– Слушайте, никогда не пила чай с хтонью!

«Какое оригинальное приветствие!» – хмыкает Вик. И тут же отвешивает себе мысленный подзатыльник: что за грубость? Неудивительно, что Гор зовет на разговор: если однажды брякнул подобное вслух…

В городе не так много людей, которые обращались в агентство за чаепитием, хоть иногда и кажется, что за восемь лет хтони выпили чай со всеми, с кем могли. И уж точно никто не обязан соответствовать его личным представлениям об оригинальности.

Поэтому Вик, тряхнув головой, улыбается:

– Все бывает впервые. Вы Кристина, верно?

И мельком оглядывает прихожую: никогда не надоест совать нос в чужую жизнь! Нет, не чтобы сделать выводы: бардак, мол, в квартире – значит, бардак и в голове, неудивительно. Просто понаблюдать.

На вешалке пара курток, обуви в подставке три пары – кажется, Кристина живет одна. Своя квартира или снимает? Персиковая краска на стенах свежая, будто недавно сделали ремонт, – и это говорит ровно ни о чем: красить можно и для себя, и для сдачи. Тем более люди в таком возрасте вовсю обзаводятся ипотеками; это он валяет дурака и не спешит пускать корни.

Хотя вот этот бордовый пуфик выбивается из общей гаммы – но идеально подходит к малиновым штанам Кристины. Может, она не согласилась с хозяйской мебелью и решила добавить от себя яркую деталь?..

«Три секунды знакомы, а ты уже все понял про стиль! – фыркает внутренний голос. – Тоже мне великий дизайнер!»

И правда, зафантазировался.

– Можно на «ты». – Кристина сплетает пальцы в замок, ощутимо нервничая.

Ого, какие длинные ногти! И удобно ей?

– А я Вик, тоже на «ты». Скажи, пожалуйста, где ванная и где кухня. Рассыпной чай есть? Если в пакетиках – ничего страшного; просто мой друг говорил, что рассыпной – он душевнее…

Чай оказывается черным, с имбирем и манго. Сверившись с рекомендациями на упаковке, Вик засыпает его во френч-пресс и заливает водой, а сам усаживается в мягкий уголок напротив Кристины.

– Итак. Почему именно хтонь?

– Нам в офис кто-то притащил кучу ваших визиток – тех забавных, которые «Хтонь на любой вкус и цвет». Пошутили, посмеялись, а я решила: почему бы не попробовать? Деньги позволяют, да и чаепитие – это безопасно. Я ведь, – она опускает глаза, – живой хтони никогда не видела. Ну, в хтоническом облике.

– Так тебе еще и облик показать? – шутливо возмущается Вик. – Вот это запросы!

Мгновенно покраснев, Кристина бормочет:

– Если это нагло…

– Да я смеюсь, – успокаивает Вик. – Покажу все что хочешь. – И прикусывает язык, осознав, что прозвучало это двусмысленно. Или нет?

В любом случае что-то он разошелся. Надо взять себя в руки, вдохнуть-выдохнуть и превратиться в приличного человека или хотя бы такую маску нацепить. Точнее, в приличную хтонь: попросили же облик показать.

А как тут не разойтись, когда мечется в голове колючая мысль: «Меня хочет видеть Гор. Мы будем серьезно говорить. Возможно, меня уволят»? И сколько ни отпихивай ее в дальний угол сознания, ладони остаются влажными.

Чай почти заварился – поэтому Вик предлагает:

– Давай прямо сейчас покажусь, а потом будем говорить про всякую ерунду? Или не про ерунду, тут как захочешь.

Кристина часто кивает – и снова сплетает пальцы в замок, стискивая так, что белеют костяшки. Какая нервная девушка! А уж казалось бы, ей-то чего волноваться: сиди да смотри.

Или дело не в хтоническом облике – а в той проблеме, которая гложет изнутри? Что ж, на спокойное чаепитие даже не рассчитывал.

Вид шестилапого чудища с головой шакала впечатляет всех. Кристина исключением не становится – восторженно шепчет:

– Вот это зверь! Можно погладить?

И глаза у нее чуть-чуть не превращаются в сердечки.

Конечно, Вик позволяет: вежливому человеку почему бы не позволить? Хотя заказчики бывают разные: кто-то даже пальцем не коснется, а кто-то не постесняется в рот полезть; и с первого взгляда не угадаешь, что тебя ждет.

Но Кристина и правда вежливая: неуверенно гладит по спине, словно ребенок, впервые встретивший собаку и не понимающий до конца, что с ней делать; а получив одобрительный кивок, чешет за ухом. Вик охотно виляет хвостом: приятно, черт возьми!

Правда, с лаской Лии и Лютого это не сравнится – они не просто «приятно» гладят, а словно уговаривают: «Хватит тревожиться, дергаться и выдумывать срочные дела. Ляг, расслабься, засыпай; а мы постережем твой сон».

– Хорошо, наверное, быть хтонью.

– Человеком – тоже. Но, – Вик ухмыляется, – я бы ни за что от хтоничности не отказался.

А ведь сколько лет назад пел совсем по-другому!

Он превращается обратно, поправляет рубашку и кивает:

– Вот и чай как раз готов.

Оказывается, именно горьковато-острого чая с привкусом манго и не хватало для счастья в хмурый день; надо же, как все просто! Правда, брякнувший в рюкзаке телефон пошатывает душевное равновесие: вдруг это Гор ответил? Но Вик медленно вдыхает, медленно выдыхает и улыбается Кристине, от которой фонит любопытством:

– Спрашивай о чем угодно.

В конце концов, он сейчас на заказе – и весь мир подождет.

Кристина с готовностью заваливает вопросами: каково быть хтонью, что за работа у хтони в пальто, какими были самые странные заказы, как вообще занесло в эту сферу. Вик едва успевает отвечать: тараторит она будь здоров, беззастенчиво перебивая в запале.

Но чем дальше, тем гуще туча ее сомнений. Болтать с заказчиками Вик не любит – слушать о чужих проблемах гораздо интереснее, чем рассказывать о себе; но ведь надо как-то к этим проблемам перейти?.. Поэтому, пропустив несколько торопливых вопросов, он заглядывает в глаза:

– Давай-ка признавайся, что тебя гложет.

Поперхнувшись очередным «А как?..», Кристина придвигает кружку, словно отгораживаясь от проницательного собеседника.

– Да это ерунда, не стоит… Хотя… Мне повышение предложили. – Щеки у нее розовеют.

Вик присвистывает:

– Так это ж круто!

– Еще как! Полгода всего работаю, и тут вот. Но… – Помявшись, она дергает плечами: – Я разве достойна? А если я не справлюсь?

Ага, вот в чем проблема! Синдром самозванки, который прямо-таки требует высосать из пальца недостойность и отгораживаться ей от любых интересных предложений – а то вдруг все как поймут, что ты только притворяешься хорошей сотрудницей, подругой, матерью, женой… Та еще дрянь.

– Предложили – значит, достойна.

– А если это проверка?

– Да кто так проверяет?

Уверенный тон не помогает – в сомнения вплетается… О, надо же!

– Погоди-ка! Ладно бы ты не хотела, но я же вижу, как ярко ты хочешь! Только будто… ждешь разрешения со стороны?..

– Нет! – вскидывается Кристина. И тут же опускает плечи и съеживается, будто пытаясь спрятаться в кружке с остатками чая. – То есть… Ну я правда не могу. Это нагло.

– Решать, что делать со своей жизнью, – нагло?

– Не просто решать, а собираться занять место, которого не достоин! – Она опускает плечи. – Я же… я мало работаю. Вот мои коллеги…

– У вас повышают исключительно за стаж? Или все-таки профессиональные навыки считаются?

– Н-не знаю, я не спрашивала…

– Ну и с чего тогда взяла, что ты, отработавшая полгода, недостойна повышения?

Кристина, насупившись, утыкается в кружку. Кажется, аргументы у нее закончились, но желание спорить никуда не делось – как, впрочем, и сомнения. Какая упрямая девушка!

«А я все равно упрямее», – ухмыляется Вик. И предлагает:

– Может, расскажешь, почему же ты недостойна? У тебя ведь припасена целая куча объективных фактов, правда?

Думает – почувствует легкую издевку и обидится. Но Кристина, кажется, и правда мысленно перебирает причины.

– Ну… Например, я на работе комиксы читаю и с друзьями переписываюсь.

– Вместо дел, которые должна делать?

– Нет, когда всё закончу, но…

– А вот без «но»! – обрывает Вик. – Ты сделала дела – можешь отдыхать. Или ты обязана придумывать себе задания?

Кристина мотает головой:

– Нам приносят… а, ладно, это уже детали. Я и правда не обязана. – Растерявшись, она хлопает глазами, будто не веря, что могла такое сказать.

А сомнения бледнеют, из тучи превращаясь в туман – пока стоящий плотной стеной, но подождите, сейчас-сейчас…

– Ита-ак, – хитро напоминает Вик, – что там дальше по пунктам? Что еще такого ты делаешь или не делаешь?

Сначала она хмурится – и тут же улыбается – и снова хмурится. Плотная стена тумана расплывается перистыми облаками, но не спешит улетать. Так, ну и зачем в нее вцепляться?

– Я не понимаю, – извиняется Кристина. – Я не думаю дома о работе, но я и не должна. Я не выкладываюсь на сто процентов, но такого требования и не было; разбираюсь с делами не за пять минут, а постепенно, но никто и не гонит. Это что, получается, я все делаю хорошо?..

– Сюрпри-из! – Вик разводит руками. – Ты достойна повышения!

– Но я не могу! – морщится она. – Мне… мне перед коллегами неловко. Я же знаю, как выгляжу со стороны: типичная наманикюренная блондинка, то по клавиатуре стучу, то с бумажками бегаю… И проработала всего полгода; ну, я говорила уже. Что они скажут? Вдруг они мечтали о повышении, а тут я?

Была бы Кристина знакомой или подругой – закатил бы глаза и зарычал: да сколько можно выдумывать причины для отказа? Но с заказчиками так нельзя; поэтому Вик только тяжело вздыхает.

А может, к черту церемонии и уговоры? Взять и содрать все, что заставляет сомневаться!

Хтоническая сторона, откликнувшись на желание, вмиг оказывается рядом с Кристиной, обнимает ее четырьмя лапами и… нет, не обнажает зубы – склоняется к уху и шепчет, вкладывая в голос многотонную уверенность, чтобы даже зародыши сомнений раздавить: «Позволь миру принести тебе добро. Поверь в то хорошее, что думают о тебе другие. Рискни: отступить ты сможешь всегда, а вот когда еще попробовать удастся? И помни: если кажется, что ты всех ловко обманула, так продолжай обманывать! Раз остальные не спешат твой обман вскрывать – значит, их все устраивает».

Словами сдирать тоже можно.

– Ты… – Она растерянно хмурится: как, мол, я тебя услышала, если ты и рта не раскрывал?

– Я, – ухмыляется Вик. И поясняет: – Ты не сошла с ума, я правда говорил, но через хтоническую сторону – так обычно лучше доходит. Вот и скажи: прониклась, нет?

Кристина, прислушавшись к себе, напряженно кивает:

– Кажется, да. По крайней мере, я готова согласиться; хотя и вряд ли…

– Слушай, – перебивает Вик, – коллегам ты свое повышение все равно не передашь. Так что возьми и попробуй, а дальше практика покажет. И представь, как будет круто, если – когда! – ты справишься. – Он подмигивает, и покрасневшая Кристина, подскочив, щелкает кнопкой чайника.

Вот от сомнений и остался тонкий дым, который развеивается на глазах. Работа сделана. Поэтому, пробормотав: «Извини», Вик лезет за телефоном – нет больше сил терпеть.

«Приезжай после смены. Буду ждать».

– Привет! – Вик бесцеремонно, не стучась, заглядывает в кабинет. – Можно?

Гор улыбается из-за ноутбука:

– Заходи и садись.

Устроившись на ближайшем стуле, Вик сплетает пальцы в замок, невольно вспоминая Кристину с ее длинными ногтями, и приподнимает брови: я весь внимание.

– Ты с нами пять лет, верно? – По всегда спокойному лицу Гора непонятно, похвалить он собирается или отчитать. – Опытный сотрудник, имеешь разрешение на пожирание… Как насчет повышения?

Вырывается нервный смешок: не ослышался? Заказ, выходит, пророческим был?

– А почему я? И… и на кого, в смысле куда повышаться?

– А почему нет? У нас освобождается вакансия зама; будешь поставщиков пинать и хтоней собеседовать.

Погодите, замом была Валерия – с ней что-то случилось?

– Валерия в порядке, – успокаивает Гор. Неужели на лице все не просто написано – выведено огромными светящимися буквами? – Мы ждем ребенка, и ей скоро будет не до работы.

Ребенка? У них будет маленькая хтонь? Вот это новости! И не побоялись, что при всем многообразии хтонических форм не хватит глаз, чтобы следить и за агентством, и за малышом?..

– Ничего себе, – бормочет Вик, поддергивая рукава рубашки. – В смысле поздравляю, конечно, а… почему не Славу? Ну, замом. Она еще дольше работает.

– Да я предлагал. – Гор то ли досадливо поджимает губы, то ли пытается не смеяться. – А она сказала, что ей больше нравится быть тренером и вообще ты лучше справишься.

Вик чуть не подскакивает: лучше справится? С чего это Слава взяла? В свое время на практике захвалила, а теперь начальству уши прожужжала тем, какой он замечательный?

Вот предательница, нет бы самой замом пойти – на него кивает! Да он же.

Стоп-стоп, а что Кристине говорил? Поверь в то хорошее, что думают о тебе другие! И рискни шагнуть вперед, ведь вернуться будет не так уж сложно – по крайней мере, в этой-то ситуации.

Правда, придется перебраться сюда, на север; и больше никаких заказов, перекидываний подушками, совместных чае- и кофепитий… Но у всего есть цена, да? Хочешь идти в новое – будь добр расстаться со старым.

А хочет ли он идти? Страшно до влажных ладоней – но, черт возьми, интересно же! Или все-таки…

Эх, вот бы кто-нибудь его тучу сомнений разогнал!

– Ты не бойся, – словно в ответ на мысленную просьбу успокаивает Гор. – Мы всё расскажем, всему научим; не будем сразу в воду толкать: плывите, сосиски. Да, и если тебе нужно – подумай какое-то время.

– Я бы подумал, да, – кивает Вик. – Оно и хочется, и колется, и… Слушай, это очень смешно, но я сейчас на заказе девушку убеждал согласиться на повышение. А сам сижу и трясусь.

Гор улыбается:

– Считай, судьба в твоем же лице дала тебе совет. Но ладно, я не настаиваю; напиши через пару дней, идет? А теперь отдыхай.

Из офиса Вик вываливается, придерживая за виски идущую кругом голову. Его! Сделать замом! Это какое-то безумие!

Или не безумие, а самое логичное решение: кого еще делать замом, как не одного из самых опытных сотрудников?.. Проработавшая полгода Кристина все-таки согласилась надкусить это пугающее блюдо под названием «Повышение» – а он, древняя зубастая хтонь, даже пасть раскрыть не решается. Ну не смешно ли?

Ладно, завтра выходной – вот завтра и взвесит все плюсы и минусы. А пока – домой, выполнять приказ начальства, то есть валяться в кровати и отдыхать.

На ходу вытаскивая наушники, Вик направляется к метро. Нет, вы подумайте: его – и замом! С ума сойти!

– Давайте сразу условимся: у меня нет психологического образования, поэтому я буду говорить на чисто обывательском уровне.

Эту фразу Лия репетировала всю дорогу, надеясь, что голос не дрогнет в самый неподходящий момент. Всегда важно заранее очертить границы и обговорить детали, а уж на таком специфическом заказе – тем более. Вдруг все-таки ждут профессиональной помощи?

– Конечно, – коротко улыбается заказчик, парень неопределенного возраста с печальным лицом фарфоровой куклы, созданной не для игры, а для сидения на полке. – Я не совсем точно сформулировал при звонке: мне хочется не столько разобраться, сколько поделиться. Отразиться в ком-то со всем этим звоном и сиянием. Вы побудете моим зеркалом?

Сглотнув, Лия растерянно кивает. Какое у него своеобразное восприятие мира: будто в душе – куча разрозненных призм, и внешние события, проходя сквозь их грани, превращаются в причудливую игру света и тени. Обычно у людей – да и хтоней – внутреннее устройство более… цельное.

– Извините, что я так сразу. – Явно смутившись, он заправляет за ухо каштановый завиток и представляется: – Я Вадим. Пожалуйста, вешайте пальто и разувайтесь. Вот ваши тапочки.

– Я Лия. Давайте на «ты»?

– Как вам угодно, – снова короткая улыбка.

Своеобразное у него не только восприятие мира: как преувеличенно вежливо он говорит! Интересно, что же за тревожный хаос затаился внутри у такого исключительно аккуратного человека? Или как раз у таких хаос самый зубастый?

Проводив на кухню, Вадим предлагает кофе: не растворимый, а в джезве, с апельсином и пряностями. «Сварится за пять минут, у меня есть молоко и сливки, желаешь?» Несмотря на выпитый капучино, Лия желает; а пока Вадим увлеченно готовит, осматривается.

Квартира у него в старом фонде, еще дореволюционная, если память не подводит; и мебель тут под стать: потертый сервант со стеклянными дверцами, круглый стол, стулья с резными спинками. Вешалка в прихожей, кажется, тоже не особенно современная; и если заглянуть в комнату, оттуда непременно повеет стариной. Удивительно, что одет Вадим не в белую рубашку с кружевами, а в банальный синий свитер и флисовые штаны, – зато спина такая ровная, будто за макушку к потолку привязали.

Никаких активных действий до разговора – но любопытно до ужаса. Да и разве подсматривание одним глазком можно назвать активными действиями?..

Прищурившись, Лия вглядывается во внутренний мир Вадима и закусывает губу, пряча хищный оскал. Не рассмотрела сразу: там не призмы – целый калейдоскоп, и узор меняется от малейшего вздоха. Вот уж и правда тревожный хаос!

Интересно, что разбило его душу на сотню цветных осколков? Режутся они – или за много лет края затупились? Что будет, если туда пальцы запустить?..

Кофе изумительно пахнет апельсином и кажется не напитком даже – десертом. Особенно со сливками, которые Вадим любезно предлагает подогреть.

Отпив полчашки и лишь тогда сумев оторваться, Лия барабанит пальцами по столу (неужели от Вика нахваталась?).

– Значит, ты бы хотел поделиться своим хаосом?

– Именно, – кивает сидящий напротив Вадим. У него кофе без молока и без сахара; какой суровый молодой человек.

– Оке-ей, – привычно тянет Лия и осекается: чересчур современное слово так неуместно звучит в этой пропитанной временем квартире. – Тогда, может, расскажешь, как ощущаешь все эти сложные внутренние процессы? Или ты не словами делиться хотел?

И снова короткая улыбка на печальном фарфоровом лице:

– Меня вполне устроят слова.

Какой же он красивый: темноволосый, бледнокожий, с почти аристократическими манерами. И вместе с тем – хрупкий; дохнуть страшно, не то что коснуться. Из-за россыпи осколков внутри?..

– При звонке я назвал свои ощущения войной, но не имел в виду ярость и смерть. Скорее беспорядок и растерянность. Будто случилось землетрясение, и никто не пострадал, но разбился любимый мамин хрусталь. Мама плачет, а ты собираешь осколки, пальцы изрезаны в кровь, и вроде не больно, и тебе дела не было до хрусталя, но все равно это кажется страшной бедой. – Виновато улыбнувшись, Вадим поясняет: – Я не придумал этот образ для большей красочности моего рассказа. Он сам пришел, совершенно реальный, но в то же время взятый абсолютно точно не из моей жизни. Подобное происходит не в первый раз, и я понимаю, что с таким анамнезом пора к психологу или даже психиатру, но… Меня это не беспокоит, так, утомляет иногда. И при этом доставляет определенное удовольствие.

«Доставляет определенное удовольствие»… Ну и фразочки у него.

– А еще, бывает, одно-единственное слово обрушивает ворох ощущений: июльская жара, автобус, оттоптанные кроссовки, головная боль от духоты. Или, засыпая, слышишь визг тормозов за окном – и будто неоновым светом ударили по глазам, приходится зубы сжимать, чтобы не вывернуло. Или чувствуешь запах весенней травы, скользнувший в кабинет, и вот уже камни летят из-под копыт, ветер треплет гриву, всадник подгоняет: быстрее, быстрее!.. Тебе говорят: «Почему самостоятельную не пишешь?» А ты не помнишь, как ручку держать. – Вадим делает глоток кофе и хмурится: – Я, наверное, совсем непонятно говорю?

Щелк-щелк-щелк – складываются внутри новые цветные узоры.

– Да нет, вполне понятно, – пожимает плечами Лия. – Но можно еще какой-нибудь пример, если тебе несложно?

И прикусывает кончик языка – потому что просит не понимания ради, а исключительно удовольствия для. Уж очень вкусное у него восприятие мира.

Кивнув, Вадим задумывается всего на пару мгновений.

– Самое жуткое, наверное, – когда приходит чужая боль. Я не всегда понимаю, кто в меня отразился, но страдания испытываю такие, будто боль моя собственная. Сначала так и думал, кстати, но следов не оставалось, да и врачи ничего не находили. Поэтому теперь я в такие моменты спокоен – насколько можно быть спокойным, когда тебе вспарывают живот.

Сдержав порыв хищно облизнуться, Лия интересуется:

– А как давно ты ощущаешь мир через такие образы? Если, конечно, это не секрет.

Вадим, снова заправив за ухо непослушную прядь, пожимает плечами:

– Почему же секрет? Я таким родился. Мама говорит, я был странным ребенком, но в первом классе все прошло. А я просто научился молчать. – На этот раз он даже не улыбается, лишь приподнимает уголки губ. – До какого-то момента я искал тех, кто меня поймет, потом разочаровался. А на днях увидел на улице визитку вашего агентства и подумал: хтони ведь иначе воспринимают мир, вдруг мы с кем-нибудь да совпадем… внутренним хаосом.

Чем причудливее внутреннее устройство, тем интереснее жить – но тем сложнее найти того, кто отразил бы тебя, будто зеркало, кто разглядел бы в непривычной, пугающей картине мира захватывающую дух красоту. Иногда даже – кто бы просто принял и позволил быть настолько странным, насколько нужно.

Бедный одинокий мальчик.

Но как удачно сложились дороги его судьбы, приведя сюда, на встречу с хтонью, которая обожает рассматривать чужие души.

Лия допивает кофе – апельсин в конце ощущается особенно ярко – и оскаливается, теперь уже ничего не стесняясь.

– Ты позволишь мне сделать очень странную вещь?

– Еще страннее, чем моя просьба? – Несмотря на тень страха в глазах, Вадим искренне улыбается. – Или ты хочешь меня съесть? Зубы у тебя, конечно…

– Я не ем людей, – успокаивает Лия. Отодвигается от стола вместе со стулом, просит: – Сядь напротив.

И когда Вадим, придвинувшись, складывает руки на коленях, как примерный школьник, – она запускает когти ему в грудь.

Конечно, не настоящие – хтонические: как иначе трогать чужую душу? А душа и рада этим прикосновениям, этому вниманию – спустя столько лет одиночества. И Вадим рад: глаза у него вспыхивают и на бледных фарфоровых щеках проступает румянец.

Разноцветные осколки тянутся к когтям, будто гвозди – к магниту, шуршат, пересобираясь во все новые и новые узоры: смущение, любопытство, восторг.

«Какой же ты прекрасный», – щурится Лия, водя когтями у Вадима в груди. И ни тени лжи не падает на осколки – только искренний восхищенный свет.

– Не знаю, что ты делала, но я никогда такого не чувствовал!

Растрепанный, с жадным блеском в глазах и живым красным лицом, Вадим ничуть не похож на того хрупкого и одинокого парня, который сидел на этом стуле всего десять минут назад. Какие чудеса творит с людьми искреннее внимание! А главное – вовсе не обязательно каждый раз щупать когтями душу, есть десятки других способов; но этот – быстрее прочих.

– Я всего лишь побыла для тебя зеркалом, – улыбается Лия. – Подарила немного внимания и понимания. И знаешь… – Она прикусывает язык: о советах никто не просил, может, лучше промолчать?

Но Вадим поднимает брови, и приходится договорить:

– Я могу представить, как тебе больно каждый раз сталкиваться с глухими стенами и затылками. Но не переставай искать – и однажды встретишь открытую дверь и теплую улыбку. Где-нибудь в мире обязательно есть человек, рядом с которым можно быть собой – со всей внутренней войной и тревожным хаосом.

Заглянув в чашку с остатками кофе, Вадим признаётся:

– Тебе хочется верить. Может, однажды я наберусь смелости попробовать снова.

– А пока звони в наше агентство, – подмигивает Лия. – Буду рада еще с тобой поболтать.

В прихожей Вадим помогает надеть пальто, заботливо поправляет воротник и, задержав руку у лица, полусогнутым пальцем касается щеки. Прикусив язык, Лия спешно переводит тему – пока это прикосновение не превратилось во что-нибудь большее:

– Советую купить ловец солнца. Никогда такие не видел? – Вадим качает головой. – Поищи, тебе понравится. Вы чем-то похожи, как бы странно это ни звучало.

– Уж не страннее, чем весь сегодняшний день, правда?

Махнув на прощание, Лия выходит из квартиры со смесью восхищения и досады. Какой прекрасный мальчик, какой у него внутри калейдоскоп! Но как неосторожно она себя повела, рассыпав ложные намеки! Или все дело в щедро одаренной вниманием душе? Когда мир был холоден столько долгих лет, неудивительно испытать симпатию к первому же, кто по-настоящему тебя заметил.

Но эта мимолетная симпатия вряд ли перерастет во что-то большее – хотя бы потому, что встреча была первой и последней. А без постоянного взаимодействия откуда взяться… ну, например, той же влюбленности?..

В кармане вибрирует телефон, и Лия, взглянув на экран, широко улыбается.

«Давай, – пишет Вик. – Готов сорваться сразу после смены, ужасно по тебе скучаю».

Пускай Вадиму повезет найти того, кто восхитится не только его душой, но и человеческой частью! Как однажды повезло ей.

Лютый цокает языком, узнав, что чай только пакетированный, но потом машет рукой: «А, ерунда, чай – не главное!» Благодарно кивает, когда Рита наполняет его кружку, с аппетитным хрустом угощается вафельным тортом и предлагает:

– Рассказывай, что у тебя за любовные дела.

Рита робеет:

– Так сразу?

– Я думал, чем скорее, тем лучше, – судя по неловкой улыбке, Лютый удивлен не меньше. – Но если ты хочешь сперва о чем-нибудь поболтать…

Кому же не хочется поболтать с хтонью из агентства! Интересно до ужаса, как он работает, на какие заказы чаще всего ездит, что было самым смешным – или даже самым страшным… Да и банально о прозвище спросить!

Но Лютый прав: делу время, потехе час. Ни к чему откладывать тревожащий разговор; да и чем дольше звенит в голове назойливое «Не забудь!», тем сильнее сводит живот. Даже глоток чая не влезет, какой уж торт!

Кружку Рита все равно берет: согреть ледяные руки. И когда же закончится отмеренное на эту жизнь волнение, когда можно будет не трястись и не умирать от необходимости выдавливать из себя слова?..

– Ладно, в общем… ой!

Плечи обнимает флисовый плед – вернее, так просто кажется, ведь… Рита оглядывается: за спиной никого, пледа тоже не видать; да и откуда ему здесь быть – не забирала при переезде, оставила у родителей. Тогда что это?

– Теперь спокойнее? – интересуется Лютый.

И правда: с каждой секундой теплеют руки и раскручивается узел в животе. Это он, получается, хтонической частью приобнял? Ой, могла бы и догадаться: будто в первый раз так от нервов избавляют!

– Спасибо, – бормочет Рита. И, глотнув чаю, выпаливает, не давая себе и шанса отступить: – Как признаться хтони в любви? И… и на свидание позвать!

Губы у Лютого растягиваются в улыбке.

– Это всегда так мило, когда лю… э-э, разные существа друг другу признаются. И я понимаю твое волнение! – он с жаром кивает. – Сам ужасно нервничал, когда признавался.

О, похоже, поделятся не только советами, но и личным опытом!

– Вот только, боюсь, я тебя разочарую: хтони, как и люди, очень разные. Универсальной инструкции по признанию нет.

Сердце ухает в низ живота.

– Подожди! Но хоть какие-то… особенности, например? Хтони ведь отличаются от людей!

– Не сильнее, чем друг от друга. Я имею в виду, – Лютый потирает кончик носа, – разница между хтонями и людьми в данном случае не так велика, чтобы это имело решающее значение. Гораздо важнее, что любит одна конкретная хтонь.

Пф-ф, тоже мне советчик по любовным делам! «Все индивидуально, смотри на свою хтонь и от этого пляши». Да она за пять секунд нагуглит десять статей с такими советами! Нашли кого на заказ отправить.

– Так нечестно! Ты приехал, выпил чаю, поел торта, а по теме ничего и не сказал!

– Тогда мне собираться и уходить? А надкушенный торт можно забрать или надо оставить?

Глаза у него смеются – и Рита, не выдержав, смеется тоже:

– Да уж доедай! Но хотя бы опытом поделись, а? Я и людям-то ни разу не признавалась, куда уж хтоням!

– Обязательно поделюсь, – обещает Лютый. – А потом мы поговорим о твоей хтони и придумаем, как ей признаться.

Незаконно быть таким солнечным!

Как повезло, что он не боится нарушать закон.

Греется чайник – а Лютый, подперев голову кулаком, вспоминает вслух, как буквально с первого взгляда влюбился в коллегу, как ходил вокруг да около, как на корпоративе, выпив для храбрости, наконец признался – и потом долго сидел в углу, ошалев от решительности. По мечтательной улыбке сразу ясно: даже если не ответили взаимностью, если сейчас они уже не встречаются, этот момент для него точно был одним из лучших.

– Скажу сомнительную вещь: признаваться нужно хотя бы для того, чтобы тебя отпустило. Что ответят – не так важно; но когда выстреливает внутренняя пружина, когда распускаются все узлы – это такой кайф. Правда, – Лютый морщится, – не очень хорошо вываливать на другого человека свои чувства: мол, теперь ты с этим разбирайся. Поэтому оно и сомнительно; хочешь – прислушивайся, хочешь – нет.

Разливая по кружкам кипяток, Рита прикидывает: смогла бы признаться только для того, чтобы не скреблось изнутри нетерпение, не распирала грудь влюбленность, не кружилась голова перед каждой встречей?.. Нет, наверное, если бы с другой стороны оставались предельно холодны, не стала бы лезть.

Но когда платят за кофе, когда на прогулке держат за руку, когда позволяют лежать головой на плече – это совершенно меняет ситуацию и кое о чем говорит, правда? И сколько ни подбрасывала монетку, всегда выпадало одно и то же: стоит рискнуть.

Дожевав наконец вафельный торт, Лютый отряхивает ладони.

– Ну что, помочь тебе с признанием? Если хочешь, придумаем что-нибудь необычное; а могу воодушевить на написание простого сообщения, и на этом разойдемся.

– Не-ет, давай придумаем! – мотает головой Рита. – Такое признание раз в жизни бывает!

– Тогда рассказывай, – Лютый приглашающе разводит руками.

Как ни сдерживайся, сквозь маску серьезности прорывается дурацкая улыбка. И Рита, отпив чаю, начинает рассказывать.

Зря ворчала: Лютый – отличный советчик! Он сразу накидывает с десяток идей, как устроить сам процесс признания и что подарить, аж глаза разбегаются.

Признаваться лучше всего на прогулке, либо в кафе, либо в парке, – чтобы, как шутит Лютый, беззастенчиво убежать, если что-то пойдет не так. А вот с подарком оказывается сложнее. Цветы, даже в горшках, Рита отметает, вспомнив жалобы на вечно умирающие растения. Конфеты – тоже: кажется, за столько недель знакомства ни разу не обсуждали вкусовые предпочтения; кто знает, какую начинку и какой тип шоколада лучше брать?

Предложение сделать открытку-коллаж неожиданно вдохновляет: рисовать не надо – уже отлично! А когда Лютый показывает фотографии игрушечных монстриков, которых вяжет его знакомая, Рита, взвизгнув, просит немедленно скинуть ссылку: такого точно надо взять, сколько бы ни стоил!

Они сходятся на том, что открытки и монстрика вполне хватит – не вываливать же всё сразу? А если сложится, то и про другие подарки можно подумать.

Лютый отпивает наверняка остывшего чаю и неожиданно улыбается:

– Знаешь, есть все-таки небольшое отличие хтони от человека.

– И ты молчал? – возмущается Рита, отрываясь от фотографий монстриков. – Нет, даже так: и ты мне соврал, что никакой разницы нет? И теперь улыбаешься?

– Это слишком сомнительная разница, – качает головой Лютый, – но я подумал, что тебе стоит знать. Хотя, если ты общаешься с хтонью, ты и так знаешь. – Сделав еще глоток, будто выдержав драматическую паузу, он продолжает: – Хтони, как правило, чувствительны к эмоциям. Чувствительны сильнее, чем люди, хотя, возможно, очень эмпатичный человек мог бы с ними потягаться. И если хтонь не закрывает глаза на очевидные вещи, то она прекрасно видит, что к ней испытывают. В общем, я хочу сказать, что на самом деле твоей хтони все давным-давно понятно и не нужно так уж сильно заморачиваться с признанием.

Уши теплеют – Рита и сама подозревала, что ее чувства и мысли более чем очевидны. Да и как им не быть очевидными, когда она и не старается их скрыть: если радуется, то до визга, если сердится, то до молний из глаз. Но признаться все равно хочется, потому что…

– Мало ли что там понятно! Я хочу сказать словами через рот. Ты никогда не думал, что в этом есть особенная магия: будто, говоря о чем-то, ты помогаешь ему стать более весомым, ощутимым, почти материальным? Вот вы просто ходите по городу, пьете кофе и болтаете о пустяках – а вот вы делаете это со знанием, что нравитесь друг другу, причем в романтическом смысле. Совсем другое дело, правда?

– Правда, – соглашается Лютый; и все-таки какая солнечная у него улыбка! – Тогда рад был помочь. Тебе нужно что-то еще или?..

Может, хватит терзать несчастную хтонь вопросами? Но всего один, самый крошечный, напоследок!..

– Расскажи, почему тебя называют Лютым. Хотя бы коротенько. Пожалуйста. И можешь забрать остатки торта.

– Едой мне еще не платили! – смеется Лютый. И предупреждает: – История ужасно скучная: все потому, что родители называли меня Лютиком. Ну ты сама видишь, какой я солнечный, а в детстве еще милее был; как не назвать? А мне, конечно, хотелось быть не цветочком, а страшным зверем, поэтому я переделал Лютика в Лютого. В итоге оно прицепилось, но теперь я Лютый просто так, без хищных подтекстов; например, потому, что родился в лютом феврале.

Надо же, как все просто. Но ни в жизнь бы не догадалась.

Забирать торт Лютый отказывается: тебе, мол, еще признаваться, это дело нервное, наверняка захочется сладкого. Поэтому Рита обнимает на прощание и, прижавшись щекой к плечу, тараторит: «Спасибо-спасибо-спасибо!..»

А заперев дверь, возвращается на кухню и пишет мастерице: «Здравствуйте! Можно купить вот этого замечательного монстра? Готова забрать в любой день».

Даже если она ошибается, если чувства невзаимны, если свидания не будет… Большеухий монстрик из ультрамариновой пряжи наверняка заставит улыбнуться и станет милым напоминанием обо всех днях, проведенных вместе. Не самый плохой исход, как ни крути.

Но хочется верить в лучшее – и Рита верит. Пускай все сложится.

Тори переходит через дорогу и чуть не взвизгивает: вывернувшая из-за угла поливалка обдает босые ноги потоком воды. Холодно – жуть! Но попробуй разозлись, когда чувствуешь, как город подмигивает: разве не весело?

«Весело», – широко улыбается Тори. И, взмахнув кроссовками, идет дальше.

Ноги гудят с непривычки, но это приятное гудение: она смогла, она осмелилась, ничьи колючие взгляды не заставили передумать. Да и вряд ли они были, эти взгляды; скорее всего, померещились из-за дурацкой привычки себя накручивать. Когда же станет свободной от глупых загонов по поводу и без?..

Может, отдохнуть немного? Вон какое замечательное полуразрушенное крыльцо!

Присев на ступеньки, Тори оглядывается. Интересно, здесь кто-нибудь ходит? Судя по состоянию двери – нет: заляпанное грязью стекло, пробивающиеся сквозь трещины зеленые ростки. Впрочем, внутренняя дверь в ее подъезде выглядит немногим лучше – и хоть бы кто этим озаботился!

Вспоминается, в каком восторге от этой двери был Лютый, когда первый раз пришел в гости; как заметно мялся, не притрагиваясь ни к чаю, ни к печенью, и в конце концов попросил: «Можно тебя пофотографировать?» Тори, польщенная и смущенная одновременно, согласилась; и Лютый, закутав ее в плед, потащил вниз, к несчастной старой двери с разбитым стеклом.

Потом Лютый клялся, что ничего не обрабатывал, просто удачно поймал преломляющийся свет. Но как он должен был преломиться, чтобы не коснуться лица, но заставить глаза сиять изнутри? И пускай Тори морщится при взгляде в зеркало – те фотографии лежат в галерее телефона и подбадривают в особенно темные дни: посмотри, какой волшебной ты можешь быть.

Мимо с ревом проезжает грузовик, подмигивая надписью: «Вам везет!»

«Еще как!» – соглашается Тори и поднимается с крыльца. Если не ошибается, здесь не так далеко знакомая кофейня. Стаканчик какао не помешает.

С Яной они сдружились после хеллоуинского заказа: изредка перебрасывались сообщениями, однажды выбрались на прогулку; правда, из-за погоды не столько ходили, сколько грелись то в одном, то в другом кафе. Потом Яна позвала в гости, и там Тори познакомилась с Леной – бариста из кофейни на одной из центральных станций.

Лена улыбнулась: «Знаю ваше агентство, ко мне Вик и Лия часто заходят». О этот тесный мир! А ее такса Корица, оказавшись на руках, немедленно облизала лицо.

Болтая за чаем, согреваясь в прекрасной компании, Тори, привыкшая сидеть в углу, боялась, что все окажется сном. И в то же время знала: реальнее этого нет ничего на свете.

Застать Лену дома почти не удавалось: она постоянно пропадала то в своей кофейне, то на других точках. Поэтому Яна и Тори иногда заходили к ней во время прогулок: отдохнуть, обсудить забавные рабочие случаи, пожаловаться на жизнь. Считалось ли это дружбой? А что вообще считается дружбой в мире, где у всех свои представления и свои стандарты?..

В начале апреля Лена написала: «У меня через пару недель день рождения, хочешь прийти?» Поколебавшись больше из-за стеснительности, чем от нежелания, Тори согласилась. Опасалась, что там будут Вик и Лия: так и не научилась общаться с ними вне стен офиса; но неожиданно оказались только они с Яной. «Предпочитаю собираться с самыми близкими», – пояснила Лена.

Тори весь вечер обмирала от восторга: «Меня назвали самой близкой!» Охотно играла в настолки, гадала на картах, сама не зная, в шутку или всерьез; а под конец, расхрабрившись то ли из-за вина, то ли из-за хорошей компании, приняла хтонический облик. И впервые почувствовала, как это приятно – когда тебя чешут за ушами и зарываются пальцами в твою шерсть.

Казалось: крепкая дружба закончилась где-то в школе – с тамошними подругами стало не по пути, а в колледже никого не нашла. Неужели и во взрослой жизни такое бывает?

Опустившись на поребрик, Тори вытирает ступни влажными салфетками и обувается: не заходить же в кофейню босиком. Нарочно ничего не загадывает, запрещает себе даже задумываться, кто работает сегодня. Просто открывает дверь – и улыбается до ушей, когда из-за стойки машет Лена, обрадованная, кажется, ничуть не меньше.

– Классная рубашка! Что-то будешь или просто так заглянула?

– Какао, – кивает Тори. – Думаю, среднего хватит. – И, заплатив, признаётся: – А я по твоему совету гуляла босиком.

– О, и как?

– Даже не думала, что мне может понравиться.

Не отрываясь от готовки, Лена пожимает плечами:

– По-моему, оно зависит не столько от человека – или хтони, – сколько от его отношений с городом. А у тебя они наверняка замечательные.

Тори едва не выпаливает: «Неправда!» – но осознание обжигает, будто пар из форсунки, под которой Лена сейчас греет какао.

Город щекотал ноги; в шутку поливал холодной водой, призывая вместе посмеяться; подмигивал надписью на грузовике. Стал бы так себя вести, будучи совершенно равнодушным? То-то и оно!

Получив стаканчик и бонусную конфету (чтобы Лена – и ничего не вручила?), Тори выходит на улицу. Садится на тот же поребрик, где обувалась, вдыхает запах прогревшегося камня, клейких листочков, распустившихся цветов – запах лета. Отпивает какао – отличное, как всегда.

Наверное, иногда нужно просто походить по городу босиком. Просто позволить миру напомнить о своей любви – и, главное, услышать это напоминание.

Конечно, Вик задерживается поболтать: чтобы он – и заглянул просто за кофе? Хвалит эспрессо-тоник, хвастается, что получил повышение и активно перенимает обязанности зама, готовясь заменять Валерию, уходящую в декрет. «Мозги плавятся, к концу дня из ушей вытекают; я поэтому и не появлялся: уставал как собака. Жаль, правда, теперь никаких заказов, никого жрать не буду».

И с ухмылкой косится Лене за спину. Наверняка Костю доводит, чтобы проверить, хватит ли тому выдержки не сорваться. Вот негодяй.

А Костя, не поддаваясь, занимается уборкой: проверяет холдеры, моет посуду, вытирает столешницы. Чудится в его возне молчаливый упрек: вот, мол, заставляешь стажера свою работу делать, что ж ты за бариста? И Лена виновато поводит плечом: сейчас, погоди, это чудовище смотается – и мы продолжим.

Уж очень не хочется от Вика отвлекаться, каким бы наглым негодяем он ни был.

– Это же твой стажер, да?

– А что? – мгновенно ощетинивается Костя.

Вик миролюбиво вскидывает руки:

– Просто интересуюсь, честное слово! И как тебя в кофейню занесло?

Приблизившись, Костя упирается ладонями в столешницу и заглядывает Вику прямо в глаза – какой храбрый!

– Искал работу, представь себе. Здесь обещали всему научить – вот и пошел. – Льда в его голосе больше, чем в забитом под завязку льдогенераторе.

Вик на эту дерзость отвечает снисходительной ухмылкой, а его хтоническая сторона, шестилапый шакал, рывком шарахается к Косте. Шерсть торчком, глаза горят, с зубов чуть-чуть слюна не капает – жуткое зрелище. Неудивительно, что Костя, вздрогнув, затаивает дыхание; Лена бы на его месте в угол отпрыгнула.

Или как раз удивительно. Костя ведь…

Шакал щелкает пастью у самого носа – и Костя, отшатнувшись и выпалив не то «Я сейчас», не то «Я на перерыв», исчезает в подсобке.

Вик провожает его взглядом.

– Интересный у тебя мальчик.

– Подожди, – осознаёт Лена, – получается, он…

Расхохотавшись, Вик подмигивает:

– Хорошего дня!

И, подхватив стакан, сматывается из кофейни прежде, чем Лена успевает хоть что-то еще спросить. Негодяй как есть.

Переборов желание сунуться в подсобку, Лена оставляет Костю в покое: выйдет – тогда и поговорят. Выбрасывает чей-то стаканчик, притаившийся у ножки стула, протирает столики, поправляет книги на стеллаже для буккроссинга. И все-таки, как бы ни пыталась отвлечься, возвращается мыслями к открывшейся тайне.

Значит, Костя тоже видит – и тоже с самого детства? Боялся хтоней или дорожил ими, как маленькой сказкой? Или, может, не боялся, но и не любил; потому и смотрел на Вика мрачно, и говорил сквозь зубы?

А вдруг он не видит, а просто чувствует что-то… что-то неприятное, нечеловеческое, ледяное – от которого аж волосы дыбом? И доверяет чувствам настолько, что готов показаться сумасшедшим, но все-таки сбежать, когда становится чересчур страшно.

Только бы он не сбежал никуда дальше подсобки: запасной выход, конечно, заперт и заставлен коробками, но если тихонько разобрать и поковырять в замке хитрой отмычкой…

Через пару минут Костя наконец возвращается в зал: ссутулившийся, рукава рубашки раскатаны, на плече – рюкзак. Он уходит? Вик так напугал, что отбил всякое желание стажироваться?

– Ты чего?

– Так ты же меня прогонишь, – он поводит плечом. – Невежливо общался с гостем, смотался в подсобку… Лучше уж я сам.

– Вот еще! – фыркает Лена. – Не буду я тебя прогонять. Общался ты с ним не как с гостем, а как с моим другом. И в подсобку ушел на перерыв – имеешь право.

Поколебавшись, Костя опускает рюкзак на пол.

– Тогда я надеваю фартук?

– И моешь руки, разумеется, – кивает Лена.

Глаза у него вспыхивают ярче, чем лампы в кофейне рано утром. Неужели настолько хочет стать бариста?

Во время разговора никто не прокрался в кофейню, подслушивать не будет. Поэтому, когда Костя возвращается в фартуке и склоняется над раковиной, Лена спрашивает:

– Значит, ты тоже видишь хтоней? Я имею в виду, их чудовищный облик.

Вздрогнув, он каменеет – правда, всего на мгновение. Тут же домывает руки и, развернувшись, пронзает взглядом:

– Я не хочу об этом говорить. Давай продолжим стажировку? – И, натянув улыбку, прибавляет: – Пожалуйста.

– Хорошо, – соглашается Лена. – Сейчас напомню, как рисовать сердечко, будешь дальше тренироваться. – И украдкой вздыхает.

Кажется, отношения с этой стороной жизни у него напряженные. Ужасно хочется помочь! Но как там Вик говорил, «я не жру без согласия»?.. Вот и она не будет лезть, пока не попросят.

Через пару часов стажировка закончится – и они расстанутся, возможно, навсегда. Но Костя знает ее имя, знает место работы, и вдобавок Лена оставит ему телефон. Захочет поговорить с тем, кто тоже видит немножко больше обычного, – придет.

Вот бы пришел!

До самой квартиры Лина так и держит под руку – словно они не хтонь и заказчик, а влюбленная пара.

Пара… Хорошо, что позвал хтонь, а не позвонил маме: завалила бы вопросами, как дела на личном фронте. До личного ли фронта, когда сидишь по уши в работе? И ладно бы там обстановка была лучше – до повышения, которое успокоит маму, пахать и пахать.

Но грузить своими проблемами ни за что не станет. В конце концов, хтонь – это не психолог; и звал не чтобы вываливать наболевшее, а чтобы сказку послушать. Вот интересно: у нее книга в сумке или она с телефона читает? Или помнит наизусть все-все сказки – потому что, например, работает с детьми?..

– Проходите, пожалуйста, – Эд придерживает дверь. – Разувайтесь, тапочки можете на стойке взять. Ванная, если нужно, по коридору налево.

Лина и правда уходит в ванную, и Эд, невольно затаив дыхание, провожает ее взглядом. Какая она неземная: хрупкая, шаги совершенно бесшумные, движения плавные, будто не идет – танцует. Не человек и не хтонь – сказочная героиня, выглянувшая из книги и решившая остаться в этом мире. И пестрая юбка только дополняет образ.

«Ну ты и замечтался! – одергивает себя Эд. – Кроссовки хотя бы сними, чучело».

Мама тоже называла чучелом, в детстве – исключительно ласково, а стоило подрасти – ласка исчезла, словно ее и не бывало. «Опять двойка за самостоятельную? Ну ты и чучело!» «Вот чучело, кто тебя просил через забор лезть? Сам теперь куртку и зашивай!» «И только попробуй не поступить, слышишь, чучело?»

– У вас что-то случилось?

Эд вскидывает голову: так задумался, что и не… Ах да, Лина ведь ходит бесшумно, что мог услышать?

– Не обращайте внимания, – он улыбается как можно безмятежнее. – Просто вспомнилось всякое.

Уважая право на тайну, Лина кивает и ничего не спрашивает. Вернее, спрашивает, но не о том:

– Где вы хотите послушать сказку? Можно за чаем на кухне, можно в спальне, да хоть здесь! Мне совершенно не важно.

Надо же, какая клиентоориентированность. Все бы так.

Если сидеть за столом, эффект будет совсем не тот, так что Эд выбирает спальню.

– Я боюсь, что это прозвучит неприлично… – Он заминается, но договаривает: – Давайте я лягу на кровать, а вы сядете рядом?

– У меня еще более неприличная просьба, – улыбается Лина. Книги у нее нет; значит, все-таки читает с телефона? – Можно вас по голове погладить? Это помогает настроиться и подобрать сказку, которая лучше всего подойдет человеку.

В груди просыпается тянущая тоска: до чего не хватает маминого голоса и тепла ее рук… Может, все-таки съездить?

Нет, спасибо, чучелом он и сам себя назовет.

Устроившись на подушке, Эд вздыхает:

– Дурной у меня заказ, да? Просто, знаете, хочется, чтобы как в детстве: ты кутаешься в одеяло, мама читает сказку, и так хорошо, спокойно… – Помявшись, он признаётся шепотом: – Я плохо сплю последнее время, еще и на работе заказами завалили. Вот подумал: может, ненадолго нырну в детство – и как-то… успокоюсь, что ли?

Эх ты, ведь собирался молчать! Зачем своими проблемами чужие мозги парить?

Лина осторожно гладит по волосам:

– Совсем не дурной заказ, нормальное человеческое желание послушать сказку. Или вы думаете, что сказки должны слушать только дети? Это неправда.

Жаль, что мама не была такого же мнения – и однажды сказки на ночь прекратились.

Телефон Лина вытаскивать не спешит; всматривается в лицо, словно изучая каждую раннюю морщинку, каждый седой волос. А потом неспешно, тягуче начинает рассказывать:

– Жил-был мальчик, и было у него все, что можно пожелать…

Эд прикрывает глаза – и голос Лины превращается в шелест реки; будто собрал рюкзак, взял палатку и сбежал далеко-далеко в горы, где никого не интересуют ни карьера, ни семья. Может, и правда сбежать, как только схлынет поток заказов и удастся взять отпуск? Ни разу не был в походе, но ведь в интернете каких только гайдов нет!..

А потом из этого шелеста выплывают детские воспоминания. «Я засыпаю», – понимает Эд. И не пытается сопротивляться, хотя этот короткий вечерний сон наверняка усугубит бессонницу.

В конце концов, когда Лина посчитает работу выполненной – она разбудит, чтобы получить оплату. А что сказку прослушал – сам виноват.

У маленького Эда новые штаны – и мама просит быть аккуратнее. Эд падает во время догонялок, разбивает коленку и, самое ужасное, рвет штанину. Домой идти боится, останавливает кровь подорожником; но с темнотой приходится вернуться. Мама только руками всплескивает: «Чучело ты мое! Очень больно?» – «Мам, я штаны…» – «Это ерунда, коленку покажи. Ну ничего, не смертельно; пойдем-ка промоем».

Эд приносит из школы двойку, и не потому, что проболел новую тему или недопонял – просто много отвлекался и не смог ответить на коварный вопрос. О пятерке в четверти и мечтать нечего – как расстроится мама, желавшая, чтобы он стал круглым отличником! Мама качает головой: «Что ж ты так… Постараешься исправить?» Эд обещает постараться; но, даже когда двойку не удается закрыть и в четверти выходит четверка, мама все равно покупает корзиночку с кремом – самую любимую.

Эд пролетает с поступлением в институт: как ни старался, недотянул по оценкам. Утешает маму: «Я что-нибудь придумаю!» А у самого руки дрожат: жуть как не хочется в армию; эх, надо было лучше заниматься. Мама, поджав губы, гладит его пальцы, и в прикосновениях чудится: «Мое ты чучело… Ничего, это не страшно». Она подсказывает поступить в колледж – высшее образование подождет, лишь бы его, такого «домашнего», прямо сейчас не призвали; Эд успевает запрыгнуть в последний вагон, а со стипендии покупает маме духи – в благодарность.

Когда Эду задерживают зарплату на первой работе – мама молча делится деньгами. Когда он ищет съемную квартиру – расспрашивает знакомых и собирает объявления везде, где может.

Когда Эд из-за собственной глупости расстается с девушкой – мама зовет к себе лечить разбитое сердце и гладит по голове: «Непутевый ты мальчик, любимое мое чучело…»

Нет, подождите! Колючие слова, поджатые губы – откуда взялась забота? Или они всегда шли рука об руку, потому что… мама не умеет любить иначе?.. Только через «чучел». Жуть как несправедливо: разве он не достоин ее принятия и тепла просто так, без оглядки на должность, девушку и остальное?

Впрочем, никогда не пытался отстаивать позицию: пару раз возразил, ничего не добился и стал соглашаться – сначала для вида, потом… Потом, кажется, искренне веря, что для мамы он неудачник и чучело. Потом – что не только для мамы.

А может, пора приехать и устроить откровенный разговор?

«Мне больно, когда ты зовешь меня чучелом».

«Мне нравится моя работа – разве это не главное?»

«Я думаю, что лучше быть одному, чем встречаться с девушкой для галочки».

Внутренний голос усмехается: «С чего ты взял, что на этот раз услышат?» Но ведь попытка не пытка. Или в данном случае – как раз она самая?..

Вынырнув из полусна, Эд шепчет, глядя Лине в глаза:

– Мама не знает, как меня любить. А я устал от мысли, что уже никогда не буду безусловно любимым, как в детстве. Но я могу рискнуть, правда? Попытаться донести, что думаю и чувствую. Если мама не совсем бездушная… она может прислушаться?

– И тогда мальчик вернулся домой с тяжелым от слов рюкзаком; и ему наконец-то было что сказать, – нараспев заканчивает Лина. И кивает: – Попробуйте, если хотите. Но помните: родительское принятие – не обязательное условие для счастья.

Звучит как насмешка. Но, если подумать, все верно: не грызла бы мысль, что надо радовать маму, давно был бы счастлив.

– Скажите… – уже на самом пороге решается Эд. – А что это за сказка? Я такую никогда не слышал.

– Эту сказку нашептал мне ветер, – улыбается Лина, поправляя сумку. – Иногда, если забраться на крышу и подставить уши, можно узнать много всего любопытного. Вы не пробовали? Попробуйте.

Забраться на крышу и подставить уши ветру? Волшебная девушка. Хтонь как есть.

Заперев дверь, Эд берет брошенный на тумбочку телефон и с замиранием сердца выбирает из списка нужный номер.

– Алло?.. Я приеду на выходных, ты не против?

– Обязательно приезжай, чучело ты мое. Совсем о матери забыл.

– Я не чучело, мам. Как раз хочу об этом поговорить.

Она отшучивается: я, мол, лучше знаю, чучело ты или нет, – и Эд вздыхает. Кажется, никакого понимания не светит. Но не попробует – не узнает, верно?

Да и Лина была права: его счастье – в его руках. Не пора ли перестать оглядываться на маму?..

Как выстраивать работу агентства, Валерия и Гор разбирались вместе. Ей было проще: она заканчивала менеджмент; Гор шутливо прикрывался дипломом ветеринара: «Что ты от меня хочешь, я разбираюсь в устройстве животных, а не компаний!» – но мозги у него варили, а это главное. И информации, к счастью, хватало; читай, выбирай, что тебе подходит, придумывай на основе что-нибудь свое – в общем, не пропадешь.

Когда открылась вторая точка, стало ясно, что нужен управляющий: отчеты сами себя не напишут, разбираться с жалобами заказчиков лучше тоже локально и обучить этому отдельно взятых сотрудников проще, чем всех подряд. Потом появились наставники, с ростом агентства – тренеры; первые обучали на рядовых сотрудников, вторые – на тех, кто потом сам сможет обучать. Валерия и Гор днями напролет придумывали программы подготовки, спрашивали мнение у всех, до кого могли дотянуться, проверяли на практике.

Слава в свое время побыла и управляющей, и наставницей, пока не осталась в конце концов тренером. Вик от всего, кроме наставничества, отказался – зато сиял, обучившись проведению через хтоническую тень. Были и те, кто пожимал плечами: «Мне хватает должности обычного сотрудника».

Валерия и Гор не настаивали, хоть иногда и подталкивали тех, кому есть куда расти. А так – пусть каждый в агентстве будет каким хочет.

– Перерыв?

Глаза у Вика до того несчастные, что Валерия улыбается:

– Как скажешь.

Да и пора: сколько они сидят, почти час? Человеческого (и хтонического) внимания на большее не хватает, надо отвлечься хотя бы на десять минут. Например, сходить на кухню и сделать чаю.

– Чай будешь?

Вик кивает. Тут же подскакивает:

– Я сделаю, сиди!

– Это ты сиди и переваривай то, что сумел откусить, – отмахивается Валерия. – А я только рада прогуляться.

На кухне Гор варит кофе на маленькой электрической плитке. Не оборачиваясь, спрашивает:

– Хочешь? Здесь хватит на двоих.

– Полпорции, – кивает Валерия.

Кофе в жару – то что нужно, пускай жажду он не утоляет.

– Как обычно?

– Как обычно.

Вспененное молоко, ложка ванильного сахара, немного красного перца – Гор давно знает предпочтения. Сколько они вместе, восемь лет?.. Вырастили одного ребенка – агентство – и скоро будут растить второго.

Пока варится кофе и греется чайник, Гор, обняв, кладет ладонь на поясницу – и ноющая боль отступает, напуганная теплом и нежностью.

– Спасибо, – шепчет Валерия.

– Я тебя люблю. – Гор касается губами уха. – Держись, уже недолго осталось.

Осталось и правда недолго: около месяца, едва ли больше; а потом выходить на работу станет слишком тяжело. Значит, нужно поспешить с обучением. Хорошо, что Вик – умный мальчик, все схватывает на лету. С ним проблем не будет.

Руки у Валерии заняты кружками, поэтому Гор провожает до кабинета, услужливо открывая двери. Подмигивает Вику:

– Молодец! – и уходит к себе.

Придвинув чай, Вик барабанит пальцами по столу:

– Я тут кратко записал, но пару моментов не понял…

– Сейчас всё повторю, – успокаивает Валерия, опускаясь в кресло. И отпивает кофе – лучший на свете.

Потому что от Гора.

Предложение Гор сделал в одну из долгих бессонных ночей, когда они разбирались с бумагами для налоговой. Валерия не сразу поняла, куда за него надо выйти, за кого он собирается замуж и почему сам не сможет присутствовать на свадьбе. А как только пазл сложился – рассмеялась и, потерев опухшие глаза, пообещала: «Не умрем этой ночью – выйду».

Свадьбы как таковой не было: они расписались, купили маленький тортик и ограничились домашним чаепитием. А потом еще несколько дней в шутку обращались друг к другу «Муж мой» и «Жена моя», привыкая к новому статусу. К квартире привыкать не пришлось: на тот момент давно жили вместе, так было проще.

В остальном ничего не изменилось: поиск сотрудников, контроль их работы, планы по открытию еще одной точки и бумажки, бумажки, бумажки. Иногда они ездили на заказы: Гор с удовольствием говорил о смерти, а Валерия отвешивала всем желающим мотивирующие пинки – в переносном, конечно, смысле, вдохновляя и подталкивая к решению. Людям нравилось – оно и неудивительно, отличная же способность!

А главное – ужасно полезная: если бы Валерия в свое время не подтолкнула Гора, не было бы сейчас никакого агентства.

– Как думаешь, приглашать Дашу на стажировку?

Вик, оторвавшись от списка поставщиков, хлопает глазами:

– Кто, я?

– Ты же ее собеседовал, – пожимает плечами Валерия. – Тебе и решать.

Они с Гором, выбирая работников, смотрели на прошлый опыт, на произведенное впечатление и, конечно, на собственные ощущения: хотелось набрать побольше ярких и вкусных – хотя бы в потенциале – мальчиков и девочек. Иногда подкидывали монетку или вытаскивали из шапки бумажки с именами: кандидатов бывало больше, чем рабочих мест, точек для обучения или свободных наставников; кем-то приходилось жертвовать.

Интересно, как будет решать Вик? Впрочем, поначалу – наверняка с оглядкой на Гора.

– Н-ну… – откашливается Вик. – На стажировку я бы позвал: общается она нормально; раз сознательно пошла на оператора, значит, представляет, что там за работа. А что волновалась – так я тоже волновался. – Передернув плечами, он смотрит на Валерию одновременно и с вызовом, мол, попробуй поспорить, и несчастно, как побитая собака: я хоть в чем-то прав?..

Беззастенчиво закинув ноги на подлокотник кресла, Валерия кивает:

– Все верно. Скажу по секрету: сейчас мы на стажировку зовем почти всех, она отсеивает гораздо лучше, чем собеседование. Так что завтра-послезавтра позвонишь Даше и пригласишь, если она, конечно, согласна.

– Я? – снова хлопает глазами Вик.

– А кто ж еще?

Судя по мрачному виду, у него есть целый список кандидатов; но он тяжело вздыхает:

– Действительно. – И, пробежав глазами по оставшимся поставщикам, ухмыляется: – Так вот кто делает нам пальто? Хорошие ребята, спасибо им.

Ребята и правда хорошие, настоящие мастера. С виду – обычное ателье, но работают там хтони; и, помимо официальных услуг, у них есть кое-что для своих. Например, пошив на заказ особенных пальто, которые не пачкаются и не рвутся, повышают уверенность в себе и просто отлично смотрятся на каждом, кто бы ни надел.

Может, заказать у них летнюю коллекцию? Впрочем, в такую жару не хочется носить ничего, кроме футболки или воздушной рубашки. А то и вообще – просто ничего.

– Знаешь что? Давай-ка выберем вентиляторы. Если и дальше будет так жарко, мы чокнемся.

– Отличная идея, – кивает Вик. И приподнимает брови: жду указаний.

В шесть Валерия отправляет Вика домой: «Ты в себя столько информации запихал, что сейчас лопнешь; иди переваривай!» А сама заходит к Гору и падает в кресло-мешок, совершенно вымотанная жарой, обучением и беременностью.

– Как ты? Как Вик? – В глазах у Гора столько любви, что Валерия чуть-чуть не мурлыкает. И жалеет, что нет сил встать и подойти поближе.

Впрочем, Гор подходит сам; опускается на корточки, берет за руку, гладит пальцы. Кажется, будто и говорить ничего не нужно – но Валерия улыбается:

– Все хорошо. Вик – молодец; мы с ним вентиляторы выбрали, я тебе потом скину на согласование. А я… уставшая, но живая, как видишь.

– Вижу. И очень тебя люблю. – Поцеловав в висок, Гор предлагает: – Поехали домой?

Шесть часов – отличное время, чтобы уйти с работы, купить ведро мороженого, а дома забраться на подоконник у открытого окна, откуда дышит прохладой вечерний воздух. Хватит собеседований, поставщиков и заказов. Надо отдыхать.

А завтра чудесный хтонический мальчик Вик принесет вопросы, и они продолжат вгрызаться в тонкости управления агентством. Замечательный будет день.

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто», слушаем вас.

– Здравствуйте! Можно с вашей хтонью погулять по городу? Интересно, как его видит хтоническое существо!

– Э-э, да, конечно. Вы хотите сделать предварительный заказ или?..

– Сегодня часа в четыре было бы отлично.

– Подождите секундочку…

Маша подсказывает шепотом:

– Погулять может почти кто угодно. Смотри, у нас Лиза свободна, можно ей предложить.

Благодарно кивнув, Даша продолжает:

– Да, все хорошо, можно сегодня в четыре. Назовите, пожалуйста, ваши имя и адрес… или адрес желаемого места встречи.

– Имя – Роман, а место встречи… Ох, погодите, сейчас соображу!

Занести данные в программу. Попрощаться. Отметить в карточке хтони, что она будет занята с четырех.

– Все верно? – Даша затаивает дыхание, пока Маша проверяет информацию, и с облегчением выдыхает, когда она кивает:

– Молодец, все хорошо.

– У меня сильно голос дрожал?

– Вообще не дрожал.

Да как это «не дрожал»! Руки тряслись, так что и голос тоже! Или опыт работы с людьми все-таки дает о себе знать?

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто», слушаю.

– Здравствуйте! А ваши хтони умеют печь пирожки? Рецепт у меня есть, а вот руки не из того места растут. Поможете?

– …Конечно. Вам срочно или?..

– На выходных будет самое то!

– Пирожки? Серьезно?

– Поверь, это далеко не самый странный заказ! – смеется Маша. – Останешься работать – привыкнешь ничему не удивляться.

Даша дописывает в заметку: «Заказы могут быть самыми разными; ничему не удивляться; если что, можно спросить совета у хтоней». Наверное, самое сложное при этом – правильно посчитать стоимость заказа. Впрочем, категорий не так уж много, и достаточно включить логику. Пирожки, например, относятся к чаепитиям – попробуй тут поспорь.

Они снова делают перерыв, Даша выходит за водой в полном одиночестве («Я всё запомнила, постараюсь не заблудиться!») и в кухне сталкивается с хтонью – хтонем? – который ее собеседовал. Кажется, его зовут Вик. И у него опять накрашены глаза, на этот раз серебристым.

– О, привет. Как твоя стажировка?

– Я… могу на «ты»? – уточняет Даша.

А Вик пожимает плечами:

– Мы вроде еще в прошлый раз перешли.

И правда.

– Да ничего, стажировка как стажировка. Сложно, но интересно; и, что приятно, не ругаются.

– А на тебя ругались?

Хмыкнув вместо ответа, Даша наливает воды. На стажировках бывало всякое; матом, конечно, не крыли, но запросто обвиняли в криворукости и тупости – притом что приходила она в совершенно новые для себя сферы. И что в головах у таких людей?..

Вик тяжело вздыхает:

– Не обещаю, что мы во всем будем лучше, но мы попытаемся.

– Слушай, – Даша отпивает из кружки, – мне приятно, что ты так волнуешься, но я не сломаюсь, если на меня повысить голос. Честное слово.

А он приподнимает брови:

– Но разве это повод повышать? – Забирает свой чай (и охота в такую жару горячее пить?), кивает: – Удачи! – и выходит из кухни.

Интересное тут начальство.

Проходит час – а новых звонков не случается. Маша успокаивает: «Так бывает, иногда могут за день всего однажды позвонить»; и они коротают время за разговорами – обо всем на свете, начиная с опыта работы и заканчивая тем, кто когда последний раз вызывал электрика.

Маша сама работает в агентстве не так давно: едва-едва полгода прошло. Резюме отправила из-за названия («Цепляет, скажи?»), прошла стажировку и решила устроиться, хотя на тот момент считала хтоней скорее выдумкой, чем реальностью. «Сейчас это звучит глупо, но тогда я не понимала: ну как это – выглядит человеком, а на самом деле чудовище, причем в прямом смысле. Это ж невозможно!»

«Наверное, – хмыкает Даша, – она просто не сталкивалась с ними в жизни: не как со случайными людьми, а именно как с хтонями». И рассказывает, как после восьмого класса хотела устроиться на подработку в пекарню, но в итоге ушла посреди стажировки: наставница оказалась слишком требовательной. Сидела на крыльце неподалеку (кажется, это был закрывшийся магазин), плакала, обзывала себя неженкой и тепличным цветочком: другие в менее приятных местах работают, и ничего! А в какой-то момент рядом с ней опустилась девушка – работница этой пекарни, погладила по плечам, и Даша отчетливо ощутила не пальцы – когти.

Она не то чтобы задумывалась, существуют ли хтони, попросту не обращала внимания на ту часть реальности, – но после этой встречи сомнений не осталось. А потом обнаружилось, что именно рядом с хтонями ей так спокойно – несмотря ни на что.

– Можешь идти домой, – вдруг заявляет Маша. – Хватит с тебя на сегодня, голова ж, наверное, трещит.

А ведь и правда, трещит; не смертельно, скорее как перед грозой, но все-таки.

Эх, сейчас бы грозу…

Самая приятная часть пути домой – поездка в прохладном метро. Еще и вагон попадается удивительно приятный, будто в нем сплошь хтони едут. Но так же не бывает, правда? Может… например, машинист этого поезда – хтонь? Ведь хтони не обязаны работать только в агентстве, почему бы кому-то из них не последовать своей изначально подземной природе?

Отказавшись от попытки дочитать «В сердце ржавого леса» (голова не хочет понимать написанное, голова хочет думать о всякой ерунде), Даша прячет книгу в рюкзак и разглядывает других пассажиров.

Интересно, с какой просьбой они могли бы позвонить в агентство? Как стали бы говорить: вежливо и неспешно или, наоборот, тараторя и перебивая?

Угадать ни за что не угадаешь, но фантазировать кто запретит?

Ну, допустим…

Парень, бесстрашно прислонившийся к дверям вагона, вовсе не стал бы заказывать хтонь: позвонил бы снисходительно спросить, зачем мошенники дурят людям головы, ведь все знают, что хтони – это выдумка.

Девушка в красных кедах, наоборот, заказала бы сразу, как только услышала про агентство: поглядеть на хтонический облик, – и во время разговора едва бы сдерживала восторг.

Рыжая женщина в наушниках, смотрящая в темноту тоннеля, попросила бы хтонь выпить чаю – обязательно упомянув: «Если ей будет несложно». Говорила бы она медленно, полусонно, как Спящая красавица, которую никто не разбудил, а на работу ей тем не менее ходить надо; в паузах кусала бы губы – как кусает сейчас.

А парень с фиолетовыми волосами и кучей сережек, уткнувшийся в телефон… Почему-то кажется, что он при звонке сказал бы: «Здрас-сьте!» – так ехидно, что попробуй не ответить: «Потолок покрасьте!» А потом шепнул бы: «Хотел узнать, не розыгрыш ли это. Здорово, что не розыгрыш» – и положил трубку.

Вот бы однажды кто-то из них действительно обратился в агентство – и попал на Дашу. А уж если бы при этом подтвердилось хоть одно предположение…

Но вероятность этого ничтожно мала. Только фантазировать и остается.

От метро до дома всего десять минут, а там можно открыть пошире окна, включить настольный вентилятор… Жаль, мороженого нет; но делать крюк через магазин слишком не хочется.

«А в хтоническое агентство на днях притащат лимонад, – вспоминает Даша, держась в тени деревьев. – И кто притащит – сам основатель!»

Ужасно хочется там остаться – но вовсе не из-за хтоней. Из-за спокойного общения на «ты», из-за искреннего удивления повышенному тону, из-за вентиляторов – и, в конце концов, из-за домашнего лимонада. Не то чтобы Даша сменила много работ, но такого нигде не было и быть не могло: не те там работали люди и даже не те хтони.

Значит, на послезавтра надо повторить все записанное. Интересно, дальше стажировать будет тоже Маша или, разнообразия ради, кто-нибудь другой? Познакомиться бы с операторами остальных точек!..

Что ж, время покажет.

Решительности Варе не занимать. Вик бы мялся, соображая, кого, куда и как, – а она бросает сумку в кресло, по-хозяйски берет за руку и уводит на кухню. Громко просит остальных работников:

– Ребят, не суйтесь пока, ладно? – И запирает дверь. Надо же, Вик и не замечал, что тут задвижка; как раз для подобных случаев?..

Маленького окошка под потолком хватает, чтобы рассеять темноту до полутьмы. Большего, пожалуй, не надо; и Варя разделяет это мнение – выключателем не щелкает.

– Готов? Или тебе надо сперва поговорить, настроиться, что-нибудь такое?

– Готов, – пожимает плечами Вик. И потирает неожиданно ледяные пальцы.

Вообще-то он был бы не против настроиться – но зачем зря время тратить? Жрать, в конце концов, не ему, а ведомым всегда быть проще.

Выставив на середину кухни два стула, Варя кивает:

– Садись.

Теперь они почти соприкасаются плечами – но Вик не чувствует ни капли чужого волнения. Зависть впивается мелкими зубами: какая Варя лихая, это ж скольких она сожрала, раз ей ничуть не страшно? Ужасно хочется так же – но как?..

Варя берет за руку, переплетаясь пальцами, закрывает глаза. Вик тоже зажмуривается – нервно, судорожно, как ребенок, сбегающий в сон от подкроватного монстра. Опомнившись, отвешивает себе мысленный щелбан: эй, успокойся, ты же сам хотел, чего начинаешь?

А потом его окутывает чужая тень, обнимает плотным одеяльным коконом; и сначала кажется: он не может дышать, он тонет, он умирает в самом буквальном смысле!.. Но мгновение спустя дыхание возвращается, только воздух на вкус совсем иной. Теневой. Хтонический.

Когда жрал других – не обращал внимания; не сожрали бы самого – и не заметил бы.

Вик пытается осмотреться, не открывая глаз в реальном мире; но Варя тянет за руку:

– Вставай.

И он встает в темный лес. Под ногами – цветущий мох и опавшие шишки; ели тянут колючие лапы, жадные до прикосновений: кто ты, где ты, какой ты?.. И шорохи – будто прямо за спиной, не оглядывайся, не надо.

Варя кокетливо щелкает клювом:

– Потанцуем? – И в ее бездонных глазах вспыхивают болотные огоньки.

«А я могу отказаться?» – усмехается Вик.

Танцевал только с Лией, никогда не считал, что действительно умеет, но сейчас… Сейчас это неважно, ведь танец – не столько танец, сколько…

Варя ведет, Вик послушно подстраивается и больше не думает – ни о чем. И когда лес смыкается над головой, остается только улыбнуться: вот и меня наконец-то сожрали.

Зубы стучат о кружку. Глоток, еще глоток: вяжет во рту, сводит горло – много разом не выпьешь. Как успокоить дрожащие руки? Даже во время болезни так не знобило.

– Ты пей, – повторяет Варя. – Не пытайся говорить, просто пей. Сейчас полегчает.

Вик послушно пьет, смотря вроде бы в пол, но на самом деле – в никуда. Ровно это и нужно.

Во время пожирания растворилась тревога, которая перетирала зубами нервы последние две недели, – и оказалось, что за ней скрыта целая куча эмоций. Восторг от километров новых знаний, постепенно укладывающихся в голове; восхищение изнанкой работы агентства; радость от того, как понятно и живо объясняют Валерия и Гор: знал об этом, но забыл, а когда снова столкнулся – всплыли воспоминания об ужасных преподавателях, у которых лекции превращались в колыбельные.

И даже наивное, но искреннее желание сделать мир лучше – думал, оно ушло вместе с юностью, ан нет. А ведь сейчас и ходить далеко не надо, инструменты под рукой – бери да пользуйся.

Все это, вырвавшись, взорвавшись, захлестнуло волной – яркой, бодрящей, будто залил в себя пару литров кофе и теперь готов полгорода за час обежать. И почти сразу отступило, оставив внутри привычное, совершенно нормальное спокойствие – на фоне эмоций показавшееся беспощадной глухой пустотой.

От таких сумасшедших горок затрясло. Варя, обняв крыльями, вывела в реальность, убедилась, что падать в обморок Вик не собирается, и поставила чайник. А Вик сидел, обхватив себя за плечи, и машинально подмечал: в шкафчике – травяной сбор; в холодильнике – свежий лимон; у Вари на платье – ягоды и еловые ветки, надо же, совсем внимания не обратил; значит, вот как чувствуют себя люди после пожирания?..

На курсах, конечно, проводили через хтоническую тень – но тогда все прошло легче. А сколько лет назад это было?.. То-то же.

Вик допивает травяной чай, ни капли не пролив; хотя зубами стучал так, что на футболке должны были оказаться как минимум полкружки. Вдыхает и выдыхает: вокруг полутьма, я сижу на стуле, рядом стоит Варя, все хорошо. И поднимает голову.

– Это было потрясающе.

– В прямом смысле? – усмехается Варя.

– И в прямом тоже. – Помолчав, Вик предлагает: – Пойдем обратно? Я почти в норме, но полежать не повредит.

Конечно, Варя не отказывает. И берет с собой чайник и кружку – на всякий случай.

Гор отмахивается от извинений: «Отдыхай, конечно; считай, что это часть обучения – разрушение привычной картины мира». Поэтому Вик, щелкнув зубами перед носом у совести, чтобы не грызла, забирается в кресло и прикрывает глаза. Не засыпает – слушает, потому что Варя подмигнула: «О тебе я слышала, а вот ты обо мне – вряд ли; сейчас и узнаешь».

Ну как остаться равнодушным к такой уверенности?

Варя – чистокровная хтонь; понятно теперь, почему бесстрашно и лихо сожрала: чистокровные небось не боятся, что из-за наполовину человеческой природы что-то сделают не так. В агентство она пришла три месяца назад, не через сайт с вакансиями и не по знакомству – все было куда интереснее: проходила мимо этого офиса, почуяла, что здесь собралось неожиданно много хтоней, и полезла узнавать – это совпадение, загадочный хтонический кружок или…

– Так к нам еще не приходили! – смеется Гор. – Вот ты бы смог устоять?

Вик качает головой: конечно, не смог.

Услышав о пожирании, Варя заявила: «Я хочу». Отработала испытательный срок – и Гор отправил ее на курсы. Еще бы не отправить: такая хтоническая тень!

Да и Гор – это Гор, он для работников готов что угодно сделать. Вот сегодня, например, принес домашний лимонад – а ведь мог купить пару пачек сока и не париться.

На работу – да и вообще по городу – Варя ездит на электросамокате; перепробовала все, которые можно взять в аренду, и, кажется, даже выбрала любимый бренд.

– А, – ухмыляется Вик, – ты из тех, на кого матерятся?

– А ты как думал! Я коллекционирую осуждающие взгляды, это одно из хобби. Но если серьезно, я вообще-то соблюдаю правила; и убила бы всех, кто не соблюдает.

Сколько жестокости, надо же. Пускай и только в словах.

За сектантами Варя наблюдает с искренним удовольствием: «Такие они очаровательные в своей слепой ненависти; ужасно интересно, куда их эта дорога заведет». Вслух Вик ничего не говорит, а мысленно – кривится: странное развлечение, дались ей сектанты, будто без них скучно жить.

Но все равно Варя слишком прекрасна, чтобы в нее не влюбиться – так же, как в город, агентство, Лену и еще целую кучу знакомых, друзей, мест, событий…

Однажды в сердце закончится место, и оно разорвется так, что никто не зашьет. Если подумать, не самая плохая смерть – от бесконечной любви; дали бы выбирать – выбрал именно такую.

Но пока… Пока сердце продолжает биться, и места в нем хватает всем.

– Как тебе? – интересуется Гор, когда Варя уходит («Вообще-то у меня выходной, я так, в гости забежала!»).

Вик молча кивает, потому что слов тут не подобрать: и Варя, и ее хтоническая тень такие… ну, в общем, такие. Что тут еще сказать?

– Надеюсь, она у нас задержится. Классная хтонь, чем-то на тебя похожа.

На него, серьезно? Хотя, если подумать…

У Вари тоже яркая хтоническая природа, и дело не в чистокровности: Лютый вон запросто за человека сойдет. Наверное, ей тоже важно быть чудовищем, проявляться как чудовище; а человеческий облик носить как маску – чтобы проще было жить среди людей.

– Варя здесь работает или на другой точке? – как бы невзначай уточняет Вик.

– Пообщаться хочешь? – тут же раскусывает Гор. – Здесь, да. Следующие два дня у нее как раз смены будут; я тебя с радостью отпущу, иди общайся.

– Ты лучший начальник. Серьезно.

– Стараюсь, стараюсь, – он шутливо кланяется.

Перебравшись из кресла на подоконник – поближе к свежему воздуху, – Вик пишет Лии: «А меня сегодня жрали;)». Она отвечает тут же – видимо, заказов нет: «Ты хочешь, чтобы я ревновала?»

«Да;)».

«Ну приезжай после работы, устрою тебе таку-ую сцену ревности…»

О, какой интересный планируется вечер! Отличное завершение интересного дня.

Хорошо, что все-таки согласился стать замом. Даже если провалится, если вернется на роль обычного работника – бесценный опыт никуда не денется. Когда бы еще его получил?

Сквозняк шуршит шторами: в кухне тоже открыто окно, чтобы квартира как следует охладилась. Теперь наконец-то можно дышать, и даже появляются силы шевелиться. Поэтому Лия, потянувшись, предлагает:

– Не хочешь проветриться?

Вообще-то вставать и переодеваться лень, но это не дело: сначала лежать потому, что жара, а потом лежать потому, что жара ушла, но ты слишком старательно ее терпел.

– Давай, – соглашается Вик.

Какой же он безотказный и удивительно легкий на подъем.

Когда они познакомились, была весна – поначалу домашняя, спокойная и теплая, но к середине мая одичавшая до непредсказуемых ливней и заморозков. В один из таких безумных дней, устав сидеть в четырех стенах, Лия вытащила дождевик, понадеялась, что ботинки сразу не промокнут, а дальше она забежит в магазин или кафе, – и зачем-то написала Вику: «Собираюсь гулять; если не боишься утонуть, можешь присоединиться».

Полагала, что в мире не найдется еще одного безумца погоде под стать, – но Вик ответил тут же, будто и не раздумывал: «Где и во сколько?»

Они ходили по городу, держась за руки и почти не разговаривая: до того громко барабанил по капюшонам дождь. Прятаться не хотелось: с Виком – хоть на Северный полюс, а тут всего лишь стена ливня и воющий ветер. Какая ерунда.

Через два замечательных часа они замерзли до стучащих зубов, а ботинки превратились в маленькие хлюпающие болотца. Вик предложил: «Пойдем к моим родителям? У них большая сушилка для обуви, на нас двоих хватит, и всегда можно завернуться в плед». – «Они не будут против?» – засомневалась Лия. Но, как выяснилось, Вик уже обо всем договорился; оставалось только заглянуть в магазин за чем-нибудь сладким.

Потом они сидели на диване в шерстяных носках, которые заставила надеть Вета, и ели торт, а Митя заваривал чай с коньяком. Обращаться к чужим родителям по именам и на «ты» было странно, но на другие варианты они не согласились: «Придумала тоже – нам “выкать”!»

«У тебя классные родители», – шепнула Лия, когда они с Виком остались вдвоем. Вик самодовольно кивнул – будто нарочно таких выбрал.

Маму – белоглазую волчицу с сединой в черной шерсти. И папу – человека до мозга костей, но любящего и принимающего свою хтоническую семью всем сердцем.

Улица встречает порывом ветра, так что Лия даже ежится – с удовольствием. Не зря поверх футболки накинула рубашку, можно и пуговицы застегнуть. Как давно этого не делала!

Солнце зашло с час назад, и голубое небо лениво уступает место темно-синему. А вокруг уже разлилась восхитительная ночь: тишина с редким стуком шагов, запах прохлады, зуд нетерпения, которым пронизаны городские улицы, жаждущие пошептаться наедине.

До темноты далеко, успеют нагуляться. Да и в темноте продолжить никто не мешает – завтра у обоих выходной.

– Куда пойдем?

– Куда хочешь, – улыбается Вик. – Но если ты предоставляешь право выбора мне… Давай для начала вон туда, – он кивает в сторону сада через дорогу, – а там разберемся.

Многое изменилось с уходом Вика на северную точку, но кое-что осталось прежним. И прогулки в никуда с неясной целью – одна из таких прекрасных неизменных вещей.

– Здравствуйте! – заказчица встречает на пороге. – Я Мария, можно Маша.

Она предлагает тапочки, указывает, где ванная, смеется, что из освежающего у нее, к сожалению, только открытое нараспашку окно – в общем, всячески пытается выглядеть уверенной в себе хозяйкой. Диана не спорит: у нее правда получается, человека она вполне обманула бы. Но не хтонь, которая видит засевшие в теле комки тревоги – будто скрутили колючую проволоку и запихали в голову со спутанными рыжими волосами, в обнаженное бледное горло, в скрытый серой футболкой живот…

Жуткое зрелище.

На маленькой кухне прохладно и свежо: окно выходит во двор, а там солнце то ли было утром, то ли будет вечером. О, даже ветерок есть – колышутся тонкие занавески.

В углу подоконника, в тени, притаилось блюдце с двумя конфетами – точно не для гостей, для них вазочка на столе. Диана не успевает ничего спросить – Мария, заметив взгляд, торопливо поясняет:

– Это для домового, он их любит.

И неловко улыбается. Можно подумать, хтонь осудит за общение с домовым!

– Обойдемся без чая, полагаю? – Диана садится на стул поближе к окну и вытаскивает блокнот и пачку карандашей.

Даже если поговорить Мария хочет вовсе не о тревоге, эта колючая дрянь непременно прорвется. Не помешает зарисовать.

– Для чая погода не та, – соглашается Мария. Кивает с любопытством: – А это что у вас?

– Во-первых, я Диана и предпочитаю на «ты». А во-вторых, я буду рисовать во время разговора, но ты не отвлекайся, хорошо?

– Ладно, – она пожимает плечами. И опускает глаза, явно не зная, с чего начать: то ли слишком много всего в голове, то ли, наоборот, неожиданная пустота.

Диана подсказывает:

– Ты говорила, что есть ситуация, на которую должна взглянуть именно хтонь.

– Да! Понимаешь… – Замолчав, Мария берет из вазочки конфету, разворачивает, но вместо того чтобы есть, принимается складывать фантик: пополам, еще раз пополам, еще раз…

Тревога, засевшая в горле, топорщится колючками, не давая и слова сказать. Диана, не отрывая взгляда, открывает блокнот, вытаскивает на ощупь карандаш (так всегда получается лучше), проводит первую линию. И Мария выдыхает:

– В общем, у меня брат попал в колонию за нападение на хтонь. – Она откладывает фантик, сложенный до тонкой полоски, и поднимает голову. – Ты слышала, наверное, про эту историю…

Диана хмыкает: надо же, не зря сектантов вспоминала! Как удивительно тесен мир – и этот вроде бы большой город в частности.

– Я поверить не могу: как это Федька – и такой… такое…

– Чудовище? – подсказывает Диана. И невольно отшатывается, потому что Мария вспыхивает:

– Он не чудовище! – Осекшись, она прячет лицо в ладонях. – Извини, я… Он правда не чудовище, он… замечательный человек. Или был замечательным?.. Я теперь не знаю, что думать.

– А что ты думаешь? Что тебя терзает?

– Понимаешь, он хтоней ненавидит. Я… – Мария с тоской смотрит в угол подоконника, будто надеется, что домовой придет за конфетами и скрасит тяжелый разговор. Но, не дождавшись, вздыхает: – Мне Вова кинул видео с заседания, где он шипит, как хотел бы всех хтоней придушить. Это не наш Федька. Он… ты бы знала, каким он был! С домашкой помогал, учил драться, обнимал, когда было грустно. Он такие сырники делал! Я никогда таких не ела!

Голос дрожит от слез – да что там, и сама Мария дрожит. Правда, не телом – внутренней сутью, которую переполняют эмоции; и зачем сдерживается?..

– Давай ты поплачешь? – мягко предлагает Диана. – Меня стесняться не надо, я могу выйти в прихожую. А если ты забыла, как плакать…

– Не надо, – качает головой Мария. – Не надо выходить.

Всхлипнув, она утыкается в ладони и рыдает так, будто сдерживалась с момента заседания – когда оно там было, осенью-зимой? Тогда ли Мария узнала про судьбу брата? Или все случилось недавно и рана совсем свежая, едва успела коростой покрыться…

Пусть она поплачет, пусть; потом и с тревогой разбираться будет легче.

Диана приобняла бы хтонической стороной – но неловко змеиным хвостом утешать.

Когда Мария, умывшись, возвращается на кухню, Диана просит, крутя в пальцах карандаш:

– Расскажи о ваших отношениях.

– Я постараюсь, – часто кивает она. Берет еще одну конфету, но на этот раз все-таки кладет ее в рот; а вот фантик снова складывает пополам, и еще, и еще… – Мы сюда переехали, когда мне было пять: от отца сбежали. Я его почти не помню, а мама говорит, он был тем еще чудовищем. Федька на него совсем не похож.

Линия на листе ломается, под острым углом уходя вниз: ком тревоги в животе ощетинивается шипами, Мария морщится, как от боли. Может, и правда чувствует это болью?

– Мы сначала жили у знакомых дяди Паши – это Вовин папа, у нас разные отцы. Спали втроем на одной кровати, мама – на раскладушке. Днем мама работала, Вова с соседскими детьми занимался – был репетитором. Федька со мной сидел: играл, книжки читал, кормил обедом и ужином, если Вова не успевал вернуться. Потом, когда мы уже переехали в отдельную квартиру, водил в школу и после уроков забирал. И я знала, что всегда могу найти его на перемене и… ну, пожаловаться, например.

Мария прикусывает губу, ее плечи обнимают сомнения: говорить или не говорить? Диана подталкивает кончиком хвоста: если оно зудит, если хочет быть высказанным – говори, не зря же оно пришло сейчас и здесь? А сама проводит на листе еще несколько линий – ломаных, острых, болезненных.

– Когда у меня, ну… когда я поняла, что истекаю кровью… – Она прячет лицо в ладонях, качает головой, но все-таки продолжает, пускай гораздо тише: – Я знала, что делать, мама говорила; но я так растерялась. И пошла к Федьке. А он отпросился сам, отпросил меня – ему разрешили, конечно: отличник, спортсмен, гордость школы. Привел домой, уточнил, нужна ли помощь, чаю сделал…

Колючая проволока тревоги сжимается так, что Мария подпирает голову рукой, не в силах сидеть прямо. Так, пора заканчивать, а то она еще загнется от внутренней боли.

– Я смотрю и не понимаю: как Федька стал таким? – голос затухает до шепота. – Что случилось? Почему я этого не заметила? Или на самом деле мы не были настолько близки, чтобы я могла заметить?.. – Качнув головой, Мария пожимает плечами. – Главное: мне-то что делать? Мне же… мне понравились хтони, Вове тоже понравились; мы осуждаем Федьку, но и переживаем за него… Я не знаю: прощать или не прощать? Любить ли дальше?

Хтонь не должна обесценивать проблемы заказчика – но какая это невероятная глупость! Да как ей такое в голову пришло?

– Ты действительно готова выдрать из себя любовь к брату, если я, например, скажу, что тебе надо порвать с ним контакты?

– Ну… я не знаю. Наверное, нет, но…

Ладно, проще обойтись без разговоров.

Диана показывает блокнот с разноцветными линиями, пересекающими друг друга под тысячью разных углов.

– Скажи не задумываясь: это похоже на то, что ты чувствуешь?

– Даже слишком, – морщится Мария. Тут же, стряхнув неприязнь, всматривается с любопытством: – Как ты это сделала? Просто слушала и рисовала?

Диана пожимает плечами:

– Ну да. Подцепляю эмоции, сидящие в человеке, беру их на карандаш в прямом смысле – и рисую. – И, улыбнувшись, предлагает: – Хочешь тоже порисовать?

– Да нет, я… – тушуется Мария. Но Диана кладет перед ней блокнот и протягивает карандаши.

– Возьми, посмотри как следует и дорисуй, чтобы оно выглядело приятнее. Тебе полегчает.

– А, я слышала о такой практике… – ее голос полон скепсиса.

– Но делала ли ты ее с хтонью?

Это срабатывает: поколебавшись, Мария все-таки достает карандаш, долго рассматривает рисунок и наконец проводит первую дрожащую линию. Затем – вторую, уже прямее; третью – свивающуюся в спираль; четвертую – толстую и уверенную.

Тревога прячет колючки, превращается в угловатое, пока еще неудобное волнение, а затем и вовсе вытягивается, распрямляясь во внутренний стержень. Сколько силы в себе хранят чувства; и с какой охотой они становятся не врагом, а опорой, как только позволяешь им быть.

Диана не умеет читать мысли, но ясно слышит, как этот стержень звучит: «Я имею право переживать за брата после всего, что у нас было. Кто запретит мне переживать только потому, что он оказался плохим человеком? И кто посмеет решать, любить мне его дальше или не любить?» Прекрасно.

Мария, хмурясь, разглядывает получившийся рисунок.

– И правда полегчало. Но я все еще сомневаюсь…

– А ты посиди и подумай. – Вручив выдернутый листок, Диана прячет блокнот и карандаши. – Дай себе время, не оглядывайся на чужие слова. И… знаешь что? Любить – не значит одобрять каждый поступок. Помни об этом.

Двор окутывает приятным теплом – не жарко и не холодно, такой же ветерок, как был на кухне. Диана замедляет шаг – после арки поджидает душная улица – и думает. Как забавно переплетаются чужие жизни! Если память не подводит, в прошлый раз к Марии ездила Лия, а потом она же провоцировала сектантов, чтобы довести дело до суда.

Интересно, на сколько их в итоге посадили? В агентстве что-то обсуждали, но Диана нарочно не слушала: хотела больше никогда не вспоминать эту историю. И тут она взяла и настигла, еще и в виде взгляда с неожиданной стороны: не от хтоней, не от сектантов, а от женщины, для которой главный виновник случившегося – любимый и заботливый старший брат.

Не то чтобы история действительно задела: без умений вживаться в чужую жизнь исключительно на время заказа долго в агентстве не продержишься; но придется расспросить или поискать новости. Сколько ж этому несчастному Федьке сидеть в колонии?..

Она не должна сочувствовать никому из сектантов – но кто ей запретит?

Гости спрашивают обо всем на свете: а что это у вас за десерты, а расскажите про летнее меню, а какое есть альтернативное молоко, а посоветуйте сироп к капучино?.. Берут в итоге почему-то два какао – на овсянке и на банане, хоть рассказ про молоко пригодился – и, к счастью, уходят.

Когда за ними закрывается дверь, Тори с шумом отодвигает стул, подходит к Косте и заглядывает ему в глаза – ростом до плеча, в очках и забавной футболке с улыбающимся маффином, но до ужаса решительная.

– Значит, ты держал Лютого, а этот твой Толик держал меня.

Шерсть у нее вздыблена – вплоть до кисточек на ушах, – но зубы она не скалит. Может, обойдется без кровопролития? Тори вообще не выглядит как та, кто запросто оторвет обидчику голову, но разве после пережитого ей не хочется отомстить?

И пусть Лене сложно представить себя желающей кому-то боли и смерти, она бы не удивилась, если бы Костя получил когтями по щеке.

Костя кивает:

– Так и было. Я не собираюсь отрицать: я сделал то, что сделал, и виноват ровно настолько, насколько виноват.

– Тебе не понравится то, что я скажу, – предупреждает Тори, – но мне ваш нож тоже не понравился, так что… В общем, когда все случилось, я думала, что, если встречу кого-то из вас, завизжу и убегу. Потом – что не сдержусь и убью, потому что да как вы вообще посмели?.. А сейчас, – она улыбается, – я смотрю и думаю: как мне тебя жалко.

– Не надо меня жалеть! – ощетинивается Костя. – Я совершил ужасную вещь.

– Поэтому мне тебя и жалко. Те, у кого все хорошо, не ловят хтоней и не угрожают вспороть им животы.

Какая же киношная сцена – но тем она и прекрасна.

Тори возвращается за столик – гордая и уверенная, знающая свою силу. А Костя, съежившись, подходит к кассе.

– Можно мне тоже какао на овсянке? Я видел, ты не споласкивала питчер… Если, конечно, ужасные сектанты достойны какао.

– Какао достойны все, – серьезно кивает Лена; и фыркает: – Я даже питчер сполосну, вот такая я добрая.

Кажется, какао нужно Косте не столько для питья, сколько чтобы согреть руки, – потому что он, не сделав ни глотка, вздыхает:

– Ты, наверное, думаешь, зачем я это рассказал. А я сам не знаю. Просто хотелось выговориться и, наверное, показать, что я не такой милый, как ты думаешь.

– А почему я так думаю? – не понимает Лена. Вроде не называла Костю милым и никак не выдавала своего отношения, тем более что за один день определиться с отношением невозможно. Или он принял за такой знак обычную вежливость наставника?

– Мне показалось, ты обрадовалась, что я тоже вижу хтоней. Наверняка решила, что со мной будет прикольно об этом поговорить. А я вот какой-то неприкольный, как видишь. Я ужасный.

Почему она не хтонь? Почему не может обнять лапами, пощекотать ухо усами, промурлыкать: «Что ты себе придумываешь, ты отличный парень, запутаться каждый может, а ведь ты, в конце концов, никого не убил»?..

Это было бы несправедливо по отношению к Тори – но Косте нужно услышать именно такие слова. И не просто услышать – прочувствовать, принять, положить на внутреннюю полочку для разных хороших слов…

Лена зажмуривается. Как хтонь она не умеет – попробует как человек.

– Ты не ужасный. Ужасным было то, что ты сделал, но это не означает, что один-единственный поступок описывает тебя как человека. К тому же все живы, – она кивает в сторону Тори, – да и ты в итоге ушел из секты.

– А вдруг я полиции испугался? – спорит Костя.

– Но ведь уход из секты тебя бы не спас. Другие сектанты рассказали бы, как тебя зовут и где ты живешь. Тут надо переезжать в другой район или даже в другой город.

Костя, передернув плечами, сердито отпивает какао, словно говоря: «Мне нечего возразить, но это не значит, что я согласен». И как же до него донести, что…

– А может, ты поговоришь с Лютым? Тори уже сказала, что думает, теперь у него узнай. Так и поймешь, считать себя ужасным или не считать.

– Угу, я приду, а он мне голову откусит, – мрачно бурчит Костя.

– Неправда, Лютый – солнышко! – влезает Тори.

– То-то он нас тогда в очень солнечное место затащил…

Лена хмурится: о чем он… Ах да. Пожирание.

У Вика пространство хтонической тени выглядит как лес, полный острых зубов. Интересно, что у Лютого, раз Косте так не понравилось?

– Но я подумаю, ладно. – Допив какао, он кивает: – Спасибо.

И уходит – мрачный парень с теплой улыбкой и сложной судьбой.

Лена, опустившись на стул, закрывает лицо руками. Какое неожиданно тяжелое завершение дня, уже никаких прогулок не хочется. Хотя, может, наоборот – стоит проветрить гудящую голову?

– Вы до закрытия тут будете? – окликает она Яну и Тори. – Я хотела предложить… пройдемся до следующей станции метро?

Тори молча кивает, а Яна хмыкает:

– Если долго сидеть на берегу реки…

Все потому, что этот мир складывается и складывается в замысловатый пазл. Взглянуть бы на полную картину – наверное, та еще красота.

Вадим встречает в прихожей.

– Здравствуй. Извини, что снова тебя позвал, но тут такое дело… Или ты сначала хочешь кофе?

– Не в такую погоду, – качает головой Лия.

С виду он в полном в порядке: розовощекий, живой, совсем не та фарфоровая кукла, которая встречала в прошлый раз; но если заглянуть внутрь… Ну да, совершенно жуткое нагромождение чувств, самые яркие – отчаянная, болезненная жажда внимания и страх.

Молодец, отличная хтонь в пальто, ничего не скажешь!

«А я сейчас и не в пальто», – огрызается Лия. И просит:

– Давай пройдем на кухню – или в комнату, куда хочешь, – и ты все расскажешь.

Кажется, Вадим тоже считает кухню более располагающей к серьезным беседам – или просто не хочет впускать дальше в квартиру ту, кого уже впустил в сердце? Предлагает воды; Лия соглашается, чтобы не показаться колючей, но делает буквально пару глотков.

– Итак?..

– Вынужден признать, что начать не так просто, как хотелось бы, – разводит руками Вадим.

А она успела соскучиться по его специфической манере разговора.

– Но, впрочем, если вспомнить прошлую встречу, когда ты одарила вниманием мою душу… Я влюбился. Нет, я не уверен до конца: это сложное, дикое чувство, оно колет изнутри то одним шипом, то другим. Совсем не как твои когти. – Покраснев, он поясняет: – Это я потом понял, что ты не просто коснулась моей груди, а залезла в нее когтями, чтобы пощупать душу и тем самым…

Лия прикусывает губу. Какой проницательный молодой человек. Правда, насчет влюбленности он не прав: не успели дикие чувства настолько разрастись и одурманить то ли сладким запахом, то ли жгучим ядом.

– Скажи… – Вадим, поколебавшись, заглядывает в глаза, – на что похожа моя душа? Как она ощущалась, если ощущалась хоть как-то?

Кажется, он ни на что не претендует, не просит о взаимной симпатии или хотя бы дружбе. Всего лишь ставит перед фактом: «Так получилось, я влюбился». А вот его внутренний мир другого мнения: с шорохом и щелчками складывается в радостно-нежный узор.

«Как хорошо, что ты пришла. Без тебя так плохо и серо. Посмотри еще на меня, посмотри».

Зараза.

– На калейдоскоп, – вздыхает Лия. – Сотня разноцветных осколков, которые образуют картинки. Ужасно красиво, я поэтому не устояла и полезла; хотя, конечно, не стоило.

– Почему же? – удивляется Вадим. – Поверь, ты не доставила неудобств, исключительно удовольствие! Все-таки мой внутренний хаос действительно много лет был незамеченным. Правда, побочным эффектом оказалась влюбленность и, если начистоту, мой страх перед ней. Я никогда не влюблялся так быстро и так сильно, поэтому растерялся, когда понял, как обстоят дела. Но ты мне совершенно ничем не обязана!

«Останься с нами! – калейдоскоп жадно шелестит осколками. – Ты одна видишь все как надо!»

Вик в свое время подкупил тем, что абсолютно не претендовал на свободу. Нет, он проявлял собственничество, пускай и в шутливой форме – прикусывал ухо или плечо и шептал: «Моя»; и поначалу даже ревновал, пока не принял мысль, что достаточно хорош, чтобы от него не хотелось уходить. Но никогда не требовал встречаться в каждые совпадающие выходные и не настаивал на том, чтобы съехаться.

После череды парней с убеждениями «Ты – моя девушка, а значит, мы вместе везде и всюду» это было глотком свежего воздуха. Лия чувствовала себя вольной птицей – и сейчас, когда чужой внутренний хаос отчаянно жаждет запереть в клетку и день за днем пожирать лакомое внимание, хочется подскочить и сбежать.

Погодите, а почему без нее хаос чувствует себя до дрожи голодным? Неужели…

– А ты сам-то на себя смотрел?

– Что? – не понимает Вадим. – Ты к чему…

– Ты смотрел на свой внутренний хаос? – перебивает Лия. – Или ждал, когда на него посмотрит кто-нибудь другой?

Судя по тому, как он теряется, – нет, не смотрел. Замечал – да, но краем глаза; иногда находил в нем удовольствие, но вряд ли разглядывал с жадным интересом, как делал бы это другой человек. Как делала она.

Надо же было так промахнуться!

– В прошлый раз я дала тебе очень глупый совет. Не спеши искать человека, рядом с которым будет комфортно. Для начала сам найди контакт с внутренним хаосом.

– Но как? – оторопевает Вадим. – Как я могу быть зеркалом для самого себя?

– О, – улыбается Лия, – этому я сейчас научу.

Запускать когти в чужую душу – прекрасное занятие. Но еще прекраснее – когда человек делает это сам.

Хорошо, что зеркало в прихожей в полный рост: карманное бы тоже подошло, но так – нагляднее. Лия подводит к нему Вадима и кивает:

– Рассматривай. Но не как себя – как другого человека. Будто видишь первый раз.

Сначала Вадим хмурится, и Лия не читает – угадывает его мысли: «Что за ерунда, зачем мне этим заниматься, ну что я тут не видел?» Поначалу все так думают, а потом…

– Так у меня, оказывается, эта прядка вьется! Вот почему никак не хочет спокойно лежать за ухом! И как этот любопытный факт прошел мимо моего внимания…

То ли еще будет!

Сначала Вадим смотрит на себя прямо. Потом – наклоняет голову под разными углами; разворачивается боком; даже спиной встает.

Лия наблюдает от входной двери, чтобы не попадать в отражение и не смущать, – и улыбается уголками губ. Внутренний калейдоскоп перетекает из тревожного хаоса в хаос упорядоченный и, отвлекшись от нее, жадно требует внимания Вадима: ну же, давай, хватит рассматривать себя снаружи, загляни внутрь!

Надо бы подсказать ему, как…

Но Вадим соображает сам: все-таки умный и чуткий парень. Замирает перед зеркалом, взгляд у него рассеивается – и осколки, вздрогнув, складываются в вихрь восторга: наконец-то ты, именно ты нас видишь!

Разноцветный хаос Вадим рассматривает, по ощущениям, не меньше получаса, так что Лия прислоняется к стене, устав стоять. В реальности же наверняка проходит не больше десяти минут; просто топтаться без дела – худшее наказание, даже когда любуешься, как человек знакомится с собой.

Потом Вадим растерянно улыбается:

– Как-то я неожиданно вымотался, – и садится на пол.

– Интересный опыт всегда выматывает. – Лия опускается рядом.

И не без удовольствия замечает: калейдоскоп шелестит сам по себе, не пытаясь обвить стеклянными щупальцами и уговорить остаться.

– Знаешь, – задумчиво делится Вадим, – когда я смотрел на себя снаружи и внутри, я подумал, что… Хочу быть фотографом. Если я научусь видеть других людей под разными углами и замечать их души, я же смогу показывать им те стороны, которые они никогда в себе не замечали.

Лия чуть не кивает: «Обязательно сможешь». Эта встреча напомнила: у всего есть последствия и порой уверенный тон может только навредить.

– Ты можешь попробовать. Для начала – поразглядывать других, а уже потом…

– Я не буду кидаться в это дело сломя голову, – торопливо обещает Вадим, будто если не убедит Лию в серьезности намерений, то она возьмет и запретит, и наперекор ни за что не пойти.

Забавный парень.

Они так и сидят на полу – молча, плечом к плечу. Лия наблюдает за Вадимом, Вадим, кажется, тоже во все уши слушает себя – идиллия. От жуткого нагромождения его чувств остался только легкий бардак, а главное, что болезненная жажда внимания, отчаянно ищущая опору вовне, нашла ее внутри – и перестала быть болезненной. Да и жаждой внимания, пожалуй, тоже: теперь это искренний интерес, желание узнать поближе.

Как – вспоминается вдруг – у девушки, просившей устроить свидание с собой. Везет же на заказы, где приходится человека к самому себе лицом разворачивать.

А к Лии у него сейчас… ага, неловкая симпатия. Сойдет.

На прощание Вадим улыбается:

– Я, кстати, купил ловец солнца. Сейчас понимаю, что ты была права: у нас немало общего. Мы оба улавливаем из окружающего мира кто солнечные лучи, кто странные ощущения и, пропуская через себя, транслируем как и куда можем. – Смутившись, он тянется к непослушной прядке, но все-таки не заправляет ее за ухо. – А еще это просто красиво: цветные пятна на обоях, подоконнике, шкафу…

Коснувшись его пальцев: «Извини за прошлый раз и спасибо за этот», Лия спускается по лестнице чересчур торопливо для того, кто не любит жару. Выйдя из подъезда, вдыхает пропитанный солнцем воздух; на мгновение задумывается, не взять ли холодный кофе, и, махнув рукой, идет к метро.

Попадется что-нибудь по пути – возьмет, не попадется – ну и ладно.

Хорошо, что получилось всё распутать. В следующий раз будет осторожнее: не хватало кому-нибудь еще вляпаться в несвершившуюся влюбленность.

За час звонят всего однажды – просят составить компанию в уборке: «Нет-нет, помогать не нужно, мне бы с кем-нибудь поговорить, чтобы веселее было».

Приняв заказ, Даша хочет назначить хтонь, но Крис останавливает:

– Пускай сами выбирают, так интереснее.

Конечно, через «Камень, ножницы, бумага».

Тори, выкинув бумагу против камня, с наигранно страдальческим вздохом уезжает, а Лютый оттаскивает кресло-мешок в дальний угол, куда не дотягиваются солнечные лучи, и, кажется, пытается задремать. Чтобы не мешать, Крис уводит Дашу обратно в операторскую, предлагает чай-кофе (Даша отказывается) и усмехается:

– А теперь я буду учить тебя плохому.

– Если ты до сих пор работаешь, значит, это плохое не такое уж плохое.

Крис одобрительно хмыкает: Тори во время стажировки сидела в углу и пикнуть боялась, а эта вон как разошлась.

– Оно и правда не такое уж плохое, но остальные операторы так не делают, только я. Хотя, может, после истории с сектантами…

– Это когда двух хтоней чуть не прирезали?

– Между прочим, – Крис понижает голос, – именно тех, с которыми ты сегодня работаешь.

В глазах Даши мелькает смесь ужаса и любопытства. Первый логичен, второе более чем понятно. Сколько себя ни осуждай, прорывается сквозь вежливость желание расспросить тех, кто был на волосок от смерти: что они чувствовали, о чем думали, успели с жизнью попрощаться?..

Но она, кажется, расспрашивать не собирается. Только поджимает губы и, помедлив, выдыхает:

– Что ж… Хорошо, что сектанты получили по заслугам.

– Как минимум их главарь – точно, – ухмыляется Крис. И, мотнув головой, возвращается к обучению всякому плохому, пока кто-нибудь еще не позвонил.

Впрочем, откуда у людей в жару силы хотеть хтонь?..

– В общем, я самый вредный оператор: задаю тысячу ехидных вопросов; и если ответишь неправильно, то никакую хтонь не получишь.

– Как сфинкс, что ли? – улыбается Даша.

– Ага. Нет, я понимаю, что каждый имеет право на хтонь, а ребята не против мотаться и на всякие бессмысленные заказы, где хтонь не так уж нужна. Но бесит чужая наглость. Ладно когда Лютого на чай зовут – он правда классно его пьет. Но когда… ну вот как сейчас, с уборкой. Зачем ей именно хтонь? Друзей бы позвала, они бы еще и денег не взяли!

Даша поглаживает наушники, лежащие на столе.

– А ты не думал, что это все от одиночества? У людей нет таких друзей, которые согласились бы сидеть и болтать во время уборки, поэтому они готовы заплатить хтони за компанию. Мне кажется, что это агентство – не столько про хтоней, сколько про… кого-то вроде друга на час.

«Так нашли бы друзей!» – хочет возразить Крис; но раздается звонок – и Даша подхватывает наушники:

– Здравствуйте, агентство «Хтонь в пальто», слушаю…

А внутренний голос шепчет: «Нашли бы друзей, говоришь? А ты разве много друзей нашел? Не знакомых, нет – именно друзей».

Если позовет составить компанию во время уборки или просто поболтать за чаем, кто согласится, кроме Славы, а?..

«Как стажировка?» – ближе к двенадцати пишет Вик.

«Отлично. Девчонка смелая и схватывает на лету, одно удовольствие обучать».

«И чему же ты ее обучаешь?»

«Всему плохому, конечно:)».

К теме одиночества и друзей они не возвращаются. Даша, признав, что в ехидных вопросах есть своя доля очарования, смеется:

– Но я так делать не буду, оставайся единственным и неповторимым оператором-сфинксом.

Зато соглашается пару раз ответить на звонок без слова «агентство» – чтобы создать у заказчика ощущение, будто по ту сторону сидит самая настоящая хтонь в пальто: зубастая, с горящими глазами, держащая когтями телефонную трубку… Или как там люди представляют хтоней?

«Некоторые – как порождения зла», – ядовитым шелестом напоминает внутренний голос.

Вспоминается видео с главарем сектантов, Федором, где он жалеет, что не может собственноручно придушить каждую хтонь. Как же хорошо, что хотя бы его посадили. Как же печально, что всего на два года.

– О чем задумался? – интересуется Даша.

– Да так, – отмахивается Крис. Чуть-чуть не рассказывает свою историю, связанную с сектантами, но раздается звонок. Ну и ладно, кому эти душеизлияния нужны?

Он наблюдает – больше занимая свое внимание, чем контролируя, – как Даша вносит имя, фамилию, адрес и цель заказа. И едва успевает остановить, прежде чем она назначает Лютого. Это же другой конец города!

– А что тогда делать? – удивляется Даша. – Я ведь уже не могу отказаться, да и мы вроде не отказываемся только потому, что ехать далеко.

– Погоди, тебе не объяснили про передачу заказов?

Она качает головой. Наверное, повода не было, а сказать хотя бы в теории забыли.

– Смотри. – Крис открывает карту, на которой автоматически высвечивается адрес, названный заказчиком. – Это западо-юго-запад. Нам туда ехать не то чтобы долго, но прилично. Мы смотрим свободных хтоней на западной точке; поскольку это чаепитие, подойдет любая. Вон, видишь, Олег? Перекинь этот заказ на него. Но не сама, ты так не сможешь, а через оператора. На стене список добавочных, набирай.

– А что говорить-то? – не понимает Даша. – Здравствуйте возьмите у нас заказ?

– Примерно так, – кивает Крис. – Звонишь, объясняешь ситуацию, называешь номер заказа; если оператор соглашается принять, открепляешь заказ от себя, оператор сам за собой закрепит. Та-дам.

Несмотря на ужас непонимания в глазах, Даша все-таки набирает западную точку, удивительно уверенным голосом (не зря всю жизнь работала с людьми) объясняет, в чем дело, и с заметным облегчением парой щелчков открепляет заказ.

– Вот и всё, – подбадривает Крис, когда она заканчивает разговор. – Ты молодец, герой и так далее. Справилась же.

Даша утыкается в плечо – надо же, какая тактильная – и бормочет:

– Может, я схожу сделаю чаю?

– Да сиди, – отмахивается Крис, – это я тут должен чай-кофе организовывать; я, в конце концов, хозяин, а ты – гость. Точнее, стажер.

– О, не волнуйся, – смеется она, – я запомнила, где кухня и как ставить чайник, не заблужусь и ничего не сломаю. – И исчезает в коридоре, прежде чем Крис успевает хоть что-то сказать.

Остается фыркнуть – и пойти следом. В конце концов, где хранится чай, Даша пока не видела.

– Чай я уже нашла, – объявляет Даша, когда Крис заходит в кухню, – он мне на голову вывалился.

Черный, с яблоком и смородиной – самый вкусный из тех, которые есть на точке.

– Спасибо, мироздание, – бормочет Крис. И щелкает кнопкой чайника.

Они возвращаются в операторскую, убеждаются, что пропущенных звонков не было, и почти синхронно дуют на кружки. Можно было разбавить из фильтра, но это ведь совсем не то же самое, что дождаться, пока чай остынет.

Например, принять очередной заказ и теперь уже точно отправить Лютого: адрес в паре станций метро. И просто поговорить.

Даша делится тем, как ее занесло в агентство – и как после первой стажировки она решила, что обязательно останется: «Ни за какое место так не цеплялась, очень хочу тут работать». А Крис вспоминает, как в начальной школе познакомился со Славой, благодаря ей сбежал от родителей, а потом попал на собеседование и – так уж вышло – стал первым основным оператором на этой точке.

– Когда я сюда пришел, тут был только Вик – вторая хтонь из самых старых.

– О, знаю его, – улыбается Даша. – Он же зам сейчас, да?

– Зам, – кивает Крис. Помявшись, признаётся: – Скучновато без него. Я привык, все-таки больше четырех лет вместе работали. Мы не то чтобы друзья, конечно, скорее знакомые…

Даша не маскирующаяся хтонь, это точно; но эмоции улавливает удивительно чутко.

– Тебя задела фраза про друзей? Но я не имела в виду, что у всех должен быть человек, готовый по первому зову сорваться на другой конец города, чтобы поболтать! Друзья – они ведь не только про это. Они вообще не про это, по-моему.

Крис передергивает плечами. Может, и не про это, но кто сказал, что у него в каком бы то ни было смысле есть друзья?

– Я долго думала, – негромко делится Даша, – что друзья – это как в книгах и фильмах: преданность, дружба как высший приоритет, «друг за друга, если надо, вступим в драку и умрем»[5]. Но в жизни все сложнее. Необязательно проводить вместе каждые выходные и класть к ногам целый мир – можно встречаться раз в полгода и угощать кофе. И это тоже будет дружбой. – Смутившись, она отпивает из кружки и, бросив взгляд на часы, уточняет: – Я вроде бы сегодня до шести?..

– Да, точно, – спохватывается Крис. – Можешь идти. Отлично посидели; думаю, завтра-послезавтра тебя позовут на полноценную смену.

Как она улыбается! Тут и говорить ничего не надо, но она говорит:

– Спасибо.

А ему-то за что? Это еще кто кого учил!

Проводив Дашу и вернувшись в операторскую, Крис думает – вернее, вспоминает.

Как, сбежав от родителей, впервые пришел на фехтование, по привычке переодевался в дальнем углу, а после занятия один из парней, Саша, нагнал на улице: «Я видел шрамы. Тебе нужна помощь?»

Как на собеседовании Гор, покивав, сказал: «Приходи завтра на стажировку. Тебе явно нужно».

Как в конце января они с Виком, Лией и Лютым ели булочки и играли в слова, а потом вместе шли до метро.

И сегодняшний день: шутки про сфинксов, упавшая пачка чая, обучение «всему плохому»…

«Можно встречаться раз в полгода и угощать кофе». Наверное, это тоже часть взросления – понимать, что никто не будет исследовать с тобой коридоры замка под мантией-невидимкой, не выхватит шпагу, чтобы защитить от хулиганов, не явится на любой слой города по твоему зову. Но разве от этого вы становитесь менее друзьями?

И с чего решил, что беспросветно и отчаянно одинок?..

– Не волнуйся, – подбадривает Варя, – они все совершенно милые.

– А я не волнуюсь, – пожимает плечами Рита. – Разве что немного. Я же еду не к ним, а с тобой на пляж.

И не поспоришь: это не знакомство с семьей, а действительно лишь поездка за город на залив. Давно хотели выбраться, но взять и решительно запланировать никак не получалось. А тут – сообщение от Вика, общий сбор; и раз уж завтра выходной, то почему бы не вписаться в чужой план?

«Снова убеждаюсь, что у тебя замечательная работа», – улыбнулась Рита, когда Варя предложила поехать вместе. Что и говорить, с работой ей действительно повезло. Наверное, так и попадают в лучшие места – по зову сердца.

До пляжа они добираются на электричке, благо от станции всего десять минут пешком; иначе бы напросились к Гору: у него, кажется, оставалось два свободных места. И все эти десять минут можно идти по запаху – ведут за собой свежесть, холод и соль.

Купить бы частный домик у дороги к морю: деревянный, с облупившейся краской, заросший зеленью. По утрам завтракать на веранде, по ночам – танцевать у костра; не оглядываться на чужое мнение, которое нет-нет да оцарапает татуированное предплечье или чересчур открытое бедро, – потому что здесь, за высоким забором, этого мнения не будет. И наконец дышать полной грудью, будто ни кожа, ни мышцы, ни кости не мешают, воздух наполняет саму твою суть.

Не то что в городе.

Зря волновались, заметят ли своих: такую шумную компанию попробуй не заметь. Тем более расположились они в тени деревьев недалеко от входа – удачное место, не надо бродить по берегу и искать.

– Привет! – машет Варя. – Знакомьтесь, это Рита. Рита, это все.

Рассмеявшись, они по очереди представляются; Гор в неизменных желтых очках кивает на сумку-холодильник: «У нас тут вода и перекус»; Вик в плавках и белой футболке обводит рукой пляж, в буднее утро занятый едва ли наполовину: «Располагайтесь где хотите, места достаточно».

Девушка рядом с Виком, в закрытом серебристом купальнике, хищно прищуривается:

– Ты Варя, да? Вик о тебе рассказывал.

Кажется, это Лия – хтонь, обожающая мозголомные заказы, и одна из тех, кому Вик отдал свое сердце. Шерсть ее волчьей части такая же белая, как собранные в косу волосы человеческого облика; а взгляд – ледяной, как поцелуй Снежной королевы. Интересно, если встать поближе – станет холодно, словно из жаркого лета шагнула в лютую зиму?

Варя усмехается:

– Ревнуешь?

– Нет, зачем? – удивляется Лия. А, так лед – всего лишь маска. – Просто интересуюсь, как выглядит та, кому Вик дал себя сожрать: обычно он хищник, а не жертва.

Варя демонстративно крутится на месте, показывая не только человеческую, но и пернатую часть. В обеих есть что оценить: тьма на левом предплечье и платье с утиными скелетами – иссиня-черные крылья и череп, который мерещится вместо живой головы.

Лия одобрительно оскаливает волчьи зубы. Судя по рассказам Вика, она тоже скорее жуткое чудовище, чем просто хтонь. Может, пообщаться о всяком чудовищном – и заодно чисто по-девчачьи про Вика посплетничать?

Но сначала – плавать.

Расстелив полотенце в теньке, Варя кивает:

– Переодеваться – и в воду?

– Я точно не лежать приехала! – смеется Рита.

Хорошо, что пляж цивильный, с кабинками; Гор явно знал, что выбирать. Может, они ездили сюда с Валерией?..

Варя и Рита переодеваются, помогая друг другу завязать купальники (в четыре руки всяко удобнее), возвращаются оставить вещи – а тут, надо же, прибавление: светловолосый парень с фотоаппаратом о чем-то говорит с Виком.

– Я тебе про него рассказывала! – шепчет Рита, почти касаясь губами уха. – Это Лютый!

О, тот самый Лютый? Удивительный день знакомств с теми, о ком уже слышала!

Точно почуяв внимание, он оборачивается – и протягивает руку:

– Привет, я Лютый.

Надо же, не побоялся того, что перед ним девушки – с которыми не положено (кем-то и куда-то, ага) за руку здороваться.

– Варя. – Она отвечает на рукопожатие и подмигивает: – А я тебя знаю.

Лютый растерянно хмурится, но, переведя взгляд на Риту, светлеет лицом:

– Помню твой заказ. Все прошло хорошо?

– Более чем, – широко улыбается Рита.

И они уходят к воде.

Волны пенятся, облизывают песок – кажется, отлив уже был, грядет прилив. Варя делает шаг, морщится – как же поначалу холодно! – и, рывком погрузившись по шею, плывет. Отпускают змеиные кольца духоты; смывается, будто грязь, напряжение; обнимает спокойствие.

Она до мозга костей городской человек – но как приятно выехать из города, где шум чужой жизни требует постоянно куда-то бежать, отплыть от берега и, перевернувшись на спину, смотреть в чистое, бесконечно голубое небо. А ведь не чешуйчатая, пернатая; должна бы любить леса!

Леса Варя тоже любит, но раз агентство поехало на пляж, то глупо было бы из принципа сбегать в лесную глушь. Да и возможность искупаться в такую погоду как нельзя кстати. Интересно, а бывают хтони с рыбьей формой? Как они переносят жару?

Сначала Лютый думал поехать с Гором – а проснувшись в неожиданно поганом настроении, пожалел, что вообще ввязался в эту затею с пляжем. Хотел отписаться: «Давайте без меня», завернуться с головой в пододеяльник (в одеяло – жа-арко) и лежать так до вечера. Но слишком хорошо знал, что потом до вечера же будет жалеть, что не поехал.

Поэтому Лютый поднял себя с кровати, умыл, накормил завтраком, вручил собранную вечером сумку, усадил в электричку, воткнул наушники – и всего через десять минут рассматривания города, проносящегося за окном, его отпустило.

Как же хорошо быть в контакте с собой.

К станции Лютый подъезжает живой и радостный; уточняет у Вика: «Где вас искать?» – и, получив в ответ: «Да сразу у входа, не промахнешься», больше не отвлекается на телефон. Только на фотоаппарат.

Вот ягоды черники у самой дороги, удивительно, что никто не сорвал. Вот осколок зеленого стекла вкопан в песок; может, если лечь и повернуться под хитрым углом… о, да, отличный кадр. Вот листва качается на ветру – в целом ничего интересного, но можно приберечь для мультиэкспозиции; научиться бы делать с ней действительно классные штуки!..

Перед входом на пляж Лютый колеблется, не спрятать ли камеру, но отмахивается: ай, ладно, придется однажды признаться! Пусть это «однажды» случится сегодня.

Фотоаппарат Лютый взял в руки четыре месяца назад и с тех пор рассказал о новом увлечении только Тори – ну и родителям, потому что привык ничего от них не скрывать. Вику и Лии он доверяет не меньше, но… вдруг они попросят сфотографировать? Они наверняка уверены в своей внешности и не против ее запечатлеть, пускай селфи почти не выкладывают. И тогда… Тогда придется краснеть, ведь он не волшебник, он только учится и преуспевает в пейзажах, а не портретах.

Лютый чувствует: проблема высосана из пальца. И Вик, и Лия знают, что всему надо учиться; и даже если они попросят – всегда можно сказать: «Мне пока не хватает навыков». Ох уж это дурацкое желание быть первоклассным специалистом в том, чем занимаешься меньше полугода!

Что ж, не прятать фотоаппарат – первый шаг к решению этой проблемы, да?

Промахнуться и правда сложно: люди и хтони, стоящие шагах в десяти от входа, притягивают не хуже маяка.

– Привет! – здоровается Вик, в плавках и в футболке – наверное, чтобы не сгореть. Несмотря на полуголый вид, выглядит он удивительно домашним. А может, как раз благодаря такому виду?..

Лия, улыбнувшись, кивает. Купальник у нее закрытый – а думал, такая точно не застесняется; и серебристый цвет поблескивает на солнце, будто рыбья чешуя.

– Здесь вода-еда, – Гор указывает на сумку-холодильник, – там кабинки для переодевания; всё, встречайте остальных, а я больше не могу. – Он оставляет очки на полотенце и широкими шагами уходит к воде.

А Вик замечает фотоаппарат, и Лютый прикусывает кончик языка: вот сейчас ка-ак!..

– Ты теперь фотограф? – в его голосе ни капли насмешки или восторженного любопытства, обычный дружеский интерес.

Лютый, помедлив, кивает:

– Пытаюсь. Точнее, учусь.

– Уверен, что у тебя отлично получается.

Обаятельная улыбка – и все, никакой просьбы сфотографироваться. Вик снова оказался не таким уж невыносимым и самовлюбленным зазнайкой; пора бы привыкнуть, а?

Выдохнув: ну вот, теперь нестрашно и в офисе с фотоаппаратом появиться, – Лютый замечает краем глаза двух девушек. Одну – с салатовыми волосами и сплошной черной татуировкой на предплечье – он точно не знает, а вот вторая… Да, она выглядит смутно знакомой. Не хтонь, человек; может, ездил на заказ?

Сейчас и выяснит.

Развернувшись, он протягивает руку:

– Привет, я Лютый.

– Варя, – здоровается первая девушка. И вдруг подмигивает: – А я тебя знаю.

Погодите, откуда? Она хтонь, то есть явно работает в агентстве; а Лютый на других точках не бывал, и стажеры к ним давно не приходили. Или…

Всмотревшись в лицо второй девушки, он вспоминает: Рита, заказ с просьбой подсказать, как признаться в симпатии хтони. Забавная встреча.

– Помню твой заказ. Все прошло хорошо?

– Более чем, – улыбается Рита.

Значит, не зря нагло жевал вафельный торт!

Варя и Рита уходят, почти убегают к воде, а со спины окликают:

– Ты Лютый, да?

Лютый, обернувшись, хмурится: да что за день, его все знают, а он – никого! И этого парня – желтоглазую сову – он точно видит впервые.

– Я Олег. Слушай… – В нем смешиваются ужас, сочувствие и любопытство. – Это же тебя чуть не убили сектанты?

«Они хотя бы в мое прошлое не лезли», – мысленно огрызается Лютый. Кажется, дурное настроение отступило не окончательно; но как успокоиться, если…

Если даже тогда, в октябре, никто не сочувствовал, потому что Лютый попросил: «Не надо ни жалеть меня, ни пытаться разделить со мной этот опыт». И никто не обсуждал с ним случившееся, кроме Тори, Вика и полицейских. Было – и было; что ж теперь, до конца жизни сидеть в болоте из страха и воспоминаний?

Этот Олег – он, наверное, новенький? Услышал про сектантов, запомнил имена – и полез, ведомый любопытством. А ведь, согласно известному выражению, лезть следовало Варе, а не ему; тем более что у нее нос о-го-го!

– Знаешь, – сдержанно отвечает Лютый, – вообще-то я еще отлично пью чай. И мне гораздо приятнее, когда меня запоминают из-за этого.

И, не дожидаясь ни возмущений, ни извинений, быстрым шагом отходит в сторону и разворачивает пляжный коврик. Пожалуй, для начала он пофотографирует окрестности, желательно – в одиночестве, чтобы больше ни с кем не сцепиться.

К счастью, фотографировать тут можно хоть целый день.

Спустя несколько красивых ракушек и измученных жарой деревьев Лютого находит Тори – без очков, мокрая и веселая, словно всю жизнь занималась тем, что храбро ездила на пляж с полузнакомыми людьми. Ему-то неловко, а уж ей должно быть!..

– Тут так здорово! Я так рада, что решилась и поехала!

– Угу, – мрачно кивает Лютый. Опомнившись (она-то при чем?), стряхивает остатки дурного настроения, как собака – воду, и улыбается: – Хорошо, что тебе хорошо.

– Пойдем с нами! Маша привезла мяч, мы там с Гором играем.

С Гором она играет, вы поглядите… «А ведь я помню, какой испуганной и зажатой девочкой ты была», – хмыкает Лютый.

И конечно, не может отказать.

Жила бы Тори с родителями – ни за что бы не поехала на пляж. А когда никто не гундит над ухом, повторяя, какая это дурацкая идея, – почему бы не поехать? Особенно на машине, чтобы наверняка не заблудиться.

Про электричку Тори тоже узнала – на случай если разонравится и захочется сбежать пораньше: так-то Гор обещал довезти до офиса или ближайшей станции метро. Была готова умирать от ужаса, когда увидит коллег – подтянутых, спортивных, невероятно красивых. А оказалось, что они… просто люди, с обычными человеческими телами; и, более того, никакого особенного внимания они на эти тела не обращают.

Поэтому, недолго думая, Тори переодевается, оставляет в сумке очки и идет купаться. Как долго уже родители не предлагали съездить к морю? Когда она последний раз строила замки из мокрого песка рядом с шелестящими волнами? Лет, наверное, в десять – или еще раньше?

В воде ее догоняет Маша – оператор с северной точки, с которой они болтали по пути. Больше в машине никого не было («Никто не хочет видеть начальство в выходной», – пошутил Гор), и они чудесно доехали втроем.

– Можно с тобой? Или ты любишь одна?

– Я не знаю, – признаётся Тори. – Никогда не ездила на пляж с друзьями. Но думаю, что не буду против.

И осознаёт: надо же, есть те, про кого она совершенно спокойно, не задумываясь, может сказать «друзья».

Сначала они просто плавают вдоль берега, благо людей почти нет, мешать некому. Тори не решается погружаться с головой, хотя очки оставила в сумке и могла бы рискнуть. А вот Маша ныряет и достает то ракушку, то камни, то просто охапку песка, чтобы разжать пальцы у самой поверхности воды и смотреть, как он струйками утекает обратно на дно.

Ее волосы, даже мокрые, остаются кудрявыми. А будь она хтонью – наверняка была бы дельфином.

Потом Маша приносит надувной мяч, в какой-то момент к ним присоединяется Гор – такой же нестрашный, как в машине, даром что начальник; а заметив на берегу Лютого, Тори и его затаскивает в воду.

Когда-то о таком летнем отдыхе можно было только мечтать.

А уж такая работа могла только присниться, не иначе.

Прекрасную идею придумал Вик – взять и вывезти агентство на пляж. Все, конечно, не поехали, оно и неудивительно: в плюс тридцать хочется лежать на мокрой простыне, а не тащиться за город, пускай даже ради пляжа. Но десять человек – это уже о-го-го.

Жаль, сам не сообразил такое провернуть; поэтому год назад они с Валерией нагло ездили на пляж вдвоем.

Сегодня Валерия осталась дома с вентилятором и коробкой мороженого: во время беременности только по жаре таскаться. «Надеюсь, – думает Гор, – ей хорошо так же, как мне». И зарывается ногами в горячий песок, пока не раскаленный, но еще с полчаса – и придется обуваться.

Шевелиться лень. Даже думать лень. И уж точно не хочется ехать завтра на работу. Может, поступить еще более нагло, чем год назад?..

– Ви-ик.

– Да-да? – живо откликается тот.

Они с Лией искупались пару раз, прогулялись туда-обратно по пляжу и теперь лежат на полотенце – не в обнимку, но держась за руки. Наверное, из-за новой должности Вика у них не так часто получается побыть рядом, вот и наверстывают, друг от друга не отлипая.

«Нехороший ты человек, пинками гоняешь людей по карьерной лестнице…» Впрочем, как сказала однажды Валерия, шакал – птица гордая: не пнешь – не полетит. А полет его обещает быть потрясающим зрелищем.

– Посидишь завтра один в офисе? Очень хочу побыть дома.

– С Валерией? – понимающе кивает Вик. – Конечно. Только можно я воспользуюсь привилегиями должности и украду к себе Лию?

– Эй! – протестует она; но, кажется, не искренне, скорее для порядка.

– Делай что хочешь, – усмехается Гор, – завтра тебе все можно. Только постарайся не разнести агентство: будет жалко восемь лет работы.

Вик отмахивается – то ли «Да ничего я не сделаю», то ли «Ой, подумаешь, жалко ему!». Но он и сам горит агентством; горит с тех самых пор, как, устроившись, слегка освоился. Почему при этом не хотел быть ни управляющим, ни тренером – да кто его разберет. Главное, что сейчас согласился.

«А следующим летом, – думает Гор, – мы приедем сюда с малышкой. Ненадолго, конечно, но хоть немного подышать морским воздухом…»

Как быстро летит время: только вчера был корпоратив – и вот уже на носу сентябрь, всего-то полтора месяца до родов осталось. А они, смешные, до сих пор не выбрали имя. Впрочем, что там предлагала Валерия, «Алису»? Сегодня же вернется домой и скажет: «Пускай будет Алисой». Сколько можно упрямиться и ждать, когда в голову сам собой прилетит идеальный вариант?

«Алиса, – мысленно повторяет Гор, пробуя имя не на вкус – на звучание. – А-ли-са».

И пропускает сквозь пальцы горячий песок.

Хороший сегодня день. Такой же хороший, как все дни последние восемь лет.

Несмотря на выходной день, людей на кладбище немного. Впрочем, что тут делать? Ворота только с одной стороны – дорогу не срезать, а навещать старые могилы желающих нет. Максимум – встретятся поклонники мрачной эстетики и ледяного дыхания времени, пришедшие полюбоваться на старинные надгробия и стершиеся надписи; но от них легко сбежать: кладбище немаленькое, места всем хватит.

Чем дальше от центральной дорожки, тем интереснее свет, падающий сквозь листья. И если поставить Вика в гущу солнечных пятен и развернуть так, чтобы блестели тени на веках…

Тени, кстати, зеленые с золотым. Удивительно в тему – а ведь Лютый молчал о том, куда потащит.

А вот то, что теплый свет идет Вику не меньше ледяной тьмы, не удивляет ни капли. Вик – это Вик, ему идет все.

На центральной дорожке тоже есть где пофотографироваться – например, в ротонде, потемневшей то ли от времени, то ли от пожара. Вик с черной сигаретой вписывается туда как родной, будто вовсе не человек и не хтонь – призрак того, кто ровно под этой ротондой и похоронен.

Ему бы белую рубашку и перчатки. И вуаль – пускай это из женского гардероба, Вик достаточно андрогинен, чтобы ему пошло. Впрочем, сейчас вместо вуали дым; и Лютый будет последним лжецом, если скажет, что ему – как фотографу – не нравится и так.

Пожалуй, в снегу, среди голых деревьев, с более холодным макияжем смотрелось бы эффектнее. Но кто сказал, что нельзя повторить этот кадр зимой?

Остальные локации, увы, не рядом: в часе ходьбы, а то и больше. Тащиться туда по жаре – безумие; можно поехать на метро или вовсе отложить на потом – но Вик объявляет: «Я за любой кипиш, кроме голодовки!» И они идут в пекарню за булочками: с ними добираться до двора с гаражами будет веселее.

Если на кладбище Вик изображал романтичного вампира, то среди граффити он превращается в… ну, например, капельку бешеного городского духа. Лютый читал про такого в книге: дух представлялся Вишну, носил пончо с тысячью карманов, развешивал по кустам бумажных зверей и птиц и был с городом настолько на «ты», будто, вопреки человеческому происхождению, никогда человеком не рождался – люди так не умеют. Даже хтони – и то не все.

Пончо у Вика нет, в его карманах не прячутся звери и птицы; но с городом он не просто на «ты» – он словно сам немного город, проекция сложной смеси из домов, людей и дорог на человеческую реальность.

По крайней мере, так иногда кажется Лютому. Уж очень город и Вик похожи – под определенным углом: гроб, гроб, кладбище, мрак и смерть.

Но сейчас Вик как никогда живой и дикий: корчит рожи, пародируя острозубых персонажей граффити, а потом и вовсе забирается на крышу гаража по поломанным деревянным ящикам. То ли выпендривается для фотографий, то ли детство в голову ударило – и он решил подурачиться.

Незнакомый дедушка, некстати завернувший во двор, обзывает их хулиганами и обещает вызвать полицию. Они с хохотом убегают – будто нарисованные монстры откусили лет по пятнадцать и теперь они снова безбашенные мальчишки. Как хорошо.

Следующая на очереди – лестница. Вик наверняка закурит: не нарушать же традицию; может, попросить у него сигарету? Не начать курить, нет, – вдохнуть тот дым, который вдыхает он.

Взглянуть на мир его глазами – вот так.

У лестницы все получается как надо: грохот трамваев на мосту, жутковатый шепот волн в канале, тлеющая сигарета и бледно-серые кружева дыма. Потом Вик снова – как зимой – провожает до подъезда запутанными путями через дворы и переулки. Сумка оттягивает плечо, ладони приятно холодит стакан айс-латте, страх не справиться с фотографиями тает под жарким солнцем – день удался. И чего волновался?

Они прощаются на крыльце; Лютый обещает не затягивать со снимками, Вик улыбается: «Сам понимаешь, мне несрочно».

– Спасибо за этот день.

– Тебе спасибо, что позвал.

Завтра – выходной, а значит, можно отложить дела и сесть за обработку прямо сейчас. Не терпится увидеть, что получилось.

Рабочий день начинается с прогулки: как пробуждать чужие тела, если свое толком не проснулось? Трех километров пешком в любую погоду хватает, чтобы приободриться. А какая экономия на проезде!

Саша пробовал ходить в бассейн, но после воды почему-то клонило в сон, хотелось забраться на кушетку и отключиться, а не предвкушать, кто же придет сегодня. Поэтому – прогулка; а бассейн – по выходным или в жару, чтобы порадовать свой пучеглазый рыбий кусок.

Нет, он любит хтоническую часть. И думает о ней пускай грубоватыми словами, но исключительно с нежностью.

Потом, с утра и до вечера, приходят люди и хтони. С кем-то надо поговорить, кого-то – послушать; кому-то включить музыку, кому-то – зажечь ароматическую свечу. Для кого-то и вовсе побыть тенью – лишь прикосновениями к уставшему, ноющему телу, ни в коем случае не движениями и даже не вздохом.

Саша умеет по-всякому, Саша мастер на все руки, которых, по словам клиентов, у него точно больше двух. И если насчет рук они все-таки ошибаются, то вот плавников у него и правда немерено: он не абы какая рыба, он многопёровая! И пускай рыбы своими плавниками массаж делать вряд ли умеют, он – хтонь – умеет еще как.

Случается – редко, но все-таки, – что даты расхватывают на пару месяцев вперед. Чем не признание мастерства?

Внешность Саша запоминает с трудом – разве что пару ярких деталей: цветные пряди, пирсинг, необычное тату. А вот тела на ощупь – еще как. Они ведь совершенно разные даже у близнецов: был такой опыт, удалось сравнить; и руки потом узнают из тысячи выступающие кости, гладкие шрамы, россыпи родинок.

Тела отзываются под ладонями доверчивым спокойствием: «Спасибо, что помнишь меня, что знаешь, как со мной обращаться».

Далеко не всем нужен особенный, хтонический массаж: достаточно размять – и уже хорошо. Но бывает… Бывает, что приходят люди, дрожащие в ознобе – вроде бы психологическом, но настолько проявленном, что все внутри в ледышки смерзлось. Таких приходится греть – не столько руками, сколько хтоническим пространством.

Кого может согреть рыба? Но это он с виду мокрый и скользкий; а когда выпускает из сердца бесконечную любовь ко всем, кто устал, запутался и пришел сюда, направляет ее по рукам до самых кончиков пальцев и дальше, в чужое тело…

Внутренние ледышки тают без следа, и люди расслабляются на кушетке, словно освободившись от тяжелого панциря, который не столько спасает, сколько давит на плечи и убивает поясницу. А Саша, продолжая массировать, улыбается ласково и снисходительно, как ребенку: что ж ты так себя загоняешь, дай себе хоть немножко свободы, вспомни, что у тебя есть тело, которое, хоть и скафандр, требует внимания и заботы…

Обычно после такого люди спрашивают: «А на следующей неделе есть свободное время? Запишите меня, пожалуйста». Или просто благодарят: «Сходила к вам – и сразу настроение поднялось и дышать легче стало».

Саше того и надо.

А еще – немного устойчивости. Заземленности. Привязанности только к телу, не к хтонической сути. Пускай иногда люди обходятся со своими телами немилосердно, совершенно не беспокоясь о состоянии и потребностях, – они не разрываются между человеческим и хтоническим восприятием мира. Умеют быть в моменте – даже когда этого не осознают.

Саша, разминая чью-нибудь спину, успокаивая гудящие ступни, возвращая тепло в ледяные кисти, вспоминает, как это – твердо стоять на ногах, не смахивать плавниками неприятные эмоции, а проживать их совершенно по-человечески, не нырять с головой во взаимодействие хтонических частей, а говорить словами через рот.

И все в плюсе.

– Это ты классно придумал! – восторгается Варя. – Я тоже на людей воздействую, но все-таки на эмоции, а не на тело: специфика работы, сам понимаешь.

Все так: вряд ли в хтоническое агентство станут звонить с просьбой сделать массаж. На сайте у них было написано про чаепитие и возможность кого-нибудь напугать – интересно, с чем еще обычно обращаются?

Саша открывает рот – но Варя опережает:

– А расскажи про клиентов? Если это этику не нарушает, конечно.

– Я буду без имен, так можно, – кивает Саша.

И, взяв печенье, вспоминает.

Обычно клиенты – женщины лет тридцати-сорока, уставшие то ли от работы, то ли от дома, то ли от всего сразу. Мужчины тоже бывают, и сейчас их больше, чем пять лет назад, когда Саша начинал. Но некоторые, наверное, все еще считают, что у настоящего мужика должны быть невыносимо каменные плечи, а массаж и врачи – это от лукавого.

Одного из таких Саша сподвиг пойти в бассейн: посоветовал тот, куда ходит сам, там и недорого, и людей немного. Мужчина, придя на сеанс пару-тройку недель спустя, признался: «Это то, что мне нужно, восемь часов за компьютером перестали быть пыткой».

А женщину, которая пришла на массаж ступней и пожаловалась, что носить целый день каблуки, даже небольшие, – это невыносимо, Саша убедил выступить против системы. Не столько словами, конечно, сколько хтоническим шепотом – через него всегда доходит лучше: «У вас это в дресс-коде написано? А зачем вы тогда ходите? А, вы женщина и все женщины так делают и страдают… А почему вы должны страдать? Не знаете? А может, попробуете пару раз прийти в удобной обуви – вдруг легче будет? И остальные страдающие на вас посмотрят и подумают: “Она сняла каблуки, а я чем хуже?”».

В конце сеанса женщина кивнула: «Это вы хорошо сказали, я ведь и не думала, что можно иначе». И через месяц похвасталась, что весь отдел перевела на балетки и кроссовки – одним только своим примером.

Бывают и девушки, и парни, которые просят полушепотом: «Только, пожалуйста, ничего не говорите, я знаю, что надо похудеть, я стараюсь, но…» Саша в таких случаях пожимает плечами: делать мне больше нечего, как осуждать; и старается передать в прикосновениях нежность и безусловную любовь, чтобы похудение не превратилось в самоистязание.

После сеанса они бормочут: «Вы такой хороший…» Или улыбаются, искренне и тепло.

– Да ты прямо святой, – усмехается Варя.

Ее улыбка на мгновение становится хищным оскалом; и Саша, всмотревшись, присвистывает: вот это у нее жуткий птичий кусок! Голова то пернатая, то голый череп с огоньками в пустых глазницах; иссиня-черные крылья то складываются, то расправляются шатром, будто купол зловещего цирка – такого, где влипают в неприятности герои ужастиков; и касается ноздрей запах леса: смола, мох, болотная сырость.

– А ты как хтонью работаешь?

– А я людей жру.

Саша недоверчиво хмурится: серьезно, жрет? Они в агентстве что, с ума сошли?

Варя смеется, явно довольная произведенным эффектом, и поясняет:

– Не по-настоящему: это один сотрудник придумал, что так можно называть проведение через хтоническую тень. Как бы тебе описать… – Она берет печенье, вертит в пальцах и, не откусив, пожимает плечами: – В общем, похоже на то, как ты избавляешь людей от холода, сомнений и прочего ненужного. Только я это делаю как бы внутри себя, внутри пернатой части, и не с телом, а с человеческой душой.

О, надо же: она зовет этот кусок пернатой частью, а не, как многие, хтонической стороной?

– А еще я пью чай и болтаю по душам, иногда езжу кого-нибудь пугать… Если хочешь, расскажу про некоторые заказы; тоже, конечно, без имен.

– Давай, – кивает Саша. Наливает еще лимонада и двигается ближе к Варе – уж очень вкусно от нее пахнет ягодами и травой.

Он, пучеглазая рыба, не любит леса – тем интереснее побыть рядом с такой непохожей хтонью.

Кажется, Варя ездила на самые разные заказы – от откровенно дурацких до подозрительно странных.

На одном, например, спросили: «А где ваш костюм?» – и разочаровались, узнав, что она не аниматор, а самая настоящая хтонь. За ложный вызов заплатили, но, прощаясь, проворчали: «Ну вот, праздник испорчен». Как будто Варя виновата, что кое у кого не хватило мозгов заранее уточнить детали!

Хорошо, что с Сашей такого… а нет, однажды случилось: мужик с явно фейкового аккаунта настойчиво пытался договориться об эротическом массаже. Еще и обращался мерзким «Хорошая моя» – наверное, принял за девушку. «Александра» и «Александру» при беглом прочтении легко спутать, а фамилия у него нейтральная – Капчук.

Из-за фамилии, помнится, в школе называли Капчо; и Саша много лет на любое «Чо?» этим «Капчо!» и отвечал. А мужика он после пары бесплодных попыток в диалог забанил – спасибо соцсетям за эту возможность.

На другой заказ Варю пригласили в элитный ЖК в центре города. «Там входные двери автоматические, в холле кресла и диваны – как в отелях и бизнес-центрах; на черно-золотых стенах – мозаичные картины. Золото было вообще повсюду; я себя почувствовала нищей оборванкой, даже адрес перепроверила. Но тут спустился тип, который звонил в агентство, и мы поехали в его квартиру на двадцать втором этаже. Я бывала максимум на девятом».

Тип, по словам Вари, выглядел обычно: лет тридцать, драные джинсы, клетчатая рубашка, кольцо в носу, «но я уверена, что стоило это все раза в два больше моей зарплаты». В квартире он показал, где вымыть руки («У него отдельная гостевая ванная!»), проводил в столовую («Там окна от пола до потолка!») и попросил… поесть с ним мороженое.

Мороженое было с малиной, трюфелем, коньяком и посыпкой из лесного ореха, «цену мне не называли, но я догадываюсь, что стоило оно о-го-го». Тип сказал, что хочет разделить с кем-нибудь удовольствие, и раз уж подвернулось агентство «Хтонь в пальто», почему бы не позвать кого-то из работников на дегустацию?

«Мнения, кстати, он не спрашивал, мы просто ели. И честно говоря… мороженое как мороженое. Ну да, прикольное, но морковное печенье ничуть не хуже, а стоит гораздо дешевле».

Потом тип поблагодарил, заплатил в два раза больше положенного («Я пыталась не взять, но он сказал: “Пусть такая приятная девушка не оскорбляет меня отказом”»), проводил до холла – и все.

Саше на таких людей не везло; но, помнится, кто-то из ребят на курсах повышения квалификации рассказывал, как ездил делать массаж в такой же элитный ЖК. У заказчика была кушетка, лампа с аромамаслом, свечи, музыка – в общем, все что нужно. Он не просил раздеться, не намекал на продолжение; просто хотел массаж на дому, а не в салоне.

Вот уж точно – у богатых свои причуды.

На пороге, обернувшись, Варя улыбается:

– Знаешь, забавно: я на днях задумалась, бывают ли хтони с рыбьей формой, и тут меня отправили на заказ к тебе.

– Этот мир полон случайных неслучайностей, – пожимает плечами Саша. И, не удержавшись, фыркает: – Захочешь на массаж – приходи ко мне, сделаю скидку как постоянному клиенту.

Варя серьезно кивает. То ли шутит, то ли правда однажды придет.

В любом случае спасибо ей, что приехала: приятно посидели, будто сам на массаж сходил; но полегчало не от размятых мышц, а от рассказанных историй – которыми ни с кем, кроме понимающей хтони, не поделишься.

Не зря сделал заказ.

Дом заказчицы оказывается недалеко от любимого моста, под которым так хорошо курить, слушая грохот трамваев. «Вот это я удачно прихватил сигареты», – ухмыляется Вик. Хотя, если по-честному, не может вспомнить ни дня, когда бы их не брал.

Квартира на первом этаже, и в приоткрытое окно слышно, как звонит домофон. Отвечают почти сразу – сидели в прихожей и ждали? Впрочем, когда у тебя в квартире призрак, волей-неволей будешь напряженно ждать.

– Хтонь в пальто! – представляется Вик.

Нагло врет: он в джинсах и рубашке. Несмотря на ветер и мрачные облака, для пальто все еще жарко.

Но, как и всегда в начале августа, колесо года поворачивает во тьму, и ближе подкрадывается нездешний, совсем не физический холод. Отличное время, чтобы помочь прожить чужую смерть. А судя по запаху, который чувствуется уже в подъезде, Гор прав: дело именно в ней.

Заказчица встречает у открытой двери. Оглядывает недоверчиво – наверное, думает, где же обещанное пальто; но спрашивает про другое:

– Это вы охотник за привидениями?

– Я, – кивает Вик. – Правда, пылесос дома забыл, придется ловить руками.

И улыбается в ответ на ее неуверенную улыбку.

Лампочка в прихожей подсвечивает то, что прятала полутьма подъезда: мешки под глазами, нездорово острые скулы, седые пряди. Сколько заказчице лет? Это возрастное – или вымотала близкая смерть?

«Ты знаешь ответ», – шепчет внутренний голос. «Знаю», – соглашается Вик. И протягивает руку:

– Я Вик, можно на «ты».

Заказчица, поколебавшись, отвечает на рукопожатие – какие холодные пальцы!

– Я Полина. А вы… ты прямо сейчас будешь его прогонять? Ну, призрака.

– Да я бы с удовольствием, – хмыкает Вик, – но по-хорошему надо послушать, откуда этот призрак взялся. Так что давай на кухню – или где тебе удобнее говорить?

Кажется, Полина робеет от такого напора, и Вик мысленно кусает себя за ухо: совсем разучился с заказчиками работать! Но в следующую секунду она выдыхает словно с облегчением:

– Послушать? Да, конечно. Если хочешь, могу сделать чаю.

– Чай – это здорово, – кивает Вик.

И невольно ежится: смертью несет из каждого угла, будто распахнули окна в потусторонний мир и устроили сквозняк. Если бы пришел в пальто – ни за что бы не снял.

Чай у Полины с цитрусом и пряностями – самое то, чтобы согреться. Вик делает глоток, с удивлением различает горечь апельсиновой кожуры (и когда стал чутким?) и предлагает:

– Рассказывай, в чем дело.

Рассеянно покивав, Полина начинает рассказывать – и холод, бегущий по ее венам вместо живой горячей крови, постепенно отступает.

– У меня полтора года назад умерла бабушка. Я ее так любила – думала, сердце разорвется. Мы с родителями в области жили, но, сколько себя помню, каждые выходные к ней ездили – сюда, в эту квартиру. Я тут каждое пятно на обоях знаю, каждую скрипучую половицу. – Зажмурившись, Полина мечтательно вздыхает: – Иногда меня на все выходные оставляли: отводили на вокзал, сажали в электричку, а бабушка тут встречала; ну и обратно так же. И мы ходили в кондитерскую в соседнем доме – там сейчас парикмахерская, а раньше была кондитерская; в окнах – вентиляторы, большие, с тремя лопастями. Я их всегда разглядывала, забывала под ноги и по сторонам смотреть, поэтому бабушка меня за руку вела. Себе она покупала печенье – без начинки, и я не понимала, зачем вообще такое делать: кому интересно без начинки есть? А мне – трубочку с… – Помолчав, она растерянно улыбается: – Надо же, забыла. Был масляный крем, я его не любила, а был… то ли заварной, то ли белковый… Мне, в общем, брали его. Потом мы возвращались домой, бабушка ставила чайник, и можно было до вечера смотреть мультики.

«А перед сном, – думает Вик, – ты мысленно превращала узоры на ковре в сказочные цветы». И улыбается.

В его детстве тоже была бабушка – вместе с дедушкой, оба по папиной линии: мама переехала из другого города, «сбежала от скучной жизни», и ее родителей Вик видел нечасто. И слоеные трубочки были. И мультики, которые летом разрешали смотреть целыми днями. И конечно, ковер на стене.

Значит, они с Полиной примерно одного возраста? Как ее выжрала смерть.

– Когда я подросла, я сама каталась к бабушке. Кондитерскую закрыли, мы нашли другую; трубочки и печенье там были не такие, но мы привыкли. В конце концов, собирались мы не ради трубочек, а чтобы побыть вместе. Так – каждое воскресенье, за редким исключением. Я закончила школу, поступила в университет, нашла работу… – Полина тяжело вздыхает, и Вик ощущает, как этот вздох опускается им обоим на плечи. – Я видела, что бабушка стареет, что ей все хуже и хуже; но казалось, что эти воскресенья будут вечными. И даже когда я переехала к ней, чтобы присматривать и помогать, мы все равно устраивали чаепития. И вот однажды… они закончились.

«А ты не смогла их отпустить», – ворчит Вик, пока только мысленно. Потому что понимает: отпускать привычное всегда нелегко, а уж когда оно было светлым, нежным и хрупким до дрожащих рук…

– Бабушка давно договорилась с мамой, что квартира перейдет мне: родители не хотели переезжать, им в городе шумно. А я не понимала: как я буду жить здесь без бабушки? Тут же все помнит ее прикосновения, ее шаги, ее голос… Я сначала пробовала сдавать одну из комнат, а на эти деньги снимать жилье на окраине. Но получалось невыгодно, да и на работу далеко ездить; так что я в итоге переехала сюда. Но бабушкину комнату не трогаю, только пыль протираю. И по воскресеньям покупаю печенье и трубочки и чай разливаю в две чашки. Как будто, – Полина опускает плечи, – она еще здесь. Со мной.

«Потрясающе, – вздыхает Вик. – Молодец. Все как по методичке для тех, кто хочет себя угробить».

– И вскоре после твоего переезда появился призрак?

– Да, – кивает Полина. Не удивляется, будто и правда считает Вика специалистом по призракам. – Через месяц-два, что ли. Ну, не как в фильмах: стулья не двигаются, посуда не летает, даже пол не скрипит. Но ощущение такое… потустороннее. Холодное. Я сначала радовалась: значит, бабушка и правда со мной! – а потом стало как-то… Сил нет, голова тяжелая, ничего не хочется. Я полгода выбираюсь только на работу и обратно, ну еще к родителям иногда. И… ты же заметил, да? Мне двадцать пять, а я выгляжу на все сорок.

И к врачу она… Нет, может, как раз ходила; но врач отправил сдать анализы и пожал плечами: «Все хорошо, непонятно, что с вами делать, попейте витамины». Или прописал таблетки, и Полина эти таблетки честно принимала, но они не помогли.

К психотерапевту не отправить: хватит ли ей сил на еще одно решение? А кстати: почему позвонила именно сейчас?

– А почему ты вдруг обратилась в агентство? Терпеть устала? Или случилось что-то переломное?

– Случилось. – Полина вздрагивает, как в ознобе, обхватывает руками кружку и бормочет: – Я вчера… Я пришла с работы, зашла зачем-то в бабушкину комнату и как-то резко поняла, что хочу лечь и умереть, чтобы скорее присоединиться к бабушке. И это была не моя мысль, будто кто-то мне ее в голову засунул. Я никогда не мечтала о смерти, даже подростком – когда все было плохо, меня никто не понимал, «я тот, кого никто не любит, я тот, чей взор надежду губит»[6]… И тут – такое яркое и внезапное желание. Я подумала, что это призрак; до ночи гуглила экзорцистов, целителей и прочих – а потом вспомнила, как слышала от коллеги, что ее знакомая обращалась в ваше агентство, потому что у нее домовой завелся. Ну и вот.

Вик делает большой глоток еще теплого чая и просит:

– Можно посмотреть комнату? В одиночестве.

– Можно, – поколебавшись, соглашается Полина – явно неохотно. Или показалось? – Пойдем.

От комнаты пахнет смертью в разы сильнее, концентрированнее, чем на старых кладбищах. Вик потирает висок. Не должно так пахнуть в живых квартирах живых людей, это неправильно; и от давящего ощущения неправильности накатывает тошнота. Как же тут живет Полина? Или точнее – не живет?..

Воздух в комнате затхлый, тяжелый, будто за полтора года ни часа не проветривали. Все ради того, чтобы сохранить эффект присутствия любимой бабушки – вплоть до запаха старости?

Хтоническая сторона оскаливается: какой дурой надо быть, чтобы из собственного дома сделать склеп?

Никаких призраков Вик не чувствует, только бесконечную тоску, словно и комната постоянно вздыхает по ушедшей хозяйке. Вот и хорошо, значит, бабушкина душа не решила составить компанию любимой внучке. Дело в непрожитой смерти – с ней и будем работать.

– Иди сюда, – зовет Вик.

И приглядывается: с какими эмоциями зайдет Полина?

Страх – еще не выцвела память о вчерашнем желании умереть. Недоверие – что ему надо, кем он себя возомнил, тоже мне охотник за привидениями! Отчаяние – нет, пожалуйста, не надо прогонять бабушку, как без нее?..

При заказе она сказала: «Чтобы я не передумала». Теперь понятно почему.

– Здесь нет призрака. Здесь только твое нежелание жить без бабушки.

– Но я живу! – возражает Полина.

А Вик ухмыляется:

– Не ври хотя бы себе. Ты ни дня не жила с мыслью, что бабушка умерла. Нет, может быть, самые первые дни… Но потом испугалась, что все хорошее теперь тоже умрет, даже в памяти не останется рассыпчатых трубочек, ковра с затейливыми узорами, самостоятельных поездок на электричке, шершавой бабушкиной ладони… И решила это законсервировать. Бабушка жива – а значит, живо и то, что связано с ней.

Полина мотает головой – будто пытается вытрясти услышанное. Оно и понятно: слишком больно это признавать, слишком страшно идти дальше, в новую жизнь без воскресных чаепитий и без комнаты, где до сих пор пахнет бабушкой.

Хтоническая сторона обнимает Полину когтями за плечи – для устойчивости, чтобы не закрывалась, не сбегала в мысли и воспоминания. И Вик продолжает:

– Мир – он всегда меняется. И к счастью, и к сожалению. Не меняется только то, что мертво; поэтому на тебя и навалилось желание умереть – чтобы навсегда остаться в состоянии «я с бабушкой».

– А что еще делать? – отчаивается Полина. – Я так ее любила… Я не могу без нее. Не хочу.

Кажется, новая должность научила быстро подбирать нужные слова – потому что Вик задумывается всего на мгновение.

– Но разве любить можно только того, кто жив? Того, кто рядом? Ведь любовь – это… не отчаянная нужда, не постоянное нахождение друг с другом. Можно помнить о том хорошем, что у вас было. Можно греться этими воспоминаниями. Это тоже любовь – та самая правильная любовь к умершему. Без горечи, без тяжести, без обиды.

Отчаяние не отступает совсем, но перестает быть острым. Проглядывает любопытство: а что, если… Вспыхивает тревога: разбираться с изменениями?!

Вик, помассировав висок, вздыхает:

– Я понимаю, изменения – это всегда страшно. Даже когда они к лучшему. Надо расставаться со старым, привыкать к новому, перестраивать жизнь вплоть до мелочей. Ужасно муторное дело. Но… ты не думала, что изменения – это интересно? Это всегда дорога к чему-то новому. Выучишь язык – сможешь съездить за границу. Обрежешь волосы – будешь долго удивляться отражению. Да банально от метро пойдешь новой дорогой – откроешь то ли прекрасную кофейню, то ли забавный стрит-арт; или просто чуть лучше узнаешь город.

– Я хотела… – Полина, взглянув исподлобья, робко улыбается. – И язык, и волосы, и от метро повернуть направо, а не налево. Но сил не хватало.

– Потому что ты всеми силами цепляешься за старое, – кивает Вик. – Тебе неоткуда взять еще. Поэтому давай мы отпустим то, что не дает тебе двигаться дальше. Давай мы отпустим бабушку.

Хтоническая сторона, встряхнувшись, проводит когтем Полине по груди – и выдыхает в получившийся разрез смерть. Не мучительную и давящую, пропитавшую квартиру, – а свежую, как мятная сигарета, невесомую, как прикосновение рассветного луча, острую, как ножницы мойры, отрезающей нить жизни.

«Прочувствуй. Прими. Отпусти».

Полина, всхлипнув, закрывает лицо руками – и отпускает.

– Какая духота… – Полина распахивает окно, вытирая бегущие слезы.

Она пыталась сдержаться, но Вик покачал головой: «Ты тогда не оплакала эту смерть, так оплачь хотя бы сейчас». Думал: она сядет и будет рыдать взахлеб, – но Полина ходит по комнате, то открывает дверцы шкафа, то выдвигает ящички трюмо, а слезы просто катятся по щекам.

Что ж, как ей удобнее.

– Сколько тут одежды! Я не заглядывала, не решалась трогать, но теперь надо что-то с этим делать, да?

– Надо, – кивает Вик, устроившись на неприкосновенной бабушкиной кровати, вы только подумайте!.. – Это теперь твоя комната. Решай, что оставить, а от чего избавиться.

Избавляться Полина не спешит: рассматривает платья с поясками, кончиками пальцев гладит ажурные кофточки – наверное, ручная работа? Когда добирается до вешалки с шубой – на мгновение прячет лицо в ладонях и то ли плачет, то ли смеется:

– Бабушка все говорила: «Забирай шубу, она теплее ваших курток на рыбьем меху. А уж какая ты красавица в ней, вон в зеркало посмотри – разве не нравится?» Я не брала, конечно, куда мне шуба: в метро париться? Спрашивала: «Почему сама не носишь?» А она мне: «Полиночка, ну какая в моем возрасте шуба? Смех один, что соседки-то скажут, когда меня в этой шубе увидят? А ты молоденькая, тебе так хорошо будет!..»

Она здорово передает бабушкины интонации – по крайней мере, Вик сразу вспоминает свою бабушку. Наверное, все бабушки чем-то похожи.

– Вот так эта шуба и висела в шкафу, хорошая, но никому не нужная, – бормочет Полина. – И платья эти с кофточками бабушка лет десять не носила, просто хранила на какое-то непонятное будущее. Отдать, что ли, в комиссионку или в Красный Крест, чтобы это будущее случилось хотя бы у вещей?..

– Отдай, – поддерживает диалог Вик, чтобы не сидеть истуканом.

Поджав губы, Полина кивает:

– Отдам, но попозже. Я пока не готова.

А вот трюмо она разбирает гораздо решительнее – может, потому, что тюбики из-под кремов и флакончики выветрившихся духов меньше напоминают о бабушке, чем ее отложенная, несбывшаяся жизнь? Впрочем, один из флакончиков Полина долго держит в руках; отворачивает крышечку, принюхивается, улыбается:

– Бабушкины любимые. Я, наверное, оставлю, чтобы… чтобы вспоминать прогулки, трубочки и чаепития не все время, а… как бы по расписанию. Открыла флакончик – и вспомнила, закрыла – и дальше живу.

Она оглядывается, будто спрашивая: «Я же могу так сделать?» – и Вик кивает. В этом нет ни капли горечи и страха – только светлая память. Даже если эффект все-таки временный, если до конца прожить смерть не удалось, отчаяние сюда вряд ли вернется: ему не за что будет зацепиться.

В прихожей Вик спрашивает:

– Ну что, не боишься идти вперед?

– Боюсь, – признаётся Полина. – Я целый год жила в этом болоте, за день точно не выберусь. Вот сейчас ты уйдешь, у меня задор пропадет, и я буду сидеть и плакать. Но назад не вернусь! – она мотает головой. – Не хочу больше жить с закрытым окном.

– Отличный настрой, – кивает Вик, а хтоническая сторона сжимает плечо Полины когтистой лапой. – Главное – очень здравый. Дальше все действительно зависит от тебя.

Эта мысль поднимает в Полине волну ужаса, но вместе с тем – искры предвкушения. Замечательно.

А теперь – хватит тошнотворного запаха горя. Пора подышать приятной смертью.

Вик переходит дорогу, спускается по ступенькам, на ходу вытаскивая сигареты, заворачивает под мост. Здоровается вполголоса:

– Привет, мой любимый ужас! – и щелкает зажигалкой.

Первый вдох обжигает губы и горло льдом – в самый раз для жары. Второй дарит тонкие нотки мороза, не больше.

На третьем Вик усмехается, выдыхая дым:

– Я сейчас был на заказе… Девушка не могла отпустить свою мертвую бабушку, цеплялась за хорошие воспоминания, боясь, что если она позволит бабушке умереть, то и с воспоминаниями придется расстаться.

«Глупые-глупые люди, – шелестит то, что сидит в воде. – В смерть надо уходить легко и бесстрашно, предвкушая то, что ждет впереди. И отпускать других в смерть надо так же, оставляя в сердце память, но не людей».

– Глупые-глупые мы, – соглашается Вик. И ложится животом на перила. – Но я знаешь что подумал? А если бы я в тот день все-таки… Смогли бы меня отпустить? Не ставить на стол еще одну тарелку. Не думать: «Торт надо резать так, чтобы хватило на троих». Не ждать от меня сообщений. Или тоже бы застряли, превратили мою комнату в склеп, где невозможно не сойти с ума?

Сигарета тлеет в пальцах, пока Вик всматривается в темную воду. Сам не понимает: ждет ответа или вопрос был риторическим? И может ли то, что никогда не было ни человеком, ни кем-то похожим на человека, в принципе дать ответ?

Пепел осыпается от порыва ветра, Вик, опомнившись, затягивается – и слышит: «Не смогли бы; потому что не пришлось бы. Ничего бы с тобой не случилось – ни в одном из дней всего многообразия миров. Ты слишком интересный персонаж, чтобы вот так, в самом начале пути, тебя отпускать».

Вик выдыхает полные легкие дыма, оставляет на перилах тлеющую сигарету и, не прощаясь, выходит из-под моста.

Что было бы, если бы в тот день пришел к другой воде и другому мосту, – лучше не думать.

– А вы мне специально снитесь? Или это выверты подсознания?

– Кто ж тебе скажет, – хмыкает учитель.

Он не намекает, что пора разрывать объятия, не отталкивает; и Вик прижимается щекой к его груди. Много лет мечтал обнять: он же не просто какая-то хтонь, он учитель, проводник, почти второй отец; и вот сегодня…

Память сохранила его одеколон – всегда бледный, приходилось чуть не по-собачьи принюхиваться, чтобы уловить: любопытно же! А сейчас, вблизи, слышно как никогда ярко.

Даже не думал, что во снах бывают запахи.

«Скажите… А тогда, тринадцать лет назад, это были вы или?..»

Вик, отстранившись, ничего не спрашивает: пускай тайна остается тайной. Но, кажется, он слишком громко думает – потому что учитель кивает. И не просто кивает – подчеркнуто, выразительно, так что ответом это не посчитает только дурак. А Вик, конечно, не дурак. Правда, удерживаться во снах все равно не умеет – просыпается, как всегда, на самом интересном месте.

И улыбается, глядя в потолок.

На вопрос со словом «или» ответить: «Да» – очень в духе учителя.

Дом приходится поискать – карты выстраивают ужасно кривой маршрут и предлагают ходить сквозь стены. Лютый, окончательно проснувшись за время тряски в метро, не паникует – посмеивается: думал, что современные технологии никогда не подведут, и вот, пожалуйста, рассчитывай на собственную сообразительность.

Где же ты, дом, где ты, нужный подъезд?.. Хорошо, хоть с погодой повезло: ни жары, ни ливня.

Можно позвонить заказчику – но Лютый ловит женщину, вышедшую из соседнего, судя по номеру, дома. И узнаёт, что надо войти во двор, но не здесь, а через вон те ворота, «они всегда открыты, не волнуйтесь», потом повернуть направо, дойти до конца – и там, у глухой стены с единственным окном, будет подъезд.

Наконец-то.

– Я на чаепитие, – отвечает Лютый в домофон. Поднимается на самый верх, по пути с удивлением отмечая, что на каждом этаже по одной квартире, тянет на себя дверь – и сердце екает.

Потому что он, кажется, знает этого парня. Или все-таки нет? Или да?..

– Ты меня узнал, – не спрашивая, кивает парень. – Я один из сектантов, которые поймали вас в заброшке. Но я хочу просто поговорить! – Точно в доказательство, он выворачивает карманы домашних штанов: смотри, мол, ни ножа, ни другого оружия.

Вот и сбылся страх: приезжаешь на чаепитие – а там снова люди в черных толстовках. Ладно, этот – в футболке, но какая разница? Он – из них, из тех, кому только дай вспороть чужой живот.

Развернуться – и бегом по лестнице: он босой, не догонит. В агентстве поймут, даже похвалят: не стоит рисковать, если однажды приставили нож к горлу, кто знает, что сделают теперь. Но…

– Просто поговорить? – повторяет Лютый.

Мысленно орет: «Да что ты творишь?!» – но в этом парне нет ни следа ярости или мерзкого любопытства, только горечь и сумрачная отстраненность. Да и…

Да и вдруг он расскажет, зачем они затеяли этот отвратительный, невыносимый, ужасный спектакль в заброшке?

– Поговорить, – выдыхает парень. Заверяет: – Ты имеешь право отказаться, я все пойму; а если согласишься – будешь сидеть рядом с ножами, чтобы следить. Но я правда…

– Хорошо, – кивает Лютый.

И, переступив порог, чувствует, как низ живота наливается льдом.

Только бы не пожалеть.

Квартира не просто маленькая – крошечная. В шаге от входной двери – санузел. Еще через шаг – плита и шкафчики, почти вплотную к ним – стол, позади стола – разложенный диван. Потолок скошенный, так что и в высоту места немного.

Одному-то жить тяжело, а судя по четырем парам обуви, парень тут явно не один.

И стены бетонные, без намека на краску или обои. Бр-р-р.

– Садись сюда. – И правда рядом с ножами – спиной к уголку, назначенному кухней.

Лютый садится вполоборота, потому что парень не спешит устраиваться напротив: ставит чайник, достает кружки. Будто не рассчитывал на согласие, поэтому заранее и не подготовился.

– Я, кстати, Костя. А ты Лютый, я знаю. – Спохватившись, он виновато морщится: – Ничего, что я на «ты»?

– По-моему, нас связывают довольно близкие отношения, – фыркает Лютый. И сплетает пальцы в замок, стараясь не трястись.

Обычный заказ. Обычное чаепитие. Обычный разговор. Правда, чай только в пакетиках – ну что ж теперь.

Костя заливает в кружки кипяток, садится напротив и вздыхает:

– Сейчас будет длинный монолог. Не считай, что я оправдываюсь, пытаюсь заслужить прощение или что-то подобное: мне нет ни прощения, ни оправдания. Я просто объясняю ситуацию, потому что хочу, чтобы ты был в курсе.

Лютый кивает: давай, я слушаю. И придвигает поближе кружку: кипяток, если что, – это тоже оружие. Значит, он защищен.

Костя рассказывает о своей жизни, явно нервничая не меньше Лютого: то горбясь, то ерзая на стуле. Как с детства видел хтоней – и ладно бы только это, но ведь хтони чувствуют, когда их видят, и ловят взгляд. Как всегда пугали хищные облики, а мама отмахивалась: «Не придумывай», и не к кому было пойти. Как однажды встретил Федора, а тот позвал в секту, и Костя пришел – и остался.

– Меня там услышали. Не назвали фантазером, не отмахнулись, а поняли. Чуть ли не впервые в жизни. – Он качает головой: – Это все еще меня не оправдывает, но… Я боялся уйти и снова оказаться в ужасе и одиночестве.

– А если бы ты не согласился тыкать в меня ножом, – не удерживается Лютый, – тебя бы прогнали? И ты решил, что проще убить хтонь, которая ничего тебе не сделала?

Опустив глаза, Костя горько усмехается:

– Не прогнали бы. Ножом я пошел тыкать не из-за этого. Я… Мне захотелось почувствовать власть над своим страхом. Такую, знаешь, мерзкую, как у взрослого над беспомощным ребенком. И это я сейчас понимаю, что надо было влепить себе пощечину – как тебе; надо было остановиться и поискать другой путь. Но тогда я подумал: докажу, что могу быть опаснее хтоней, – и полегчает.

– Полегчало? – ядовито интересуется Лютый.

Опоминается: эй, что за тон, ты на заказе или где? Но отмахивается от мысли извиниться: сегодня имеет право.

– А сам как думаешь? – не менее ядовито отвечает Костя.

Судя по тому, что он позвал объясниться, а не подкараулил в переулке и не вспорол живот, – нет.

Вспомнив, как протаскивал сектантов через хтоническую тень, Лютый присматривается: все-таки показалось тогда или?.. Нет, у Кости нет рогов, как хтоническое зрение ни напрягай. Значит, показалось.

Или рога были не у него.

– Я не горжусь. Не думаю, что я герой. – Он криво ухмыляется и, подняв голову, продолжает не громче, но яростнее: – Я чудовище. Меня в психушке надо запереть. Я боялся чудовищ – и вот, решил сам таким стать. Ведь когда ты чудовище, не ты боишься – тебя боятся.

Лютый выдерживает его взгляд глаза в глаза – упрямый, словно Костя изо всех сил пытается убедить в своей чудовищности, ради этого и позвал, и если не справится… А что, собственно, тогда будет?

Уткнувшись лбом в ладони, Костя вздыхает:

– Зачем я это рассказываю? Мне посоветовала Лена, потому что она меня ужасным не считает. Сказала узнать твое мнение и тогда уже что-то решать. Поэтому, – он морщится, – давай ты скажешь, что я чудовище, и мы разойдемся.

О, как велик соблазн ровно так и сделать! Разве Костя не прав, разве после такого поступка – и такого монолога! – человек не перестает считаться человеком?

Хватит быть хорошим, добрым, всепонимающим и всепрощающим! Именно таких потом и находят мертвыми в заброшках!

Лютый, скрипнув зубами, просит:

– Можно еще чаю? Мне надо подумать.

– Да чего тут… – хмурится Костя. Но не договаривает, послушно встает и включает чайник.

И чудится – или в нем мелькает проблеск надежды? Значит, не просто так рассказал; значит, смеет мечтать о прощении.

Непростая задачка.

Шумит чайник, Костя покусывает костяшку указательного пальца, за приоткрытым окном воет ветер. Лютый смотрит, слушает – и думает.

Вспоминает, как опасался надевать наушники, как мотался только на работу и обратно, в крайнем случае в магазин, точно никаких прогулок – особенно в одиночестве. Как на йольском корпоративе пошел просить помощи у лесной хтони – чтобы вернуться к ощущению себя-чудовища и перестать дрожать, потому что слова не помогали.

Как в тот день они с Тори ехали в офис, вцепившись в руки друг друга и оглядываясь на всех людей в темной одежде.

«Ты не обязан прощать. Такое не прощают. За такое можно мстить – кроваво и жестоко; и никто не осудит».

Но. Но. Но.

Костя наполняет его кружку кипятком, возвращается на стул и бросает взгляд исподлобья: ну как, мол, готов дать ответ?

– Видишь ли, – улыбается Лютый, – с точки зрения природы чудовище тут я. С точки зрения морали… Да, пожалуй, ты, потому что тыкать ножом в того, кто тебе ничего не сделал, – мерзко и низко. Но если подумать… как вообще судить, кто чудовище, а кто – нет? Особенно когда мы рассматриваем не всю жизнь, а отдельно взятый момент. – Он фыркает: – Я, знаешь ли, тоже не всегда правильно поступал; например, в детстве заехал когтями по лицу одному мальчику.

– Это не то же самое, – сгорбившись, отрезает Костя.

– Зависит от точки зрения. На моем горле и следа не осталось, а у него были три кровавые полосы. Потом зажили, конечно, но все-таки.

Кажется, Костя настроен спорить дальше: от него веет угрюмым, будто поздний осенний вечер, несогласием. И Лютый, вздохнув, превращает сложный разговор в привычное чаепитие, то есть заполняет крошечную квартиру умиротворением. «Выдохни. Успокойся. Расслабься. Все хорошо».

Замолчав на полузвуке, Костя разглядывает его хтоническую сторону – это ощущается как легкая щекотка. И выдыхает:

– Какой ты все-таки… жуткий.

Но – вот забавно – страх в нем мешается с искренним, детским любопытством. Может быть, не все внутри сгнило, есть еще надежда?..

– Скажу так: я выбираю не считать тебя чудовищем. Не только потому, что я весь такой добрый и хороший, но и потому, что постоянно считать кого-то чудовищем требует кучи сил. Я эти силы лучше потрачу на себя и свою жизнь. А вот как тебе думать, не подскажу. Решай сам.

Костя кривит губы – то ли обиженно, то ли чтобы не расплакаться. Отпивает чай, который не трогал с самого начала разговора, выдыхает:

– Значит, ты меня… нас… не ненавидишь?

– Я вас даже не боюсь, – пожимает плечами Лютый. Вспомнив про екнувшее сердце, прибавляет: – Ну, почти.

– Спасибо, – шепчет Костя. Потирает лоб и вытаскивает телефон. – Можно тебе на карту скинуть? Или, если нужна наличка, прогуляемся до банкомата.

Выходит, он услышал все, что хотел? Заказ можно считать завершенным?

– Можно на карту, – соглашается Лютый. И, диктуя номер, радуется, что вот-вот отсюда сбежит.

Хотя к концу разговор стал не таким уж плохим. Бывало и хуже.

«Странный мир, странные люди», – думает Лютый, идя к метро.

Если ты чего-то боишься – почему бы не узнать об этом побольше, не попытаться установить контакт, не подружиться, в конце концов? Вот как сделала Лена. Она ведь ни на кого с ножом не кидалась.

А если твой ребенок рассказывает… да пускай даже о фантазиях – зачем отталкивать? Почему не попытаться понять, не примерить на себя его картину мира, не подсказать, как этих фантазий не бояться?..

Эх, хорошо стоять в белом пальто – особенно когда пальто на тебе вовсе нет.

По пути попадается кофейный киоск, и Лютый, собиравшийся больше не налегать на кофе, застывает у меню. О, кажется, это из той сети, где работает Лена! У них прекрасный капучино на банановом молоке, нельзя не взять – пускай даже до зарплаты придется сидеть на пустых макаронах.

– Здравствуйте! – показывается у окошка светловолосый парень с бейджиком «Толя». – Что для вас?

– Здравствуйте, – кивает Лютый, – мне маленький капучино на банановом. Номер оставлял.

Диктуя цифры, он рассматривает Толю, потому что кажется, будто… Нет, наверное, ездил к похожему заказчику. Иногда люди бывают удивительно одинаковыми.

Капучино, как всегда, замечательный. Эх, вот бы все просто пили вкусный кофе и любили друг друга – или хотя бы не желали вцепиться в чужое горло ради мимолетного ощущения власти!

Лютый с улыбкой качает головой: это наивные мечты, которым никогда не стать реальностью. Мир слишком сложен для того, чтобы в нем нашелся универсальный рецепт спокойствия и счастья.

Но хочется надеяться, что хотя бы Костя, с любопытством смотревший на длинную зубастую морду, больше никогда не возьмет в руки нож.

«Ангел мой Габриэль», – зовет ее Даня.

И Габриэль, четко угадывая интонацию, либо подставляет воображаемые уши под ласковое поглаживание, либо прячется под стол, потому что сейчас оторвут голову за дурацкий ляп, нелогичный сюжетный ход, неверибельное поведение персонажа или другой писательский грех.

Нет, не голову – крылья. Что еще ангелам отрывать?

Понаблюдал бы кто со стороны – не поверил бы, что тут есть место «ангелу». Потому что они ругаются. Много и страшно. Созваниваются по видео и орут: «Ты не Габри, а Грабля! Как листья сгребают в кучу, так и ты линии персонажей вместе сваливаешь! А их сплетать надо – аккуратно, узелочками!» – «Значит, так? А ты вообще редактриса, а это такая крыса…»

Хотя Даня – не крыса, она тупайя; и это не имеет ничего общего с ее умственными способностями. Просто вот такая досталась хтоническая форма.

Про нечеловеческую природу Габриэль узнала случайно. Написала однажды: «Слушай, как ты это делаешь? Я читаю правки, скриплю зубами, меняю назло, чтобы доказать, что ты неправа. И тут оказывается, что стало та-ак хорошо…»

Ответа не ждала – догадывалась, что там будут общие фразы об опыте работы, постоянном обучении и так далее. Но Даня написала: «Я хтонь». Так легко, будто говорила про цвет волос или проколотые уши – про то, что точно не вызовет удивления, недоверия и шквала вопросов: хтони – они же все-таки скорее сказочные, мифологические, а не научно доказанные. Или?..

«Обычно нам хорошо даются эмоции и течения чужой жизни, но моя стихия – текст. Я его вижу как вышивку, причем сразу с изнанки: здесь перепуталось, здесь лучше нить провести вот так, здесь полный кошмар, надо рвать либо вышивать с самого начала… Поэтому в редакторы и пошла».

Гуглить матчасть Габриэль умела, так что не стала забрасывать вопросами. Только уточнила после десятка статей разной степени научности: «А какой у тебя облик?»

«Тупайя. Попрошу не забывать про “й”:)».

Габриэль ни разу не забыла.

Крики по видеосвязи – это, конечно, ужасно непрофессионально. Но оказалось, так проще, чем читать равнодушный список косяков, а потом, стиснув зубы, печатать: «Спасибо, посмотрю».

Как раз после одного из таких сообщений Даня, будто ощутив напряжение и рвущийся наружу яд, предложила: «Если хочешь, можем созвониться, и ты выскажешь все, что думаешь. Но и я выскажу, чтобы было честно». Габриэль ни разу не слушала критику, только читала; и, решив, что в любой момент сможет отключиться, согласилась.

Отключаться не пришлось: другой человек, наверное, не выдержал бы живой ругани с редактором, а ей понравилось. Особенно то, как у Дани топорщился сине-зеленый ежик волос – будто шерсть у разгневанного зверька.

Тогда-то Габриэль не знала, что Даня и правда зверек. Интересно, такой же сине-зеленый? Хтони ведь, кажется, могут выглядеть совершенно как угодно.

Теперь они так и делают: поорали – выдохнули – успокоились – работаем дальше. Даня называет это индивидуальным подходом: «Ангел мой Габриэль, я могу не кричать, а шипеть, могу перейти на голосовые, могу молча отправлять док с правками – как тебе удобнее».

Габриэль все устраивает.

За два года сотрудничества у нее вышло три книги: городское фэнтези «Смотри сквозь туман», ретеллинг «В сердце ржавого леса» и реализм с нотками абсурда и магии «Людоед из тридцать второй квартиры». Как можно быть недовольной?

Прошумевшими на всю страну бестселлерами они не стали – но Габриэль никогда и не мечтала, чтобы за ней ходили толпы фанатов. Главное – книги нашли своих людей.

И хтоней, наверное, тоже.

«Ангел мой Габриэль, я буду на выходных в твоем городе, – написала однажды Даня. – Если хочешь развиртуализироваться – welcome».

Габриэль размышляла всего пару секунд: прикидывала, успеют ли прийти заказанные на днях сережки с глазами. Пускай архангел Гавриил не выглядел как нечто излишне крылатое и многоглазое, но ей-то кто запретит?

Вечером в субботу они сидели в баре, пили фруктовое пиво, смеялись: «Ты выглядишь лучше, чем на видео!» – «А ты ровно такая же громкая!» Кажется, напридумывали идей на десять книг вперед, но ни одну не записали: на трезвую голову точно покажутся ерундой.

Потом вышли подышать.

«Я люблю не только смерть, – говорила Даня, широко жестикулируя, и кольца на ее пальцах блестели в свете фонарей. – Не только резать и заново сплетать тексты; как, знаешь, мертвой водой из сказок сращивают разрубленные тела. Я люблю приводить в этот мир новых авторов и новые книги; искать, полагаясь то ли на редакторское, то ли на хтоническое чутье. И шерсть встает дыбом, когда чувствуешь: вот он, потенциал; когда видишь, как искра разрастается в пламя. Теперь надо помочь искре стать костром – не абстрактным, а реальным, не лишь возможным, а уже воплотившимся. Помочь автору родиться; бережно, но без нелепого сюсюканья провести его в жизнь. Вот чем я занимаюсь на работе».

А Габриэль только завороженно слушала. Она ни про работу, ни про хобби не смогла бы так рассказать.

Незаметно, за разговором, они дошли до набережной. Переглянувшись, спустились по каменной лестнице, сели рядом – после полного солнца дня было ни капли не холодно. «Я хочу такое в текст, – подумала Габриэль. – Двое сидят на ступенях, ступени облизывает вода, в воде отражаются огни с другого берега, где-то за спиной шумит город, а здесь такая тишина, что чужое дыхание слышно как свое».

Записывать не стала, но не потому, что ерунда. Просто подумала: «Такое не забудется».

Воскресенье у Дани было занято, так что в следующий раз они увиделись на традиционном созвоне. Правда, не для поорать – обсудить обложку.

Можно было обойтись парой строк в сообщении, но текста в их общей жизни и так достаточно. Пускай хоть где-то будут живые, звучащие слова.

«С книгой отлично, – печатает Габриэль. – Заканчиваю разгребать правки, всего тридцать страниц осталось. Скоро приду спорить: глобально ты права, но мелочи мои не трогай».

Она уходит на кухню – сделать чаю и дать глазам отдохнуть. И вспоминает: кажется, в том посте был банальный вопрос про любимую песню.

Даня – тогда еще Даниила – скинула именно эту, про ангела Габриэля.

Бывают же совпадения: в музыкальных вкусах, в странных именах, в нужности друг другу. Красиво, гладко сложилось, прекрасная изнанка у вышивки их жизни. Нечего добавить, нечего убрать – всё в самый раз.

Вообще-то с обучением Вик непростительно затянул. По-хорошему следовало начать еще до пожирания: неверие – не защита, если ты не видишь – не значит, что не видят тебя. Но сомневающаяся Лена была слишком слабой, невкусной, чтобы кого-то заинтересовать.

А когда она расцвела, превратившись в лакомый кусочек, Вик утонул в самокопании. Ужасно непрофессионально. Оправдывает только то, что проводника в мистическое никогда из себя не строил, а значит, вроде как и требовать с него нечего, и соответствовать он ничему не обязан.

Но пообещал – выполняй.

Поэтому однажды они на два-три часа засели в его квартире; и Вик учил замечать чужой интерес, пресекать вмешательство, выставлять защиту и даже бить. Никакой магии в общепринятом смысле – фаерболов там, мерцающих щитов. Чистейшее природное колдовство, которое есть в каждом, надо только его разбудить.

Лена ушла с гудящей головой – а спустя пару дней похвасталась, как не позволила отожрать от себя кусок. «Правда, меня теперь трясет: одно дело в теории об этом слушать, другое – на практике столкнуться».

После этого Вик вытащил ее на первую мистическую прогулку – чтобы понаблюдала за городом и его потусторонними жителями, прочувствовала, кто безобиден и готов идти на контакт, а кого лучше обходить за квартал, не меньше. С практикой дела пошли проще и быстрее.

Но сегодня они гуляют как друзья. Никакой мистики.

Свернув еще пару раз, они пересекают мост, снова ныряют в первый попавшийся двор – но он оказывается тупиковым. Приходится вернуться и минут пять лавировать в толпе внезапных туристов. И почему они решили, что сейчас – идеальный сезон?..

Наконец от улицы отделяется узенький безлюдный переулок. Можно спрятаться там и снова идти рядом и говорить, а не орать.

– Слушай, – вспоминает Вик, огибая разбитую бутылку, – когда я приходил в январе и донимал дурацкими вопросами, ты сказала, что придумала, как защищаться. Я хотел, но так и не спросил: что ты придумала?

– Только не смейся, ладно? – нервно фыркает Лена. И снова прячет руки в карманы. – Я тебя воображала. В хтоническом облике. Как будто если кто-то нападет – ты ему сразу хребет перекусишь. Помогало.

Она. Воображала. Его?

Серьезно?

Да кто бы стал его воображать защитником? Нет, хтонический вид действительно ужасающий; но как же ехидные усмешки, ворчание из-за каждой мелочи, любовь к неожиданным щелчкам зубами, чтобы вздрогнули все, кто окажется рядом?.. Даже в голову не пришло бы просить о помощи такое невыносимое чудовище!

А ей – пришло.

Рассмеявшись, Вик обнимает Лену – от переизбытка чувств.

– Какая ты славная девочка, как я тебя люблю…

За год знакомства Лена привыкла не только к шуткам, но и к тому, что Вик не может не любить весь мир от земли до звезд. Поэтому, обняв в ответ, шепчет:

– Я тебя тоже.

И – Вик чувствует, знает – ни в каком из смыслов не врет.

Улицы рука об руку с интуицией в конце концов выводят к метро. Посчитав это знаком свыше, Вик и Лена отправляются по домам – немного мокрые и много уставшие. Завтра обоим на работу, то есть рано вставать, то есть хорошо бы и лечь пораньше…

Но Вику не спится – несмотря на прогулку, на прохладный душ, на открытые окна. Прошедший год шуршит рекой, пролившейся сквозь пальцы, и вместо того, чтобы убаюкивать, будит воспоминания.

Чужая депрессия; кофейня; стажировка Тори; пожирание; прогулка по темной улице; разборки с сектантами; вредный гость; йольский корпоратив; еще одно пожирание; долгие самокопания; вручение Тори пальто… Начнешь разматывать клубок – и задохнешься под весом нитей, а это ведь самое начало!

Дальше – удивительно длинная весна; запах черемухи во дворе, где ее никогда не было; кофе на гранатовом соке; звездный рюкзак Лютого; пятилистники сирени; поцелуй на крыльце; эсэмэска от Гора…

И Валерия – которой, кстати, со дня на день рожать.

Обучение; гудящая голова; жара, свалившаяся на город; поездка на пляж… Нет, это все не могло уместиться в один-единственный год!

Но – уместилось. Чудеса.

Тряхнув головой, Вик зарывается лицом в подушку. Странно об этом думать, но он, пожалуй, повзрослел. Стал в чем-то серьезнее, в чем-то – ответственнее, в чем-то – решительнее. А в чем-то, конечно, так и остался полным придурком, невыносимым чудовищем, чтобы жизнь никому медом не казалась.

Но он справляется. Все они справляются.

И все готовы идти дальше.

Мрак, смерть, немного хрупкого тепла – любимая музыка, как обычно, помогает сделать еще несколько шагов к душевному равновесию. Вик даже заходит за кофе – нет, не в любимую кофейню, в первую попавшуюся; и берет латте, чтобы не растрепать и без того неприглядного вида нервы.

Медленный вдох, медленный выдох, кофе прекрасен, жизнь прекрасна. И всё. Будет. Хорошо.

Рядом с домом в кармане брякает телефон. Вик, с утра ждавший заветное сообщение, замирает, не смея не то что посмотреть – коснуться. Надо было ехать к Лии или Лютому, они бы прочитали и сказали, и не пришлось бы самому, потому что а вдруг, а если…

Хтоническая сторона, не выдержав, щелкает зубами: «Успокойся!» И Вик, тряхнув головой, выдергивает телефон так резко, что чуть не рвет карман.

«3220 г:)». Гор, как всегда, сама лаконичность.

Подпрыгнув, Вик торжествующе хохочет – и город, судя по дребезжанию стекол, хохочет вместе с ним.

…А ведьма вскоре родила волчат – детей наполовину звездной, наполовину человеческой крови…

Когда-то Валерия то ли слышала, то ли читала легенду про Звездного волка – он, раненый, спустился на землю в поисках помощи и защиты, и его пустила в свой дом ведьма. Много дней ведьма лечила этого волка травами и отварами; потом волк вернулся на небо, а у ведьмы родились дети – с виду люди, на самом деле звери.

Не про их мир, конечно, была легенда. Но во время беременности Валерия чувствовала себя ведьмой, носящей под сердцем дитя волчьей крови.

Она знала – догадывалась: вынашивать хтонь совсем не то же самое, что вынашивать человека. Нет, клыками изнутри никто не грыз, когтями не драл, щупальцами не пихался; просто иногда то, что росло в животе, ощущалось не обычным ребенком, а клубочком тьмы.

Той тьмы, которая живет среди деревьев и смотрит из глубины озера. Той тьмы, которую люди обходят стороной, затаив дыхание и не смея даже взгляд бросить. Той тьмы, которая есть в каждой хтони – как от нее ни беги.

Поэтому носить в себе маленькую тьму было не тяжело, но странно. И держать ее на руках – краснолицую, сморщенную, едва ли похожую на человека и при этом явно чудовищную – было тоже странно.

Впрочем, быть хтонью в принципе странно, чему тут удивляться?

Ощущать пасть или клюв так же ясно, как лицо. Смотреть не человеческим взглядом – хтоническим прищуром. Знать, как провести другого через свою тень, чтобы содрать все ненужное. Видеть шныряющих по городу духов. Чувствовать смерть.

Столько страшного и интересного ждет впереди, столькому предстоит научить – и самой научиться! А пока…

Тьма, дитя волчьей крови, сопит в кроватке. Ей снятся звездные сны.

Над дверью звенит колокольчик. Лена подскакивает: нет-нет, она не спала, даже не дремала, просто опустила голову на руки и прикрыла глаза, честное слово!..

– Привет. – Костя взъерошивает волосы. – А я сегодня с тобой работаю.

– В усиле, что ли?

Глупый вопрос: как еще он может работать?

Костя пожимает плечами: сама, мол, видишь. И прибавляет:

– Позвонили полчаса назад, умоляли помочь – ну я и рванул. По пути узнал, что буду с тобой; подумал, что ты ни фига не обрадуешься, но я ж пообещал…

– Не волнуйся, – усмехается Лена, пропуская его за бар, – я тебя не убью и хтоням не сдам. Хотя они могут прийти сами, и тогда…

Он отмахивается, даже не вздрогнув, и уходит в подсобку.

Интересно, помнит со дня стажировки, где что лежит, или стоит сразу подсказать?

Костя, видимо, «жаворонок» – потому что гостей приветствует с искренней радостью, на которую Лена способна в лучшем случае к полудню. Предлагает попробовать новые, осенние напитки, подсказывает сочетание сиропов, советует, что лучше взять, чтобы проснуться, и продает только за первый час три сэндвича – а ведь их обычно разбирают на обеде.

«Откуда у тебя столько энергии? – завидует Лена, наблюдая, как Костя вырисовывает тюльпан на чьем-то капучино. – Люди в нашем возрасте уже не бывают такими веселыми по утрам».

Первый поток заканчивается, и, протирая столешницы, Лена все-таки спрашивает:

– Ты чего такой бодрый?

– Выброс адреналина, – фыркает Костя. – Когда узнаёшь, что через полчаса надо быть на другом конце города, подбрасывает только так. Да и… – Он потирает глаза. – Я не успел уснуть: как раз ложился, а тут звонок. И не позавтракал даже.

А, так это не бодрость и радость, это организм сходит с ума от недосыпа. Понятно.

В студенческие времена Лена тоже не спала: то курсовую дописывала, то заканчивала чертежи. На следующий день могла спокойно отсидеть четыре пары – и не для галочки, а прилежно записывая лекцию или ломая мозги над лабораторной; но стоило вернуться домой – отрубалась до вечера.

Была уверена, что убедительно притворяется живой и здоровой; но однажды, после возни с дипломом ночь напролет, научрук сказал ей: «Какая вы веселая, не спали сегодня?» Лена потом глянула в зеркало в туалете – вроде на бледный призрак не похожа, лицо как лицо. Или у научрука глаз наметан отличать неспящих по едва заметным деталям?

Проверив холдеры, Лена оглядывается на часы:

– Сейчас затишье. Так что если ты что-нибудь взял или…

Костя, кивнув, исчезает в подсобке. Лена ждет, что он вернется с булочкой или бутербродами, в крайнем случае – с рюкзаком, чтобы сбегать в магазин. Но он приносит банку энергетика.

– И это твой завтрак?

– Зато не вырублюсь.

Вздохнув, Лена вытаскивает из холодильника списанный сэндвич. Хорошо, что с утра хотелось спать, а не есть: решила оставить на потом – и не прогадала.

А она купит круассан или в перерыве дойдет до пекарни. Уж не обеднеет.

Забившись в угол, Костя завтракает сэндвичем и энергетиком. Людей и правда нет, все на работе; и Лена пересчитывает кассу – постоянно сбиваясь, потому что мысли нет-нет да и возвращаются к прошлому разговору.

Костя по-прежнему считает себя чудовищем? Виделся ли он с Лютым – или побоялся, что все-таки откусят голову? Что еще посоветовать, чтобы он перестал загоняться, – и надо ли советовать? Может, ровно такое наказание он и заслужил: остаться на свободе, но до конца жизни жрать себя изнутри?..

«Нет, – думает Лена, – я никому такого не пожелаю». Досчитывает кассу и, развернувшись, прямо спрашивает:

– Ты говорил с Лютым?

А Костя, доедая сэндвич, на удивление спокойно кивает:

– Говорил. Он сказал, что выбирает не считать меня чудовищем, чтобы на это силы не тратить. А я насчет себя должен сам решить. Вот такая фигня. – Он вытирает руки о джинсы и выкидывает упаковку.

– И что ты решил? – осторожно уточняет Лена.

Костя нахохливается, кутаясь в толстовку. Сейчас небось отрежет: «Не хочу об этом». Или вовсе: «Не твое дело». Но… нет, он вздыхает и опускает глаза.

– Я потом говорил с Толиком… Пытался понять, как его совесть не мучает или как он притворяется, будто не мучает. А он сказал почти как Лютый: «Постоянно себя грызть – это непродуктивно, лучше помыть окна, выкинуть рассыпанную в подъезде рекламу или как-нибудь еще повернуть мир к лучшему». И… я решил, что буду делать так же. И что мне необязательно себя прощать, чтобы больше не грызть. Я имею в виду… вот есть состояние, когда ты не простил человеку то, что он сделал, но при этом не держишь на него зла, не думаешь: вот бы с ним гадость какая-то случилась! Тебе просто пофиг. Вот и мне на себя пофиг; не в том смысле, что я забиваю на здоровье, а, ну… Короче, я себя больше не жру.

Глоток энергетика Костя делает с таким видом, словно только что произнес тост. «Если подумать, – кивает Лена, – это и правда могло быть неплохим тостом».

– Хорошая позиция. Я рада, что ты больше себя не жрешь.

Он не фыркает: «Нашла о ком волноваться!» – а благодарно улыбается.

…А сбежав через час на перерыв, возвращается со свежими, еще горячими булочками. Заявляет:

– С меня причитается, – и сверлит взглядом, пока Лена не берет хотя бы одну.

Впрочем, кажется, это не «хотя бы, это «для начала»: уж очень вкусно.

После обеденного потока Костя уходит, обещая заглядывать: «Если компания ужасного сектанта тебе и правда по душе!» Лена моет холдеры, добавляет кофе в бункер, протирает столики – в общем, наводит порядок.

Скорее всего, мечты останутся мечтами – у нее никогда не будет своей кофейни: даже на франшизу придется копить тысячу лет. Но разве это повод расстраиваться? Меньше свободы – но и меньше проблем, с которыми придется разбираться исключительно самой, без помощи управляющей или проверенных ремонтников. Да и Лена здесь чувствует себя как дома, несмотря на статус работницы, а не хозяйки.

Хочется надеяться, что Костя на своей точке – тоже.

Со стажировки прошло три месяца, и он, конечно, заметно вырос: уверенно вытряхивает проваренную таблетку, не боясь, что холдер улетит в мусорку; сиропы наливает не по капле, а одним ловким движением и промахивается буквально на пару граммов; молоко взбивает идеально, в самый раз для латте-арта.

И кроссовки у него теперь в кофейных пятнах – как и у Лены.

Кто бы мог подумать, что этот парень окажется тем самым сектантом! А если взглянуть с другой стороны – кто бы мог подумать, что тот самый сектант однажды придет на стажировку?

Большой на первый взгляд город оказался удивительно маленьким. Но здесь столько шелестящих водой каналов – как же не быть мостам?

Между прошлым и настоящим, между кофейным и хтоническим, между мистическим и дружеским…

Кусочки пазла продолжают складываться – и мосты тянутся и тянутся. Всей картины Лена не видит, но это неважно; достаточно, затаив дыхание, наблюдать изнутри.

Пусть узор никогда не заканчивается.