный ужин, то что мы будем есть?

— Отличный вопрос. По просьбе некоего Вулли Мартина у нас на столе будет кое-что, известное под названием феттучини мио аморе. А уж особеннее этого блюда, друг мой, не бывает ничего.

Когда Эммет перешел в последний класс, мистер Никерсон, их новый учитель математики, рассказал им про парадокс Зенона. Он рассказал, что древнегреческий философ по имени Зенон утверждал: чтобы пройти из точки А в точку Б, сначала нужно пройти половину пути. Но чтобы пройти половину пути до точки Б, необходимо сначала преодолеть дистанцию, равную половине этой, — и еще половину этой новой, и так далее. И если сложить все половины половин, которые необходимо пройти, неизбежно последует вывод: преодолеть расстояние от одной точки до другой невозможно.

Мистер Никерсон сказал, что этот пример идеально иллюстрирует понятие парадоксального мышления. Эммет подумал, что этот пример идеально иллюстрирует, почему школа — это пустая трата времени.

Подумать только, сколько мыслительной энергии израсходовали сначала на то, чтобы сформулировать этот парадокс, а потом на то, чтобы передавать его из поколения в поколение, переводить на разные языки и в конце концов нацарапать на школьной доске в Соединенных Штатах Америки в тысяча девятьсот пятьдесят втором году — через пять лет после того, как Чак Йегер преодолел звуковой барьер над пустыней Мохаве.

Эммет сидел на галерке, но мистер Никерсон, видимо, все равно заметил скептическое выражение его лица и после урока попросил задержаться.

— Просто хотел убедиться, что ты понял суть слов Зенона.

— Я понял, — ответил Эммет.

— И что ты думаешь?

Эммет перевел взгляд на окно, не зная, как лучше высказать свои мысли.

— Не стесняйся, — подбадривал его мистер Никерсон. — Мне хочется услышать твое мнение.

«Ну хорошо», — подумал Эммет.

— Мне кажется, это слишком длинное и запутанное доказательство того, что мой шестилетний братишка опровергнет за две секунды и один шаг.

Мистера Никерсона, казалось, нисколько не смутили слова Эммета. Напротив — он энергично закивал, как будто Эммет подошел к открытию, равному по значению открытию Зенона.

— Если я правильно понимаю, Эммет, ты хочешь сказать, что Зенон развивает свою теорию исключительно ради самой теории, не заботясь об ее практической ценности. И ты не единственный, кто это отметил. Вообще, для этой дисциплины существует даже слово, настолько же старое, как Зенон, — софистика. От греческого «софист». Так называли учителей философии и риторики, которые передавали своим ученикам умение выстраивать аргументы — остроумные, убедительные, но не всегда основанные на реальности.

Мистер Никерсон даже написал это слово на доске — прямо под рисунком, изображающим бесконечно делящийся отрезок пути от А до Б.

«Час от часу не легче», — подумал Эммет. Древние пронесли через века не только учение Зенона, но и специальное слово для обозначения дисциплины, которая учит бессмыслице так, будто это нечто осмысленное».

Так, во всяком случае, думал Эммет тогда, в кабинете мистера Никерсона. А сейчас, петляя по улочкам Гастингса-на-Гудзоне, по обеим сторонам обсаженным деревьями, он думал, что, возможно, Зенон не был таким уж сумасшедшим.

Когда Эммет пришел в себя этим утром, ему казалось, что он плывет — словно его в теплый солнечный день уносит течением широкой реки. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит под одеялом в незнакомой кровати. На прикроватном столике стояла лампа с красным абажуром, и свет от нее окрашивал комнату в розовый. Но ни свет, ни кровать не были достаточно мягкими, чтобы приглушить его головную боль.

Эммет со стоном попытался подняться, но услышал торопливые шаги босых ног и почувствовал осторожное, но настойчивое прикосновение ладони к груди.

— Тише. Не вставай пока.

Хотя теперь девушка была в простой белой блузе и с забранными волосами, Эммет узнал в ней ту, что лежала прошлой ночью в пеньюаре на том же месте, где сейчас лежит он.

Повернувшись к коридору, Мила крикнула: «Он проснулся», — и через секунду в дверях появилась Ма Белль в необъятном домашнем платье в цветочек.

— В самом деле.

Эммет снова попытался сесть — на этот раз с бо2льшим успехом. Но стоило ему приподняться, как покрывало сползло с груди, и он понял, что голый.

— Моя одежда, — сказал он.

— Думаешь, я позволила бы положить тебя на одну из моих кроватей в этих грязных шмотках? — сказала Ма Белль.

— Где они?..

— Ждут тебя вон там на комоде. А теперь давай-ка вылезай из постели и приходи есть.

Ма Белль повернулась к Миле.

— Пойдем, дорогая. Твое дежурство кончилось.

Когда дверь за ними закрылась, Эммет откинул покрывало и осторожно поднялся, чувствуя, что на ногах держится нетвердо. Подошел к комоду и удивился тому, что вещи его выстираны и аккуратно сложены в стопку, поверх — свернутый улиткой ремень. Застегивая рубашку, Эммет поближе рассмотрел картину, которую заметил прошлым вечером. Оказалось, мачта накренилась не потому, что корабль идет против сильного ветра, а потому что он натолкнулся на камни: одни матросы висят на такелаже, другие дерутся за место в шлюпке, а на волнах качается человек — его вот-вот разобьет о камни или унесет в море.

Как без конца говорит Дачес — в точку.

Вулли уже знал: когда кто-то говорит, что хочет остаться с другим наедине, бывает непросто найти, чем себя в это время занять. Но, когда Эммет попросил оставить их с Дачесом, у Вулли уже имелась идея. По правде говоря, он думал об этом с семи сорока двух.

— Пойдем со мной, — сказал он Билли. — Я как раз хотел тебе кое-что показать!

Вулли повел Билли наверх — в спальню, которая была его и не его.

— Заходи, заходи, — сказал он.

Когда Билли вошел в комнату, Вулли прикрыл дверь, оставив только маленькую щелочку, чтобы не подслушивать, что Эммет говорит Дачесу, но услышать, когда он позовет их назад.

— Чья это комната?

— Когда-то была моей, — сказал Вулли с улыбкой. — Но теперь я отдал ее, чтобы малыш был рядом с моей сестрой.

— А теперь у тебя комната у черной лестницы.

— И это гораздо более разумно, — сказал Вулли. — Я ведь постоянно то прихожу, то ухожу.

— Мне нравится этот цвет. Прямо как у машины Эммета.

— Я то же самое подумал!

Отдав должное выбранному сестрой оттенку голубого, Вулли перевел взгляд на прикрытый тканью холм в середине комнаты. Откинув ткань, он нашел нужную коробку, поднял крышку, вынул теннисную награду и достал коробку для сигар.

— Вот она, — сказал он.

Кровать была заставлена вещами Вулли, так что они с Билли сели на пол.

— Это коллекция? — спросил Билли.

— Да. Только не как твоя из серебряных долларов или крышечек от бутылок там, в Небраске. Это не коллекция из разных видов одной вещи. Это коллекция разных вещей одного вида.

Он поднял крышку и показал Билли содержимое коробки.

— Видишь? Тут всякие вещи, которые редко используются, но которые нужно бережно хранить в особом месте, чтобы точно знать, где искать, когда они вдруг понадобятся. Здесь я храню, например, папины запонки на случай, если вдруг придется надеть смокинг. А здесь немного французских франков, если вдруг отправлюсь во Францию. А это самый большой стеклянный камушек из тех, что я находил на берегу. Но вот здесь…

Осторожно сдвинув в сторону старый отцовский бумажник, Вулли достал со дна коробки наручные часы и передал их Билли.

— Циферблат черный, — удивился Билли.

Вулли кивнул.

— А цифры белые. Вопреки всем ожиданиям. Такие называют офицерскими часами. Это придумали, чтобы вражеские снайперы на поле битвы не заметили офицера по белому циферблату, когда ему нужно будет узнать время.

— Это часы твоего отца?

— Нет, — Вулли покачал головой. — Моего дедушки. Он носил их во Франции во время Первой мировой. А потом передал брату моей мамы, Уоллесу. А потом дядя Уоллес передал их мне в подарок на Рождество, когда я был еще младше тебя. Меня назвали Уоллесом в честь него.

— Вулли, тебя зовут Уоллес?

— Да, верно. Совершенно верно.

— Поэтому они зовут тебя Вулли? Чтобы не путать вас с дядей, когда вы вместе?

— Нет. Дядя Уоллес умер много лет назад. На войне, как и мой отец. Только не на одной из мировых войн. Он умер во время гражданской войны в Испании.

— Почему твой дядя воевал на гражданской войне в Испании?

Поспешно смахнув слезу, Вулли покачал головой.

— Не знаю точно. Сестра говорит, он так часто делал то, что от него ожидали, что захотел хоть раз сделать то, чего не ожидал никто.

Оба посмотрели на часы — Билли бережно держал их в руках.

— Видишь, секундная стрелка у них тоже есть. Только это не большая секундная стрелка, которая обходит по кругу весь циферблат, как на твоих часах, — это маленькая стрелочка, у которой есть свой маленький циферблат. На войне очень важно помнить о секундах — я так думаю.

— Да, я тоже так думаю.

Затем Билли протянул часы обратно.

— Нет-нет, — сказал Вулли. — Это тебе. Я достал их из коробки, потому что хотел отдать тебе.

Покачав головой, Билли сказал, что это слишком ценная вещь — такие не отдают.

— Но ведь это не так, — с пылом возразил Вулли. — Это ценные часы, но это не значит, что их нельзя отдать. Они ценные, и это значит, что их нельзя оставить себе. Дедушка передал их дяде, а дядя передал их мне. Теперь я передаю их тебе. А однажды — много лет спустя — ты передашь их кому-нибудь еще.

Может, мысль Вулли высказалась и не безупречно, но Билли его, кажется, понял. Тогда Вулли сказал ему завести часы. Но сначала рассказал про их маленькую причуду — заводить нужно один раз каждый день — и строго на четырнадцать оборотов.

— Если повернешь колесико только двенадцать раз, то они станут опаздывать на пять минут. А после шестнадцати оборотов — спешить на пять. Но если повернуть колесико ровно четырнадцать раз, часы будут идти точно.

Билли выслушал его и, шепотом отсчитывая обороты, повернул колесико четырнадцать раз.

Кое-что Вулли от Билли утаил: иногда — например, когда он только приехал в школу святого Павла — он умышленно шесть дней подряд поворачивал колесико шестнадцать раз, чтобы быть на полчаса впереди всех. А бывало, что он шесть дней подряд поворачивал его двенадцать раз, чтобы остаться на полчаса позади. В обоих случаях — и после шестнадцати оборотов, и после двенадцати — он чувствовал себя как Алиса, шагнувшая в Зазеркалье, или как Певенси, прошедшие через платяной шкаф — словно очутился в мире чужом и родном одновременно.

— Давай, надень их, — сказал Вулли.

— То есть я теперь могу их носить?

— Конечно. Конечно, конечно, конечно. В этом весь смысл!

Билли без всякой помощи надел часы на запястье.

— Разве не замечательно, — сказал Вулли.

Вулли хотел повторить сказанное — подчеркнуть его значимость, — но вдруг снизу раздался звук, похожий на выстрел. Посмотрев друг на друга широко раскрытыми глазами, Вулли и Билли вскочили и понеслись к двери.

Эммет вернулся в плохом настроении, это ясно. Он пытался этого не показывать — такой уж он человек. Но я все равно понял. Особенно когда он прервал Билли и сказал, что хочет поговорить со мной наедине.

Да уж, на его месте я бы тоже хотел поговорить со мной наедине.

У сестры Агнессы была еще одна любимая присказка: «Мудрый сам на себя наябедничает». Конечно, она имела в виду, что, если что-то наделал — за сараем это случилось или посреди ночи, — она все равно узнает. Соберет все зацепки и, сидя в своем уютном кресле, подобно Шерлоку Холмсу, методом дедукции придет к правильному выводу. Или все поймет по тому, как себя ведешь. Или сам Бог ей на ухо скажет. Откуда бы ни было, но она узнает о проступке — в этом можно не сомневаться. Так что в целях сохранения времени лучше было наябедничать на себя самому. Признать, что перешел границы, выразить раскаяние и пообещать все исправить — и, в идеале, сказать все так, чтобы никто не успел и слова в пику вставить. Поэтому, стоило только нам с Эмметом остаться наедине, я был наготове.

Но у Эммета, как оказалось, имелась другая идея. Даже лучше моей. Не успел я и рта раскрыть — он схватил меня за воротник, чтобы вмазать. Я закрыл глаза и приготовился к искуплению.

Но ничего не произошло.

Подглядев правым глазом, я увидел, как он скрипит зубами и борется с собой.

— Давай, — сказал я. — Тебе станет легче. Мне станет легче!

Но я уже чувствовал, что хватка его слабеет. А потом он просто взял и оттолкнул меня. Так что я приступил к извинениям.

— Прости меня, — сказал я.

И, не переводя дух, стал загибать пальцы, перечисляя допущенные оплошности.

— Я без спроса взял «студебекер», оставил тебя в Льюисе без средств, промахнулся с «кадиллаком» и, кроме того, испортил тебе ночь у Ма Белль. Что тут скажешь? Я действовал необдуманно. Но я все возмещу.

Эммет поднял руки.

— Я не хочу от тебя никаких возмещений, Дачес. Извинения приняты. И не будем больше об этом.

— Ладно. Я тоже не против оставить все в прошлом. Но сначала…

Я достал из заднего кармана конверт и с некоторой торжественностью вручил его Эммету. Облегчение читалось у него на лице. Кажется, он даже выдохнул. И в то же время я видел, что он взвешивает содержимое.

— Здесь не все, — признал я. — Но у меня есть для тебя еще кое-что.

Из другого кармана я достал лист с подсчетами.

Эммет взял его с озадаченным видом, потом взглянул на написанное, и замешательство только усилилось.

— Это почерк Билли?

— Точно подмечено. Говорю тебе, Эммет, пацан дружит с цифрами.

Я встал рядом с Эмметом и показал на списки.

— Здесь все. Необходимые траты, вроде бензина и отелей, будут возмещены тебе из общей суммы. А здесь необязательные траты — эти я отдам из своей доли, как только доберемся до Адирондакских гор.

Эммет взглянул на меня, словно не мог поверить своим ушам.

— Дачес, сколько раз тебе говорить: я не собираюсь в горы. Как только «студебекер» будет готов, мы с Билли поедем в Калифорнию.

— Понял, — сказал я. — Билли хочет приехать к Четвертому июля, так что разумно будет поторопиться. Но ты же сказал, что машину сделают только к понедельнику, да? А ты наверняка ужасно проголодался. Поэтому давай сегодня посидим вчетвером, насладимся ужином. А завтра мы с Вулли поедем на «кадиллаке» на их дачу и заберем деньжата. Заскочим к папаше в Сиракьюс и сразу рванем за вами. Пара дней — и мы вас нагоним.

— Дачес… — Эммет печально покачал головой.

Он даже выглядел как-то опустошенно — совсем не в его обычном деятельном духе. План однозначно пришелся ему не по нутру. Или, может, появились новые сложности, о которых мне было неизвестно. Но не успел я ничего спросить, как с улицы донесся негромкий взрыв. Эммет обернулся, посмотрел на входную дверь. И на мгновение закрыл глаза.

Если однажды Бог подарит мне ребенка, растить его в епископальной церкви мне хочется не больше, чем в католической. Епископальная церковь, может, и относится к протестантским, но по их обрядам этого не поймешь — все эти облачения и гимны на английском. Называют это «высокой церковью» или что-то вроде того. А я называю это заносчивостью.

Но чего у епископальной церкви не отнять — записи они ведут четко. Почти так же рьяно, как мормоны. Так что, когда Эммет не позвонил, как обещал, в пятницу, в половине третьего, у меня не осталось выбора, и я позвонила отцу Колмору из церкви святого Луки.

Когда он взял трубку, я рассказала, что пытаюсь найти одного из прихожан епископальной церкви на Манхэттене, и спросила, не знает ли он, с чего мне начать. Он тут же посоветовал мне связаться с преподобным Гамильтоном Спирсом, старшим священником церкви святого Варфоломея. Даже дал мне нужный номер.

Эта церковь святого Варфоломея, должно быть, то еще место, скажу я вам. Потому что, позвонив, я попала не к преподобному Спирсу, а в приемную, где меня попросили подождать (хотя звонок был междугородный), потом соединили с помощником старшего священника, который, в свою очередь, хотел знать, зачем мне понадобилось с ним говорить. Я объяснила, что у меня есть дальние родственники среди прихожан, что сегодня ночью у меня умер отец и нужно сообщить родне в Нью-Йорке о его кончине, а я ну никак не могу найти отцовскую телефонную книжку.

Строго говоря, правды в моих словах не было. Но ведь, хотя христианство в целом не одобряет употребление спиртного, глоток красного вина не только разрешается, но и играет незаменимую роль в совершении таинства. Так что, думаю, хотя церковь в целом не одобряет отклонение от истины, маленькая ложь во благо, использованная во имя Господа, настолько же не противоречит христианству, насколько и глоток вина в воскресенье.

Помощник хотел узнать фамилию семьи.

Я ответила, что это семья Вулли Мартина, и он снова попросил меня подождать. Спустя пару десятков центов трубку взял преподобный Спирс. Для начала он хотел бы выразить глубочайшие соболезнования моей утрате и пожелал отцу покоиться с миром. Он рассказал, что члены семьи Вулли — Уолкотты — являются прихожанами церкви святого Варфоломея с ее основания в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году и что он лично обручил четырех из них и крестил десятерых. Не сомневаюсь, что похоронил он куда больше.

Через несколько минут у меня на руках были номера и адреса матери Вулли, жившей во Флориде, и двух его сестер — обе замужем и живут недалеко от Нью-Йорка. Сначала я попробовала позвонить Кейтлин.

Может, Уолкотты и являются прихожанами церкви святого Варфоломея с самого ее основания в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году, но Кейтлин Уолкотт Уилкокс, видимо, мало прислушивалась к праведным наставлениям. Когда я сказала, что ищу ее брата, она насторожилась. А когда я сказала, что слышала, что он может быть у нее — рассердилась не на шутку.

— Мой брат в Канзасе, — сказала она. — С чего ему быть здесь? Кто вам сказал, что он здесь? Кто вы такая?

И так далее.

Я набрала Сару. На этот раз телефон звонил, и звонил, и звонил.

Повесив наконец трубку, я немного посидела, побарабанила пальцами по отцовскому столу.

В отцовском кабинете.

Под крышей отцовского дома.

Ушла на кухню, достала кошелек, отсчитала пять долларов и положила их рядом с телефоном, чтобы покрыть счета за междугородные звонки. Потом прошла в свою комнату, достала из глубины шкафа чемодан и стала паковать вещи.

Путь от Моргена до Нью-Йорка занял двадцать часов, растянувшихся на полтора дня. Но не думаю, что хоть когда-нибудь в жизни у меня было двадцать часов, когда бы мне не мешали думать. И размышляла я — что, как мне кажется, вполне естественно — о тайне нашей охоты к перемене мест.

Абсолютно все свидетельствовало о том, что охота к перемене мест стара, как человечество. Возьмите Старый Завет. Люди в нем все время перемещаются. Сначала Адам и Ева уходят из Эдема. Потом Каина обрекают на вечные скитания, Ной скользит по водам Великого потопа, а Моисей уводит израильтян из Египта в Землю обетованную. Кто-то из них не угодил Господу, другие пребывали в его милости, но все они перемещались. А что до Нового Завета, то Господь наш Иисус Христос был, что называется, странником — он перемещался с места на место постоянно: пешком, или верхом на осле, или на крыльях ангелов.

Но доказательство того, что в людях живет охота к перемене мест, едва ли ограничивается страницами Святой книги. Любой десятилетка скажет вам, что не бывает ничего сильнее желания не сидеть на месте. Возьмите ту большую красную книгу, которую Билли все время таскает с собой. В ней двадцать шесть историй — их пронесли через века, и почти все они про то, как кто-то куда-то едет. Наполеон отправляется в завоевательные походы, а король Артур — за священным Граалем. Некоторые персонажи в книге — исторические, другие выдуманные, но почти все они, настоящие или воображаемые, движутся прочь от места, где все началось.

Итак, если охота к перемене мест стара, как человечество, и любой ребенок это подтвердит, что происходит с такими, как мой отец? Что за переключатель щелкает у них в мозгу и превращает Богом данное желание двигаться в желание не сходить с места?

Это не от отсутствия энергии. Превращение происходит не когда человек стар и немощен. Оно происходит на самом расцвете жизненных сил, когда он еще бодр и здоров. Если спросить, откуда такая перемена, он начнет отговариваться всякими добродетельными словами. Скажет, что такова американская мечта: осесть, завести семью и честно зарабатывать на жизнь. Будет с гордостью говорить о том, какие узы связывают его с общиной через церковь, благотворительность, торговую палату и прочие подобные местные организации.

Но возможно, думала я, проезжая над Гудзоном, возможно, желание оставаться на месте исходит не от добродетелей человеческих, а от пороков. В конце концов, разве обжорство, лень и жадность не процветают в неподвижности? Разве они не сводятся к тому, чтобы усесться поглубже в кресло и больше есть, больше лениться, больше хотеть? В некотором смысле гордость и зависть тоже процветают в неподвижности. Ведь гордость питается тем, что ты построил вокруг себя, и точно так же зависть питается тем, что построил через дорогу твой сосед. Твой дом, может, и крепость, но думается мне, что крепостные рвы надежно защищают не только вход, но и выход.

Я верю, что у каждого из нас свой путь, дарованный Господом Богом, — путь, на котором прощаются наши слабости и испытываются наши силы, свой неповторимый путь для каждого. Но, может быть, Он не станет стучать в наши двери и не преподнесет его нам на блюдечке. Может быть — может быть, Он требует, Он ждет, Он надеется, что мы — подобно его единородному сыну — выйдем в мир и найдем свой путь сами.

Какой это был вечер!

Начнем с того, что ровно в восемь Дачес отворил дверь, и на пороге появился Эммет — что уже повод для праздника. Не прошло и пятнадцати минут — только Вулли успел подарить Билли дядины часы — и вот что-то взрывается, и у них перед глазами предстает Салли Рэнсом, приехавшая из самой Небраски! Не успели они по-настоящему обрадоваться, как в дверях появился Дачес и объявил, что ужин подан.

— Проходите сюда, — сказал он, когда они вошли внутрь.

Но повел их не в кухню, а в столовую, где на столе стоял фарфор, и хрусталь, и два канделябра — хотя был не праздник и не день рождения.

— О Господи, — сказала Салли, войдя в комнату.

— Мисс Рэнсом, прошу вас, присаживайтесь, — сказал Дачес, отодвинув для нее стул.

Билли Дачес посадил рядом с Салли, Вулли — напротив них, а Эммета — во главе стола. Себе Дачес оставил место на другом конце стола — на том, что был ближе к кухне, где он вскоре и скрылся. Но не успела еще дверь в кухню замереть, как он уже вернулся с бутылкой вина и перекинутой через руку салфеткой.

— Невозможно по достоинству оценить итальянский ужин без глотка vino rosso, — сказал он.

Обойдя стол, Дачес наполнил бокалы — даже бокал Билли. Затем, поставив бутылку, снова исчез за дверью и вернулся — на этот раз с четырьмя тарелками: две в руках и две чуть повыше запястий — Вулли подумал, что именно для таких случаев и придумали эти качающиеся на петлях двери.

Обежав стол и поставив тарелку перед каждым, Дачес снова исчез за дверью и принес тарелку для себя. Фартук он снял и был теперь в жилете, застегнутом на все пуговицы.

Пока Дачес усаживался, Салли и Эммет рассматривали предложенное блюдо.

— Что это за…? — сказала Салли.

— Фаршированные артишоки, — ответил Билли.

— Их готовил не я, — признался Дачес. — Мы с Билли купили их сегодня на Артур-авеню.

— Это главная улица в итальянском районе Бронкса, — сказал Билли.

Эммет и Салли перевели взгляд с Дачеса на Билли и снова на тарелки — все так же озадаченно.

— Нужно объедать мясо с листьев, — объяснил Вулли.

— Нужно что?

— Вот так!

Для наглядности Вулли оторвал один лист, объел с него мясо и бросил лист на тарелку.

Несколько минут спустя все отменно наслаждались вечером, отрывали листья, попивали вино и с должным восхищением обсуждали того первого в истории человека, который отважился съесть артишок.

Когда с закуской было покончено, Салли разгладила салфетку на коленях и спросила, что следующее.

— Феттучини мио аморе, — сказал Билли.

Эммет с Салли вопросительно посмотрели на Дачеса в ожидании разъяснений, но он убирал со стола и потому попросил Вулли взять разъяснения на себя.

И Вулли рассказал им все. Рассказал про «Лионелло» — ресторан, в котором не бронируют столики и не выдают меню. Про музыкальный автомат, и мафиози, и Мэрилин Монро. Про самого Лионелло — как он переходит от столика к столику, здоровается с гостями, угощает их выпивкой. И наконец рассказал, что, когда официант подходит к твоему столику, про феттучини мио аморе он и не обмолвится — раз уж не знаешь, что его можно заказать, то и есть его не достоин.

— Я помогал готовить, — сказал Билли. — Дачес показал мне, как надлежащим образом резать лук.

Салли ошеломленно уставилась на Билли.

— Надлежащим образом?

— Да, — сказал Билли. — Надлежащим образом.

— И как же это, скажи на милость?

Но Билли не успел ответить — дверь распахнулась, и вошел Дачес со всеми пятью тарелками сразу.

Описывая ресторан «Лионелло», Вулли видел, что Эммет с Салли не вполне ему верят, и не мог их в этом винить. Истории Дачес рассказывал, что твой Поль Баньян, у которого всякий сугроб — высотой с дом и всякая река — шириной с море. Но после первого же кусочка сомнения отринули все.

— Как же это восхитительно, — сказала Салли.

— Должен отдать должное вам обоим, — сказал Эммет. И, подняв бокал, добавил: — За поваров!

— Да здравствуют повара! — откликнулся Вулли.

— Да здравствуют повара! — сказали все.

Закончив разговор с Вулли, мистер Уитни поднялся в спальню, а через несколько минут за ним последовала и его жена. Вулли вышел из дома, сказав, что хочет взглянуть на звезды, и несколько минут спустя за ним вышел Дачес — убедиться, что с Вулли все хорошо. Салли же поднялась на второй этаж укладывать Билли. Так, Эммет остался наедине с грязной кухней.

И Эммет был этому рад.

Когда мистер Уитни вошел в столовую, веселье Эммета мгновенно сменилось стыдом. О чем они пятеро только думали? Устроили гульбу в чужом доме, выпили чужое вино, запачкали хозяйкины салфетки, только чтобы поиграть в глупую игру. Он вспомнил о Паркере и Пакере в том роскошном вагоне: как повсюду валялись остатки еды и полупустые бутылки с джином. Как легко Эммет осудил этих двоих; презрел их за испорченность, за беспардонное отношение к месту, в котором находятся.

Эммет не обиделся на недовольство мистера Уитни. У него было полное право быть недовольным. Оскорбленным. Разъяренным. Неожиданной для Эммета стала реакция миссис Уитни — та великодушная доброта, с какой она после ухода Вулли и Денниса сказала, что это пустяк — всего лишь салфетки и вино, и любезно настояла на том, чтобы они оставили уборку прислуге, а затем объяснила, в каких комнатах можно переночевать и где найти одеяла, подушки и полотенца. Ее доброта только усилила его чувство вины.

Поэтому он был рад остаться один, рад возможности убрать со стола и приняться за мытье посуды — лишь бы несколько искупить вину.

Самое главное в водевилях — подготовка. Для комедийных актеров это так же верно, как для жонглеров и иллюзионистов. Зрители приходят в театр со своими предпочтениями, предрассудками, ожиданиями. Задача выступающего — незаметно для зрителей заменить эти ожидания на другие — на те, которые он с большей вероятностью может просчитать, которыми может управлять и которые сможет полностью удовлетворить.

Возьмем, к примеру, Мэндрейка Великолепного. Великим фокусником в привычном смысле слова Мэнни не был. Всю первую половину выступления он в основном доставал букеты из рукавов, или разноцветные ленточки из уха, или монетку из воздуха — такое еще детям на праздниках показывают. Но, подобно Казантикису, недостатки первой части он восполнял в финале.

От прочих Мэндрейка отличало то, что ассистировала ему не какая-нибудь длинноногая блондинка, а большой белый какаду по имени Люсинда. Много лет назад, путешествуя по лесам Амазонии, рассказывал зрителям Мэнни, он нашел птенца, выпавшего из гнезда. Выходив малютку, он воспитал его, и с тех пор они не расставались. Во время выступления Люсинда усаживалась на свой позолоченный насест и помогала фокуснику: держала в когтях ключи или трижды ударяла клювом по колоде карт.

Но вот выступление подходило к концу, и Мэнни объявлял, что хочет опробовать один фокус, который еще ни разу не показывал. Помощник выкатывал на сцену тумбу, на которой стоял глянцевитый черный сундучок с нарисованным красным драконом. Он нашел эту вещь, рассказывал Мэнни, на блошином рынке во время последней поездки на Восток. С первого же взгляда он понял, что это Ларец мандарина. Мэнни почти не знал китайского, однако старый торговец не только подтвердил его догадки, но и научил волшебным словам.

«Сегодня впервые в истории обеих Америк, — объявлял Мэнни, — с помощью Ларца мандарина я сделаю так, что мой верный какаду исчезнет и появится вновь прямо у вас на глазах».

Мэнни аккуратно сажал Люсинду в сундучок и опускал крышку. Закрыв глаза, он стучал палочкой по сундуку и произносил заклятие — якобы на китайском. Затем он поднимал крышку, и сундучок оказывался пустым.

Поклонившись под аплодисменты, Мэнни просил тишины и объяснял, что заклинание возвращения гораздо сложнее заклинания исчезновения. Глубоко вдохнув, он вдвое растягивал свою восточную абракадабру, возвышая голос почти до писка. Затем открывал глаза и направлял на сундучок свою палочку. Появившийся словно из ниоткуда огненный шар охватывал сундучок пламенем, зрители ахали, а Мэнни отступал на два шага назад. Но вот дым рассеивался, не оставляя на Ларце мандарина ни малейшего следа. Шагнув к нему, Мэнни опасливо поднимал крышку… запускал руку внутрь… и доставал блюдо, на котором лежала зажаренная птица — во всем необходимом для фокуса снаряжении.

На секунду и маг, и зрители замирали в ошеломленном молчании. Затем Мэнни поднимал взгляд от блюда, смотрел в зал и говорил: «Упс».

Зал просто взрывался.

— Отличная работа, — сказала миссис Уитни. — Не знаю даже, как вас благодарить.

— Что вы, не стоит благодарности, — сказал Эммет.

Они стояли в дверях детской и смотрели на стены, которые Эммет только что покрасил.

— Так много работы — вы, наверное, проголодались. Может, спустимся вниз, и я сделаю вам сэндвич?

— Было бы замечательно, миссис Уитни, спасибо. Только приберу здесь.

— Конечно. И пожалуйста, зовите меня Сарой.

— А это кресло-качалку я любил больше всего, — сказал Вулли сам себе.

Он стоял на веранде, а Дачес только что уехал в хозяйственный магазин. Вулли качнул кресло и прислушался к стуку полозьев: слушал, как все короче становились промежутки между ударами, смотрел, как все меньше наклонялось оно вперед и назад и наконец замерло.

Вулли снова качнул кресло и посмотрел на озеро. Сейчас оно было спокойным — каждое облачко можно было рассмотреть в отражении. Но пройдет час, пробьет пять, вечерний ветер усилится, и рябью пойдет вода, и все отражения унесет. И всколыхнутся занавески на окнах.

Порой, думал Вулли, порой поздним летом, когда ураганы бродили по Атлантике, вечерний ветер усиливался настолько, что двери в спальнях захлопывались, а кресла-качалки начинали качаться сами собой.

В последний раз качнув любимое кресло, Вулли прошел сквозь двойные двери обратно в комнату.

— А это Большая комната, — сказал он. — Здесь мы играли в парчиси и собирали пазлы в дождливую погоду… А это коридор… А это кухня — здесь Дороти жарила курицу и пекла свои знаменитые черничные кексики. А это стол, за которым мы ели, когда были еще слишком маленькими, чтобы обедать в столовой.

Вулли достал из кармана записку, которую написал за прадедушкиным столом, и аккуратно воткнул между солонкой и перечницей. И вышел из кухни через ту единственную в доме дверь, что качается вперед-назад.

— А это столовая, — он указал на длинный стол, за которым собирались двоюродные братья и сестры, тети и дяди. — Когда дорастал до того, чтобы сидеть здесь, можно было выбрать любое место, но только не во главе стола — там сидел прадедушка. А вон там голова лося.

Из столовой Вулли зашел в Большую комнату — полюбоваться вдосталь, потом взял школьную сумку Эммета и стал подниматься по лестнице, считая ступеньки:

— Семь, восемь, девять, десять, солнце спит — на небе месяц.

Лестница выводила в коридор, который уходил в обе стороны: на восток и запад — и там, и там были двери в спальни.

На южной стене не висело ничего, зато северная, куда ни посмотри, была вся в фотографиях. Семейное предание гласило, что первую фотографию в коридоре второго этажа, над столиком напротив лестницы, повесила бабушка Вулли — это был снимок четырех ее детей. Вскоре справа и слева от этой первой фотографии появились вторая и третья. Потом сверху и снизу — четвертая и пятая. Многие годы справа и слева, сверху и снизу прибавлялись все новые фотографии, пока они не распространились во всех возможных направлениях.

Вулли поставил сумку и подошел к первому снимку, потом стал рассматривать другие в том порядке, в котором их вешали. Вот фото маленького дяди Уоллеса в матросском костюмчике. Вот фото дедушки на причале: на руке татуировка в виде шхуны; он готовится к своему полуденному заплыву. А вот фотография отца: он держит в руке синюю ленту за первое место по стрельбе, дата — четвертое июля сорок первого года.

— Стрелял он всегда лучше всех, — сказал Вулли, ладонью стирая слезу со щеки.

А вот, на снимке в двух шагах от столика, — он с родителями в каноэ.

Сделали это снимок — ох, Вулли даже и не знает наверняка, но ему было тогда, кажется, лет семь. Точно до событий в Пёрл-Харборе и того авианосца. До Ричарда и «Денниса». До святого Павла, Марка и Георгия.

До, до, до.

«Фотография — забавная штука», — подумал Вулли. Забавная, потому что знает только о случившемся до спуска затвора и абсоленно ничего не знает о том, что будет потом. И несмотря на это, стоит только вставить фотографию в рамку и повесить на стену — начинаешь вглядываться и видишь все то, что должно случиться. Всё небывшее. Непредусмотренное. Неожиданное. И необратимое.

Стерев со щеки еще одну слезу, Вулли снял фотографию со стены и взял сумку.

На втором этаже была одна спальня, в которой нельзя было спать, потому что она прадедушкина. Все, кто не прадедушка, в разное время спали в разных спальнях в зависимости от возраста, наличия супруга и от того, раньше или позже они приехали. За эти годы Вулли успел переночевать во многих комнатах. Но чаще всего — или только так казалось — он жил с двоюродным братом Фредди в предпоследней слева по коридору. Туда Вулли и пошел.

Вулли зашел в комнату, поставил сумку на пол, а фотографию — на комод, прислонив к стене за графином и стаканами. Посмотрел на графин, сходил с ним в ванную на втором этаже, налил воды и принес обратно. Налил воды в стакан и поставил на прикроватный столик. Затем открыл окно, чтобы впустить вечерний ветер, и стал раскладывать вещи.

Сначала он достал радио и положил на комод рядом с графином. Затем достал толковый словарь и положил рядом с радио. Затем — коробку для сигар, в которой хранил коллекцию разных вещей одного вида; ее он положил рядом со словарем. Затем — запасной пузырек с лекарством и еще один, коричневый, который нашел в ящике со специями, и поставил оба на прикроватный столик рядом со стаканом воды.

Вулли снимал обувь, когда к дому подъехала машина — Дачес вернулся из хозяйственного. Вулли подошел к двери, услышал, как хлопнула дверь в тамбур. Потом шаги по Большой комнате. Передвигание мебели по кабинету. И наконец — громкий лязг.

Звук не мелодичный, вовсе не как от вагонов на канатной дороге в Сан-Франциско, подумал Вулли. Лязгнуло резко и мощно — словно кузнец ударил по раскаленной подкове.

«Или, может, не по подкове…» — подумал Вулли, болезненно поморщившись.

Пусть лучше кузнец бьет по чему-нибудь другому. Чему-то вроде… чему-то вроде… вроде меча. Да, точно. Лязг, словно от ударов легендарного кузнеца, кующего меч Экскалибур.

С этой гораздо более приятной мыслью Вулли закрыл дверь, включил радио и направился к кровати слева.

В сказке про Златовласку и трех медведей Златовласке приходится забраться на три кровати, чтобы найти самую удобную. Но Вулли забираться на три кровати не нужно — он и так знал, что кровать слева самая удобная. Потому что никогда прежде она не была ни слишком жесткой, ни слишком мягкой, ни слишком длинной, ни слишком короткой.

Прислонив подушки к изголовью, Вулли допил последнюю бутылочку лекарства и устроился поудобнее. Он смотрел в потолок и снова вспоминал, как они собирали пазлы в дождливую погоду.

Разве не чудесно было бы, если бы всякая жизнь была кусочком пазла. И никогда ничья жизнь не представляла бы неудобств для жизней других. Вставала бы на свое, только для нее предназначенное местечко, и так складывалась бы затейливая картина.

Пока Вулли обдумывал эту чудесную идею, реклама кончилась, и начали передавать детективный радиоспектакль. Вулли слез с кровати и убавил громкость до двух с половиной.

В детективах, по опыту Вулли, главное понимать, что все самые тревожные моменты — перешептывания убийц, шуршание листвы и скрип ступенек — звучат тихо. А те, на которых выдыхаешь с облегчением (вроде внезапного явления героя, или визга шин, или выстрела из пистолета), звучат громко. Так что, если убавить громкость до двух с половиной, тревожные моменты будут едва слышны, а те, от которых становится легче, все равно услышишь.

Вулли вернулся к кровати и высыпал на столик все розовые таблетки из коричневого пузырька. Кончиком пальца по одной передвигая их к себе в ладонь, он отсчитывал: «Раз картошка, два картошка, три, четыре, пять, шесть картошек, семь картошек, посчитай опять». Запив все большим глотком воды, он снова устроился поудобнее.

Можно было решить, что, когда Вулли надлежащим образом поправит подушки, проглотит розовые таблетки и убавит звук до надлежащего уровня, думать ему будет совсем не о чем, ведь Вулли такой Вулли и мысли у него по-вулливски путаные.

Но Вулли совершенно точно знал, о чем будет думать. Он знал, что будет думать об этом, уже тогда, когда все еще только происходило.

— Я начну с витрины в «ФАО Шварц», — улыбнулся он. — Ко мне подойдет сестра, и мы с ней и пандой пойдем пить чай в «Плазу». А потом Дачес приедет за мной к памятнику Аврааму Линкольну, мы поедем в цирк, и там вдруг снова появятся Билли и Эммет. Потом мы поедем по Бруклинскому мосту к Эмпайр-стейт-билдинг и там встретимся с профессором Абернэти. А потом — вперед к поросшим травой путям, слушать у костра историю про двух Улиссов и древнего провидца, который расскажет, как найти дорогу домой после десяти долгих лет.

Но не нужно торопиться, подумал Вулли, когда всколыхнулись занавески, а между половиц стала пробиваться трава, и лоза обвила ножки комода. Ведь неповторимый день заслуживает того, чтобы пережить его как можно медленнее, в мельчайших подробностях вспоминая каждый миг, каждый шаг, каждый поворот событий.

Много лет назад Абакус заключил, что истории величайших героев напоминают собой бриллиант. Начавшись с некой точки, жизнь героя выходит на широкую дорогу: он понимает, в чем его сила, а в чем слабость, кто его друзья, а кто враги. Он заявляет о себе, рука об руку с верными соратниками совершает подвиги, его осыпают почестями и похвалами. Но в один невыразимый миг те два луча, что очерчивали границы его разворачивающейся жизни, полной бравых друзей и великих приключений, — те два луча одновременно отклоняются в сторону и начинают сходиться. Земли, по которым путешествует герой, количество людей, которых он встречает, цель, что двигала его вперед, — все, уменьшаясь, неизбежно стремится к установленной точке, определяющей его судьбу.

Возьмите, к примеру, легенду об Ахилле.

Дочь Нерея Фетида, желая сделать сына непобедимым, берет младенца за пятку и опускает в воды реки Стикс. С этой изначальной точки — с пальцев, сжимающих пятку, — начинается история Ахилла. Кентавр Хирон обучает подросшего Ахилла истории, литературе и философии. В состязаниях он обретает силу и проворство. Узы крепчайшей дружбы завязываются у него с Патроклом.

Молодым мужчиной Ахилл заявляет о себе, совершает один подвиг за другим, поражает всевозможных соперников, и молва о нем разносится по всему свету. И вот, на самом пике славы и боевой удали, он направляет парус к Трое и там, на стороне Агамемнона, Менелая, Улисса и Аякса, сражается в величайшей битве в истории человечества.

Но именно тогда — тогда, когда он плыл по Эгейскому морю, расходящиеся лучи жизни Ахилла незаметно для него самого отклонились в сторону и устремились навстречу друг другу.

Десять лет проведет Ахилл под Троей. Десять лет, за которые войска подступят к самым стенам осажденного города и сузится поле их битвы. Поредеют некогда бесчисленные отряды греков и троянцев, и войско будет уменьшаться с каждой новой смертью. И на десятый год, когда сын троянского царя Гектор убьет возлюбленного его Патрокла, мир Ахилла сузится еще сильнее.

С этого момента для Ахилла все войско противника сокращается до человека, руки которого окрашены кровью друга. Вместо бескрайних полей брани — лишь шаги, что отделяют его от Гектора. А на смену долгу и жажде почестей и славы приходит лишь жгучее желание отомстить.

Так что, возможно, не стоит удивляться тому, что уже через несколько дней после убийства Гектора отравленная стрела пронзает единственное беззащитное место на теле Ахилла — пятку, за которую держала его мать, окуная в воды Стикса. И тогда все его мечты и воспоминания, чувства и привязанности, пороки и добродетели — все исчезает, как гаснет пламя свечи, если сжать пальцами фитиль.

Эммет спал. Билли понял это, потому что Эммет храпел. Храпел Эммет не так громко, как отец, но достаточно громко, чтобы было понятно, что он спит.

Билли тихонько выскользнул из-под одеяла. Стал на колени, вытащил из-под кровати вещмешок, отстегнул клапан и достал свой армейский фонарик. Направив фонарик на ковер, чтобы не разбудить брата, Билли включил его. Затем достал «Компендиум героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессора Абернэти, пролистал до двадцать пятой главы и занес над страницей карандаш.

Если бы Билли начинал с самого начала, его рассказ открывался бы рождением Эммета двенадцатого декабря тысяча девятьсот тридцать пятого года. Через два года после того, как их родители поженились в Бостоне и переехали в Небраску. Страна переживала Великую депрессию, президентом был Франклин Рузвельт, а Салли почти исполнился год.

Но Билли не хотел начинать с начала. Он хотел начать in medias res. Но, как он уже объяснял Эммету на вокзале в Льюисе, самым сложным было понять, в какой момент начинается середина.

В девять часов утра Эммет в одиночестве шел в западный Гарлем со станции метро на Сто двадцать пятой улице.

За два часа до этого в доме семейства Уитни Салли, спустившись со второго этажа, зашла на кухню и сообщила, что Билли крепко спит.

— Вымотался, наверное, — сказал Эммет.

— Еще бы.

На секунду Эммет подумал, что Салли своим ответом метила в него, что это тычок ему за то, что за последние дни Билли пришлось пройти через столько испытаний. Но по выражению ее лица он понял: она просто вторит его же словам о том, что Билли устал.

Так что они решили дать ему выспаться.

— К тому же мне еще нужно постирать постельное белье и заправить кровати, — сказала Салли.

Эммет тем временем должен был на поезде поехать в Гарлем и забрать «студебекер». Поскольку Билли хотел начать путешествие непременно на Таймс-сквер, Эммет предложил им троим встретиться в половине одиннадцатого там.

— Хорошо, — сказала Салли. — Но как мы найдем друг друга?

— Пусть тот, кто придет первым, ждет под вывеской «Канадиан Клаб».

— И где это?

— Поверь мне. Ее не пропустишь.

…

Когда мы ехали по непонятно кем и почему населенному штату Нью-Джерси и Эммет свернул на обочину и сказал, что нужно отправиться за Дачесом и Вулли на север штата Нью-Йорк, я не сказала ни слова. Не сказала ни слова и четыре часа спустя, когда он остановился у придорожного мотеля, больше похожего на ночлежку для нуждающихся. Не сказала ни слова, когда Эммет зарегистрировался там под фамилией мистера Шалти.

Но…

Как только мы зашли в номер и я отправила Билли мыться, Эммет соизволил обратить на меня свое внимание. Приняв значительный вид, он сказал, что не знает, сколько времени у него уйдет на поиски Вулли и Дачеса. Может, несколько часов, а может, больше. Но, когда он вернется, мы втроем чем-нибудь перекусим и выспимся; а потом, если выедем к семи утра, то уже в среду вечером доставим меня в Морген, крюк там небольшой.

И вот тогда мой запас безмолвия кончился.

— Крюк, значит, небольшой…

— Да, не волнуйся, — заверил он.

— В любом случае это неважно. В Моргене я высаживаться не планировала.

— Хорошо, — сказал он несколько неуверенно. — Тогда где ты хочешь остановиться?

— Сан-Франциско меня вполне устроит.

Эммет посмотрел на меня. И закрыл глаза.

— Эммет, закрывай глаза, не закрывай — я не исчезну, — сказала я. — Понимаешь, да? Ты стоишь с закрытыми глазами, а я все еще здесь, и не только я — Билли здесь, этот чудный мотель здесь, весь мир здесь, на том же самом месте.

Эммет открыл глаза.

— Салли, не знаю, какую надежду я тебе дал или что ты там сама себе напридумывала…

«О чем это он», — подумала я. Какую надежду он мне дал? Что я себе напридумывала? Я даже чуть придвинулась к нему, чтобы не пропустить ни слова.

— …но нам с Билли через многое пришлось пройти в этом году. Мы потеряли отца и ферму, и все такое…

— Продолжай. Я внимательно слушаю.

Эммет смущенно кашлянул.

— Дело в том, что… Мы столько всего пережили, и… Думаю, сейчас нам с Билли нужно… начать с чистого листа. Нам двоим.

Я уставилась на него. И ахнула.

— Так вот оно что, — сказала я. — Ты думаешь, я напрашиваюсь ехать с вами в Сан-Франциско, потому что планирую стать частью вашей семьи.

Эммету явно было неловко.

— Салли, я только хочу сказать…

— О, я знаю, что ты хочешь сказать — потому что ты это уже сказал. Бормотал и запинался, но выразился вполне определенно. Так давай и я тебе отвечу определенно. В обозримом будущем я желаю быть частью только одной семьи — своей. Семьи, в которой я готовлю и убираю только для себя. Готовлю завтрак, обед и ужин только себе. Мою посуду только за собой. Стираю свое белье и подметаю свой пол. Так что можешь не волноваться, что я запачкаю ваш чистый лист. Насколько мне известно, чистые листы не для одного тебя зарезервированы.

Эммет вышел за дверь и сел в свою ярко-желтую машину, а я думала о том, что в Америке и правда много всего высокого. Эмпайр-стейт-билдинг и статуя Свободы высокие. Горы Сьерра-Невады и склоны Большого Каньона. Небеса над прериями. Но нет ничего выше мужского самомнения.

Покачав головой, я захлопнула входную дверь и постучала в дверь ванной, чтобы напомнить Билли, что пора вылезать.

Я знаю Билли Уотсона лучше, чем кто-либо другой, не считая его брата. Знаю, как он ест картофельное пюре с курицей и горошком (начинает с курицы, переходит к горошку, а пюре оставляет напоследок). Знаю, как делает домашнее задание (сидя с прямой спиной за кухонным столом и подчищая ошибки ластиком на кончике карандаша). Знаю, как молится (никогда не забывает попросить за отца, мать, брата и меня). А еще знаю, как он попадает в неприятности.

Это случилось в первый четверг мая.

Я запомнила это, потому что как раз готовила лимонные торты со взбитым кремом для церковного собрания, когда мне позвонили из школы и попросили приехать.

Признаюсь, в кабинет директора я входила уже не в лучшем расположении духа. Я только успела взбить белки, а из-за звонка пришлось выключить духовку и спустить все в раковину. Но стоило открыть дверь и увидеть, что на стуле у стола директора Хаксли сидит Билли и смотрит в пол — и я вспыхнула. Мне достоверно известно, что никогда в жизни у Билли Уотсона не было причины прятать глаза. А раз он их прячет, значит, кто-то несправедливо его застыдил.

— Итак, мы оба здесь, — сказала я директору Хаксли. — Что случилось?

Оказалось, что после обеда в школе была учебная тревога. Прямо посреди урока, когда дети занимались, прозвенело пять звонков, после которых ученикам положено залезть под парты и прикрыть головы руками. Но, по всей видимости, когда звонок прозвенел и мисс Купер напомнила детям, что надо делать, Билли отказался.

Билли нечасто отказывается что-то делать. Но когда отказывается, это отказ с большой буквы «О». И сколько бы мисс Купер ни уговаривала его, ни настаивала и ни ругала, под парту Билли не лез ни в какую.

— Я пытался объяснить Уильяму, что цель учебной тревоги лежит в обеспечении его собственной безопасности, — сказал директор Хаксли. — И что, отказываясь следовать инструкциям, он не только подвергает опасности себя, но и создает прецедент неповиновения, который в дальнейшем может поставить под угрозу жизнь и здоровье других людей.

Годы не пощадили директора Хаксли. На макушке поредели волосы, и поговаривали к тому же, что у миссис Хаксли в Канзасе есть дружок. Так что, думаю, его можно было бы пожалеть. Но в начальной школе мне директор Хаксли не то чтобы нравился, и я не видела особенных причин менять свое к нему отношение.

Я повернулась к Билли.

— Это правда?

Билли кивнул, не поднимая головы.

— Может, расскажешь нам, почему ты отказался следовать указаниям мисс Купер, — подсказал директор Хаксли.

Билли в первый раз за все время посмотрел на меня.

— В своем введении к «Компендиуму» профессор Абернэти говорит, что герой никогда не поворачивается к опасности спиной. Он говорит, что герой всегда встречает ее лицом к лицу. Но как я смогу встретить опасность лицом к лицу, если сижу под партой и прикрываю голову руками?

Откровенность и здравый смысл. На мой взгляд, по-другому это не назовешь.

— Билли, иди подожди меня в коридоре, — сказала я.

— Хорошо, Салли.

Билли — по-прежнему с поникшей головой — вышел из кабинета. Когда дверь закрылась, я повернулась к директору.

— Директор Хаксли, — сказала я, изо всех сил стараясь сохранить дружелюбный тон. — Вы хотите сказать, что спустя девять лет после того, как Соединенные Штаты Америки одолели фашизм во всем мире, вы отчитываете восьмилетнего мальчика за то, что он отказывается прятать голову под стол, как страус в песок?

— Мисс Рэнсом…

— Я не ученый. Больше скажу: в старших классах у меня была тройка по физике и четверка с минусом по биологии. Но даже мои скудные знания подсказывают мне, что столешница не защитит ребенка от ядерного взрыва — равно как и зачесанные назад волосы не защитят ваш скальп от солнца.

Знаю, что говорить так было не по-христиански. Но меня уже вывели из себя. И оставалось только два часа, чтобы снова разогреть духовку, испечь торты и принести их в церковь. Не время было посыпать булочки сахарной пудрой.

И только подумайте: когда через пять минут я выходила из кабинета директора Хаксли, было решено, что храбрец по имени Билли Уотсон будет назначен ответственным за учебную тревогу в целях обеспечения безопасности ученического состава. С тех пор, когда раздавалось пять звонков, Билли не прятался под партой, а обходил классы с блокнотом в руке и следил за тем, чтобы другие соблюдали инструкции.

Как уже было сказано, я знаю Билли лучше, чем почти кто-либо другой — знаю даже, как он попадает в неприятности.

Поэтому ничто не может оправдать мое удивление, когда, трижды постучав в дверь ванной, я все же открыла ее и увидела бегущую из крана воду и распахнутое окно — но не Билли.

Проехав с милю по петляющей грунтовой дороге, Эммет начал подозревать, что свернул не туда. Мужчина на заправке сказал, что слышал фамилию Уолкоттов, и велел Эммету ехать еще восемь с половиной миль по шоссе 28, а потом свернуть на грунтовку с кипарисовиками по краям. Эммет сверял расстояние по одометру, и, пусть он слабо представлял, как выглядит кипарисовик, он повернул, когда по краям дороги возникли какие-то хвойные деревья. К счастью, дорога была слишком узкая, чтобы разворачиваться — Эммет ехал дальше и несколько минут спустя наткнулся на большой деревянный дом у озера, у которого стояла машина Вулли.

Затормозив у «кадиллака», Эммет вылез из машины и подошел к озеру. Время близилось к вечеру, и вода была настолько неподвижной, что отражала разномастные облака и сосны на другом берегу, создавая иллюзию горизонтальной симметрии мира. Только большая голубая цапля, потревоженная звуком захлопнутой дверцы, взлетела над мелководьем и скользила теперь бесшумно над самой водой.

Слева от Эммета была небольшая постройка — видимо, мастерская: рядом на козлах лежала перевернутая плоскодонка с пробоиной на носу.

Справа стоял дом с видом на лужайку, озеро и пирс. Вдоль фронтона тянулась просторная веранда, на которой стояли кресла-качалки и ступени которой спускались к траве. Эммет знал, что эта веранда и есть главный вход, но дорожка за «кадиллаком», выложенная по краям побеленными камнями, вела к другой — открытой — двери.

Поднявшись к этой двери, Эммет открыл ее и крикнул:

— Вулли? Дачес?

Не услышав ответа, он вошел, и дверь за ним захлопнулась. Он оказался в прихожей, где висели плащи и рядами стояли удочки, походные ботинки и ролики. Все было на своих местах, кроме садовых стульев, составленных посредине. Над шкафом с ружьями висела большая доска с написанным от руки списком дел.

Из прихожей Эммет вышел в коридор — там он остановился, прислушался и снова позвал Вулли и Дачеса. Ответа не было, и он пошел дальше, заглядывая по пути в комнаты. В первые две, казалось, давно никто не входил, а на бильярдном столе в третьей лежал кий и несколько шаров, словно партию не доиграли. В конце коридора была гостиная с высоким потолком и разнообразными диванами и креслами; лестница со сквозными ступенями вела на второй этаж.

Эммет одобрительно покачал головой. Мало он видел комнат изысканнее этой. Большая часть мебели была выполнена из вишни и дуба в духе Уильяма Морриса — все продумано до мельчайших деталей и идеально подогнано друг к другу. В центре комнаты висел огромный светильник; плафоны на нем, как и на лампах, были из слюды, так что с наступлением сумерек комнату заливало мягким, приглушенным светом. Камин, потолок, диваны, лестница — все было больше обычного, но оставалось соразмерным человеку, пропорции не нарушались, и комната казалась одновременно просторной и уютной.

Легко было понять, почему этот дом занимал особенное место в воображении Вулли. Если бы Эммету посчастливилось в нем вырасти, он бы тоже к нему относился по-особенному.

В открытые двери было видно столовую с длинным дубовым столом, а дальше по коридору — двери в другие комнаты, включая кухню в конце коридора. Но будь Вулли и Дачес в какой-то из них, они бы услышали его голос. Поэтому Эммет пошел вверх по лестнице.

Она вела в коридор, расходящийся в обе стороны.

Сначала он проверил спальни по правую руку. Они отличались размерами и мебелью: в одних стояли двуспальные кровати, в других односпальные, еще в одной их было две — но обстановка во всех была простая. В таком доме не полагается оставаться в своей спальне, догадался Эммет. Полагается спуститься на завтрак в столовую — к семье, собравшейся за длинным дубовым столом, — а затем весь день провести на природе. Ничто не говорило о том, что прошлой ночью в этих комнатах кто-то спал, так что Эммет развернулся и направился в другой конец коридора.

По пути он мельком взглянул на фотографии на стене, не собираясь возле них задерживаться. Но невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, чтобы рассмотреть их внимательнее.

Фотографии различались по размеру, но на всех были люди. Были там групповые портреты и одиночные, фотографии детей и взрослых, одни в движении, другие — статичные. Взятые по отдельности, они не представляли особого интереса. Ничего необычного в них не было — ни в одежде, ни в лицах. Но целая стена, увешанная фотографиями в одинаковых черных рамках, пробуждала чувство зависти. Не из-за обилия солнечного света и беззаботных улыбок. Перед Эмметом был род.

Отец Эммета вырос в месте, похожем на это. И, как он написал в своем последнем письме, в семье его из поколения в поколение передавали не только акции и облигации, но и дома и картины, лодки и мебель. А когда отец Эммета начинал рассказывать про детство, казалось, что кузенам, дядюшкам и тетушкам, собиравшимся за праздничным столом, не будет конца. Но по какой-то причине, о которой никто никогда не рассказывал, отец, переезжая в Небраску, оставил все это в прошлом. Ни следа не осталось.

Или почти не осталось.

На чердаке лежали дорожные сундуки с наклейками из зарубежных отелей, плетеные чемоданчики пикника, где у каждого прибора было свое место, в буфете без дела пылился фарфор — осколки жизни, от которой отец Эммета отказался в погоне за своей эмерсонианской мечтой. Эммет покачал головой, не зная, восхищаться отцовским поступком или негодовать.

Наверное, и то, и другое, как часто бывает, когда дело касается сердечной смуты.

Эммет шел дальше по коридору, и по качеству снимков и стилю одежды заметно было, что располагаются фотографии в обратном порядке. Сначала шли сороковые годы, потом тридцатые, двадцатые — и наконец доходило до десятых. Но стоило Эммету пройти мимо столика напротив лестницы, временная линия круто развернулась и двинулась по нарастающей. Вернувшись к сороковым, Эммет остановился, с любопытством рассматривая пустое место, — и вдруг услышал тихую музыку, доносящуюся из глубины коридора. Он пошел на звук и, миновав несколько комнат, остановился у предпоследней двери и прислушался.

Это был Тони Беннетт.

Тони Беннетт пел о том, что покорит золотые горы за одно только ее слово.

Эммет постучал.

— Вулли? Дачес?

Никто не ответил, и он открыл дверь.

За ней была еще одна скромно обставленная комната с комодом и двумя узкими односпальными кроватями. На одной из них лежал Вулли: ноги в носках вылезают за край кровати, глаза закрыты, руки сложены на груди. На прикроватном столике две пустые склянки из-под лекарств и три розовые таблетки.

Эммет подошел к кровати, предчувствуя худшее. Окликнул Вулли, потом тронул его за плечо — пальцы коснулись закоченевшего тела.

— Вулли-Вулли, — Эммет сел на соседнюю кровать.

Чувствуя подступившую тошноту, Эммет отвернулся от холодного лица друга и уставился на прикроватный столик. Распознав в синей бутылочке так называемое лекарство Вулли, он взял со стола коричневый пузырек. Название на этикетке было незнакомым, но прописан препарат был Саре Уитни.

Так страдание порождает страдание, подумал Эммет. Потому что, какой бы всепрощающей ни была сестра Вулли, за это она себя простить не сможет. Эммет поставил пустой пузырек обратно, а из приемника полилась джазовая мелодия, танцевальная и неуместная.

Эммет встал с кровати и выключил приемник. Рядом на комоде лежали старая коробка для сигар и словарь — они могли появиться здесь откуда угодно, а вот фотография, прислоненная к стене, точно была с того пустого места в коридоре.

На снимке маленький Вулли сидит в каноэ между мамой и папой. Его родители — красивая пара лет под сорок — держатся за весла, словно вот-вот собираются двинуться в путь. По лицу Вулли видно, что он волнуется, — но в то же время он смеется, как будто кто-то за кадром, с пирса, специально корчит ему рожицы.

Всего лишь только пару дней назад — пока они ждали Дачеса у приюта — Билли рассказывал Вулли про их маму и фейерверки в Сан-Франциско, а Вулли в ответ рассказывал о том, как отмечала День независимости его семья — здесь, в доме у озера. Эммету вдруг подумалось: а что, если эту фотографию, где Вулли сидит с родителями в каноэ, сделали в тот самый день, когда Эммет со своими был в Сьюарде и смотрел фейерверк? И тогда, кажется, впервые Эммет начал понимать, почему поездка на запад по шоссе Линкольна так много значила для его брата.

Эммет аккуратно поставил фото обратно на комод. Затем, еще раз взглянув на друга, отправился искать телефон. И вдруг внизу что-то лязгнуло.

«Дачес», — понял он.

И прибывающую скорбь заслонила ярость.

Эммет спустился по лестнице и — снова ориентируясь по звуку — быстро прошел по коридору к кухне. Он вошел в первую дверь слева и оказался в комнате, похожей на кабинет аристократа, но перевернутый вверх дном: книги вынуты из шкафов, ящики выдвинуты из стола, по полу разбросаны бумаги. Слева от Эммета перпендикулярно стене торчала картина в раме, а за картиной стоял Дачес и отчаянно долбил топором по гладкой серой поверхности сейфа.

— Давай, — приговаривал Дачес, ударяя по дверце. — Ну же, милый.

— Дачес, — позвал Эммет.

Потом еще раз — громче.

Дачес ошеломленно замер с топором над головой и посмотрел через плечо. Но увидел Эммета и расплылся в улыбке.

— Эммет! Как же я рад тебя видеть!

Улыбка Дачеса показалась Эммету такой же неуместной, как джаз в комнате Вулли, и он почувствовал то же желание поскорее от нее избавиться. Эммет подошел, и ликование Дачеса сменилось встревоженностью.

— Что такое? Что-то случилось?

— Что-то случилось? — Эммет замер от удивления. — Ты наверху был? Видел Вулли?

До Дачеса наконец дошло. Он положил топор на кресло и мрачно покачал головой.

— Я видел его, Эммет. Что тут скажешь? Ужасно.

— Но как…? — выпалил Эммет. — Как ты это допустил?

— Допустил? — повторил Дачес удивленно. — Ты серьезно думаешь, что, если бы я знал о его планах, я оставил бы его одного? Я глаз не сводил с Вулли с той самой минуты, как мы встретились. И недели не прошло, как я отобрал у него последнюю склянку с лекарством. Но, видимо, одну он припрятал. И не спрашивай меня, где он взял эти таблетки.

От накатившей беспомощности и злости Эммету хотелось обвинить во всем Дачеса. Страшно хотелось. Но он понимал, что Дачес не виноват. К горлу подступило тошнотворное воспоминание о том, как он сам уверял сестру Вулли, что все будет хорошо.

— В «Скорую» хотя бы звонил? — спросил Эммет ослабшим голосом.

Дачес покачал головой, показывая, что смысла в этом не было.

— Когда я нашел его, было уже поздно. Он был как лед.

— Ясно, — сказал Эммет. — Я звоню в полицию.

— В полицию?.. Зачем это?

— Нужно сообщить кому-нибудь.

— Конечно, нужно. И мы сообщим. Но сделаем мы это сейчас или потом — для Вулли от этого ничего не изменится. А вот для нас изменится многое.

Не обращая внимания на Дачеса, Эммет направился к стоящему на столе телефону. Заметив это, Дачес метнулся туда же, но Эммет его опередил.

Одной рукой отталкивая Дачеса, другой Эммет поднял трубку, но она молчала — связь еще не возобновили.

Дачес понял, что телефон не работает, и слегка расслабился.

— Давай сейчас спокойно все обсудим.

— Идем, — Эммет схватил Дачеса за локоть. — Отвезу тебя в участок.

Не вслушиваясь в то, что Дачес бормочет в свое оправдание, Эммет вывел его в коридор.

— Эммет, то, что случилось, ужасно. Я и сам так думаю. Но таков был выбор Вулли. И у него были на то причины. Причины, которых мы, может, никогда не поймем до конца, но в которых у нас нет права сомневаться. Нам же сейчас важно помнить о том, чего бы хотел сам Вулли.

Когда они подошли к входной двери, Дачес повернулся к Эммету.

— Жаль, что тебя не было с нами, когда твой братишка рассказывал про дом, который хочет построить в Калифорнии. Никогда не видел Вулли в таком восторге. Он так и представлял, как вы живете там вдвоем. Послушай, если пойдем сейчас в полицию, через полчаса этот дом будет кишеть людьми, и мы никогда не закончим то, что Вулли начал.

Одной рукой Эммет открыл входную дверь, а другой вытолкнул Дачеса на лестницу.

Дачес, спотыкаясь, сделал несколько шагов, увидел перевернутую лодку — и вдруг его осенило.

— Смотри! Видишь сарай? Там есть верстак, а на нем все, что угодно: стамески, ножовки, дрели. Мне от них толку мало. Но спорю, что ты этот сейф в две минуты вскроешь. Вызволим деньги Вулли и вместе пойдем искать телефон. «Скорая» поспешит сюда, а мы отправимся в Калифорнию, как и хотел Вулли.

— Мы никуда не отправимся, — Эммет побагровел. — Ни в Сан-Франциско, ни в Лос-Анджелес, ни в Голливуд. В Калифорнию поедем мы с Билли. Ты поедешь в Салину.

Дачес неверяще смотрел на Эммета.

— С чего это мне ехать в Салину, Эммет?

Эммет не ответил. Дачес упрямо покачал головой.

— Я останусь здесь, в этом доме, и открою этот сейф. Не хочешь остаться и помочь — твое дело. Мы живем в свободной стране. Но послушай, что говорит тебе друг: свалишь сейчас — пожалеешь. Потому что явишься в Калифорнию и поймешь, что на двух штуках далеко не уехать. И вот тогда ты раскаешься, что не взял свою долю.

Шагнув к Дачесу, Эммет схватил его за воротник — прямо как в доме Уитни, только на этот раз обеими руками — и почувствовал, как натянулась ткань.

— Как ты не понимаешь? — процедил он. — Нет никакого фонда. Никакого наследства. Никаких денег. Это сказка. Сказка, которую Вулли выдумал, чтобы ты привез его домой.

И с отвращением оттолкнул Дачеса.

Дачес запнулся о камни, выложенные по краю дорожки, и упал на траву.

— Ты поедешь в полицию, — сказал Эммет, — даже если мне придется тащить тебя силой.

— Но, Эммет, в сейфе есть деньги.

Обернувшись к входной двери, Эммет увидел брата.

— Билли! Что ты здесь делаешь?

Билли хотел было важно что-то ответить, но внезапно на лице его мелькнул испуг, и Эммет обернулся — в тот самый момент, когда рука Дачеса пришла в движение.

Удар был достаточно сильный, чтобы сбить Эммета с ног, но сознание он не потерял. Чувствуя холодный ручеек крови на лбу, Эммет собрался с силами, поднялся на четвереньки — и увидел, как Дачес толкает Билли в дом и захлопывает дверь.

За день до этого Вулли, признавшись, что совершенно запамятовал про шифр, спросил, не хочу ли я прогуляться по пирсу.

— Ты иди, не жди меня, — сказал я. — Я тут задержусь ненадолго.

Вулли вышел, а я, уперев руки в боки, несколько минут созерцал прадедушкин сейф. Потом покачал головой и приступил к работе. Сначала я крутил колесики, приложив ухо к металлической дверце и пытаясь услышать щелчок, как это делают в фильмах, — толку было столько же, сколько и от всех остальных киношных трюков.

Достал из сумки шкатулку «Отелло» и вынул отцовский нож. Хотел просунуть между дверцей и корпусом сейфа и попытаться отжать замок. Но, когда я всем весом навалился на нож, поддалась не дверца, а лезвие — отломилось ровно у рукоятки.

— Выкован, закален и отполирован великим мастером из Питтсбурга — ну и ну, — тихо сказал я.

Тогда я пошел искать нормальные инструменты. Выдвинул на кухне все ящики, обшарил все шкафчики, вышел в тамбур и проверил там все закутки и корзины — все напрасно. В какой-то момент даже подумал, не обстрелять ли сейф из ружья, но с моей удачей пуля наверняка отрикошетила бы в меня.

Затем спустился к пирсу, где Вулли любовался природой.

— Эй, Вулли, — позвал я с берега. — Ты не знаешь, есть тут недалеко строительный магазин?

— Что-что? — спросил он, обернувшись. — Строительный магазин? Не уверен. Но есть хозяйственный в пяти милях по шоссе.

— Отлично. Я скоро вернусь. Тебе что-нибудь привезти?

Вулли ненадолго задумался и покачал головой.

— У меня есть все, что нужно, — сказал он со своей фирменной вулливской улыбкой. — Я только пройдусь немного и буду распаковывать вещи. Потом вздремну, наверное.

— Почему бы и нет. Ты заслужил.

Когда они втроем вошли в четырнадцатый номер мотеля «Уайт пикс» на шоссе 28 и Билли снял вещмешок, Эммет вдруг заявил, что уезжает искать Вулли и Дачеса.

— А тебе лучше пока остаться здесь, — сказал он Билли.

— Кстати, юноша, когда вы в последний раз мылись? — спросила Салли. — Не удивлюсь, если еще в Небраске.

— Верно, — кивнул Билли. — В последний раз я мылся в Небраске.

Эммет начал что-то тихо говорить Салли, а Билли снова надел мешок и пошел в ванную.

— Он что, нужен тебе там? — спросила Салли.

— Нужен, — ответил Билли, взявшись за ручку двери. — У меня там чистые вещи.

— Ладно. Не забудь помыть за ушами.

— Не забуду.

Эммет и Салли вернулись к разговору, а Билли вошел в ванную, закрыл дверь и повернул вентили. Но грязные вещи снимать не стал. Он не стал снимать грязные вещи, потому что не собирался мыться. Это была ложь во благо. Как когда Салли соврала шерифу Питерсену.

Дважды проверив, что слив не заткнут и вода не перельется через край, Билли затянул лямки вещмешка, забрался на крышку унитаза, открыл окно и, никем не замеченный, вылез на улицу.

Билли понимал, что разговор брата с Салли может продлиться совсем недолго, так что нужно было изо всех сил бежать к «студебекеру» на парковку перед мотелем. Он бежал так быстро, что когда залез в багажник и опустил крышку, то услышал, как колотится сердце.

Когда Дачес рассказывал Билли, как они с Вулли спрятались в багажнике директора колонии, Билли спросил, как они оттуда выбрались. Дачес объяснил, что взял с собой ложку, чтобы отжать защелку. Поэтому, прежде чем забраться в багажник «студебекера», Билли достал из вещмешка складной нож. А потом достал еще фонарик, потому что в закрытом багажнике будет темно. Билли не боялся темноты. Но Дачес рассказывал, как сложно было сладить с защелкой на ощупь. «Еще бы вот столечко, — сказал Дачес, разведя большой и указательный пальцы буквально на дюйм, — и мы бы поехали обратно в Салину, не увидев Небраску и единым глазком».

Включив фонарик, Билли взглянул на часы Вулли. Ровно половина четвертого. Затем он выключил фонарик и стал ждать. Несколько минут спустя он услышал, как открывается и захлопывается дверь, заводится двигатель — они двинулись в путь.

Когда Эммет сказал Билли, что лучше ему остаться с Салли, Билли не удивился.

Отправляясь куда-то, Эммет часто думал, что Билли лучше остаться. Как тогда, когда он шел на заседание выслушать приговор от судьи Скомера. «Думаю, тебе лучше подождать меня здесь с Салли». Или когда они были на станции в Льюисе, а Эммет пошел узнавать про грузовые поезда до Нью-Йорка. Или когда они были на надземке и он пошел искать отца Дачеса.

В третьем абзаце введения к «Компендиуму героев, авантюристов и других неустрашимых путешественников» профессор Абернэти пишет, что, отправляясь на подвиги, герой нередко покидает друзей и семью. Он покидает друзей и семью, потому что боится подвергнуть их опасности и потому что достаточно храбр, чтобы в одиночку противостоять неизвестности. Поэтому Эммет часто думал, что лучше Билли остаться.

Но Эммет не знал про Ксеноса.

В двадцать четвертой главе «Компендиума» профессор Абернэти пишет: «Сколь долго великие люди совершают великие поступки, столь же долго существуют и сказители, жаждущие поведать об их подвигах. Но, какие бы подвиги ни совершили Геркулес или Тесей, Цезарь или Александр, каких бы побед ни достигли, каких бы соперников ни одолели — ничто из этого не могло бы осуществиться без помощи Ксеноса».

Хотя «Ксенос» звучит так, будто это исторический персонаж, вроде Ксеркса или Ксенофонта, «Ксенос» — это вовсе даже не имя. «Ксенос» — это слово из древнегреческого языка, которое означает «чужестранец или незнакомец, гость или друг». Или, проще говоря, Другой. Как пишет профессор Абернэти, «Ксенос — кто-то в скромной одежде где-то неподалеку, кого едва замечаешь. В разное время он появлялся под разными обличьями: страж или служитель, посыльный или паж, лавочник, подавальщик, бродяга. Как правило безымянный, почти всегда безвестный и слишком часто забытый, Ксенос появляется в нужном месте в нужное время, чтобы сыграть свою важную роль в происходящем».

Поэтому, когда Эммет сказал, что лучше будет Билли остаться в мотеле, пока он поедет искать Вулли с Дачесом, он не оставил Билли выбора: пришлось лезть в окно и прятаться в багажнике.

Тринадцать минут спустя «студебекер» остановился. Хлопнула водительская дверца.

Билли уже собрался вылезать, но уловил запах бензина. Наверное, они на заправке, подумал он, и Эммет спрашивает дорогу. Хоть Вулли и нарисовал на карте Билли большую красную звезду, обозначающую расположение его дома, масштаб карты был слишком велик, и грунтовых дорог на ней не было. Так что Эммет знал, что он находится где-то рядом с домом Вулли, но не знал точно, где этот дом искать.

Прислушавшись, Билли услышал, как его брат громко кого-то благодарит. Хлопнула дверца, и они снова поехали. Двенадцать минут спустя «студебекер» свернул и ехал все медленнее и медленнее, пока не остановился. Мотор стих, а водительская дверца снова хлопнула.

На этот раз Билли решил выждать не меньше пяти минут, прежде чем попытаться вылезти. Он направил фонарик на часы Вулли — было две минуты пятого. В семь минут пятого он услышал, как брат зовет Вулли и Дачеса, потом — звук захлопнувшейся двери. Наверное, Эммет вошел в дом, но Билли решил подождать еще две минуты. В девять минут пятого он отжал защелку и выбрался наружу. Положил нож и фонарик обратно в мешок, мешок надел на плечи и спешно захлопнул багажник.

Такого громадного дома Билли еще не видел. С ближнего торца внутрь вела дверь, через которую Эммет, видимо, и вошел. Билли тихонько поднялся по ступенькам крыльца, заглянул внутрь и зашел, проследив, чтобы дверь не хлопнула.

Он оказался в кладовой; здесь было все, что может пригодиться на природе: сапоги, плащи, ролики, ружья. На стене висела доска с десятью правилами — что нужно сделать перед отъездом. Дела, очевидно, записывали в том порядке, в каком их нужно было выполнять, но последнее из них — «Уехать домой» — вызвало у Билли вопросы. Чуть подумав, он решил, что его приписали в шутку.

Высунув голову из кладовой, Билли увидел, что брат смотрит на потолок в большой комнате в конце коридора. Эммет так иногда делал: останавливался и разглядывал комнату, чтобы понять, как она сделана. Вскоре Эммет поднялся по лестнице. Услышав его шаги над головой, Билли выскользнул в коридор и прошел в большую комнату.

Стоило Билли увидеть камин, у которого всем хватит места, и он сразу понял, где находится. Из окна была видна веранда — в дождливую погоду можно сидеть под навесом, а теплыми летними ночами — спать на нем. На втором этаже на выходных сумеют разместиться и друзья, и родственники. А в том углу всегда ставят елку.

За лестницей — комната с длинным столом и стульями. Это, наверное, столовая, подумал Билли, в которой Вулли произносил Геттисбергскую речь.

Через большую комнату Билли прошел в другой коридор и заглянул в первую же дверь. Это оказался кабинет — именно там, где и говорил Вулли. В большой комнате было прибрано и чисто, но здесь… Здесь царил беспорядок: бумаги и книги раскиданы, а бюст Авраама Линкольна валяется на полу под картиной, изображающей подписание Декларации независимости. На кресле рядом с бюстом лежит топор и несколько отверток, а дверца сейфа вся исцарапана.

Видимо, подумал Билли, Вулли и Дачес пытались взломать сейф молотком и отвертками — но ведь это же бесполезно. Сейф специально изготовлен из стали так, чтобы его нельзя было взломать. Если бы его можно было открыть молотком и отвертками, это был бы не сейф.

На дверце сейфа было четыре колесика, на каждом — цифры от нуля до девяти. Значит, всего есть десять тысяч возможных комбинаций. Билли подумал, что было бы больше пользы, если бы Вулли с Дачесом попробовали каждую из десяти тысяч, начав с «ноль-ноль-ноль-ноль» и постепенно двигаясь к «девять-девять-девять-девять». На это ушло бы меньше времени, чем на попытки взломать сейф молотком и отвертками. А еще лучше было попытаться разгадать комбинацию, заданную дедушкой Вулли.

У Билли на это ушло шесть попыток.

Дверь сейфа открылась, и его содержимое напомнило Билли коробку в нижнем ящике отцовского стола — здесь тоже лежали важные документы, только гораздо больше. А под полкой с важными документами Билли насчитал пятнадцать пачек пятидесятидолларовых купюр. Билли помнил, что в сейфе у дедушки Вулли сто пятьдесят тысяч долларов. Это значило, что в каждой пачке было по десять тысяч. Пачки по десять тысяч долларов в сейфе с десятью тысячами возможных кодовых комбинаций. Билли закрыл дверь сейфа и развернулся, но потом повернулся обратно и покрутил колесики.

Выйдя из кабинета, Билли прошел дальше по коридору и вышел в кухню. Здесь было чисто, и только на столе стояли две банки: из-под газировки и из-под консервированной фасоли (из нее, словно палочка из яблока в карамели, торчала ложка). Кроме них, на то, что на кухне кто-то был, намекал только конверт со словами «Открыть в случае моего отсутствия», воткнутый между солонкой и перечницей. Конверт туда положил Вулли. Билли понял, что это был Вулли, потому что почерк на конверте был такой же, как на плане дома, который Вулли ему рисовал.

Билли воткнул конверт обратно между солонкой и перечницей и тут услышал звук, с каким металл ударяется о металл. Прокравшись по коридору, Билли заглянул в кабинет и увидел, как Дачес бьет по сейфу топором.

Он хотел было рассказать Дачесу про десять тысяч возможных комбинаций, но услышал на лестнице топот Эммета. Билли побежал обратно по коридору и скрылся в кухне.

Когда Эммет вошел в кабинет, Билли уже не было слышно, что он говорит, но по голосу Билли понял, что он зол. Потом послышалась какая-то возня, а потом Эммет вышел из кабинета, держа Дачеса за локоть. Эммет вел Дачеса по коридору, а Дачес быстро-быстро говорил о том, что у Вулли были на что-то свои причины. Потом Эммет вывел Дачеса в кладовую.

Торопливо, но тихо проследовав за ними по коридору, Билли выглянул из-за двери — как раз когда Дачес объяснял Эммету, почему не нужно вызывать полицию. А потом Эммет вытолкал Дачеса за дверь.

Дернув входную дверь, Эммет понял, что она на засове, побежал к двери столовой и дернул ее. Когда он понял, что и эта дверь заперта, равно как и дверь кухни, дергать двери ему надоело. Эммет снял ремень, намотал его на правую ладонь так, чтобы пряжка пришлась поверх костяшек. А потом выбил одну из стеклянных вставок и те куски стекла, что остались торчать из рамы. Просунув руку в образовавшийся проем, отпер дверь. Ремень разматывать не стал, решив, что он может еще пригодиться.

Из кухни Эммет увидел силуэт Дачеса в конце коридора: как он на полном ходу заворачивает в прихожую — без Билли.

Эммет за ним не побежал. Он понял, что Билли вырвался, и угрозы больше не чувствовал. Он чувствовал приближение неминуемого. Как быстро ни бежал бы Дачес, куда бы он ни бежал — Эммет неминуемо до него доберется.

Но едва Эммет успел выйти из кухни, послышался звон разбитого стекла. И это была не дверная вставка. Это было большое стекло. Почти тут же в конце коридора показался Дачес — с ружьем в руках.

Для Эммета это ружье ничего не меняло. Он медленно, но уверенно приближался к Дачесу, а Дачес приближался к нему. Оба остановились возле лестницы — всего в десяти шагах друг от друга. Дачес держал ружье дулом вниз, палец на спусковом крючке. Было видно, что держать в руках ружье ему уже доводилось, но и это ничего для Эммета не меняло.

— Положи ружье, — сказал он.

— Не могу, Эммет. Не могу, пока ты не успокоишься и не начнешь мыслить здраво.

— Я мыслю здраво, Дачес. В первый раз за неделю. Хочешь ты или не хочешь, но в участок ты поедешь.

Дачес, казалось, искренне огорчился.

— Из-за Вулли?

— Не из-за Вулли.

— Тогда почему?

— Потому что полиция думает, что ты набил кому-то морду доской в Моргене, а потом отправил в больницу Акерли.

Теперь Дачес выглядел ошарашенным.

— О чем ты, Эммет? Зачем мне бить кого-то в Моргене? Я и не был там никогда в жизни. А что до Акерли, то желающих отправить его в больницу можно сотнями считать.

— Дачес, меня не волнует, ты это сделал или нет. Меня волнует, что полиция считает тебя виновником, а меня соучастником. Пока они ищут тебя, они ищут и меня тоже. Так что придется тебе завернуть к ним и все прояснить.

Эммет шагнул вперед, но Дачес поднял ружье и наставил дуло на Эммета.

В глубине души Эммет понимал, что Дачес угрожает всерьез. Как говорил Таунхаус, если Дачес что-то задумал, то к хорошему это не приводит — ни его самого, ни тех, кто рядом. Задумал ли он не возвращаться в Салину, заполучить деньги из сейфа, поквитаться с отцом — в запале ему ничего не стоит выстрелить. А если Эммета пристрелят, что станет с Билли?

Но не успел Эммет дрогнуть и всерьез додумать эту мысль, как краешком глаза заметил на кресле с высокой спинкой шляпу и вспомнил, как Дачес, самодовольный индюк, сидел, сдвинув шляпу на затылок, за пианино в гостиной у Ма Белль — и новая волна гнева нахлынула на него и возродила предчувствие неминуемого. Эммет доберется до Дачеса, передаст его полиции, и вскоре Дачес поедет обратно в Салину, или Топику, или куда там они скажут.

Эммет снова стал приближаться к Дачесу, сокращая расстояние между ними.

— Эммет, — сказал Дачес, заранее сожалея. — Я не хочу стрелять в тебя. Но мне придется, если ты не оставишь мне выбора.

Когда между ними оставалось три шага, Эммет остановился. Его остановила не угроза выстрелить и не мольба в голосе Дачеса. Его остановил вид Билли, возникшего у Дачеса за спиной.

Видимо, он прятался где-то за лестницей. А теперь тихо вышел из укрытия посмотреть, что происходит. Эммет хотел дать Билли — незаметно для Дачеса — знак, чтобы он вернулся в укрытие.

Но было поздно. Дачес заметил, как изменилось лицо Эммета, и оглянулся. Увидев Билли, он отскочил в сторону и навел ружье на него, при этом стараясь не выпускать Эммета из поля зрения.

— Стой там, — сказал Эммет брату.

— Точно, Билли. Не двигайся. Тогда твой брат тоже не двинется, и я не двинусь, и мы вместе все обсудим.

— Не волнуйся, — сказал Билли Эммету. — Он не сможет в меня выстрелить.

— Билли, ты не знаешь, на что способен Дачес.

— Да, я не знаю, на что способен Дачес. Но я знаю, что он не сможет в меня выстрелить. Потому что он не умеет читать.

— Что? — разом воскликнули Эммет с Дачесом: один недоуменно, второй — обиженно.

— Кто сказал, что я не умею читать? — строго спросил Дачес.

— Ты. Сначала ты сказал, что у тебя голова болит от мелкого шрифта, — начал объяснять Билли. — Потом, что тебя укачивает, если читаешь в машине. Потом, что у тебя аллергия на книги.

Билли повернулся к Эммету.

— Он говорит так, потому что ему слишком стыдно признаться, что он не умеет читать. Так же, как ему было стыдно признаться, что он не умеет плавать.

Билли говорил, а Эммет не спускал глаз с Дачеса и видел, как тот краснеет. Может быть, от стыда, подумал Эммет, но скорее от негодования.

— Билли, умеет Дачес читать или не умеет, это не имеет значения, — предостерег он. — И давай ты не будешь мне мешать.

Билли покачал головой.

— Это имеет значение, Эммет. Это имеет значение, потому что Дачес не знает, что нужно сделать перед отъездом.

Эммет взглянул на брата. Потом на Дачеса — бедного, запутавшегося, безграмотного Дачеса. Затем, преодолев последние три шага между ними, Эммет взялся за ружье и вырвал его у него из рук.

Дачес затараторил, как из пулемета. Он клялся, что никогда бы не выстрелил. Только не в Уотсона. Никогда в жизни. Но болтовню Дачеса заглушило одно-единственное слово, произнесенное братом. Билли звал его по имени, словно хотел кое о чем напомнить.

— Эммет…

И Эммет понял. Он кое-что пообещал брату на лужайке перед судом. И собирался сдержать обещание. Так что, пока Дачес верещал о том, чего никогда в жизни бы не сделал, Эммет считал до десяти. И чувствовал, как угасает в груди давнее пламя, как исчезает злость, — и наконец вовсе перестал злиться. Тогда он замахнулся и ударил Дачеса прикладом в лицо, вложив в этот удар все.

— По-моему, ты должен на это посмотреть, — настаивал Билли.

Когда Дачес рухнул, Билли ушел на кухню. Но почти тут же вернулся, и Эммет велел ему сесть на лестницу и там сидеть. Затем ухватил Дачеса под руки и потащил через гостиную. Он собирался протащить его через прихожую, засунуть в «студебекер», отвезти к ближайшему полицейскому участку и бросить под дверью. Но не успел он стронуться с места, как Билли заговорил.

Эммет поглядел на Билли — брат протягивал ему конверт. Очередное письмо от отца, раздраженно подумал Эммет. Или еще одна открытка от матери. Или карта Америки.

— Я потом посмотрю, — сказал Эммет.

— Нет, — Билли покачал головой. — Нет, по-моему, ты должен посмотреть на это сейчас.

Бросив Дачеса на пол, Эммет подошел к брату.

— Это от Вулли, — сказал Билли. — Открыть в случае его отсутствия.

Опешив, Эммет посмотрел на надпись на конверте.

— Он ведь отсутствует, да? — спросил Билли.

Эммет не успел еще решить, стоит ли говорить брату про Вулли или нет. Но, судя по тому, как Билли сказал «отсутствует», он уже знал.

— Да, — сказал Эммет. — Отсутствует.

Присев на ступеньку рядом с Билли, Эммет открыл конверт. Внутри лежала записка, написанная на почтовой бумаге Уоллеса Уолкотта. Эммет не знал, какого именно Уоллеса Уолкотта: прадедушки, дедушки или дяди. Но это не имело значения.

В письме, датированном двадцатым июня тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года и адресованном «Всем заинтересованным лицам», говорилось, что нижеподписавшийся, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещает треть своего имущества, размер которого составляет сто пятьдесят тысяч долларов, мистеру Эммету Уотсону, треть — мистеру Дачесу Хьюитту, треть — мистеру Уильяму Уотсону и предоставляет им право распоряжаться этими средствами по своему усмотрению. Подпись: «Ваш любищайший Уоллес Уолкотт Мартин».

Эммет сложил письмо и понял, что Билли, заглядывая через плечо, тоже его прочел.

— Вулли болел? — спросил он. — Как папа?

— Да, — ответил Эммет. — Он болел.

— Я так и подумал, когда он отдал мне дядины часы. Потому что эти часы нужно передавать по наследству.

Билли задумался.

— Поэтому ты сказал Дачесу, что Вулли хотел, чтобы его отвезли домой?

— Да, — сказал Эммет. — Об этом я и говорил.

— По-моему, ты был прав, — закивал Билли. — Но про деньги в сейфе ты неправильно сказал.

Не дожидаясь ответа, Билли встал и пошел по коридору. Эммет с неохотой проследовал за ним к сейфу в кабинете мистера Уолкотта. У книжных полок стояло что-то вроде лесенки с тремя ступеньками. Подтащив ее к сейфу, Билли взобрался по ступеням, покрутил колесики, повернул ручку и открыл дверцу.

Эммет не знал, что сказать.

— Билли, откуда ты знаешь код? Вулли сказал?

— Нет. Вулли мне не говорил. Но он рассказывал, что его дедушка любил День независимости больше всех праздников. Поэтому сначала я попробовал один-семь-семь-шесть. Потом — семь-четыре-семь-шесть, потому что четвертое июля семьдесят шестого года можно и так записать. Потом попробовал один-семь-три-два — год рождения Джорджа Вашингтона, но потом вспомнил, что прадедушка Вулли говорил, что, хотя Вашингтон, Джефферсон и Адамс заложили основу республики, только у мистера Линкольна хватило мужества довести замысел до конца. Тогда я попробовал один-восемь-ноль-девять — год рождения президента Линкольна, и один-восемь-шесть-пять — год его смерти. И вот тогда я понял, что код должен быть один-один-один-девять, потому что именно в ноябре, девятнадцатого числа, Линкольн произнес свою Геттисбергскую речь. Вот, — Билли спустился с лесенки, — иди посмотри.

Отодвинув лесенку, Эммет подошел к сейфу — там под полкой с документами аккуратными стопками лежали тысячи новеньких пятидесятидолларовых купюр.

Эммет зажал рот ладонью.

Сто пятьдесят тысяч долларов, подумал он. Сто пятьдесят тысяч долларов были переданы Вулли в наследство старым мистером Уолкоттом, а теперь Вулли передал их им. Передал в завещании — подписал и датировал его надлежащим образом.

Теперь не оставалось сомнений в том, чего хотел Вулли. Дачес был прав. Деньги принадлежали Вулли, и он точно знал, что хочет с ними сделать. Поскольку его признали временно неспособным распоряжаться ими самостоятельно, он хотел, чтобы в его отсутствие друзья распорядились ими по своему усмотрению.

А что бы произошло, если бы Эммет, как и хотел, дотащил Дачеса до «студебекера» и высадил у участка?

Эммету не хотелось этого признавать, но и здесь Дачес был прав. Как только Дачес оказался бы в руках полиции и о смерти Вулли стало известно, чистый лист Билли и Эммета пришлось бы на неопределенный срок убрать в ящик. В дом нагрянули бы полицейские, за ними — члены семьи и адвокаты. Стали бы изучать обстоятельства дела. Описывать имущество. Ставить под сомнение намерения лиц. Задавать бесконечные вопросы. И слова об удачных совпадениях ничего, кроме подозрений, не вызвали бы.

Через несколько секунд Эммет закроет дверцу сейфа мистера Уолкотта. Это факт. Но по ее закрытии возможных исходов будет два. Первый: содержимое останется в целости. Второй: отсек под документами опустеет.

— Вулли хотел для своих друзей самого лучшего, — заметил Билли.

— Да, это правда.

— Для нас с тобой. И для Дачеса тоже.

Решение было принято, и Эммет знал, что действовать нужно быстро: привести все в порядок и оставить за собой как можно меньше следов.

Закрыв сейф, Эммет поручил Билли прибраться в кабинете, а сам принялся за остальную часть дома.

Для начала он собрал все инструменты, принесенные Дачесом: молоток, отвертки, топор — и унес в сарай рядом с пробитой лодкой.

Вернувшись в дом, Эммет прошел на кухню. Зная, что Вулли никогда не стал бы есть фасоль прямо из жестянки, он положил пустые банки из-под консервов и «пепси» в бумажный пакет, чтобы потом выбросить. Помыл ложку и убрал в ящик с приборами.

Из-за разбитой стеклянной вставки на кухне он не беспокоился. Полицейские подумают, что Вулли разбил стекло, чтобы забраться в запертый дом. Но стекло от шкафа с оружием — это другое дело. Тут уже могут возникнуть вопросы. Серьезные вопросы. Убрав ружье обратно в шкаф, Эммет забрал оттуда мяч для крокета. Потом переместил башенку из стульев так, чтобы казалось, что она обвалилась и разбила стекло.

Настало время разобраться с Дачесом.

Снова подняв его под руки, Эммет выволок его в прихожую, а оттуда — на траву.

Когда Эммет с Билли решили взять свои доли и оставить Дачесу его, Билли заставил Эммета пообещать, что он не причинит Дачесу вреда. Но с каждой минутой возрастала опасность того, что Дачес придет в сознание и подкинет новый ворох неприятностей. Эммету нужно было что-то придумать, чтобы выиграть пару часов. Чтобы успеть навести порядок в доме и отъехать подальше.

«Багажник “кадиллака”?» — подумал Эммет.

Но как только Дачес придет в сознание, он или быстро выберется из багажника, или не выберется вообще — оба исхода нежелательные.

Сарай?

Нет. Двери снаружи не запираются.

Пока Эммет смотрел на сарай, ему в голову пришла другая — интересная — идея. Но тут Дачес у его ног вдруг застонал.

— Черт, — выругался Эммет.

Он посмотрел вниз и увидел, что Дачес мотает головой — почти пришел в себя. Дачес снова застонал, и Эммет оглянулся проверить, нет ли поблизости Билли. Потом наклонился, поднял Дачеса за воротник и ударил в лицо.

Дачес успокоился, а Эммет потащил его к сараю.

Когда я пришел в себя, мне показалось, что я плыву — как будто лежу в лодке солнечным днем. Как оказалось, так все и было — я лежал в лодке солнечным днем! Потряс головой, чтобы прояснить мысли, оперся руками о борта и поднялся.

Не скрою: в первую очередь я обратил внимание на открывшуюся передо мной красоту. Никогда не был деревенской птичкой — на просторах мне, как правило, неуютно, порой даже страшновато — но в этом пейзаже было нечто чрезвычайно приятное. Сосны над озером, льющийся с небес солнечный свет, легкая рябь на поверхности воды. Поневоле вздыхаешь при взгляде на это великолепие.

Но, к счастью, боль в пятой точке привела меня в себя. Оказалось, что я сижу на куче беленых камней. Взял один камень, чтобы рассмотреть поближе, и заметил засохшую кровь — и на руке, и на рубашке.

Тут я вспомнил.

Эммет ударил меня прикладом!

Он влетел в кабинет, когда я пытался открыть сейф. Мы не сошлись во мнениях, повздорили, око за око и все такое. Я поразмахивал ружьем для большей драматичности — направил дуло куда-то в сторону Билли. Но Эммет все не так понял, выхватил ружье и съездил мне по носу.

Возможно, он мне его даже сломал. Это объяснило бы, почему так тяжело дышать.

Я поднял руку, чтобы ощупать рану, и услышал рев мотора. Обернувшись, увидел канареечно-желтый «студебекер» — он развернулся, на мгновение замер и с ревом рванул прочь от дома Уолкоттов.

— Стойте! — крикнул я.

Но только я наклонился вбок, чтобы позвать Эммета, как лодка накренилась.

Отшатнувшись от края, я осторожно вернулся на середину.

Ладно, подумал я, Эммет вырубил меня ружьем. Но не отвез в участок, как угрожал, а пустил по озеру в лодке без весел. Почему?

Я сощурился.

Потому что маленький мистер Всезнайка рассказал ему, что я не умею плавать. Вот почему. И отправив меня дрейфовать по озеру, Уотсоны выиграли время на то, чтобы забраться в сейф и присвоить себе наследство Вулли.

Но не успел я еще додумать эту гадкую мысль — мысль, которой мне никогда не искупить, — как заметил на носу лодки пачки денег.

Эммет и правда смог забраться в сейф старика — как я и ожидал. Но он не кинул меня с пустыми руками, а оставил столько, сколько полагалось мне по праву.

Там же именно столько лежит, правда?

В смысле, так ведь выглядит куча в пятьдесят тысяч долларов?

Меня, естественно, взяло любопытство, и я стал пробираться вперед, чтобы быстренько все пересчитать. Но под моим весом нос стал опускаться, и сквозь брешь в лодку полилась вода. Я дернулся назад, нос поднялся, и течь прекратилась.

Вода плескалась у меня в ногах, и я понял, что это не просто какая-то лодка. Это та самая лодка, которая лежала на козлах у сарая. Именно поэтому Эммет нагрузил корму камнями. Чтобы удержать поврежденный нос над поверхностью воды.

Какая изобретательность, подумал я с улыбкой. Пробитая лодка без весел посреди озера. Декорации под стать Казантикису. Он бы мне еще руки за спиной связал. Наручники тоже подошли бы.

— Ну ладно, — я был полон решимости.

До берега, по моим расчетам, было несколько сотен футов. Если откинуться назад, опустить руки в воду и осторожно грести, доберусь до суши целым и невредимым.

Тянуться руками через корму оказалось на удивление неудобно, а вода оказалась на удивление холодной. То и дело приходилось останавливаться и греть пальцы.

Но только я начал подбираться к берегу, как поднялся вечерний ветерок, и при каждой остановке лодку снова сносило к середине озера.

Я стал грести быстрее и сократил перерывы. Но ветер, словно в отместку, подул сильнее. Настолько, что подхватил одну купюру и уронил в озеро в футах двадцати от меня. Потом улетела вторая. И третья.

Я греб изо всех сил и вовсе перестал останавливаться. Но ветер все дул, и купюры все взлетали и, порхая, опускались за кормой — по пятьдесят баксов за раз.

У меня не осталось выбора, я перестал грести, поднялся на ноги и стал подбираться к носу. Со вторым моим шажочком он опустился на дюйм, и в лодку полилась вода. Я шагнул назад — течь прекратилась.

Осторожно здесь не получится, понял я. Придется хватать деньги и тут же назад — прежде чем в лодку затечет слишком много воды.

Вытянув руки перед собой, я поймал равновесие и приготовился к рывку.

Нужна только ловкость. Движение быстрое и в то же время плавное. Как когда вынимаешь пробку из бутылки.

В точку, подумал я. Все вместе не должно занять больше десяти секунд. Но без помощи Билли считать придется самостоятельно.

На слове «десять» я сделал шаг вперед, и лодка качнулась вправо. На «девять» — уравновесил ее шагом влево, и лодка нырнула влево. На «восемь» я потерял равновесие от всей этой качки, упал вперед и приземлился прямо на деньги, а в лодку полилась вода.

Потянулся к краю борта, чтобы подняться, но пальцы так онемели, что рука сорвалась и я снова упал — как раз на свой сломанный нос.

Со стоном кое-как поднялся на ноги, ледяная вода уже плескалась у лодыжек. Весь мой вес теперь был на носу лодки, корма поднялась, и камни покатились ко мне — лодка нырнула, а я вверх тормашками полетел в озеро.

Я барахтал ногами в воде, шлепал руками по поверхности — попытался сделать глубокий вдох, но вместо воздуха вдохнул воду. Я кашлял и бился, и голова стала уходить под воду, и тело стало тонуть. Снизу вверх смотрел я на волнующуюся гладь и видел тени банкнот, качающихся на воде, подобно осенним листьям. Затем надо мной остановилась лодка и накрыла гораздо большей тенью — и тень эта все росла и росла.

Но едва мне показалось, что тьма вот-вот накроет все озеро, как занавес поднялся, и я оказался на шумной улице большого города — только вокруг все знакомые, и все они застыли на месте.

На скамейке неподалеку сидят Вулли и Билли и улыбаются, глядя на план дома в Калифорнии. А там няня Салли склонилась над коляской, чтобы подоткнуть одеяльце ребенку. А вон там, в полусотне футов, возле своей ярко-желтой машины, гордо расправив плечи, стоит Эммет.

— Эммет, — позвал я.

Не успел я договорить, как издалека долетел колокольный звон. Только это оказался не колокол, и доносился звук не издалека. Это отбивали время золотые часы — они лежали у меня в кармане жилета, а теперь вдруг очутились в руке. Я смотрел на циферблат и не различал времени, но точно знал, что еще несколько ударов — и мир снова придет в движение.

Тогда я снял свою помятую шляпу и поклонился Саре и Салли. Поклонился Вулли и Билли. Поклонился единственному и неповторимому Эммету Уотсону.

И, когда раздался последний удар, я повернулся к ним, ко всем до единого, чтобы на последнем выдохе произнести:

— Дальше — тишина[10].

Как Гамлет.

Или это Яго?

Никак не запомню.