Я сразу понял, что-то с этой бабкой не так. Возможно, дело было в ее хитрой физиономии, которая вообще не соответствовала образу благообразной старушки. А претензия на благообразность очень даже имелась. Я таких персонажей, если честно никогда не видел. Пожилые женщины далеко за шестьдесят у меня всегда ассоциировались с дачными авоськами, десятью кошками и вечно недовольным лицом. Здесь же история была совсем другая.

Бабка нарядилась в брючный костюм светлого цвета, нацепила шляпку, украшенную искусственными цветочками, в руках держала дамскую сумочку. Этакая претензия на моду и стиль, при том, что восемь десятков лет за спиной точно имеются. Кончик ее острого носа постоянно двигался. Влево-вправо, вверх-вниз. Словно старуха принюхивается.

Эта пожилая особа сильно напоминала Шапокляк из старого мультика, который я смотрел в детстве. Родители были сторонниками идеи, что детям можно и нужно показывать только советские мультфильмы. Впрочем, спорить с этой теорией не могу. Возможно, потому я вырос достаточно адекватным человеком, в отличие от многих своих знакомых. Как говорил отец, мы, тридцатилетние, — потерянное поколение.

Так вот бабка была точной копией Шапокляк. Только у той костюм темный. Но я бы совсем не удивился, если бы в какой-то момент из сумочки, которую прижимали к груди руки старухи, вылезла Крыса на поводке.

Именно эта, конкретная, бабка смотрелась в регистратуре районной поликлиники как Эйфелева башня посреди Синих Липягов. Хотя, чисто теоретически, место, где я сейчас находился, полностью подходит любым бабкам. Но только не этой. То ли костюм ее дурацкий не соответствовал окружающей действительности, то ли старуха выглядела слишком довольной. Не знаю.

Физиономия у нее была настолько хитрая, что я невольно задержал взгляд. Старушка в ответ уставилась на меня. Появилось четкое ощущение, будто она прямо в эту секунду поняла обо мне то, что я бы предпочел забыть. Особо отвратительный секретик. Из разряда — я знаю, что ты сделал прошлым летом, развратный поганец.

Казалось, старуха вот-вот подмигнет или выдаст что-то крайне неожиданное. Я даже невольно начал вспоминать, не пересекались ли мы с данной особой при каких-нибудь обстоятельствах. Если верить собственной памяти, точно не пересекались.

В итоге решил, просто бабка с придурью, поэтому так странно на меня смотрит, и отвернулся от нее. Благо, в очереди она стояла ближе к концу, нас разделяло много людей.

Я прекратил вертеться на месте и начал разглядывать маячащую впереди регистратуру, до которой хотелось добраться не состарившись. Тем более, день с самого начала, мягко говоря, был странным. Пока шел в поликлинику, случилось кое-что, вынудившее меня задуматься о состоянии собственного разума.

До остановки автобуса оставалось каких-то пару метров, когда мое внимание привлекла девушка. Она замерла возле дерева, прислонившись к нему плечом, и смотрела прямо на меня. В упор. Надо отметить, это была весьма привлекательная особа лет двадцати пяти. Я таких называю «болонками». Смазливая, со светлыми кудряшками, вздернутым носиком и пухлыми губами. Причем взгляд у нее был слишком пристальный для незнакомого человека. Она нагло пялилась в мою сторону, совершенно не переживая о приличиях. И еще — улыбка. Ее улыбка меня тоже смутила. Сарказм, ирония, насмешка — вот что было в этой улыбке. Я от неожиданности сбился с шага, а потом вообще остановился. Подумал, может, что-то со мной не так. Например, не застегнул ширинку…

Опустил голову, посмотрел вниз. Нет, все нормально. Поднял взгляд и обалдел. Возле того же самого дерева, в той же самой позе стояла совершенно другая женщина. Старше исчезнувшей блондинки лет на двадцать. Смотрела она вообще в другую сторону. Вернее, «в никуда». Дамочка прижала к уху телефон и с кем-то активно вела диалог.

— Да! Ты понимаешь, главное, я его спрашиваю, где твоя зарплата, козел? А он…

Тётя заметила мой взгляд, недовольно фыркнула, будто я и есть тот козел, который зажал от нее зарплату, а потом вообще отвернулась.

Честно говоря, вся ситуация выглядела настолько странной, что мой мозг отказался ее анализировать. Я вполне понимал, один человек сменить другого за какую-то секунду точно не может. Решил, показалось. Наверное, блондинка мне привиделась, потому что буквально вчера в нашу юридическую контору явилась клиентка, которая два часа скандалила, кричала и размахивала руками прямо перед моим лицом. Девица вытрепала нервы всем. А мне в первую очередь. Правда схожесть со странной исчезнувшей блондинкой заканчивалась на светлых волосах, но… В общем, не знаю, что «но». Показалось и все.

Я сел в автобус, проехал несколько остановок и вышел у поликлиники. Машина осталась возле дома. Подумал, дольше буду толкаться по пробкам. Сейчас самый пик. Люди едут на работу.

От одной мысли, что мне придется снова идти в это ужасное место, становилось дурно. И это я еще не знал, какие испытания меня ждут. Только догадывался. А теперь — бабка в костюме. Может, она тоже мерещится? А что? Много работаю, устал. Проблемы в личной жизни.

— Милок…

Я оглянулся. Старуха почему-то оказалась совсем рядом, хотя между нами еще должны быть люди. Она сделала шаг в мою сторону.

— Ну, нет… — пробормотал я себе под нос и демонстративно отвернулся, уставившись вперед.

Невежливо? Да пофигу. Эта бабка вызывала у меня поганые ощущения. Предчувствие беды. Вот так можно описать. Тот факт, что мне приходилось стоять в очереди районной поликлиники и без того изрядно нервировал. Ненавижу государственные организации. Ненавижу бесплатное здравоохранение. Мой сегодняшний поход был вынужденной мерой.

Пару недель назад на рыбалке угораздило меня сломать палец. Главное — как сломать. Анекдот, да и только. Товарищ бросил бутылку, я ее поймал. Итог — перелом. Неожиданно выяснилось, что проблема уже была, я о ней просто не знал. Пришел конец какому-то суставу. Суровый хирург-травматолог сказал, надо делать операцию. Соответственно, хочешь не хочешь, а был вынужден сдавать анализы, необходимые для предстоящего мероприятия по спасению фаланги.

В районной поликлинике я не бывал с юных лет. Но воспоминания о том, как там все устроено, засели в памяти крепко. Поэтому набрал номер знакомой, которая работала в лаборатории. Она без лишней суеты оформила мне все, как положено. Анализы я сдал. Теперь осталось их получить, посетить терапевта и сделать ЭКГ с флюрограммой. Но та самая знакомая вдруг отключила телефон и сегодня дозвониться ей я не смог. Пришлось топать самостоятельно. Подумал, ну ладно. Просто забрать бумажки. И все. Ага! Разбежался.

Это место сильно напоминало мне Преисподнюю. Семь кругов ада, которые нужно пройти. И первый круг — регистратура. Есть вполне конкретное подозрение, сотрудниц здесь выбирают, отталкиваясь от степени ужаса совершенных ими грехов. Вот чем гаже человек, чем сучнее натура, тем больше вероятность, что регистратура — самое подходящее для него место.

Главное — электронные аппараты для записи поставили. Просто надо подойти, ввести данные, выбрать врача и взять талончик. Ни хрена! Все эти технические новшества ломаются, стоит им оказаться рядом со злобными тетками, сидящими за стойкой. Не выдерживают аппараты концентрации негативной энергии, которая здесь собирается. Поэтому мне пришлось по старинке занять очередь в ожидании, когда наступит момент получения услуг бесплатного здравоохранения, и меня начнут мешать с грязью. По-другому здесь не бывает. Еще раз набрал номер знакомой — ни хрена. Абонент выключен.

— А вот у нас, кстати, племянник хочет стать врачом…

Две женщины впереди меня, пользуясь ситуацией и очень медленно двигающейся очередью, принялись обсуждать насущные дела.

— Мы всё думаем, куда ему податься. Врачи нынче хорошо зарабатывают, — вдохновенно рассуждала одна из теток.

— Как интересно…

Вторая одним глазом косилась на деда впереди, он уже почти получил талон из рук регистратора и должен был отойти в сторону. Другим глазом тетка смотрела на собеседницу. История про племянника не казалась ей особо интересной. Но разговор она все-таки поддержала.

— Да… вот соображаем, куда ему поступить. Вася хочет специальность, знаете, как в кино. Когда привозят больного на каталке, а он сверху прыгает и спасает ему жизнь. Это куда, как думаете?

— В ГИТИС! Женщины, можно потише! Вообще-то люди тут работают, — гаркнула из-за монитора компьютера сотрудница регистратуры, хотя ее мнения вообще никто не спрашивал. — Дедуля, вон туда, направо. Вам в сто десятый. Сказала же! Не задерживайте людей!

Дед тихо «крякнул», но отошел и послушно направился к кабинетам.

Постепенно очередь двигалась вперед и я, наконец, оказался напротив хмурого, недовольного женского лица. Это лицо посмотрело на меня так, будто я точно кому-то что-то должен. Причём до конца жизни. И есть весьма реальное опасение, что конец наступит очень скоро. Прямо в поликлинике. В одной только регистратуре провел уже час. Назад старался не оборачиваться. Странная бабка, чье присутствие я ощущал спинным мозгом, очень сильно напрягала.

— Здравствуйте. Я сдавал анализы около пяти дней назад. Мне бы получить результат. Собираюсь лечь на операцию. Вот, сдал все, что велели. Теперь надо к терапевту…

Лицо нахмурилось еще больше. Окинуло меня взглядом сверху вниз, потом снизу вверх.

— Не получите, — сообщила тётка. И клянусь, я услышал в ее голосе злорадство. — Всё у вас в карточке. Отправляйтесь в триста девятнадцатый кабинет. Вас там примет терапевт.

— Та-а-ак… хорошо. — Я подумал, ну, вот… вовсе даже не страшно. Сразу и к терапевту попаду. — Карточку тогда дадите?

— Не дам! — рявкнула тётка. — Карточки на руки не выдаем.

— Эм… — Я слегка завис и мы с регистраторшей несколько минут пялились друг на друга.

Я лично пытался найти логику в ее словах. Карточка моя. С хрена ли мне ее не дают? Там есть сведения о моем здоровье, которые нельзя знать? Или как? Что пыталась найти тётка, не знаю. Мне кажется, она просто кайфовала от сознания своей власти над историей моих болезней, коих там по сути и нет.

— Так… — я решил попробовать еще раз. — Вы же сами сказали. Нужно идти в триста девятнадцатый кабинет. Там — терапевт. Мои анализы будут в карточке.

— Вот и идите. В триста девятнадцатый кабинет. Карточку мы сами принесем. Держите талон. — Регистраторша злобно ухмыльнулась, а потом протянула мне квадратный листочек, где значились время, фамилия врача, кабинет.

— Ну, хорошо…

Я взял бумажку и как Иванушка-дурачок послушно двинулся прочь от регистратуры. Подумал, раз сказали, что принесут, значит, так и будет.

Сразу направился к терапевту, искренне веря, мои мытарства скоро закончатся. Тут-то все и завертелось… На талоне русским по белому имелась запись — кабинет триста девятнадцать, участковый терапевт такая-то. Время приёма — девять часов пятнадцать минут.

Я глянул на часы. Как раз стрелка приближалась к девяти. Поднялся на третий этаж. Триста девятнадцатый кабинет оказался закрыт наглухо и по всему было видно, там идет ремонт.

— Круто… — Я посмотрел на дверь еще раз, дернул ручку.

Зачем? Не знаю. Очевидно же, врач не будет принимать в таких условиях.

В этот момент в коридоре показались две пожилые женщины в медицинской форме, которые на своем горбу волокли офисный шкаф «под потолок». Я, как истинный джентльмен, предложил им помощь. Правда не безвозмездно. Мы, истинные джентльмены, бесплатно шкафы не таскаем. Взамен попросил, чтоб женщины показали «правильный» триста девятнадцатый кабинет. Потому что этот явно был «неправильный».

Тётки согласились и мы поволокли по этажу чертов шкаф, который оказался неподъемным. Ума не дам, как эти дамы тащили его вдвоем. Видимо, от напряжения, в груди что-то сдавило и в глазах закружились «мошки». Правда, почти сразу отпустило.

Через несколько метров одна из медсестер махнула рукой в сторону большого скопления людей.

— А вот и Ваш триста девятнадцатый кабинет. На том, где ремонт, не успели табличку поменять просто.

Я дотолкал шкаф до нужного места, а потом вернулся к двери, которую мне показали. Точно! Еще один триста девятнадцатый кабинет.

Очередь была немаленькая и все, конечно, по талончикам.

— У вас какой номер? — раздался вдруг смутно знакомый голос с одной из лавочек, занятых пациентами.

Я повернулся, открыл рот, собираясь ответить… но вместо этого, как стоял, так и замер. С открытым ртом. На лавочке сидела та самая бабка. В костюме, шляпке и сумочкой в руках. Причем физиономия ее стала еще более хитрой.

— Дык шестой он, — мне через плечо заглянул какой-то мужик. — Иди, парень. Тебе как раз пора. Твоя очередь.

— Иди, иди… — Бабка несколько раз кивнула. — Пока опять не прихватило…

Я оторвал взгляд от старухи, которая продолжала смотреть на меня, будто знает все мои тайные мысли, и заскочил в кабинет. Чертовщина, честное слово. Не настолько долго тащил этот шкаф, чтоб бабка успела взять талон и оказаться ровно там, где должен быть я. И почему она сказала про «прихватило»…

— Здравствуйте… — начал, переступив порог. В помещении, по разные стороны одного большого стола, сидели две женщины. Одна из них, видимо, врач, вторая — медсестра.

— Карточку! — рявкнула та, что ближе к двери. Она как раз выполняла функции медсестры.

— Нет, я хотел…

— Карточка ваша где?! Фамилия?!

Меня явно никто не собирался слушать. Я, взрослый, тридцатилетний мужчина стоял в этом чертовом кабинете и чувствовал себя полнейшим идиотом. Будь проклят тот день, когда решил пойти в обычную поликлинику. Говорили ведь мне, сдай, Пашок, анализы в платной клинике. Там с тебя все пылинки сдуют и в задницу расцелуют. Нет. Попёрся, блин, придурок…

— Ну так… вот моя фамилия, вот талончик, — я протянул медсестре, которая сильно напоминала дворовую собаку, злую и агрессивную, талон. — В регистратуре сказали, карточку сами к вам принесут…

Медсестра тяжело вздохнула, покачала головой, посмотрела на меня, как на скудоумного, а потом сказала.

— Молодой человек… Вот вы вроде бы взрослый мужчина, а верите в сказки. Кто там про Вас вспомнит? Идите обратно в регистратуру. Нет вашей карточки. Они забывают вечно. Вы что, первый раз?

— Да я вообще никогда к вам не ходил. Не болею я, — меня от поликлиники, бабки, регистратуры и всего остального начало слегка колотить.

— А вот это хорошо! Нам работы меньше. Но в регистратуру сходите. Потом — сюда. Без очереди.

Велела медсестра и королевским жестом кивнула на дверь. Мол, иди плебей, мы тебя отпускаем. «Мы» — это ее величество, медицинская сестра, Владычица клизм и уколов.

Я попятился назад, выскочил в коридор и сразу посмотрел на то место, где сидела бабка. Бабки не было.

— Сука… — вырвалось у меня против воли. Я, конечно, предполагал, что поход в поликлинику будет тем еще удовольствием, но реальность оказалась круче ожиданий.

— И не говори… — мужик, который до этого подсказал мне с очередью, почесал затылок. — Все они тут… эти… суки…

Я не стал ничего отвечать и рванул в регистратуру. Естественно, там была очередь. Только начал придумывать, как протиснуться сквозь толпу, от стойки регистратуры меня позвали.

— Паша! Иди сюда!

Я моргнул несколько раз, а потом вообще одной рукой протер глаза. Рядом с регистраторшей, которая со мной беседовала совсем недавно, стояла… бабка в светлом костюме. Более того, она звала меня по имени. Ненавижу, когда знакомые использую «Пашу». Поэтому всегда представляюсь либо Павел, либо Пашок. В зависимости от обстоятельств. Но сейчас меня волновало совершенно другое.

То, что бабка ухитрялась перемещаться с фантастической скоростью из одной точки поликлиники в другую, изрядно нервировало. В то же время, старуха мне не мерещится, она точно реальная. Потом что, пока я двигался к регистратуре, рассудив, странная она или нет, но очередь лучше обойти, Шапокляк очень даже натурально сцепилась с теткой, которая начала возмущаться. Мол, люди стоят, а какой-то гражданин теперь без очереди прётся. Гражданин — это я.

— Здравствуйте еще раз…

Регистраторша уставилась на меня с откровенной ухмылкой.

— Пришел к врачу, а моей карточки у нее нет!

— Как нет? Вы к кому? К Воробьевой? Та-а-ак… — тётка несколько минут изучала монитор компьютера. — Фамилия ваша как? Лосев? Та-а-ак… у терапевта ваша карта.

У меня начало формироваться ощущение, что надо мной просто издеваются.

— Да нет ее там. Я только что оттуда!

— Тэ-э-эк… — регистраторша ткнула пальцем в монитор и принялась водить им слева направо. — Как, говорите, Ваша фамилия?

— Лосев он! — встряла бабка. Она по-прежнему стояла рядом и пялилась на меня, периодически переругиваясь с самыми возмущёнными.

— А! Так вот же! К Воробьевой, триста девятнадцатый кабинет. Ах, чтоб тебя… ффффуххх. Ошибочка вышла. Нет. Все верно. У терапевта ваша карточка. Она в двести девятнадцатом принимает.

— Как в двести девятнадцатом?! На талончике написано… — я, не договорив, посмотрел в глаза тётке, сидящей в регистратуре, и прочитал в ее взгляде ответ. «На заборе тоже написано… но там дрова лежат.»

— Да, — снизошла она до ответа. — Однако Ваша карточка с Вашими анализами у Вашего терапевта. В кабинете двести девятнадцать.

— Иди, Паша, иди… Побегай. Все равно недолго осталось. — Пробормотала стоявшая рядом бабка.

Я посмотрел на Шапокляк. Откуда эта старая сволочь знает мое имя? Ответ пришёл сам собой. Когда в первый раз стоял в очереди, тётка из регистратуры спрашивала данные. Наверное, бабка, несмотря на расстояние, услышала. Вот и все. А то, что она носится туда-сюда, так я тоже ношусь. Тут все носятся, как угорелые.

Молча развернулся и помчал на второй этаж искать нужный кабинет. Слава богу, двести девятнадцатый существовать в единственном экземпляре. Но зато там тоже наблюдалась очередь. Моё время, которое значилось в талоне, уже прошло. Я решил, пошли все к черту, а затем прямой наводкой двинулся к кабинету. В этот момент дверь распахнулась, оттуда вышла женщина. Я бросился вперед и проскочил мимо нее, не обращая внимания на проклятия, которые сыпались мне в спину. Правда, в последнюю секунду среди шума, отчетливо услышал насмешливый голос.

— Да вообще молодежь обнаглела! Никакого уважения. Вот раньше… Да чтоб ему назад, в СССР вернуться…

Я вздрогнул и оглянулся. Голос показался мне снова похож на бабкин. Однако, народу стояло слишком много. Кто сказал эту фразу было непонятно.

— Заходите уже! — прикрикнула на меня врач. — Дверь закрывайте. Не на проходной!

— Вы Воробьева? — Поинтересовался я сразу, чтоб понимать, придётся ли снова куда-то бежать.

— Да! — доктор, женщина средних лет, почему-то разговаривала со мной восклицательными знаками. Будто я пришел не на прием, а лично к ней домой. И ее этот факт сильно раздражает.

— Какое счастье…

В два шага приблизился к столу, за которым она сидела, коротко объяснил ситуацию. Врач покивала, измерила давление, послушала легкие, выдала справку, что «на момент осмотра терапевтически здоров!». Об отсутствии противопоказаний к операции под местной анестезией — ни слова.

— У Вас должны быть мои результаты анализов. — Перешёл я к самому главному.

— А нету! — врач развела руками.

— Как нету? Где они? — мне стало казаться, этот день не закончится никогда. Вообще. Ад. Самый настоящий.

— А кто вам направление выписывал? — Врач опустила очки на кончик носа, глядя на меня поверх линз.

После нескольких секунд мучительных воспоминаний я, наконец, сообразил, через кого моя знакомая доставала эти чёртовы направления.

— Доврачебный кабинет! — Выкрикнул я радостно.

— А вот там и ищите! — Так же радостно ответила доктор.

— А в регистратуре сказали, они у Вас, в карточке! — я решил, из этой долбанной поликлиники или уйду с анализами, или меня вынесут вперед ногами. Без нужных бумажек сам никуда не двинусь.

— Нет здесь ничего. Тогда идите в кабинет номер сто двадцать один, найдете там Татьяну Яковлевну. Скорее всего, у нее ваши анализы.

В душе зашевелилось что-то нехорошее. Вспомнился Семен Фарада в фильме «Чародеи». Сцена, где он бегает по длинным, запутанным коридорам и кричит: «Людииии…» Мне реально начало казаться, что хрен я отсюда выберусь.

Собрал всю волю в кулак, решительно открыл дверь и пошел в сто двадцать первый кабинет.

Нашёл его сразу. А там, вот ведь сюрприз, очередь! Три бабушки и дедушка. Я — пятый. На вопрос: «Кто крайний?» бабушки сомкнули ряды, а воевать с пенсионерами раньше мне не приходилось. К счастью, в этот же момент подошел еще один дедок.

— Сынок, ты последний? — спросил он меня.

— Да!

Я кивнул, мысленно прикидывая, сколько еще потрачу драгоценного времени своей не менее драгоценной жизни в этом месте. Хорошо, сегодня отпросился на весь день. Как чувствовал. Дел на работе — куча.

— Ты тоже за лекарствами? — Дедок заглянул с надеждой в мое лицо. Не знаю… Наверное, искал соратника в столь важном вопросе.

— Нет, я анализы забрать…

Бабульки моментально оживились. Оказалось, все они на прием, а меня, уж, так и быть, пропустят без очереди. Пока никто не передумал, я шустро проскочил в кабинет.

Снова стол, снова женщина, снова раздражённые взгляды. В этот момент поклялся сам себе, если переживу день до конца, буду ходить впредь только в платные клиники. В конце концов, зарплата позволяет. Я — сотрудник достаточно известной юридической конторы. Повёлся на слова коллеги, которая убедила меня, мол, зачем тратить деньги, все можно сделать бесплатно. Можно. Но только потом задолбаешься нервный тик лечить.

— Меня сюда отправила Воробьева, — решил, в конце концов, буду все валит на терапевта. — Она сказала, что у вас мои анализы могут быть.

Татьяна Яковлевна, а судя по всему, это была она, посмотрела на меня, как на придурка, не меньше…

— Мужчина, где вы видите у меня ваши анализы? Нет их у меня. Не было никогда. Не видела. Не знаю. Кто вам их выписывал? Доврачебный? Вот туда и идите!

Я закрыл глаза, втянул воздух через нос, потом выдохнул. В голову невольно лезли различные случаи из криминальной хроники. Когда спокойный, нормальный человек внезапно кого-то убил. Подозреваю, просто в этих хрониках не уточняют, что убийство произошло в районной поликлинике.

Собирал волю в кулак, чтоб не выматериться. Эта Татьяна Яковлевна хоть и смотрела с иронией, но говорила здраво и не оскорбительно. Например, во время беседы с регистраторшей у меня вообще было полное ощущение, что я в булочную за гвоздями зашел.

— А мне Воробьева сказала, что у Вас! — выдал я последний аргумент.

— Ах Воробьева сказала… Как говорите Ваша фамилия?

Татьяна Яковлевна жестом фокусника вынула откуда-то из-под полы конверт, на котором был написан адрес моего дома. Я от возмущения пошел пятнами. В пот бросило. Сначала в холодный, а потом накрыло волной жара.

Буквально через несколько минут выскочил из кабинета красный, мокрый, но счастливый. В моих руках были эти чертовы анализы. Не успел сделать несколько шагов, как в глазах снова потемнело, стало тяжело дышать. А ещё почему-то появился страх. Хорошо, рядом стояла свободная лавочка. Я плюхнулся на нее, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

— Да ну на фиг… Мне тридцатник… Наверное, просто перенервничал.

Вообще, говорил себе под нос, вслух, чтоб отпустило это ощущение холодного, липкого страха. Никогда ничего подобного не испытывал.

— И что? Думаешь, в тридцать сдохнуть не получится? Да только так! Вы же хилые. Нежные. Ранимые.

Я резко открыл глаза и повернул голову. Рядом сидела бабка Шапокляк.

— Ты ж пойми, Паша, колесо повернулось. Все. Теперь и не остановишь. А у тебя дело важное. Повезло тебе Павел Валерьевич Лосев. Сильно повезло.

Я таращился на старуху, совершенно не понимая, о чем она вообще говорит. Бабка вдруг подмигнула мне, а потом заголосила на всю поликлинику.

— Эй, люди добрые! Человеку плохо! Помирает человек!

Хотел возмутиться, вскочить на ноги, уйти… Но неожиданно понял, не могу сделать ни первое, ни второе, ни третье. А потом вообще в глазах потемнело и по-моему я отключился.

Мне было холодно. Очень. Как в деревенском погребе. Видел такой у бабушки. А еще сквозь мутную пелену сознания пробивался посторонний звук, мерзкий и противный. Раздражающий. Прям вот убил бы того, кто этот звук издает.

— Ландышииии… ландышииии… светлоооого мая привееееет…

Какой-то придурок напевал песню. Голос был мужской, но исполнитель старательно пытался выводить мотив высоким фальцетом. Поэтому возникало ощущение, будто пока еще невидимому мне мужику наступили на самое ценное. Кошки в марте на заборе и то приятнее орут.

Параллельно слышалось характерное постукивание, словно перекладывают металлические предметы. Даже не знаю, что раздражает больше, завывания или скрежет металла о металл.

Я понял, слушать это все больше не могу и открыл глаза. Взгляд уперся в потолок. Серый, в разводах и пятнах. Обычно так случается, если сверху протекла вода. Странно. Сто лет не видел подобных потолков. Еще имелась большая лампа, которая в данный момент была выключена. Висела она прямо надо мной. Что за место? Где я вообще есть? Последнее, что помню — поликлиника и сумасшедшая бабка, орущая во весь голос.

Осторожно, не отрывая затылка от… от чего-то… Пока даже не пойму, на чем лежу… повернул голову налево. Помещение, в котором я находился, не имело окон. Ну, значит, точно не кабинет в поликлинике. Да и обстановка вообще не похожа на то, что здесь принимает терапевт. Скорее — психиатр. Тусклый свет, мерзко, холодно и какой-то непонятный мужик завывает.

В стороне, возле железной тележки, похожей на… Я поморщился, подбирая сравнение. Да ни на что это не похоже. Просто тележка. Типа той, на которой в больнице развозят еду. Рядом с ней, ко мне спиной, стоял тот самый певец, чье сольное выступление вызывало у меня в данный момент зубовный скрежет. Выглядел он высоким, крепким. Можно даже сказать, здоровым. Не в плане самочувствия, хотя обратное тоже утверждать не могу, а по своей комплекции. Мужик на этой тележке что-то перекладывал или перебирал. Было понятно по движению рук, он вроде как наводит порядок.

Слева от мужика, у стены, находился стол. Такой был у меня в очень далёком детстве. Достался по наследству от отца. В правой его части, под столешницей, имелась тумба с несколькими ящиками. Туда обычно я складывал учебники и тетради. Стол вообще-то считался школьным. Но вот стоящий ко мне спиной товарищ точно на ученика не тянет.

Я поежился. Что ж так холодно-то? На улице, между прочим, лето. Куда бы меня не притащили после потери сознания, мерзнуть столь сильно не должен.

Очевидно, скорее всего, я отключился на той лавке. Наверное, бабка позвала врачей на помощь. И меня отнесли… Тут логическое мышление дало сбой. Отнесли куда? Зачем? Можно в коридоре нашатырь под нос сунуть и всего делов. Тем более, я никогда не терял сознание. Со здоровьем у меня все нормально.

Наверное, просто надо поправить одежду. Может, футболка задралась, например. Поднял руку, положил ее на живот и понял, нет футболки. Провел ладонью вниз. И штанов нет. Даже боксеры пропали… Охренеть можно… Я слышал, что нельзя в подобных учреждениях оставлять вещи без присмотра, но трусы! Одежда! Это вообще, конечно.

Потрогал ладонью свое ложе. Черт… Я лежал на металлической каталке. Вот на чем. Совершенно голый. То, что каталка металлическая понял, наконец, по ощущениям. Задница то у меня тоже неприкрытая ничем, получается. Подобного поворота я точно не ожидал. Вообще не имею привычки находится в подобном виде в незнакомом помещении в компании постороннего человека.

Я медленно поднялся, приняв сидячее положение, и осмотрелся. Лучше бы не делал этого. Честное слово. Не знаю, как удержался от мата. Если с одной стороны был этот непонятный мужик. То с другой — еще насколько каталок с лежащими на них… ну, судя по очертаниям, людьми. Просто люди эти были накрыты простынями, из-под которых торчали ноги. Я, конечно, не врач, но выглядели ноги так, будто их обладатели немного мертвы. Такая же простыня, как на этих бедолагах, лежала скомканной рядом со мной.

— Ландышиии… ландышииии… — Мужик, продолжая подвывать, медленно повернулся ко мне лицом.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Увидеть меня, сидящим на каталке, он оказался, видимо, не готов. Потому что лицо у мужика стало испуганное. Глаза округлились. Мне кажется, он забыл, как дышать.

Вообще, дядька выглядел лет на сорок и был на самом деле очень крепким. Один только рост — под два метра. На нем сверху обычной одежды имелся халат, уляпаный пятнами, происхождение которых вызывало серьёзные опасения.

Впрочем, хрен с ним, с халатом. Тут все вызывало серьезные опасения. Так-то, есть догадка, что я в морге. Сильно похоже на то. Хотя в наш современный век могли бы поприличнее обустроить. Я, конечно, понимаю, мертвым, может, не столь важны комфорт и условия содержания, но все-таки слишком вокруг все убого.

Ну, или это — укромный уголок маньяка, где он занимается своими маньячными делами. Оба варианта пугающие. В первом случае, врачи могли внезапно отупеть и принять живого человека за мёртвого. В принципе, после проведенных в поликлинике часов, вообще не удивлюсь такому. Во втором случае… Даже не хочу представлять, что могло быть во втором случае. Ибо выходит полный бред.

— Если что, имейте в виду, я — юрист. И меня будут искать, — сообщил я крепышу.

Почему сделал акцент на профессии, сам не знаю. Наверное, чисто на автомате, чтоб было понимание, выберусь отсюда и вкачу иск. За такое обращение с нормальным, живым человеком.

— Млять… — сказал вдруг мужик, потом тонко всхлипнул и осел на пол.

Реально. Вырубился, как баба. Потерял сознание.

— Очень верное замечание, — ответил я вслух, имея в виду матерное слово, которым идеально описывалась сложившаяся ситуация.

Потом спустил ноги, слез с каталки и на цыпочках, пол был охренительно холодный, подбежал к валяющемуся без признаков жизни мужику.

Наклонился, посмотрел. Ни черта не понятно, дышит или нет. Присел на корточки и приподнял одно его веко. Сам не знаю, зачем. Во-первых, из меня доктор, как из енота балерина. Я даже пульс не смогу найти, если потребуется, Во-вторых, версию про маньяка отметать нельзя. И в этом случае мне нужно мужика не в себя приводить, а хорошенько стукнуть по башке. Чтоб он еще долго оставался в том состоянии, в котором есть сейчас. Чисто физически он точно сильнее меня.

— Ну, что ж ты Степана до обморока довел? Нехорошо, Паша…

Я от неожиданности подскочил на месте и уставился на бабку. Да, это опять была чертова старуха. Как она оказалась здесь, не знаю. Всего лишь секунду назад в помещении никого не наблюдалось, кроме нас с мужиком.

— Он ведь, сердешный, решил, что у него мертвецы ходить начали… — бабка двинулась вперед. Я — попятился назад. При этом оглядывался по сторонам в поисках любого подходящего для защиты предмета.

И мне не стыдно признаться, что эта бабка пугала меня до чертиков. Я, как человек современный, знаю, в жизни чего только не бывает. Может, она — инопланетный разум. Или какая-нибудь потусторонняя сущность. Или… Нет, вампиры по всем источникам, красивые, молодые, а здесь на лице — старческие морщины и пигментные пятна.

— Вот ты дурной… Пичкают вас ерундой несусветной, а вы ее поглощаете… — бабка остановилась, покачала головой и усмехнулась. Будто мысли мои прочитала. — Настя! Насть! Иди сюда, помоги Стёпку с пола поднять. Нехорошо как-то… Валяется бедолага. Еще почки застудит. А у него на роду смерть нескоро должна быть. И точно по другой причине.

Я оглянулся назад, где лежали остальные граждане, укрытые белыми тряпками. Честно говоря, возникла шальная мысль, сейчас, как в фильме ужасов, они встанут с каталок и пойдут ко мне. Потому что совершенно не понятно, какую Настю хочет эта старуха. Никаких Насть поблизости нет.

— Ну, точно дурной… — бабка посмотрела на меня с осуждением, даже с обидой, а затем наклонилась к лежащему на полу мужику, внимательно разглядывая его лицо.

В этот момент в помещении появился еще один человек. Девушка. Та самая блондинка, которую я видел по дороге к поликлинике. Она тенью выскользнула из-за двери и направилась к Степану. Теперь я знаю, как зовут певца.

— Ты бы парню одеться дала что-нибудь, — сказала девица бабке, а потом окинула меня насмешливым взглядом. И только тогда я сообразил, что стою перед ней реально голый.

Руки машинально опустились вниз, прикрывая самое дорогое.

— Твою мать! — я замер, а потом наклонил голову и уставился на то, что старался спрятать от женских глаз.

«Дорогое» было на месте, где положено, но это явно не мое «дорогое». Уж что-то, а эту часть своего тела я точно не перепутаю с чужой. В конце концов, каждый день на него смотрел тридцать лет. И вот сейчас моего там не было ни черта. Да и руки тоже… Руки не мои!

— Это что за хрень? — спросил я вслух, при этом с глупым лицом разглядывая все, что ниже пояса. Было, между прочим, не очень удобно из-за того, что параллельно прикрывался от блондинки и бабки.

— В принципе, определение выбрано верное… хрень… — высказалась девица.

Она быстрым шагом подошла к Шапокляк и тоже наклонилась, оценивая состояние мужика.

— Ага… Знаешь, что интересно, впервые вижу, чтоб человек, оказавшись в другом теле, понял это по… — старуха хмыкнула, выпрямилась, а потом уставилась туда же, куда пялился я. — На, одень. Нечего мне тут девку портить.

Шапокляк быстро подскочила к стулу, который стоял рядом с тележкой. На его спинке висел еще один халат. Бабка схватила его и кинула мне. А потом прикрикнула на блондинку.

— Отвернись! Зеньки вылупила. Степана вон надо в божеском виде оставить. А ты разглядываешь Пашкины причиндалы.

Я поймал одной рукой брошенную мне вещь, повернулся задом и натянул халат на себя, застегивая пуговицы трясущимися руками. Тряслись они от холода и от странного ощущения. Конечности плохо слушались. Я пытался пальцами пропихнуть пуговицу в дырку, но эти пальцы будто жили своей, самостоятельной, жизнью. Настолько самостоятельной, что довести дело до конца удалось с трудом. Попутно лихорадочно соображал, что происходит. Версий не было никаких. Кроме той, что я — реально в морге.

— Тело еще плохо подчиняется сознанию… — раздался за моей спиной голос старухи. Я обернулся.

Бабка вместе с блондинкой ухитрились поднять здоровенного мужика с пола и усадить его на стул. Даже голову заботливо пристроили на руки, которые сложили крест на крест на стол.

— Какое, к чертовой матери, тело? Какому сознанию?!

Я старался говорить спокойно, хотя понимал точно, происходит какая-то лютая дичь. Но какая именно, даже предположить не мог. А еще очень сильно хотелось посмотреться в зеркало. Мысль, что мое тело как бы не мое, плохо укладывалась в голове. Однако при этом, бабка явно права. Теперь стало понятно, голос тоже чужой. Он звучал иначе. Чуть ниже, чем положено.

— Так ты умер, Паша, — заявила Шапокляк, а потом развернулась и двинулась в сторону выхода.

Я стоял, открыв рот и смотрел ей вслед.

— Останешься? — блондинка снова усмехнулась. — Или всё-таки с нами пойдешь?

Вопрос был риторический. С одной стороны, эти две дамочки — далеко не то общество, в котором я хотел бы сейчас оказаться. А с другой — лучше уж они, чем Степан, который мог очнуться в любой момент. Потому как бабка и блондинка что-то явно знали. Степан, судя по реакции на мое поведение, не знал ни черта. Он вообще принял меня за ожившего мертвеца.

— Эй! Подождите! — я рванул следом за блондинкой.

Выскочил из помещения, где остался Стёпа вместе со своими «подопечными», и оказался в небольшом коридоре. В самом конце виднелась дверь. Бабка уже вышла на улицу, а блондинка задержалась. Видимо, ждала меня.

Я поторопился к ней. Хотя босиком бегать по грязному полу — мало радости. Вот сволочи… И полы-то у них старые. Деревянные. Доски были выкрашены в тошнотворный зеленовато-серый цвет. Выглядели они так же убого, как все остальное.

— Идем, — девица толкнула дверь и шагнула через порог.

Меня точно не пришлось уговаривать дважды. Я с огромным удовольствием выскочил на улицу. В лицо сразу ударил теплый летний воздух. Свежий. Только сейчас сообразил, что там, где очнулся, пахло не очень приятно.

Замер на порожках, осматривая местность. Она, эта местность, мне была незнакома. Оглянулся назад. На двери имелась табличка «Морг». Ну… В общем-то, наверное, ожидаемо. Здание это было одноэтажное, небольшое, с покатой крышей. И еще оно выглядело каким-то старым. Непривычно старым. Больше на барак похоже.

— Ну? Опять тебя ждать? — блондинка спустилась по ступеням и теперь замерла на аллее, ведущей вглубь территории.

Похоже, это была больница. Неподалёку виднелся четырехэтажный корпус с темными окнами. Такое чувство будто я вместо города-миллионика оказался в глубокой провинции. Все вокруг выглядело устаревшим. С другой стороны, корпус больницы достаточно большой. Для деревни это странно.

— Слушай, ничего, что я голый и босиком? Кто-то увидит, точно завернут в психиатрию, — я зыркнул на блондинку раздраженным взглядом. — Да и вообще… Ситуация несколько странная. Не каждый день в морге в себя прихожу.

— Не увидят, — блондинка поманила меня рукой. — Давай быстрее, времени совсем мало. У нас вот-вот очередной идиот эффект бабочки устроит. Достали… Не сидится им спокойно. Только отвернешься, уже лезут со своими знаниями ход событий менять. Будто без их участия все рухнет. Самовлюбленные придурки… Догоняй!

Девица развернулась и пошла вперед, на ходу продолжая рассуждать о чем-то весьма странном. Звучали выражения «попаданцы хреновы», «идиоты косорукие» и «чтоб вам всем обосраться». Бабки вообще не было видно. Она перемещается, как спринтер, честное слово. Только оглянулся, уже нет ее.

Я вздохнул, искренне надеясь, что все происходящее мне снится. Мало ли. Слишком реально, да. Каждый камешек чувствую под босыми ногами. Врезаются, сволочи, очень больно. Но решил, неважно, сон или нет, надо идти с блондинкой. Даже во сне это — лучший вариант.

Буквально через несколько метров показались высокие металлические ворота. Сбоку имелась калитка. В нее мы и вышли. Я остановился. Меня ждало очередное удивление.

Просто у обочины, а впереди была проезжая дорога, стояла машина, которую я только в кино видел. Черная, с блестящими дверными ручками и такой же блестящей решеткой на радиаторе. Причем, судя по расположению ручек, водительская дверь открывается, как положено, а задняя, пассажирская, в другую сторону. Совсем не так, как должно. Если не ошибаюсь, на таких тачках ездили сотрудники НКВД. Нет, в прошлом, может, еще кто-то пользовался подобным транспортом, но у меня он сразу вызвал ассоциации с определенной организацией.

— Это что? — спросил я девицу, которая уже обошла машину и открыла переднюю пассажирскую дверь. За рулём, кстати, сидела Шапокляк. Уверенно сидела.

— Какой же ты… душнила… — блондинка поморщилась. — Это, если говорить точно, ГАЗ-11-73. Все? Полегчало?

— Нет! — ответил я, а затем полез в тачку, которая выглядела как стопроцентный раритет.

— Вот и хорошо… — бабка посмотрела в зеркало заднего вида, поймала мой взгляд, пока я пытался поудобнее устроиться на сиденье, а потом усмехнувшись, завела автомобиль.

Я, кстати, в зеркало тоже пялился. Насколько это возможно. В голову лезли мысли исключительно матерные. Чертово отражение показывало мне совсем другого человека.

— Ну… присаживайся, Павлуша… — заявила старуха, как только я переступил порог того места, куда мы прибыли.

Она обошла меня, прямой наводкой прошуровала к креслу-качалке, плюхнулась в него, сложила руки на животе, откинула голову назад и замерла. Даже глаза закрыла. По-моему, бабка самым беспардонным образом уснула. Секунды не прошло, как со стороны кресла послышался тихий храп.

Я, сцепив зубы, проигнорировал «Павлушу» и огляделся. Хотелось понять, где мы есть. Манера Шапокляк обращаться ко мне вариантами имени, которые органически не выношу с раннего детства, бесила изрядно. Однако решил, это не самая насущная проблема на данный момент. Очень надеюсь, ситуация прояснится, мне больше не придется ни слышать «Павлушу», ни видеть эту старуху, с появлением которой моя жизнь пошла под откос. А то вообще черт знает что… Говорят, я умер…

Ну, да, тело точно не мое. Это уже понятно. Надеюсь получить хоть какие-то вразумительные объяснения по данному крайне удивительному факту. И все-таки… Как умер? Если все чувствую. Понимаю. Смотрю. И жрать ещё хочется. Очень сильно хочется жрать… Аж желудок заворачивается в узел. Разве может испытывать все эти эмоции мертвый человек?

Покрутил головой, пытаясь понять, куда действительно можно присесть. В наличие имелся только старый облезлый диван с тканевой обивкой, украшенной розами. Причем розы выглядели столь печально, что возникало ощущение, вот именно на них точно кто-то умер. Не единожды. Еще была табуретка. Но она вызывала большие сомнения в ее устойчивости. Мы такие на уроке труда делали.

Вообще, если честно, место, в которое приехали, было не лучше морга. Пожалуй, разница лишь в том, что здесь не так холодно, нет мёртвых людей и Степан не воет песню про ландыши. Вот отсутствие Степана радовало больше всего.

Когда машина остановилась возле старого, полуразрушенного здания, подумал, ну, класс. Эти две дамочки привезли меня в какую-то законспирированную развалюху. Ни единой живой души на километр нет. А я, на минуточку, без штанов, с голым задом. Экспроприированный у Степана халат не в счет.

Сначала мы долго ехали по городу. Я пытался в окно понять, в каком районе находимся. В итоге насчет района перестал заморачиваться. Потому что эти улицы видел впервые. Дома, стоящие вдоль дороги, были в большинстве своем пятиэжные. Ни одной высотки. Фонари выглядели непривычно. Дорога была пустой. Тоже непривычно. Все вокруг непривычно. А главное — совершенно незнакомо.

Потом машина свернула в какую-то промзону. Нас окружали склады и завалившиеся в бок сараи. С фонарями вообще стало туго. Со всех сторон подступала темнота. Пожалуй, это полуразрушенное строение, куда мы прибыли, выглядело чуть ли не приличнее остальных. К тому же, внутри оказалось жилое помещение. Условно жилое. Я бы в таком точно не хотел поселиться.

Зачем мы сюда приперлись? Вот, что интересно. Всякое, конечно, бывает. Современные женщины иногда гораздо опаснее мужиков. Знаю это точно. Приходилось сталкиваться с разными ситуациями по работе.

Но за свою «честь» я не опасаюсь. Она утеряна давно, еще лет в шестнадцать. И с тех пор активно терялась очень много раз. А потом появилась одна особа, с которой мы провели последние три года. Вместе. Пришлось свои аппетиты поумерить. Отношения у нас были серьезные.

Именины сердца продолжались, пока данная особа, буквально пару дней назад, не поставила мне ультиматум, смысл которого сводился к свадьбе и детям. Я после такого даже грешным делом размышлял, не перевестись ли в один из городов, где у нас есть филиалы. Хороший повод соскочить с маячившей на горизонте перспективы создания семьи.

Оказалось, я вообще не представляю себя женатым человеком. Начал даже репетировать соответствующую ситуации речь. Мол, дело не в тебе, а во мне… Все, как положено. В любом случае, конечно, я был бы козлом, но лучше сразу все объяснить, чем жениться против воли и мучиться на пару. А теперь вон оно как… Если верить бабкиным словам, женитьба отменяется.

В любом случае, грязных домогательств я точно не боюсь. Насчет старухи, конечно — нет, упаси боже… А вот блондинка… готов отдаться без малейших сомнений. Она на самом деле очень даже хороша. Я не обманулся, увидев ее в первый раз возле дерева. Только очень сомневаюсь, что кому-то здесь есть дело до моей «чести». Рассматривать подобный вариант всерьез, конечно, даже нет смысла. Не такой я Бред Питт, чтоб меня ради сексуальных утех выкрали из поликлиники. Это так — мысли для прикола.

Убивать тоже глупо. Я не владею информацией, ради которой можно устроить что-то подобное. К государственным тайнам доступа не имею. Самые сложные дела, в которых замешаны серьёзные люди, всегда проходят мимо меня. Наша контора называется «Бариновы и К». Учитывая, что моя фамилия — Лосев, вполне очевидно, денежные клиенты уплывают совсем в другие руки. Шеф, его брат и его же сын в данном случае гораздо более интересные объекты для убийства. Хотя и они на хрен никому не нужны. Шантаж? Некого шантажировать. Родителей уже пять лет нет в живых. Родственники отсутствуют. Квартира? Есть. Но я в ней никак ремонт не доделаю. Да и район не сказать, чтоб элитный. Вроде зарплата неплохая, но как-то не срастается поменять жилье.

Все. Варианты закончились. И ни один из них не похож на правду. Значит, причина, по которой меня притащили в заброшенный дом — совсем другая. Скорее всего, она связана с тем, что я, между прочим, сейчас совсем не я. Это — самый важный момент.

Хотелось бы для начала понять — как?! Как возможно, что всю дорогу, пока мы ехали из морга, в зеркало на меня пялилась абсолютно незнакомая физиономия. Я, конечно, видел много фантастики. Фильмы, сериалы. Но черт подери… Это же — фильмы.

В морге бабку принял за потустороннюю сущность чисто от неожиданности. Из-за того, в каких обстоятельствах оказался. Да и ее прыжки в поликлинике из одного места в другое тоже повлияли на воображение. Но если размышлять об всем спокойно… Конечно, бред! Вон, тачку она вела, как вполне себе живая. Пожалуй, некоторым можно поучиться.

Кстати, про машину. Тоже интересный момент. Этот автомобиль — раритет. И если не ошибаюсь, подобные модели перестали выпускать в конце 40-х годов прошлого века. Или 50-х. Не суть. То есть тачка древняя, как остатки жизнедеятельности мамонта. Но! Старуха гнала ее по городу со скоростью, которой у этого автомобиля чисто теоретически быть не может.

Опять же, допускаю, машина прошла апгрейд. Ок. Но стоит подобная игрушка очень до хрена. Даже в своем первозданном виде. Если в нее напихали современных прибамбасов, то цена будет намного выше.

Бабка и блондинка точно не тянут на миллионерш.

Одеты скромно. Костюм у старухи явно не от кутюр. Девица — вообще, в темных брюках, темной водолазке и короткой кожаной куртке, больше похожа на сотрудницу частной охраны. Кстати, она в отличной физической форме. Заметно по тому, как уверенно двигается. И без всяких женских примочек, свойственных красивым девочкам. Ни капли кокетства или намёка на сексуальный подтекст. Хотя, с ее внешностью не просто можно себе позволить. Нужно.

Значит… Да ни хрена это не значит. Все происходящее здорово отдает безумием. Нужно просто задать вопросы в лоб и узнать ответы. Вот и все.

Самый первый вопрос — какого черта я оказался в теле сорокалетнего, абсолютно постороннего, мужика? По крайней мере, на первый взгляд возраст приблизительно такой. Точнее пока ничего не могу сказать. Обзор был ограничен размерами зеркала заднего вида.

— Сказали же, присядь. Особое приглашение требуется? — блондинка беспардонно прервала мои размышления.

Она прошла мимо меня к древнему буфету, стоявшему в углу этого странного помещения, которое напоминало гараж. Только размерами больше стандартного раз в двадцать. Даже имелись металлические ворота. Через них бабка загнала тачку внутрь, и теперь машина находилась в паре метров от нас. Это точно не способствовало уютной домашней атмосфере.

Помимо табуретки, дивана и кресла-качалки, на котором сейчас в наглую спала старуха, я заметил еще большой стол. Он занимал центральную часть помещения. Стоял ровно посередине. На нем в беспорядке лежали какие-то топографические карты.

Далее — у стены, на тумбочке имелась плитка с двумя конфорками и небольшим газовым баллоном. Потом — здоровый сейф, чуть ли не с меня ростом. Интересно, что можно хранить в таком монстре? При желании туда человек целиком поместиться…

Кроме того, был еще буфет. Старый, как и все в этом месте. Он выглядел громоздким и отчего-то своим внешним видом напоминал мне детское стихотворение про Мойдодыра. Возле буфета в данную минуту как раз суетилась блондинка. Судя по всему, нас ждало чаепитие. Девица достала три чашки, блюдца, чайник, упаковку заварки и сахарницу. При виде этого, мой желудок громко заурчал. Вернее, не совсем мой… Но какая разница, если я чувствовал все абсолютно четко.

У противоположной стены имелись книжные полки. Тянулись от угла и до угла. Их использовали по назначению. Книг было много. Очень много. Давным-давно не видел столь большое количество печатных изданий. Последний раз — в школьной библиотеке, наверное.

Еще заметил двустворчатый шкаф для вещей. Но самое необычное, что выделялось из общей картины, — холодильник. Вполне себе современный и дорогой. Он смотрелся на фоне всей обстановки очень удивительно, вызывающе. Будто посреди мусорной кучи кто-то забыл картину Да Винчи. Или в сельский клуб явилась модель Victoria's Secret.

— Думаю, тебе надо одеться, — строго заявила блондинка, будто кто-то собирался с ней спорить.

Она подошла к столу, отодвинула локтем карты, и на освободившееся место плюхнула все, что вытащила из буфета. Кроме чайника. Чайник, кстати, был самый обычный. Не электрический. Его девица поставила на плиту, предварительно включив конфорку.

Я по-прежнему топтался рядом с диваном, не решаясь сесть на него. Отличаюсь вообще-то брезгливостью в этом плане. Бегать босиком по моргам, вытирать собственными частями тела убогую мебель — это не входит в список моих любимых дел.

— Слушай, я тоже так думаю, но к сожалению, как видишь, одеться мне не во что, — я развёл руками, демонстрируя свой внешний вид. — Возможно, тебя это удивит, но голый зад под халатом меня несколько напрягает. Не страдаю патологической скромностью, однако в этих обстоятельствах я бы предпочел быть одетым.

— Так… — девица окинула меня оценивающим взглядом, а затем направилась к шкафу.

Открыла сразу обе створки и я почувствовал, как вслед за створками открылся мой рот.

В верхней части шкафа имелась толстая перекладина. На ней, в ряд, на «плечиках» висели вещи. Много вещей. Костюмы, рубашки, брюки. Даже, по-моему, спортивные костюмы.

— Думаю, учитывая, кем ты у нас сейчас являешься, подойдёт вот это… — она схватила одну из вешалок и вместе с одеждой кинула ее прямо на диван. — Еще нужно вот это…

Блондинка засунула руку куда-то вглубь, между шмоток, а потом, словно фокусник, вытащила оттуда трусы, носки, майку.

Я смотрел на этот новый, своеобразный вариант Нарнии в тихом офигивании. Чисто внешне шкаф выглядел не сильно просторным. Однако, вещей в него было напихано очень до хрена. И еще… не понятно, откуда девица вытаскивает трусы… Полок-то нет… Это, конечно, не жизненно важно, но очень интересно.

Подошёл к дивану. Взял в руки нижнее белье. Растянул резинку, приложил к своему животу и посмотрел на эту страсть.

— Семейные? Серьёзно? А поприличнее ничего нет? — я оторвался от созерцания «семейников», вопросительно уставившись на блондинку. — Может еще поковыряешься? Вдруг боксёры попадутся?

— Ты, Павлуша, для недавно почившего человека слишком привередливый, — подала вдруг голос старуха.

Она резко «проснулась», приоткрыв один глаз, и теперь с усмешкой наблюдала за мной.

— Почему Вы так говорите? — я бросил трусы обратно на диван и развернулся к бабке.

— А ты сам подумай? Или по-твоему одного человека можно без вреда для здоровья засунуть в другого? Матрешка, что ли, тебе? Нет, милок. Помер ты. Это — факт. Прямо там, в поликлинике и помер. А вот уже дальше — дело техники. Взяли мы тебя под белые ручки и отправили в новое место жительства. Повезло тебе. Ты теперь, Павел Валерьевич Лосев, являешься сотрудником нашей организации.

— Какой организации? О чем Вы? — я не выдержал и сел на диван. Прямо на вещи.

Даже не сел. Плюхнулся. Все, что говорила старуха, сильно нервировало.

— Если не в курсе, у меня была вполне приличная работа. И перспективы. И карьерный рост…

— Ой, хватит заливать! — бабка громко рассмеялась. — Рост какой-то… скажешь, тоже. Пять лет в этой конторе пахал на одной должности. Старший помощник младшего конюха. И не светило тебе там ни черта. Сам знаешь. Так и вывозил бы за свое начальство самую поганую работу. Они ж тебе натурально на шею сели. А сливки сами гребли. Ну, это нехай на их совести остаётся. Как говорится, снег сойдет, будет видно, кто, где гадил… Каждому приходит расплата по делам его.

— Это не Вам решать, — я исподлобья посмотрел на старуху. Совершенно не разделял ее веселья.

— Не мне, — она согласилась и даже кивнула. — За нас уже все решено. Ты думаешь, мы тебя специально извели? На тот свет хотели отправить? Не-е-ет… Тут, милок, сыграло свою роль предопределение. Ты в любом случае должен был умереть. Это вон, Настя твою точку финала высчитала. Ей спасибо скажи. Вернее, всех, кто в конкретную секунду должен был… ну, ты понял. Из того списка, что у нас получился, выбрали самого подходящего. Тебя. Все. А дальше, как я и говорила, — дело техники. Просто нужно было оказаться в соответствующем месте, в соответствующее время. И, да… Павлуша, смирись. Помер ты. Точно тебе говорю. Мертвее не бывает. Просто мы твою… как бы это назвать… душу. Давай так. Вам такое определение привычнее. В общем, душу твою мы решили использовать на благое дело…

— Подожди… — перебила бабку блондинка.

Она все это время молча стояла рядом со шкафом, наблюдая за нами со старухой. Девица подошла к столу, взяла чашку, плеснула туда воды из чайника, сняв его с плиты, прямо с огня, и протянула мне.

— На, попей. А ты, — блондинка строго посмотрела на Шапокляк, — дай человеку в себя прийти. Видишь, тяжело ему правда дается. Обсуждали ведь, аккуратно надо такое рассказывать. А ты — как снег на голову ему вывалила. Одно по одному — помер, помер, помер… Сто раз уже сказала.

Я осторожно поднес чашку к губам. Учитывая, что налила девица кипяток, не хотелось бы обжечься. Сделал маленький глоток. Чуть не подавился. Вода была холодной.

— Что за… — я уставился на чашку, потом посмотрел на плиту.

— Да это — фокусы. Не обращай внимания, — бабка небрежно махнула рукой. — Настя развлекается. Ты слушай, что тебе говорят. Вникай. У нас очень мало времени на все эти этапы… Как там ваши психологи говорят… Отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Ты, Павлуша, сразу к принятию переходи. Отрицать очевидное нельзя. Тело — чужое. Это уже понятно, надеюсь. Гнев вообще не советую. Настя с виду спокойная. Начнёшь тут мебель крушить, может нехорошая ситуация выйти. Торговаться — тоже забудь. Меня не надуешь. Где вы учились, я преподавала… Можешь немного в депрессию впасть. Минут на пять. А потом — все. Потом надо за работу браться. Так что слушай.

— Да я слушаю! Только не понимаю ничего! Так не бывает… — я уставился в одну точку, пытаясь переварить информацию.

— Ну, знаешь, Павлуша… Ты же юрист. Уж тебе ли не знать, бывает так, как быть не может. Кстати, меня Наталья Никаноровна звать. Никаких «баба Наташа» или чего подобного. Я, видишь ли, благородного роду-племени. Да… Значит теперь ты — в нашей организации. Так сказать, на полном довольствии.

— И чем занимается организация? — поинтересовался я с опаской. Потому что, честно говоря, представить не могу, какую версию сейчас услышу.

— Во-о-от… — Наталья Никаноровна подняла указательный палец вверх. — Наконец, перешли к делу. Настя, плесни чайку. Во рту что-то пересохло…

Блондинка послушно взяла посуду, сыпанула прямо в нее заварки и залила кипятком. Кипятком?! Я в изумлении смотрел, как от бабкиной чашки к потолку поднимается пар.

— Мы, милок, ловим попаданцев. И отправляем их по месту назначения. Туда, где они и должны быть. Домой, — старуха взяла из рук Насти чай, сделала маленький глоток, а потом зажмурилась от удовольствия. — Эх, хорош…

— Кого ловите, простите? — переспросил я. Чувствовал себя дурачком, честное слово.

— Попаданцев. Они, сволочи, нынче совсем взбесились, — бабка опять поднесла чашку к губам, отхлебнув из нее горячего напитка. — Лезут со всех щелей. Вот и пришлось штат расширять. Не управляемся прежним составом. Ты, можно сказать, первопроходец. До этого мы обычных людей к себе вот так запросто не приглашали.

Наталья Никаноровна оторвалась от своего чая и посмотрела на меня со значением. Видимо, я должен был оценить степень оказанного доверия.

— Так… Хорошо… Попаданцы, это те, кто попал в другое тело? Так?

— Вот молодец ты, Павлуша! — бабка расплылась в улыбке. — Настя так и говорила. Мол, у Лосева самая гибкая психика. Его надо брать. Он быстро адаптируется. Не придется потом еще нового сотрудника ловить по всему Советскому Союзу. А то, знаешь ли, как бывает… Мы тебя — сюда, а ты от нас — туда.

Наталья Никаноровна сделала неопределенный жест головой. Указала подбородком в сторону металлических ворот, через которые заезжали. Руки у нее были заняты чашкой, наверное, поэтому в ход пошли другие части тела. Для наглядности.

— Где ловить? — я снова уставился на бабку, пытаясь понять, при чем тут Союз.

— Так по Союзу Советских Социалистических республик. Территория огромная… У нас, Павлуша, другого не было. Слава тебе Господи… И то благодаря нашей работе. А то уже устряпали бы… Сволочи. Настя, да чашку то забери! Два часа ее держу! Руки отсохли! — Наталья Никаноровна неожиданно переключилась на блондинку, чем опять сбила мне все мысли.

— Ага… У тебя отсохнет. Как же… — девица в два шага оказалась рядом со старухой, забрала у нее посуду и отошла к буфету.

— Так! Стоп!

Сам не заметил, как повысил голос. Зато точно заметила Наталья Никаноровна. Одна ее бровь удивленно поползла вверх. Но мне, честно говоря, было сейчас не до оскорбленного самолюбия старухи.

— При чем тут Советский Союз?

— Откуда я знаю! — бабка раздраженно фыркнула. — Они какого-то рожна именно сюда лезут. Понимаешь? Медом им тут намазано. Или еще чем… Прут косяками. И главное, ну, попал ты в прошлое. Во времена СССР. Дали тебе второй шанс. Сиди тихо. Сопи в две дырки. Исправляй свои личные косяки. Нет! Им надо прогрессорством заниматься. Начинают идеи неумные толкать. Кто песни чужие за свои выдает. Кто к генсекам на прием рвётся. Один вообще хотел Володю грохнуть втихаря. Ульянова. А чего его грохать? Он и сам через год должен был преставиться. Время пришло. И главное, знаешь, в чем соль? Всем Союз подавай. Нет бы, к примеру, Ваньку Грозного жизни учили. У того не сорвешься. Разговор короткий. На кол посадил и все. Или к Петру Алексеевичу. В болотах город строить. Нет! На готовое приходят. В общем, Павлуша, дел у нас — до черта и больше.

Наталья Никаноровна откинулась на спинку своего кресла-качалки и посмотрела на меня с сарказмом.

— А трусы-то, Павлуша, надень. Нехорошо мир без трусов спасать…

— То есть мы сейчас реально находимся в Советском Союзе?

Данный вопрос я задавал, наверное, в пятый раз. У бабки, мне так показалось, начал нервно дергаться глаз от моей настойчивости. Правда, старуха назвала это глупостью, но лично я был категорически не согласен. Сомнение. Шок. Стресс. Чего сразу глупость-то?

— Павлуша, ты дурачок? — ласково спросила Наталья Никаноровна, а потом резко дернула галстук на моей шее, затягивая узел покрепче. — Мы же с тобой — русские люди. И говорим тоже на русском языке. Ты на кой черт одно и то же спрашиваешь? Тебе, может, картинками показать, коли слова не доходят? Или сценку разыграть? Я могу.

— Во-первых, если Вы еще раз назовете меня Павлушей, не посмотрю на возраст. На то, что Вы женщина…

Наталья Никаноровна окончательно взбесила этим «Павлушей». Я без сомнений готов был пообещать ей акт физического насилия в виде рукоприкладства. Хотя женщин не бью. С детства этому учили. Однако данную конкретную, с удовольствием стукнул бы. Например, чем-нибудь тяжелым по голове.

Она специально меня выводит. Сто процентов. Произносит «Павлушу» определенным, мерзким, тоном. Выговаривает каждую букву. У меня возникло ощущение, ей нравится провоцировать людей. Однако, продолжить начатую угрозу я не смог. Серьёзность момента была наглым образом испорчена. Кем? Естественно, Натальей Никаноровной!

Бабка вдруг закинула голову назад и заржала во весь голос. Это было настолько неожиданно, что от ее громкого хохота, мне кажется, птицы на улице испуганно сорвались со своих мест. Парочка голубей замертво упали на крышу, сдохнув от разрыва сердца. Грохот точно был. Я его слышал. Может, не голуби. Может, вороны. Неважно. Были бы рядом другие животные, и те бы с перепугу копыта откинули.

Просто гоготала Наталья Никаноровна вовсе не как пожилая особа женского пола. Она смеялась хриплым басом, периодически похрюкивая. Такое чувство, что в аккуратную старушку, а Наталья Никаноровна по весу тянула килограмм на пятьдесят, не больше, вселилось нечто огромное и очень шумное.

— Слушайте, что смешного, не пойму, — я оттолкнул бабкины руки, а потом вообще сделал шаг назад. — Посмотрел бы на Вас… Как бы Вы себя повели, если бы оказались не в своем теле…

Наталья Никаноровна в одну секунду перестала хохотать. Моментально изменилась в лице, с которого исчезла ухмылка. Посмотрела на меня серьёзно, а потом выдала.

— Ты с чего решил, милок, что я в своем теле? Иди сюда. До ума дело доведу, — она снова подошла близко и принялась колдовать с галстуком.

Странная все-таки особа. Точно говорю. Психованная. То ржет, как молодая кобылица, то опять стала нормальной. Условно, конечно, нормальной. С точки зрения адекватности нормального в ней нет ни грамма.

Вообще, нарочитость в поведении Натальи Никаноровны лично мне казалась подозрительной. Будто старуха вовсе не такая, какой пытаться себя изобразить. На самом деле она — гораздо умнее и опаснее. Причем «опаснее» значительно больше чем «умнее».

— Не смешно. Просто уточнил, действительно ли мы в Советском Союзе. На всякий случай, — коротко бросил я бабке в лицо и задрал подбородок повыше. Пока она мне этот дебильный галстук на рот не повязала.

Факт переноса в прошлое поразил меня сильнее всего. Да. И что? Не каждый день такое происходит. Причин для столь бурного веселья не вижу.

— Умрешь с тебя, Павлуша… Чужое тело тебя не смущает, а Союз прямо поперёк горла встал. В нем, в родимом. Где же еще… Как бы мы тогда нужных индивидов искали?

— Да откуда я знаю? Мы же «люди в черном». Может, у нас специальное оборудование имеется. Радары, навигаторы. Штуки эти, для стирания памяти, например.

— Хто-о-о-о? — руки Натальи Никаноровны замерли прямо на моей шее. — Хто мы?

— Это он фильм вспомнил… — Настя подняла голову от разложенных перед ней на столе карт и посмотрела на нас со старухой. — Там главные герои инопланетян ловили. Был популярен в конце 90-х годов этого века.

— Инопланетян… Вот ведь… чего только не придумают… Слышишь, Настасья? Инопланетян… — бабка насмешливо фыркнула, обдав меня запахом корицы вперемешку с табаком. От нее постоянно исходил этот странный аромат. Вернее, смесь ароматов. — А память, если что, и без всяких специальных штук стереть можно. Вон, доской покрепче по затылку огреть, всего делов. Сразу в голове пустота образуется. Это я тебе точно говорю.

Наталья Никаноровна, наконец, закончила. Отстранилась, наклонила голову к плечу, изучая итог своих трудов, кивнула и довольно прищелкнула языком.

— Нет, ну, хорош… Красавчик. А жаловался, вещи тебе дюже немодные. Да ты по нынешнему времени самый модный товарищ в районе будешь. Еще девок придется отгонять.

Я поправил галстук, который бабка секунду назад затянула в аккуратный узел. Имелось весьма серьезное опасение, что он меня задушит к чертовой матери. Никогда не носил ничего подобного. Чувствую себя, как собака на поводке, честное слово.

— А год сейчас какой? — снова спросил я бабку.

С гораздо большим удовольствием вел бы диалог с Настей. Она явно более адекватная. Но девица опять склонилась над столом, внимательно изучая карты. Блондинка вообще на фоне старухи выглядела удивительной молчуньей и скромнягой. По мне — идеальная женщина. Мало того, красивая, так еще говорит очень мало. Все по делу.

Наталья Никаноровна мой вопрос проигнорировала. Сделала вид, что не услышала. Ну, ладно… Я все равно узнаю. Уверен, нет никакой тайны. Бабка снова развлекается. Проверяет на прочность мои нервы.

Повернулся спиной, выкрутил голову на сто восемьдесят градусов и уставился в зеркало. Пытался понять, не выгляжу ли я в костюме как клоун. Особенно раздражал разрез на пиджаке. В самом низу спины. Не понимаю, зачем он там. Стиль, прямо скажем, вообще не мой. Пиджаков никогда не носил. В конторе на это смотрели лояльно. Никто не требовал от нас строгих костюмов. Тем более на мне они выглядели, как на корове седло. Зачем людей смешить. Хотя… Думаю, о шмотках нужно переживать в последнюю очередь. Сейчас не только стиль, сейчас все не мое.

Кстати, бабка оказалась права насчет гибкой психики. После ее рассказа я потупил буквально минут десять. Ровно столько времени ушло у меня на то, чтоб принять новую действительность. Как там говорят? Король умер, да здравствует король? Да и черт с ним. В любом случае я — жив. Не важно, как. Не важно, почему. Жив. Это — уже хорошо.

К тому же, работенка меня ожидает, похоже, интересная. Я, кстати, раньше часто думал, будто живу не своей жизнью. Вся эта рутина… Вроде хорошо устроился. Жаловаться не на что. А вот иногда казалось, чужое всё, постороннее.

Настя, если честно, угадала верно. В сложившихся обстоятельствах мое воображение настойчиво рисовало героев старого фильма про спецагентов, которые спасали мир от засилия инопланетян. Впереди мерещились приключения и удивительные возможности. Тут, конечно, инопланетян нет. Тут — обычные Попаданцы. Но с другой стороны, так даже лучше. Сюрпризов можно не ожидать.

В этот момент моих размышлений бабка вдруг громко хохотнула себе под нос, ухмыльнулась, посмотрела на меня и покачала головой. Я снова заподозрил, не читает ли старая лиса мои мысли. По идее, не должна. Это невозможно. Но с другой стороны, по идее и меня тут быть не должно. Особенно в таком виде.

Я прищурил глаза и уставился на Наталью Никаноровну, мысленно обзывая ее не самыми приятными словами. Решил, если реально умеет мысли читать, выдаст себя. То, что я думал, вслух стыдно сказать. Однако бабка, как ни в чем не бывало, принялась перетряхивать содержимое своей сумочки. Она что-то там искала.

Я плюнул на попытки уличить Наталью Никаноровну в чтении мыслей и снова задумался о своей новой жизни.

Теперь понятно, что за прикол был с машиной. Конечно, она чисто внешне древняя. На самом деле — навороченная тачка специальных агентов. Я даже начал испытывать некоторое возбуждение. В плане эмоций, конечно. Натерпелась быстрее преступить к работе. Представлял, как мы с блондинкой мчимся по ночному городу на черной тачке, и я в окно стреляю преступнику вслед. Потом Настя восхищённо смотрит мне в глаза. Ну, и… Ясное дело, мы занимаемся бурным сексом прямо там, в машине.

Наклонил голову, изучая в зеркале отражение блондинки. Нет, девка все-таки удивительно привлекательная. Мы будем хорошо смотреться вместе. Появилась мысль оттопырить указательный палец вверх, изобразив пистолет, согнуть руку в локте и посмотреть, как я буду выглядеть с оружием. Мне его, правда, пока никто не предлагает, но, думаю, оно должно быть.

Пользуясь случаем и наличием зеркала, которое, висело на одной из дверей шкафа, с внутренней стороны, в очередной раз принялся оценивать новую, доставшуюся мне личность. Ну… Наверное даже вполне сойдёт. Рост, плечи, подтянутая фигура. Нормально. Да и физиономия, тоже ничего. Брутальная, можно сказать. Я, конечно, теперь старше. Как и думал, около сорока. Но с другой стороны, срок жизни станет гораздо дольше. Если меня бабка ухитрилась из одного тела в другое переселить, выходит, так можно до бесконечности.

— Год сейчас, Павлуша, 1959-й. Месяц — июль, — выдала вдруг Наталья Никаноровна. Хотя до этого изображала приступ внезапной глухоты. — И… Кстати… Ты не думай, будто работа тебе предстоит лёгкая. Заставить Попаданца признать, что он Попаданец, поверь, вообще не просто. Они за второй шанс цепляются крепко. На все готовы, чтоб выскользнуть из наших рук.

— Охренеть… поверить не могу… — я потянул узел галстука вниз. Душит, сволочь, сил нет никаких. — Зачем цепляться? Мы же их домой возвращаем. Неужели жизнь в Советском Союзе, где нет интернета, нормальных условий, нет того уровня инфраструктуры, как в современном мире, гораздо лучше привычного существования.

Наталья Никаноровна пожала плечами, мол, сама не в курсе. Но я успел заметить, прежде чем старуха отвела взгляд, там, в этом взгляде, мелькнуло нечто странное. Легкое смущение. Так бывает, когда человек врет или утаивает не самую приятную правду.

— Брось! Грабли убери свои, — бабка в два шага подскочила ко мне и шлепнула по руке. — Я тут красоту ему вязала, а он…

Она поправила галстук и снова замерла рядом, любуясь результатом. Оказалось, из нас троих завязывать галстуки умеет только старуха. Сначала я пытался сам, но в итоге реально чуть не задушился. Потом пробовала Настя, получилось, как в расхожем выражении «черт знает что и сбоку бантик». Причём, в буквальном смысле этого слова.

В конце концов, вдоволь повеселившись над нашими мучениями, к делу подключилась бабка. У нее все вышло ловко и красиво. Теперь на мне был костюм темно-коричневого цвета, светлая рубашка, черные туфли и галстук.

— Все… уморилася… Настя, давай, введи Павлушу в курс дела…

Наталья Никаноровна отошла в сторону, а затем вообще вернулась в свое любимое кресло. Уселась в него, вытянула ноги и демонстративно прикрыла глаза.

— Так… — блондинка поманила меня к столу. — Чего стоишь, как неродной? Иди сюда.

Она раздвинула бумаги и оперлась ладонями о край стола. Я приблизился. Это действительно были карты городских улиц, разрисованные кружками и звездочками.

— Значит, смотри… Вот тут, — девица ткнула пальцем в один из кружков. — Два дня назад обнаружена активность. Это означает, принесло нового попаданца. Место — Дворец культуры. Точнее определить не смогла. Предположительно, кто-то из театральной труппы. Всплеск энергетической активности произошёл во время их репетиции. При ДК имеется свой актёрский бомонд. На самом деле, конечно, всего лишь кружок по интересам. Но они мнят себя настоящими служителями искусства. Каждую пятницу — спектакль. В ДК есть еще кружок по шахматам, изобразительное искусство и живопись, хор, танцевальный коллектив. Однако эти все отпадают. Их в тот момент в здании Дворца не было. Труппа не особо большая. Состав — десять человек вместе с режиссёром и его помощником…

— Так… подожди…

Я положил руку прямо на плечо блондинки. Она ту же скосила взгляд на мою конечность, потом выразительно посмотрела мне в глаза. Пришлось убрать. Настя явно пока не готова к бурному сексу в машине.

— То есть, кто именно Попаданец, не известно? Его личность, имя, другие данные? Что-то конкретное, может быть?

— Конечно, не известно! — блондинка посмотрела на меня с таким выражением лица, будто я удивительную ересь спросил. — Поверь, никто после перемещения не бегает по улицам с криками: «Помогите, люди добрые! Подскажите, как вернуться в свое время!» Обычно, первый шок отпускает через пару часов. Иногда — быстрее. Потом Попаданец включает мозг и приходит к выводу, ему фантастически повезло. Он знает, что будет через определённое количество лет. Соответственно, имеет шанс стать богатым, знаменитым и, возможно, даже получить настоящую власть. Вот тут начинаются сложности…

— Так, а в чем проблема? — я обернулся и посмотрел на бабку. Она по-прежнему сидела в кресле с закрытыми глазами. — Да и пускай человек попробует изменить свою жизнь.

— Свою? Ты смеёшься? — Настя покачала головой. — В том-то и дело. Им своей жизни мало. Они в общий ход событий лезут. Ни при каких условиях нельзя этого делать. Нельзя менять то, что должно произойти.

— Почему? — я искренне не понимал, в чем проблема. Ну, попал чувак в прошлое. Это ведь уже — прошлое. Пусть делает, что хочет.

— Потому! — рявкнула вдруг со своего кресла Наталья Никаноровна. — Сказали тебе, нельзя. Чего ты прицепился?! Иди лучше попаданца ищи. Помощничек. Наняли себе дармоеда.

— Отличный план. Насчет поисков. Готов приступить прямо сейчас. Есть только небольшое «но». Вот Настя… — я махнул рукой в сторону блондинки. — Она говорит, что не знает, кто именно Попаданец. Как нам его искать?

— Не нам, а тебе, — снова рявкнула Наталья Никаноровна. Она вдруг стала, мягко говоря, немного раздражена. — Тебе, Павлик, надо его найти среди этих, прости Господи, актеров. А уж потом мы подключимся. Когда придет время отправлять нашего шустрого зайчика-побегайчика домой.

— Вот вы молодцы, конечно! И как я его найду? Что ж мне, бегать по этому Дворцу Культуры, за руки всех хватать и спрашивать, не Попаданец ли он?

— Нет, Павлик, так не надо. Иначе мы замучаемся тебя из психушки вытаскивать. Здесь сейчас из тюрьмы проще выйти, чем от мозгоправов вырваться. Ты думаешь, нам зачем человек был нужен? Именно для этого. Чтоб, так сказать, мог внедриться. И бегать никуда не надо. Ты теперь — директор этого ДК.

Наталья Никанорова закончила свою речь, а затем посмотрела на меня с выражением торжества. Гордо посмотрела. Типа, я сейчас должен был сильно обрадоваться такому повороту событий.

А я, вот ведь неожиданность, совсем не обрадовался. Потому что в данную секунду растворялись в воздухе туманной дымкой мои мечты о погоне, скоростной тачке и блондинке, которая должна мной восхищаться. Как можно восхищаться директором Дворца Культуры? И какая погоня у нас может быть? Ни-ка-кой!

Видимо, по моему лицу стало понятно, я не то, чтоб не впечатлён. Я сильно разочарован. Бабка моментально сделала правильные выводы. Сообразила, что вместо благодарности с моей стороны, получит совершенно другое. Она резко упала головой на грудь, и в секунду захрапела, тщательно выводя рулады. Типа, ее здесь нет.

— Хватит! Я знаю, что Вы не спите! Достаточно этот цирк устраивать. Какой, к черту, директор? Мы не договаривались, что в новой жизни я буду каким-то сраным директором какого-то странного Дворца культуры! Это нечестно!

Наталья Никаноровна громко всхрапнула и почмокала губами. Глаза она не открывала, продолжая косить под спящую.

— Если Вы сейчас же не прекратите притворяться, я начну Вам прямо в ухо петь. А пою я, поверьте, хуже, чем Степан.

— Тьфу, ты… — Наталья Никаноровна сразу перестала заниматься ерундой и даже выпрямилась, глядя на меня с досадой. — Никакого покоя… Самый обычный директор. Он, видишь ли вчера помер. Внезапно. Сердечко тоже подвело.

— Та-а-ак… — я крест-накрест сложил руки на груди, подошёл к бабке и замер напротив, испепеляя ее гневным взглядом. По крайней мере, очень старался, чтоб взгляд был гневным. — Ладно… И как вы это себе представляете? Вчера умер, а сегодня пришел обратно? Сам. Своими ногами. Да меня с порога сразу раскусят. Кто поверит в чудо воскресения? Сами говорите, на дворе 1959 год.

— Не раскусят, Павлик, — Наталья Никаноровна заметно оживилась. Наверное, ее вдохновило, что я перестал возмущаться самим фактом своей дебильной должности и перешел к обсуждению деталей. — Ты, главное, ходи и ругайся. Можешь даже крепкое словцо вставлять в каждое предложение. По сторонам смотри сурово. У Павла Митрофаныча характер был сильно не сахарный. Плохой характер… Да и человек он, прямо скажем, редкостное говно. Поэтому с расспросами никто приставать не будет. Его жуть как в ДК не любят. Бывший военный, которого занесло на эту должность по роковому стечению судьбы. Пару раз обматеришь их и все.

— Павел Митрофанович? — переспросил я старуху.

— Ага. Павел Митрофанович Голобородько. Это — ты. Имя, Павлуша, самая серьёзная зацепка. На имени вся легенда развалиться может. Представь, если ты каждый раз будешь откликаться на Василия. При том, что соответственно легенде тебя вовсе не Василий зовут, а Иван. Ерунда получится… Поэтому, был Павлом, Павлом и остался.

— Хорошо… — я понял, все уже решено и продумано за меня. Спорить смысла нет. Да и не в тех условиях нахожусь, чтоб диктовать свои правила. Как меня старуха в этого Голобородько поселила, так и обратно может выселить. — Работников Дворца культуры я обматерю. Это не проблема. А больница? А морг? С этим как быть? У них, между прочим, труп сбежал. Они ведь директора привезли с инфарктом. Или с чем там…

— Это, Павлик не твоя проблема, — старуха радостно улыбнулась. — Тут мы с Настей поработаем. Все решат, будто произошла ошибка. Врачебная. Ты оказался жив, очнулся, обматерил персонал и ушёл. Вот такая версия будет у них в головах. Главное, по Дворцу Культуры ходи и одно по одному повторяй. Едрить твою козлину. Или — Ёптемать. Любимые выражения Павла Митрофаныча это.

— Ну, все? — блондинка, наконец, вмешалась в наш разговор. — Обсудили? На улице утро наступило. Ехать надо. Два дня прошло. Там у Попаданца уже какой-нибудь охренительно тупой план имеется. А мы до сих пор не знаем, кто он. Пока вы тут срётесь, этот товарищ нам нагадит так, что не разгребем.

Настя высказалась, зыркнула сначала в мою сторону, потом на Наталью Никаноровну, и проскользнула мимо нас к машине. Я, понимая, что процесс пошел и его не остановить, двинулся следом. Похоже, мы приступаем к активной фазе нашей операции.

— Коммуналка — это хорошо. Это — суета, колгота и много людей. С одной стороны, конечно, и внимания много. Не без этого. А с другой, как говорят, у семи нянек — дитя без глазу. На тебя в коммуналке смотреть будут все, но при этом ни один не увидит правды. Хорошо спрятано то, что лежит на виду. Знаешь, я вообще не удивлена тому, что в период расцвета коммуналок многие граждане «стучали» друг на друга. Потому что, любого из нас посели в коммунальную квартиру, рано или поздно появится желание написать донос. Или убить кого-нибудь… Ходят, носы везде суют. Но в реальности, просто собирают сплетни друг о друге.

Настя перевела дух, замолчала, повернулась и посмотрела мне в глаза. Она сидела за рулем, я — рядом, на пассажирском сидении. Наверное, с моей стороны предполагался какой-то ответ. Однако ответа не было. Потому что слов приличных тоже не было. Я пять минут назад узнал чудесную новость. Павел Митрофаныч живет в коммуналке. Твою ж мать…

Все, что представлял о своей новой работе, накрылось медным тазом. Какая, к черту, романтика приключений может быть у человека, который трудится в местном Дворце культуры, является бывшим военным и занимает одну комнату из хрен знает скольки. А завтракать выходит на общую кухню под зоркими соседскими взглядами. Про туалет и душ даже думать не хочу.

Как быть крутым героем в таких условиях? Среди кучи посторонних людей, наряженных в халаты и треники, с загадочным видом не усядешься за барную стойку. (Не имеют советские кухни барных стоек.) «Мартини» с оливкой не нальешь. (С «Мартини» тоже не задалось.) Коронную фразу известного агента, от которой все женщины падают к его ногам, не произнесёшь. Да и, скажем прямо, «Я — Голобородько. Павел Голобородько» звучит вообще не похоже на «Я — Бонд. Джеймс Бонд.»

В общем, о насыщенной приключениями, адреналином и опасностью жизни можно благополучно забыть. Меня снова ждет рутина. Отличие лишь в том, что основная цель — вычислить человека, которого здесь быть не должно. Даже основную работу по отправке нарушителя домой, выполнят Наталья Никаноровна и блондинка. А я — так, подай-принеси.

В данную минуту мы с Настей сидели в тачке, изучая вход в здание Дворца Культуры. Это и есть моя новая реальность. А то понадумал себе черт знает чего… ДК выглядел так, как наверное, должно выглядеть данное место в данном времени. Уныло, скучно, тоскливо.

Перед зданием, выкрашенным в светло-розовый цвет, виднелись несколько клумб и скамейки. Сбоку от крыльца стоял большой деревянный щит на двух ногах. Щит имел гордую надпись «Доска информации». Видимо, здесь вывешивают афиши, новости и портреты отличившихся.

Учитывая ранее время для посторонних и позднее для сотрудников, на улице, возле ДК было пусто.

— Ты всех хорошо запомнил? — спросила Настя, последние десять минут расписывавшая прелести коммунальной квартиры.

Она очень старательно пыталась меня убедить, что все, на самом деле, не так страшно. Использовала образные сравнения, народные поговорки, крылатые фразы и свое природное обаяние. Ни черта из этого списка не помогло. Я по-прежнему пребывал в унынии.

— Хорошо запомнил. Не переживай, — я с тоской смотрел на порожки. Они вели туда, где мне сейчас предстоит оказаться.

Диалог между нами шел о людях, с которым придется столкнуться и среди которых буду искать нарушителя. Пока ехали к месту назначения, блондинка вывалила на мои колени стопку фотографий. Это были сотрудники Дворца культуры в общем и актёрского кружка в частности. Я должен их хорошо изучить и запомнить. Хотя бы, чисто внешне. Естественно, сделаны снимки в отвратительном качестве. Не знаю, как можно запомнить тех, кого я и разглядеть толком не могу. Мало того, фотографии черно-белые, так еще лица у всех, словно они поголовно — пристукнутые пыльным мешком.

— Имена, фамилии, особенности характера. Вопросов нет? — блондинка очевидно нервничала. — Ты, Павел, не психуй, но мы действительно впервые подключаем к операции постороннего человека. Обычного.

За одно только обращение «Павел», после бабки с ее «Павлушей», я был готов любить эту девицу до конца жизни. Правда, надеюсь, не своей жизни… И если что, блондинка психует явно гораздо сильнее меня. Более логично, если я начну ее успокаивать.

— Насть… — отвлёкся от ДК и уставился на свою напарницу. — Ты ведь — нормальная. Адекватная, в отличие от Натальи Никаноровны. Не выноси мозг, а? Кстати, откуда сама? Тоже из моего времени?

Блондинка вдруг слегка смутилась, а потом вообще невнятно ответила какую-то ерунду. Я, может, заострил бы внимание на ее поведении, но в этот момент к центральному входу Дворца культуры пронеслась ураганом особа, лет тридцати пяти. Она размахивала руками и на ходу что-то громко высказывала в воздух. Женщина явно репетировала гневную речь. Даже каблуки ее туфель цокали по дороге с раздраженным звуком.

— Вот! Супруга Ласточкина. Ты вчера поддержал режиссера в кои-то веки. Обычно лаетесь, как два кобеля на одной территории. Ласточкина, этого абсолютно бездарного товарища, вы совместным решением исключили из труппы.

— За что?

Я попытался вспомнить фотографию человека, о котором шла речь. В голове появился образ светловолосого мужчины с лохматыми волосами и круглыми, совиными глазами.

— Он… Как бы это сказать… Знаешь, есть такие люди, у которых все через одно место. Вот Леонид Пахомович Ласточкин — из их числа. По-хорошему, ему бы сидеть в одном месте. Молча. Не ходить, не говорить, ничего не трогать. Потому что, как только он ходит, говорит и трогает, постоянно что-то случается. Но не с ним, а с окружающими. Он, вообще, работает в местном музее. Они все где-то работают. Театральный кружок — их фанатичная страсть. Культурно проводят досуг, воплощая свои нереализованные мечты. Ну, и представляют город на различных мероприятиях. Партийное руководство благоволит этому сборищу творческих личностей, считающих себя гениями.

— Понял… Этот Ласточкин… Он может быть нашем Попаданцем?

— Они все могут, — Настя нахмурилась. — Каждый. Поэтому не доверяй своим глазам. Отталкивайся от интуиции. Чутья. Ищи мелкие нестыковки. Обычно их выдает незнание бытовых особенностей времени.

— Ну, да… У меня же нюх, как у собаки… Глаз, как у орла…

— Ты разочарован, — блондинка не задала вопрос. Она — констатировала факт.

Я пожал плечами, но отвечать не стал. Зачем говорить о том, что и без того очевидно.

— Ну… Иди, Павел, — Настя протянула вдруг руку и погладила меня осторожно по плечу. Одними лишь пальцами. — Будь осторожен. Ему терять нечего. Он сделает все, чтоб остаться здесь. Сам ничего не предпринимай. Твоя задача — найти объект. Все. Остальное мы завершим сами. Хорошо?

Я сжал своей рукой ладонь блондинки, внимательно посмотрел ей в глаза, а потом молча вылез из машины. Не обернувшись, прямой наводкой направился к зданию ДК.

Мне показалось, это — соответствует ситуации. Придает ей нотку драматизма. Хоть таким образом почувствовать себя героем. Конечно, было бы лучше, если бы после нашего рукопожатия блондинка упала мне на грудь и залилась бы слезами… На этом этапе своих фантазий я сбавил обороты. Потому что, с хрена ли ей рыдать? Она же не сумасшедшая, устраивать истерики до того, как что-то произошло, а не после. Вот если бы, например, я пострадал в стычке с нарушителем… Черт… А как пострадал? Ранили меня, что ли?

Пришлось снова придержать коней своего неумного воображения. Нет, не надо чтоб пострадал. Не знаю, насколько это тело казенное. Теоретически, Голобородько уже умер. Но практически, Голобородько, это теперь — я. Обойдёмся без сцен с моим ранением. Не настолько мы ещё с блондинкой близко знакомы, чтоб я ради сомнительное перспективы потрогать ее руками в момент объятий, заимел себе не предусмотренные заводской сборкой дыры. Например, от огнестрельного ранения. Или от ножа. Нет, от бандитской пули было бы круче…

Интересно, почему и Наталья Никаноровна, и Настя несколько раз уже сказали, что иметь дело с Попаданцами в некотором роде опасно?

Пока размышлял, приблизился к крыльцу, поднялся по ступеням и открыл тяжёлую деревянную дверь с большой ручкой, украшенной сверху и снизу набалдашниками.

На входе, в кабинке, сидела женщина, лет шестидесяти — баба Маша. Настя сказала, ее все зовут именно так. Тетка эта — вахтерша. Выдает ключи от кабинетов, отмечает сторонних посетителей, ведет контроль за временем прихода и ухода. Кабинка была сделана наполовину из стекла, поэтому, едва я переступил порог, баба Маша сразу меня увидела. А я, что вполне логично, увидел ее.

Дальше последовала вполне ожидаемая реакция. Еле сдержался, чтоб не засмеяться, честно говоря. Просто… Вахтерша в момент моего появления решила перекусить. Она положила в рот печенье и собралась его жевать. Данное действие совпало с тем, что в здание Дворца культуры вошёл только вчера почивший директор.

Одновременно я и печенье в жизни бабы Маши существовать не могли. Потому как, между прочим, она своими собственными глазами видела сейчас человека, которого меньше суток назад увезли из ДК в больницу после скандала с товарищем Ласточкиным. А потом вообще пришло известие о трагичной, преждевременной его кончине.

По крайней мере, Настя сказала, ситуация с Ласточкиным и была причиной приступа у Голобородько.

Вахтерша смотрела на меня ошалевшим взглядом. Она не дышала и не моргала. Печенье сползло по нижней губе ее открытого рта и шлёпнулось на журнал посещений. Баба Маша подняла одну руку, а потом медленно перекрестилась.

— Ёптемать! — рявкнул я, сурово сведя брови.

Если просто поздороваться, начнутся расспросы. Знаю я вахтерш. Это — прародительницы консьержек. Им все надо знать. Во все надо сунуть свой нос. А я пока говорить и отвечать не готов. Поэтому, высказавшись любимым словом директора, проскочил мимо бабы Маши в сторону поворота, который вел к кабинету режиссёра.

Схему здания, нарисованную Настей, можно было не вспоминать. Я и так понял, куда надо двигаться. Туда, где раздаются крики. Видимо, супруга Ласточкина добралась до режиссёра актёрского кружка и теперь выясняет, что за тварь обидела ее благоверного.

Я осторожно подкрался к двери, за которой шло настоящее побоище. Интеллектуально-разговорное, конечно. До применения физической силы пока, вроде, не дошли.

— Вы! — надрывался женский голос. — Как Вы могли выгнать Лёню! Лёня — талант! Он в музее — лучший работник.

— Знаете, что… Марина Эдуардовна, — мужской голос выговорил имя и отчество посетительницы по буквам. — Может, в музее Ваш Лёня и лучший работник, но здесь, в месте, где царит Мельпомена, от Вашего Лёни одни проблемы! Я пью пилюли горстями! У меня на голове уже появилась лысина. Вот! Посмотрите!

Женские каблуки процокали из одного угла кабинета в другой. Следом раздался топот мужских ног. Видимо, режиссёр попытался догнать гражданку Ласточкину, дабы показать ей приобретённую лысину наглядно. Ласточкина, похоже, никаких лысин смотреть не хотела и на провокацию врага не поддавалась.

— О-о-о… Как низко! Как подло оговаривать человека в его отсутствие! — супруга изгнанного из труппы актёра заголосила так, что я невольно отпрянул от двери. Даже через эту преграду ее слышно было так, будто она кричит свои обвинения мне прямо в ухо.

— За глаза?! — режиссёр возмущенно фыркнул, как заправская лошадь. — Да я все это говорил ему неоднократно. Леонид Пахомович не приспособлен к тому, чтоб выучить текст. Хоть какой-нибудь. Вы знаете, что в пьесе про пограничников вместо «… Я отличный певун и плясун!» он радостно и громко прокричал на весь зал: «Я отличный писун и плевун!!!». А у нас, между прочим, на премьере были товарищи из соседней области! Важные товарищи.

— Ну, и что?! Ну, и что, я Вас спрашиваю?! Человек просто оговорился! Даже великие актеры МХАТа могут допустить нечто подобное на сцене. Разве они не люди?!

Супруга Ласточкина выкрикивала слова с таким пафосом, что я на месте режиссёра точно позвал бы ее в труппу на освободившуюся вакансию. Женщина явно склонна к театральщине.

— А-а-а… Оговорился… Да, бывает, — режиссёр, судя по звукам, которые теперь доносились из кабинета, принялся снова бегать кругами. По крайней мере, топот стоял знатный. — Да, оговориться каждый может. Но Леонид Пахомович ухитряется делать это в крайне опасной форме. Да еще в моменты, когда имеются уши, которым ничего подобного нельзя слышать, и глаза, которым ничего подобного нельзя видеть. Вот, к примеру… В пьесе про советских ученых мы доверили Ласточкину роль секретаря партийной организации. И что? Вместо текста: «Зачем же так огульно охаивать…» он произнес: «Зачем же так огально охуивать». И знаете, кто в этот момент присутствовал на спектакле? Секретарь партийной организации нашего города! Мы чудом избежали серьёзных последствий. Но каким путем? Коллективно договорились и повторяли одно и то же. Мол, товарищу Садчикову это померещилось. Послышалось.

— Ну, знаете… Просто Вы — никчёмный руководитель. Раз уж стало понятно, что Леня может вот так, невзначай, оговориться, давайте ему роли без слов. Все талантливые режиссёры смотрят своих актеров. Изучают их.

— Неужели? Вот спасибо, что подсказали. Представляйте, я давал ему роли без слов. Да! Он должен был в одной из постановок просто выйти на сцену, молча посмотреть в зал и уйти за кулисы. Это, между прочим, была роль Ильича. Роль — образная. Символ того, что Ленин жил, Ленин жив и Ленин будет жить. У Леонида Пахомовича, как Вам известно, длинные вьющиеся волосы. Соответственно, на спектакле мы ему надели шапочку-лысину. Роль, как Вы говорите, без слов! И что получилось по итогу? Идет спектакль. Тут «Ленин» выходит на сцену, снимает кепку и вместе с ней «лысину». Минута тишины, а потом фраза — «Конспирация, господа!» Думаю, можно не уточнять, кто произнес эти слова?

— Ну, вот! Он выкрутился из сложной ситуации. Не рассеялся. Чем Вы не довольны?! Как говорит великая актриса, очень тяжело быть гением среди козявок. Вот Леня, он — гений.

— Ах вот как! А мы тут, значит, все козявки? Верно я понимаю?!

И режиссёр, и супруга Ласточкина уже просто орали друг на друга во весь голос, не стесняясь. Я понял, ситуация накаляется. Мне пора появиться и прекратить этот скандал, пока он не перешел в мордобой. Судя по всему, режиссер не менее эмоционален, чем гражданка Ласточкина. А гражданка Ласточкина без зазрения совести способна вцепиться режиссёру в лицо.

Я поднял руку и постучал громко, со всей силы, костяшками по двери. Затем ударил кулаком. В таком шуме вообще, наверное, надо было долбить ногами.

Потом подумал, на кой черт я это делаю? Бабка же сказала, у директора ДК отвратительный характер. Он все время только ходит и орет. Периодически — матом. Его ненавидят именно за такое поведение. А тут вдруг — скромно и тактично стучит в дверь. Бред получается.

— Кто?! — гаркнул режиссёр из кабинета. — Никого нет!!!

Наверное, не хотел, чтоб нашлись свидетели, которые потом подтвердят, что своими глазами видели, как режиссер душит супругу Ласточкина.

— Директор! Товарищ Голобородько! — ответил я. Решил, теперь уж надо отвечать. Ситуация — глупая. Если молча ворвусь в помещение, буду выглядеть не только плохим человеком, самодуром и грубым воякой, но еще и сумасшедшим.

— Тем более нет никого!!! — ответил режиссёр. И только потом до него дошло, что в кабинет ломится мёртвый человек. Он громко «охнул» и за дверью наступила гробовая тишина.

Я понял, придется все делать самому и потянул створку на себя.

Впервые я в полной мере понял, что означает выражение «немая сцена» и как она вообще выглядит.

Когда переступил порог кабинета режиссёра, случилось именно это. Причем сцена была настолько немая, что мужик, лет сорока пяти, застыв посреди комнаты, стоял с вытаращенными глазами, открывая и закрывая рот. Как рыба, которую выкинули на берег, ей-богу. У него было настолько смешное выражение лица, что я чуть не расхохотался. Еле сдержал порыв. Было бы совсем уж ни к чему сейчас исполнять такие номера.

На расстоянии метра от него замерла та самая дамочка, которая пробежала мимо нас с блондинкой, когда мы сидели в машине. Видок у нее был тоже весьма забавный. Надо признать, при ближайшем рассмотрении дамочка оказалась чрезвычайно интересной. Напомнила мне одну американскую актрису в молодости. Элизабет Тейлор, кажется. Не особо силен в этих звездах Голливуда столетней давности. Просто как-то пару раз попадались мне фильмы с ее участием по телеку.

У гражданки Ласточкиной в наличии имелись такие же темные локоны и синие глаза. Не голубые, не серые, даже не зелёные. Именно синие. И черты лица с претензией на благородность. А еще — формы. Вот ее формы привлекали внимание в первую очередь. Я даже слегка завис, уставившись на выдающиеся достоинства этой дамочки.

Если верить словам Насти, что Ласточкин удивительный раздолбай и простофиля, совершенно непонятно, зачем ему нужна столь интересная женщина. К тому же, вон как Марина Эдуардовна рванула на защиту оскорбленной чести супруга. Этакая декабристка советского разлива, которая за мужем и в огонь, и в воду.

— П-павел Ми-митрофаныч… ныч… — выдал, наконец, режиссёр. Он вдруг начал заикаться, хотя до этого в споре с Ласточкиной был очень даже красноречив. А теперь два слова выговорил с трудом.

Я узнал его физиономию. Видел совсем недавно на фото. Один в один, кстати. Так что в случае с режиссёром не качество снимков подкачало, а природа. Она решила, видимо, зачем человеку приличное лицо. Пусть просто будут глаза, рот и нос, а с остальным, уж как получится. Ах, да… Еще — уши. Огромные, оттопыренные, напоминающие два пельменя, которые зачем-то прилепили к лохматой голове.

— Что тут происходит?! Почему крик стоит на весь Дворец Культуры? — я максимально сурово сдвинул брови и посмотрел на Матюшу Сергеевича.

Так звали режиссера. Матюша… Всегда подозревал, что у этих творческих личностей в башке творится черт знает что. Это надо же так свое имя исковеркать.

— Но Вы… Вы ведь… — Матюша, которому, на минуточку, под сраку лет, закатил глаза вверх и посмотрел на потолок.

Наверное, он намекал на то, что директор ДК должен быть где угодно, но только не среди добропорядочных граждан. А если более точно, то находиться директору надлежит в морге, как вполне приличному, умершему человеку. Потому что шляться по городу, когда ты умер, это точно неприлично.

— Мы Вас вот… хоронить собрались. В столовой заказали торжественный ужин, чтоб отпраздновать… Ой… То есть проводить… Ну… В последний путь. Завтра, вроде. И всё уже готовить начали… Валентина Егоровна речь пишет. С самого утра. Плачет, но пишет. Вы же знаете, Валентина Егоровна, она всей душой Вам предана. И телом… Ну, то есть…

Режиссер окончательно сбился и замолчал. Я же напряг извилины, вспоминая, кто такая Валентина Егоровна. Если не ошибаюсь, по сведениям, полученным от блондинки, речь сейчас идет о заместителе Голобородько по хозяйственной части. Настя упоминала эту Валентину Егоровну с усмешкой. А когда поинтересовался, что ее так радует, ответила, мол, сам пойму, увидив данную особу воочию. По фото — обычная женщина лет сорока. Возраст определил приблизительно, все по той же причине. Снимки были такого качества, что там насчет половой принадлежности большие вопросы, не говоря об остальном.

— О, как! — я шагнул к режиссёру, наклонился совсем близко, а потом рявкнул. — А, ну-ка дыхни! Пил? Пил, скотина?! Кого хоронить? Меня?! Я что, похож на труп?! А ну, потрогай! Ткни пальцем!

Я схватил руку режиссера, а потом его же рукой ударил себя по предплечью. Мне почему-то казалось, отставной военный-самодур должен вести себя именно так. Причем, судя по реакции Матюши, мои представления были верны.

— Точно пил, сволочь! Дыхни, говорю! — продолжал я наступать на Матюшу, не давая ему опомниться.

Режиссер вырвал свою конечность, а затем попятился назад. Маленькими, крошечными шажочками. При этом он начал дышать в обратную, противоречащую человеческой физиологии, сторону. Серьезно. Внутрь себя. Как режиссер ухитрялся это делать, не понимаю. Но Матюша вдыхал воздух носом, а обратно не выходило ни черта.

— Никак нет… Вы что? Как можно… Мы же договорились… Не принимал уже больше недели ничего такого. Исключительно чай. Индийский.

— А-а-а… — я отстранился и посмотрел на него сверху вниз. — Гляди у меня… Хоронить он собрался. Да тебя самого…

Я сжал обе руки в кулак, поднес их друг к другу, а потом изобразил жест, будто выкручиваю шею режиссёра. Сначала в одну сторону, а потом в другую.

Матюша, глядя на мою пантомиму, громко сглотнул. Видимо, слова директора ДК редко расходились с делом. Лицо у режиссёра стало снова испуганным.

— А Вам чего гражданочка требуется? Что-то не припомню Вашей физиономии в списке наших сотрудников, — я переключился на Ласточкину.

Марина Эдуардовна, пребывавшая в состоянии оцепенения, сначала не поняла, кому адресован этот вопрос. Она стояла молча и пялилась на меня круглыми глазами. Однако при этом, не забыла выставить одно бедро чуть вперед. Видимо, появление мужчины, который выглядит всяко приличнее Матюши, сыграло в этом немаловажную роль.

— Вас спрашиваю, дамочка, — я нахмурился еще больше, дабы не показывать виду, что манипуляции Ласточкиной были мной замечены.

— А! Кого? Меня? — она вздрогнула и оглянулась через плечо, подозревая, видимо, что в комнате находится еще кто-то. Посмотрела с сомнением на портрет Станиславского, которым была украшена стена, сообразила, других «дамочек», кроме нее в кабинете не имеется, а потом снова уставилась на нас с режиссёром.

— Нет, едрить твою козлину! Меня!

Я так старательно изображал из себя настоящего Голобородько, хама и грубияна, что у меня в висках заломило от усердия. Слишком активно хмурился и играл бровями. Но зато в роль вжился отлично. Подумал, может, стоит еще во время хоть бы приволакивать ногу, но почти сразу эту идею отмел. Подобных указаний не поступало, обойдемся без импровизации. Хотя смотрелось бы весьма колоритно.

Я вообще от происходящего начал получать некое удовольствие. Может, на самом деле, все предыдущие годы в моей размеренной жизни именно этого и не хватало? Приключений, адреналина, авантюризма.

— Вас? Но… Вы же… в некотором роде… мужчина… — Марина Эдуардовна растерянно моргнула.

В этот момент я понял, гражданка Ласточкина — красивая женщина по всем канонам. В ее случае, как раз, вселенная от души насыпала по запросу «внешность» и совсем не вспомнила про запрос «мозги». Вот тут — все правильно. Привычно.

Просто время, проведённое в обществе Насти, оставило отпечаток на моей психике. Впервые столкнулся с привлекательной женщиной, которая вообще не пользуется этой привлекательностью. Блондинка вела себя слишком адекватно и слишком правильно. Особенно это цепляло внимание на фоне бабки, которая наоборот, олицетворяла собой крайнюю степень взбалмошности и дурости. Я заподозрил даже в Насте наличие ума. А умные женщины, которые обладают потрясающей внешностью, вызывают у меня ощущение диссонанса.

Вот с Мариной Эдуардовной Ласточкиной все понятно. Она даже сейчас, в той ситуации, которая сложилась, пытается смотреть на меня по законам женского кокетства — «в угол, на нос, на предмет». Хотя, казалось бы, на кой черт ей Голобородько? Однако, чисто на автомате, будучи в состоянии лёгкого шока из-за появления ожившего мертвеца, имея претензии и ярое желание поскандалить, Ласточкина все равно заигрывает, сама того не замечая.

— Что, говорю, Вам тут нужно? Почему посторонние на вверенной мне территории?! — повторил я для особо одарённых.

На последней фразе снова обернулся к Матюше. Вопрос о территории предназначался ему. Тем более, режиссёр, вроде, отживел. Уже не выглядел бледновато-синеньким. Матюша развёл руками, намекая на то, что к данному факту не имеет никакого отношения, и супруга уволенного актера пробралась во Дворец Культуры самовольно.

— Так Вы же умерли! А теперь выясняется, что вовсе нет… — сделала, наконец, далеко идущий вывод Ласточкина.

Буквально секунду ее лицо выглядело озадаченным, а потом вдруг посветлело. В глазах мелькнула далекая тень мыслительного процесса.

— Прекрасно! Вот сейчас мы и разберёмся! — сообщила она радостным голосом, моментально переключаясь с состояния шока на состояние борьбы за справедливости.

Даже ее грудь стала как-то выше. Супруга невинно изгнанного Ласточкина расправила плечи и начала медленно наступать на нас с режиссёром.

— По какой причине вчера мой супруг, Леонид Пахомович, был исключен из состава актерской труппы нашего Дворца Культуры?

Марина Эдуардовна перекинула сумочку, висевшую у нее на локте правой руки, в левую руку. Сделала она это с такой экспрессией, что едва не зацепила меня ридикюлем, который пролетел в каких-то сантиметрах от моего лица.

— По причине того… — было всего несколько секунд, чтоб дать правильный ответ. И еще я понимал, объясняться с этой особой бессмысленно. Она не станет слушать никаких доводов разума. Значит, нужно просто говорить коротко и по делу. — По причине того, что он… Идиот! А мы, знаете ли, серьёзная организация. Нам идиотов не нужно. Я перед тем, как войти, слышал, Матюша Сергеевич Вам популярно все объяснил. Припомнил, так сказать, случаи, в которых проявились все «таланты» Вашего мужа.

— Ну… Вы… Фух! — Ласточкина остановилась, а потом громко выдохнула.

Ее очевидно начало колбасить от злости и негодования. Она подняла руку и, выпрямив указательный палец вверх, несколько раз потрясла им в воздухе.

— Я до самых верхов дойду! Я вас выведу на чистую воду. Я…

Не договорив, Марина Эдуардовна крутанулась на каблуках, повернулась к двери и маршем направилась в сторону выхода. Перед тем, как покинуть кабинет окончательно, снова остановилось, через плечо посмотрела на меня.

— Солдафон и самодур! — выкрикнула она. — А Вы — бездарность и… и тоже самодур!

Видимо, разнообразие оскорбительных эпитетов у нее закончилось, поэтому Матюше досталось то же «звание», что и мне.

— Я вашу эту… — она снова на секунду зависла, соображая, что пообиднее сказать. — Эту вашу гидру капитализма, раздавлю!

С этими словами Ласточкина выскочила из кабинета, громко хлопнув дверью.

— И при чем тут гидра? — задумчиво спросил я вслух, глядя, как с потолка сыпется на пол штукатурка.

— То есть, против капитализма Вы ничего не имеете?

Матюша смотрел на закрытую дверь, с озадаченным выражением лица. Правда, буквально сразу пришел в себя и переключился на более интересную тему.

— Павел Митрофаныч! Да Вы объясните, наконец, как такое возможно? Я ведь сам вчера Вас с доктором отправлял в больницу. А вечером нам позвонили, сюда, на рабочий телефон Дворца. Сообщили о Вашей кончине. Мол, сердце не выдержало. Я еще подумал, ну, как так? Что за нелепость. Войну человек прошёл, до Берлина добрался с парочкой ранений, а тут — сердце. Обидно, честно слово!

— Врачебная ошибка, — ответил я коротко, а затем прошел к большому столу, заваленному ворохом каких-то бумаг. На самом деле, оценивал обстановку, пользуясь случаем. Пока что, режиссер точно не казался мне Попаданцем. Не вижу в нем никаких несоответствий. Творческая личность, со стоящими дыбом волосами, оттопыренными ушами и следами чернил на щеке. Так понимаю, Ласточкина застала его в разгар рабочего процесса.

После беглого осмотра понял, на столе валяются наброски. Что-то типа написанного от руки сценария пьесы.

— Значит, так… Матюша… — я поморщился. Такое чувство, будто не с взрослым человеком говорю, а с ребёнком. Все из-за этого Матюши. — Слушай, что за убогое имя… Как тебя папа с мамой назвали?

Режиссер от моего вопроса немного растерялся. Видимо, никому в голову прежде не приходила мысль интересоваться этим.

— Так… Ну… Матвей я, — его взгляд стал настороженным. Он ничего хорошего от Голобородько не ждал и подозревал подвох даже в столь обычном разговоре. Да уж… Действительно директор ДК их тут держит в черном теле.

— Ага. Хорошо. Матвей Сергеевич, мне нужно, чтоб сегодня ты собрал весь наш коллектив, через пару часов. Имеется мысль провести собрание. Срочное. Явка строго обязательна.

— Так что его собирать? Сегодня — спектакль. Они и без того все будут на месте. Правда, чуть позже того времени, о котором Вы говорите. Кстати, Павел Матвеевич, что с матами?

— С какими матами? — я слушал режиссёра вполуха, соображая, как лучше поступить. Устроить настоящее собрание, под любым подходящим предлогом? Загнать всех в одно помещение и оценить со стороны. Или лучше каждого пригласить для личной беседы? Или использовать оба варианта?

— Со спортивными матами, конечно. Или мешки. Вы обещали мешки с песком. Павел Матвеич, нам без них никак. У нас Катерина убьется к чертовой матери, если мы ничего не предпримем.

— Кто? Я обещал? — мое лицо, наверное, выглядело сейчас немного глупо. Просто я усердно пытался вспомнить, кто такая, Катерина и почему она должна убиться. Такого имени Настя точно не говорила. Никаких драматических историй тоже не рассказывала.

— Конечно! Вы же директор, — Матюша тряхнул головой в попытке закинуть назад одну из лохматых прядей, упавших ему на глаза.

— Это я в курсе. Да. А… зачем нам мешки с песком?

— Ну, Вы что, Павел Матвеич. Обсуждали ведь. Сегодня — премьера. У нас Островский, «Гроза». Там Катерина прыгает в Волгу. «Волгу» мы организуем в оркестровой яме. Она у нас хоть и не сильно большая, но сойдёт. Только надо условия создать для утопления героини, так сказать. Это — ключевая сцена всей пьесы. Понимаете… Символическое изображение…

— Понял! — я поднял руку, останавливая словесный поток режиссёра.

Он явно сел на своего любимого конька и собрался рассказать мне какие-то режиссёрские примочки. По крайней мере, когда Матюша начал говорить по пьесу, его взгляд потерял адекватность. Стал туманным.

— Нужна Волга для Катерины. Все понятно. Сделаем…

Я отошел от стола. Ничего интересного там нет. Быстро окинул взглядом всю комнату. Мебели — хрен да ни хрена. Кроме рабочего стола имеется еще пара стульев, шкаф и вешалка на одной ноге. Нет, не похож режиссер на попаданца. Вообще. И ведет себя слишком натурально.

— Прямо сейчас и займусь. А Вы… — я ткнул пальцем Матюше в грудь. — Не забудьте про собрание. Тогда жду всех в шестнадцать часов в зале Дворца.

— Конечно, Павел Матвеич. Все будет сделано. Вы только про Волгу не забудьте. Премьера, а у нас Катерине нормально утопиться возможности нет.

— Не забуду, Матвей Сергеевич.

Кивнул режиссёру, а потом вышел из кабинета в коридор. И сразу же угодил в женские объятия. Я в первый момент, четно говоря, не сразу понял, что происходит. Только дверь кабинета закрылась, на меня налетел настоящий ураган. Это произошло настолько неожиданно, что с моей стороны даже не было попытки сопротивления.

Меня просто схватили за грудки, прижали к стене спиной, а потом принялись одной рукой лезть куда-то под одежду, а второй тянуть мою же голову за шею вниз, к женским губам, накрашенным помадой морковного цвета.

— Павлуша… Как я рада… как я счастлива… живой… а они говорили… Сволочи…

Женщина упорно пыталась слиться со мной в страстных объятиях и в данном случае наши с ней желания точно расходились. Потому что лично я ни во что ни с кем сливаться не хотел, а очень даже наоборот. Желал как можно скорее прекратить публичный стриптиз, который мне грозил.

Дамочка оказалась очень шустрая. Всего лишь за несколько минут она одной рукой умудрилась вытащить рубашку из брюк. Мою, естественно, рубашку из моих, естественно, брюк. Сама она была одета в легкое платье с огромным бантом на груди. Этот чертов бант от ее активных движений постоянно топорщится и лез мне в лицо. Иногда даже в рот, в момент, когда я особо активно его открывал, собираясь возмутиться. Кроме того чрезвычайно страстная особа подпихивала меня в сторону директорского кабинета, который находился совсем рядом. Видимо, это был конкретный намек на желание уединиться.

Честно говоря, никогда не думал, что отбиться от женщины, решительно настроенной на страсть, так сложно. Впрочем я вообще не думал, что мне когда-нибудь придется отбиваться от женщины.

Но эта, конкретная, перла вперед, как скоростной экспресс. Она бормотала невнятную чушь и настойчиво толкала меня туда, где мы могли остаться без свидетелей. А еще, все это действо сопровождалось рыданиями. Серьёзно. Прямо театр абсурда какой-то. Такое чувство, будто дамочка не могла определиться с эмоциями. В итоге, через пару минут я был по уши испачкан помадой и слезами.

Реально начал опасаться, что мне придётся перейти к более грубым приемам убеждения. Фраз «прекратите!», «да что ты будешь делать!» и «вытащите оттуда руку!», которые я успевал сказать, отплевываясь от ее гигантского банта, она вообще не слышала.

Но самое главное — я узнал ее. Меня сейчас склоняла к разврату Валентина Егоровна собственной персоной… Так вот почему смеялась блондинка. Она была в курсе, что у Голобородько роман с его замом. Ну, Настенька… Юмористка хренова. Не могла предупредить, что ли? Сто процентов специально устроила этот «приятный» сюрприз. А с виду такая приличная девочка.

— Стоп! — Я, наконец, ухитрился схватить женщину за плечи, а потом с силой оторвал ее от себя. — Вы… черт… хватит!

Отскочил в сторону и принялся заправлять рубашку обратно. Галстук теперь весел на моей шее, как петля, на которой впору пойти и удавиться. Я точно не готов вместе с телом сорокалетнего Голобородько получить в наследство еще и его любовницу. Тоже сорокалетнюю. Ничего не имею против, каждому свое, что говорится, но мне-то в реальности тридцатник только недавно стукнул. Да и Валентина Егоровна вообще не похожа на женщину моей мечты. Она оказалась достаточно высокой, с широкими плечами, замашками борца-сумоиста и хваткой питбуля. По своей «конституции» дамочка сильно напоминала небезызвестную «девушку с веслом».

— Вы это бросьте! Приличная женщина… — я с сомнением окинул ее взглядом, а потом добавил. — Вроде бы…

Валентина Егоровна, всхлипнув, уставилась на меня с выражением удивления. Она, наконец, начала догадываться, что я рвения к близости не имею. Теперь мой зам выглядела растерянной. Видимо, не на такую реакцию женщина рассчитывала.

Не знаю, чем бы закончилась наша нежданная встреча в итоге, но в этот момент дверь кабинета, от которого мы не особо далеко отошли, распахнулась и на пороге появился взъерошенный Матюша. Он выскочил в коридор, явно собираясь догнать руководство. С момента моего ухода прошло не более пяти минут. Хотя мне эти минуты показались вечностью…

— Павел Матвеич, я хотел… Ох, ты ж… э-э-э… извините…

Режиссер резко развернулся на сто восемьдесят градусов и собрался скрыться за дверью. Этого я допустить не мог. Объясняться сейчас с Валентиной Егоровной не хотелось совсем. А придется. Рано или поздно буду вынужден серьезно обсудить с ней перспективы совместной личной жизни. Вернее, их отсутствие. Я не собираюсь продолжать отношения, начатые Голобородько. Черт… надеюсь, у него нет жены, детей, еще каких-нибудь родственников. Не уточнил эти детали у Натальи Никаноровны и Насти.

Мой зам, слава богу, с появлением Матюши немного убавила пыл.

— Матвей Сергеевич, Вы ко мне? То есть за мной? — я во все глаза смотрел на режиссера. Выкатил их так, что сам себе стал напоминать то ли сову, то ли краба. Это был непрозрачный намек, мол, уходить Матюше сейчас не нужно.

— Да ладно. Вы тут… наверное важный вопрос обсуждаете. Я все понимаю, — Матюша тормозил со страшной силой и намека явно не понимал.

Он вообще решил отвернуться в сторону, дабы не пялиться откровенно на меня, заправляющего рубашку в брюки, и Валентину Егоровну, которая нервно взбивала свой бант. Радовало, что режиссер хотя бы стоит на месте, а не сбежал обратно в кабинет.

— Да мы просто… Да… Обсуждали тут… — любовница Голобородько посмотрела на меня со значением.

Она тоже на что-то намекала. Но если Матюша моих намеков не понимал в силу скудоумия, то я делал вид, что внезапно ослеп и ни черта не вижу.

— Просто новость, будто Павел Матвеич жив, оказалась слишком внезапной. Представьте, меня чуть с ног не сбила супруга вашего Ласточкина. Сначала я даже подумала, не заговаривается ли Марина Эдуардовна. Такую чушь она несла. И все одно по одному, что всех выведет на чистую воду. Особенно товарища Голобородько. Я бросилась сюда. А тут… — Валентина Егоровна одарила меня жарким взглядом. — Знаете ли, до сих пор в себя прийти не могу… А… Давайте пройдем в Ваш кабинет и обговорим насущные вопросы, Павел Матвеич. Что ж мы все в коридоре, да в коридоре.

— Да… про насущные дела…

Протянул я, точно понимая, в кабинет не пойду. И живым не дамся. Меня эта дамочка своим напором пугает. Не то, чтоб я боюсь женщин. Очень даже наоборот. Искренне их люблю. Особенно привлекательных. Особенно с мозгами и хорошим чувством юмора. Вот только Валентина Егоровна ни под один из этих критериев не подходила. Но при этом, имелось ощущение, если она затащит меня в кабинет, хрен я оттуда вырвусь. Взгляды, которые эта особа бросала в мою сторону были не просто горячими. Они были испепеляющими. А я вообще не готов к такому повороту.

— Вот у нас товарищ режиссер переживает, что Катерине топиться будет неудобно, — я широким жестом указал в сторону переминающегося с ноги на ногу Матюши, который после моих слов затряс головой, активно выражая согласие. — Надо бы решить этот вопрос.

— Так я же говорила Вам. Нет у нас мешков ни с песком, ни без песка. Вот буквально пару дней назад мы с Вами обсуждали эту проблему. Вы сказали, сами все устроите.

— Так… знаете что, Валентина Егоровна, — я подался вперед и несколько раз махнул указательным пальцем перед носом своего зама. — Вы, в конце концов, от ответственности не уходите! На ком хозяйственная часть? На Вас! Вот и займитесь. Как хотите, но чтоб сегодня во время спектакля Катерина у нас не в пустую яму прыгала. Не хватало ее потом по составным частям оттуда доставать.

— Нельзя по частям, — режиссёр нервно вздрогнул и почему-то оглянулся. — Катерину играет Раечка. А Раечка, как Вам известно, жена первого секретаря Горкома… Нас потом всех по составным частям из этой ямы достанут… Ну, Вы поняли…

— Павел Матвеич, я… — Валентина Егоровна выглядела абсолютно несчастной. Ее настроение радикально изменилось и она, мне кажется, готова была расплакаться. Опять. Только теперь не по поводу моего внезапного воскрешения.

— Слышать ничего не хочу! — я сжал кулак и рубанул им в воздухе. — Нет мешков, найдите любой другой вариант. Любой!

— Ну, что я найду? Не ставить же туда батут из спортивной секции!

— Да что хотите ставьте! Но вопрос решите. А мне… мне надо… в больницу еще наведаться. Бумаги там всякие, знаете ли… Да и вообще… Идёмте, Матвей Сергеевич.

Я подхватил режиссера под руку и потащил его в сторону ступней, которые вели с первого этажа в фойе. Чисто на всякий случай. Пока еще какая-нибудь неожиданность не произошла. Надеюсь, здесь больше не бегают влюблённые в директора тетки. И главное, ты посмотри, как накинулась. А говорили, раньше женщины были все из себя недоступные. Нет… Ну, может оно и так. Однако, Валентина Егоровна скромностью точно не обременена. Или у них с Голобородько реально серьезные отношения. Меня аж в холодный пот бросило от этой мысли.

— Павел Матвеич, так я что хотел-то… — Матюша не сопротивлялся. Послушно топал рядом со мной. Но на Валентину Егоровну несколько раз через плечо оглянулся. — Вы сказали, всех актеров собрать. А как с Ласточкиным быть? Его тоже? И… Простите, я не знал, что у Вас приватная встреча. Просто… прямо в коридоре… Ну, Вы и баловник, однако… Слышали мы, будто в столице нравы свободные… Однако Валентина Егоровна удивила. Понять можно, столько лет женщина одна… Думали, старой девой так и помрет…

Последнюю фразу режиссер произнёс гораздо тише, чем предыдущие. Наверное, чтоб ее не могла расслышать мой зам, которая провожала нас взглядом. Она, кстати, с места пока никуда не двигалась. Я чувствовал между лопаток ее прожигающий взгляд. Нет… Поговорить необходимо, как можно быстрее. Придумать уважительную причину. Скажу, было мне видение в момент близости к смерти… Короче, какую-нибудь ерунду придумаю.

— Всех, это значит, всех! — громко ответил я, а потом, понизив голос, добавила. — Не извиняйся. Ты наоборот меня, можно сказать, спас.

— О-о-о… — Матюша сбился с шага и снова оглянулся, бросив быстрый взгляд на Валентину Егоровну, которая осталась позади. — Так значит, это правда? Вы решили выписать ей отказную? Это из-за Раечки? Павел Матвеич, вот не стоит Раечка того. Вас же Любомиров с землей сравняет, если откроется Ваш с его женой адюльтер. Он и без того крайне неприятный человек. Мы, знаете, от Москвы далеко. Письмо пока товарищу Хрущеву напишешь, пока оно дойдёт, Любомиров сто раз на могиле врагов спляшет. Тем более, у него репутация…

Я притормозил, повернулся к Матюше лицом и в оба глаза уставился на режиссера.

— Ты на что намекаешь, Матвей Сергеевич?

— Да что уж тут намекать… — режиссёр махнул рукой. — Слухи появились, будто Вы на нашу приму глаз положили. И вроде бы она тоже.

— Что тоже, Матюша?! Что тоже?!

Я прямо чувствовал всеми фибрами души, как только увижу блондинку, задушу ее к чертовой матери. Главное, фотки она мне показала, а о самом важном ни слова. К примеру, можно было в двух предложениях обрисовать, что этот чертов Голобородько настоящий ловелас получается. Мало того, с Валентиной Егоровной шашни крутит, так ещё Раечка теперь. Там чего ждать? После одной любовницы, которая, судя по рассказу Матюши, сильно жаждала запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда, от второй уж и не знаю, чего ожидать. К тому же, если меня не подводит память, среди снимков, показанных Настей, Раечка действительно была. Худое лицо с острым подбородком, глаза навыкате и страдальческое выражение, которое ощущалось даже через фото.

Что за дебильный вкус у Голобородько в женщинах? Раечку с ее тоской в глазах хочется добить, чтоб она не мучилась. Видно же сразу, тяжко человеку. Не знаю, правда, с хрена ли. Но при взгляде на ее фото, кажется, она одновременно страдает сразу ото всего. Валентина Егоровна — сама добьет кого-угодно.

Впрочем, если верить словам все того же Матюши, добьют в итоге меня. Раечкин муж. Какой-то нереально крутой товарищ.

— Ой, не знаю, Павел Матвеич… Вы, конечно, человек у нас новый. Назначили Вас недавно. Из Москвы приехали… Многого не знаете. Но, поверьте, я бы от всей души не советовал Вам иметь амурных дел с супругой товарища Любомирова. Сдаётся мне, товарищу Любимирову очень не понравится, что его жена замешана в связях, порочащих их обоих. И поверьте, я, в отличие от Вас, в этом городе с детства. Всех хорошо знаю. Если Вы на самом деле надумали…

— Не надумал! — я перебил Матюшу на полуслове. — Слухи, говоришь… Так это брешут, сволочи… Да-а-а… Происки врагов, так сказать.

— Ах, вот в чем соль… — режиссёр со знанием дела кивнул, а потом заговорщицки подмигнул мне одним глазом. — Тогда все понятно. У Вас врагов действительно предостаточно…

Я, если честно, ни черта не понял, о чем он говорил. Какие враги? Зачем? На место директора ДК было столько желающих, что ли? Так я уступлю, с удовольствием. Разыщу этого попаданца, вручу его Наталье Никаноровне, а потом свалю отсюда. С огромной, между прочим, радостью.

Собрался было расспросить Матюшу более подробно, кто конкретно числится в списке врагов, но в этот момент по широкой лестнице, которая вела не только вниз, к выходу, но и наверх, на второй этаж, сбежала девушка лет двадцати. Она прямой наводкой направилась к нам. Я внутренне напрягся. Хрен его знает, что за особа. Ее фото мне вроде бы Настя не показывала.

— Матюша Сергеевич! Ну, что ж такое! Бегаю везде. Ищу Вас. С костюмами есть некоторые проблемы. Надо срочно посоветоваться. Идёмте! — скороговоркой выдала незнакомка. Потом, переключившись на меня, протянула руку. — Товарищ Голобородько… Поздравляю Вас с возвращением в ряды живых советских граждан. Ваш случай лишний раз подтверждает, что крепкий дух настоящего коммуниста не сломить. Поздравляю. Вы, можно сказать, победили в неравном бою с болезнью, которая подло ждала своего часа. Надо будет выпустить «молнию» и рассказать о Вашем подвиге.

Незнакомка снова настойчиво ткнула в меня протянутой рукой. Я в легком обалдевании в ответ тоже сунул ей конечность. Девушка схватила мою ладонь, крепко сжала, тряхнула несколько раз, а потом развернулась и по лестнице побежала на второй этаж.

— Это что было? — спросил я вслух, исключительно по причине сильного удивления.

Причем спросил даже не у режиссёра, а у самого себя. С трудом верилось, что все это мне не привиделось. Очень странное поведение. С моей точки зрения, конечно.

— Павел Матвеич, так это же Аврора. У нее распределение. К нам попала вот. Хорошая девушка. Работает в школе, а мне теперь с костюмами помогает. С оформлением. Руки у нее золотые. Ладно, побегу, действительно. Пока время есть, нужно все проверить, последние штрихи сделать. Вы в больницу?

— Ага… — я кивнул. — В больницу. С доктором одним пообщаться. Который мне ни черта толком не рассказал. Только снимки в рожу тыкал…

— Снимки? — режиссер непонимающе нахмурился.

— Да это я так… Иди. Тоже пойду. К собранию буду снова на месте.

Я кивнул Матюше и шустро направился к выходу. Вахтерша при моем появлении в ступор уже не впала. Видимо, поняла, директор перед ней вполне реальный. Только проводила меня очень долгим взглядом. Будто ждала, что в какой-то момент я сделаю шаг и упаду замертво. Тогда, наверное, в ее мире снова станет все понятно и привычно.

Первая часть задания, полученного от бабки, была выполнена. Скоро вся актерская труппа будет в сборе, смогу оценить, кто из них — Попаданец. Потом тряхну этого гражданина за шиворот, выясню, что конкретно он хочет. Сейчас, пока есть время до назначенной встречи, нужно блондинку помучить. На предмет более полной информации.

Так по наивности думал я, направляясь к выходу. Искренне верил, что все хорошо и цель практически достигнута. Не успел взяться за ручку двери, толкнуть ее вперед, чтоб выйти на улицу, как вдруг, очень неожиданно прямо под ноги кинулся черный кот. Он проскочил буквально в сантиметре от меня. Еще чуть-чуть и я бы об него споткнулся.

Оказавшись на улице кот вдруг замер, а потом вообще повернул голову и посмотрел мне в глаза. Стало как-то не по себе. Во-первых, морда у этой скотины была слишком стоумовая. Будто не кот передо мной, а кто-то более разумный. Во-вторых, взгляд… В общем, не знаю, как объяснить, и, конечно, с точки зрения адекватности это звучит полным бредом, но взгляд кота показался мне до ужаса знакомым. Он мявкнул, словно насмехаясь, а потом в несколько прыжков домчал к ближайшим кустам и там исчез. Не буквально, конечно. Это было бы слишком. Просто прыгнул в самые густые заросли.

— Охренеть… — пробормотал я себе под нос. В тот момент даже не догадывался, что слово «охренеть» будет звучать из моих уст еще очень, очень много раз. И степень этого охреневания будет неуклонно расти.

— Итак… — Многозначительно протянул я, а затем обвел взглядом всех присутствующих.

Передо мной сидели десять человек актерско-режиссерского состава. Они смотрели в мою сторону с выражением священного ужаса на лицах. Кроме Матюши, конечно. Он то был уже в курсе всех событий и в том числе, в курсе внезапного возвращения очень даже живого директора ДК.

Наверное, Матюша специально не предупредил остальных, чтоб поглумиться над бедолагами. Режиссер собрал их в зале, но о причине, по которой подготовка к спектаклю задерживается, не сказал ни слова. Поэтому, когда я появился в проходе, реакция была соответствующая. Дамы коллективно охнули. Некоторые даже попытались сползти с кресел вниз, изображая обморок. Мужчины просто молча смотрели, как я иду к сцене.

— Неожиданно… — пробасил один из актеров. Высокий, похожий богатырским размахом плеч на Илью Муромца, с бородой и бакенбардами.

— Неожиданно, Петр Иваныч, когда Вы случайно против ветра мочиться надумали. И то, большой вопрос. А тут, пардоньте, можно просто охренеть, — ответила ему сидящая рядом дама лет шестидесяти.

Звали даму Рената Никитична. Она, как правило, играла роли пожилых маменек, дуэний и даже бабушек. Поэтому на сцене её видели редко. Однако, по причине, понятной лишь ему, Матюша считал Ренату Никитичу чрезвычайно талантливой актрисой, и она присутствовала в труппе, независимо от того, что мало героинь соответствовали ее возрасту и типажу.

Тетка выглядела колоритно, надо признать. На ней было надето черное платье длиной почти в пол. Черные же кружевные перчатки. Седые волосы Рената Никитична уложила в высокую замысловатую прическу. И еще она без конца курила. Длинный мундштук с вставленной в него папиросой присутствовал в ее руке постоянно. Из-за этого Рената Никитична напоминала гусеницу, которую в известной сказке встретила девочка Алиса. Дама сидела в клубах дыма, окутывавших не только ее, но и соседей. Странное дело, соседи морщились, но терпели. Видимо, здесь о пассивном курении никому еще не известно. Либо Рената Никитична пугает их больше, чем перспектива задохнуться от дыма. Тот факт, что пепел она стряхивала прямо на пол, тоже никого не смущал.

Естественно, сведения о Ренате Никитичне я почерпнул из информации, которую получил в результате повторного общения с Настей. После того, как сбежал из ДК от своего зама, сразу разыскал блондинку. Впрочем, она и не пряталась. Сидела все так же в машине, чуть в стороне от главных ворот.

Правда, сначала, увидев, как я лезу в автомобиль, испачканный помадой, взъерошенный и злой, блондинка минут десять громко смеялась. Она смотрела на меня, фыркала, а потом начинала заразительно хохотать, одновременно падая грудью на руль и хлопая по нему ладонью. Затем успокаивалась. Но стоило ей снова глянуть в мою сторону, приступ веселья начинался заново.

— Я вот не понимаю… Неужели нельзя было предупредить, какие сложности меня ожидают? — стало даже как-то обидно, честное слово. Нашла, ё-мое, клоуна.

— Можно было, — Настя кивнула. — Но мне чертовски интересно, как ты себя поведешь в различных стрессовых ситуациях. Нам вместе долго работать. Очень долго. И поверь, этот срок я измеряю не просто годами и даже не десятилетиями. Хочу понимать, на что способен мой напарник, а на что нет.

— Интересно?! Да я еле смог вырваться от этой Валентины Егоровны. Она реально озабоченная! Накинулась прямо посреди коридора.

— Почему же? — Настя поцокала языком, выражая несогласие с моей формулировкой. — Ты не понимаешь. Женщине за сорок сложно устроить судьбу в этом времени. Мужиков не так уж много. Война оставила свой след. И я даже не о приличных вариантах говорю. Не пьет, не бьет — уже золотой самородок. Естественно, она Голобородько обхаживала с первого дня, как тот появился во Дворце Культуры. Представь, какой сладкий пирожок. Холост. Военный в отставке. Жилье служебное. Детей нет. Надо брать.

— Круто. Только я не собираюсь с этой Валентиной Егоровной мутить. Точно тебе говорю. Такого договора у нас не было. У нас вообще никакого договора на было. Между прочим, я думал, ты нормальная, не то, что эта бабка твоя.

— Нормальная? — Настя усмехнулась, а потом стала совершенно серьёзной. — Паша, я прыгаю по разным местам Советского Союза, в разные временные точки, дабы вычислить и поймать очередного придурка из современного мира, которого занесло в чужое тело. Каждый раз, без исключения, эти придурки уходить прочь не желают. Они скрываются, врут, пытаются прорваться к верхушке власти. Как думаешь, могу ли я быть нормальной при такой работе?

— Сложно ответить. Пока не проникся ситуацией на все сто процентов. Меньше суток в новой роли охотника за этими вашими Попаданцами, — я пожал плечами. Мол, рано судить. Посмотрим, что дальше. — Слушай… И всё-таки… почему именно Союз?

— Тебе же ответила Наталья Никаноровна. Черт его разберёт, по какой причине их чаще всего выкидывает сюда. Сбой какой-то произошёл. Бабуля разбирается. Ищет поломку. Но пока безрезультатно. Поэтому нам приходится много работать.

— Погоди… — я только в данную секунду понял, что сказала блондинка до этого. — Как по разным временным точкам? То есть мы не останемся в 1959-м году? Я думал, будем себе жить-поживать. Добра наживать. Изредка искать нарушителей. А ты говоришь про разные точки…

— Нет, конечно. Не останемся мы тут. Найдем местного Попаданца, а потом можем оказаться где угодно. Но в рамках существования СССР. Смотря в какой точке проявится активность. Будь время попадания статично, думаешь, мы бы из ныне живущих не нашли подходящего человека?

— Ну, я не знаю… Сейчас люди не особенно верят во всякую мистику.

— Да конечно! — Настя тихо засмеялась. — Во все времена были товарищи, на кого можно положиться таким, как мы с Натальей Никаноровной. Уверяю тебя. И в СССР тоже найдётся много желающих. Но — живых… Как я прихвачу с собой такого напарника, если, к примеру, нужно будет лет на двадцать вперёд прыгнуть? Невозможно это. Поэтому пришлось подбирать в современном времени человека, который вот-вот должен умереть. Вы более готовы к мистическим событиям. Проще относитесь. Моральные нормы у вас, опять же, более размытые. Принципов практически ноль. Да и про Союз много знаете. Это сильно упрощает задачу. А так… У нас есть еще одна пара. Они работают с временным периодом до октябрьской революции. У них реже случаются вызовы, но ситуации гораздо сложнее. Там требуется полное погружение. С наскоку не разберешься. Да и потом… Лиза, руководитель этой группы, очень опытная ведьма…

— К-хм… — Я демонстративно кашлянул. — Прости, кто? Ведьма?

— Ну, да, — Настя невозмутимо кивнула, будто ничего странного в слове «ведьма» не было. — Иван и Лиза. У них свое направление. Работают самостоятельно, без присмотра Натальи Никаноровны. Тоже, скажу тебе, мало радости где-нибудь в Древнем Риме оказаться или в средневековой Европе. Особенно Лизке. Так-то в любой момент сжечь могут к чертям собачьим. В этом плане у нас попроще работёнка. Хотя попаданцев в разы больше.

— Офигеть… — я покачала головой, переваривая информацию. — То есть так и будем скакать туда-сюда? Из 80-х в 60-е, из 40-х в Гражданскую… Слушай, а бабка тебе кем приходится? Вы родственники?

Настя задумчиво на меня посмотрела и нахмурилась. На этот вопрос она явно отвечать не хотела.

— Да ладно тебе. Обо мне же ты все знаешь. И потом, нам так-то работать вместе. Я тоже хочу понимать, чего ждать от напарника.

— Ну… можно сказать, очень дальние родственники, — Настя почесала указательным пальцем бровь, а потом потерла кончик носа.

О, как интересно. Она сейчас соврала!

Потом блондинка вообще соскочила с этой темы под предлогом повторного изучения членов актерской группы. Только теперь помимо фотографий она принялась рассказывать о каждом отдельно. Хотя должна была сделать это еще в первый раз.

Благо, времени до начала собрания было предостаточно. Поэтому, на встречу с актерским коллективом я явился более-менее подкованным. Идиотом себя уже не чувствовал. Понимал, что и от кого ждать. Соответственно, Ренату Никитичну узнал сразу. По причине осведомлённости не стал никак комментировать ее высказывания. Настя говорила, эта особа действительно одно время играла в профессиональном театре в Москве. Близко дружила с самой Раневской. И да, она реально талантлива. Почему оказалась в провинциальном ДК? Слишком откровенно высказалась об одном человеке из партийной верхушки. На этом ее столичная жизнь закончилась. Нормальная актерская карьера, само собой, тоже. Блондинка сказала, что Рената очень умная баба, но характер имеет удивительно сволочной.

Понять можно. Никого не делает позитивным человеком ссылка из Москвы в Мухосранск. А Рената здесь провела последние десять лет. То есть по сути на корню загубила финальный этап своей карьеры, который мог пройти совершенно в других условиях. На язык Рената Никитична остра, ляпнуть может что угодно и кому угодно. Единственная из всей труппы, кто вообще не боялась Голобородько и не реагировала на его закидоны. Крепким словом она могла приложить посильнее, чем директор ДК. А иной раз не только словом. Среди актеров Рената Никитична пользуется непререкаемым авторитетом.

— Павел Митрофаныч, голубчик! — молодой голубоглазый мужчина с соломенными кудрявыми волосами, прижал руки к груди, всем своим видом демонстрируя восторг. — Как я счастлив, что все обошлось!

— Ой, Аполлоша… что ж ты так бездарно врешь, — Рената Никитична выпустила очередную порцию дыма в потолок. — Вчера чуть ли не в пляс пустился от полученных известий о кончине «Голубчика», а сегодня вдруг счастлив, что он живой и здоровый.

— Матюша Сергеевич, — блондин, которого реально звали Аполлоном и который являлся исполнителем ролей любовников, повернулся к режиссёру. — Когда прекратятся эти грязные инсинуации? Она постоянно ко мне цепляется!

— Потому, что ты — бездарность и удивительно двуличный человек, — невозмутимо ответила Рената. Хотя вопрос предназначался точно не ей.

— Так, ну-ка успокоились все! — я решил в корне пресечь набирающий обороты скандал. — Не для того вас собрал, чтоб слушать эти склоки.

— А для чего, хотелось бы знать? — Петр Иванович, тот самый Илья Муромец, закинул ногу на ногу, но буквально сразу понял, в такой позе при его комплекции особо долго не просидишь, и вернулся в исходное положение.

Следующие полчаса я вдохновенно рассуждал о силе искусства и о том, как всем нам повезло находиться в этих стенах. Актеры слушали меня внимательно, но смотрели с такими лицами, будто более несуразной чуши они не слышали. Просто это реально была чушь. Я не знал, о чем ещё с ними можно говорить. По большому счету моя цель — собрать всех вместе и посмотреть на каждого. Хотя Настя сразу предупреждала, затея не очень хорошая. Ни черта я так не пойму. Попаданец себя при подобном раскладе точно не проявит.

В конце концов, я выдохся и одновременно понял, блондинка оказалась права. Каждый из актеров вёл себя вполне естественно. Ни один не сделал или не сказал чего-то необычного. Даже Ласточкин, сидящий скромно среди остальных, выглядел натурально. Молчал и периодически вздыхал. В общем, выходит, личных бесед не избежать. Но так как время премьеры неумолимо приближалось, я сообщил актерам, что после спектакля хотел бы пообщаться с каждым отдельно. Мое желание их несколько удивило, судя по тому, как они переглядывались между собой, но спорить опять же никто не стал. Речь про искусство всех убедила, что я еще не в себе после собственной «смерти».

— Павел Матвеич, у меня дети с соседкой остались, — единственным человеком, выказавшим хоть какое-то недовольство, оказалась Леночка — молодая женщина, которая играла вторые роли, и даже третьи. Поэтому ей приходилось иной раз появляться на сцене в нескольких различных образах.

— Значит, с Вами я поговорю в первую очередь.

— Ну, странно, правда… — Леночка развела руками, а потом оглянулась на коллег в поисках поддержки.

— Милочка, если бы Вы вчера померли от инфаркта, а сегодня уже скакали резвой козочкой, думаю, вели бы себя еще более странно, — скептически ответила ей Рената Никитична. — Давайте уже на грим, товарищи. Честное слово, если так и продолжим время тратить, то спектакль придётся сильно сократить.

Леночка недовольно поджала губы, но промолчала. Актеры поднялись с мест, а затем направились к выходу из зала. Все, кроме Раечки. Я мысленно выматерился. Опять началась какая-то хрень.

Естественно, супруга неведомого, но жутко опасного Любомирова была мною замечена и опознана с первых же минут собрания. Однако, памятуя о словах Матюши, я в ее сторону старался вообще не смотреть. От греха подальше. Зато Раечка на протяжении всего фееричного выступления, в котором я выглядел в очередной раз идиотом, поедала меня глазами. Реально. При этом периодически облизывала губы и поправляла декольте платья, от чего оно расходилось в стороны. Особо интересного, честно говоря, там ничего не было, в этом декольте. Раечка отличалась сильной худобой, соответственно, не на те козыри делала ставку.

Но актриса упорно шла по пути соблазнения меня. Причём, из-за того, что я всячески демонстрировал отсутствие интереса, она, мне кажется, заводилась еще сильнее.

— Павел Матвеич… — Раечка сделала шаг навстречу, по сути, перегородив дорогу.

Остальные члены труппы уже вышли через высокие двери, ведущие в холл, и мы вот-вот должны были остаться с ней наедине.

Только один Матюша перед тем, как покинуть зал, оглянулся. Потом вообще притормозил. Он поднял вопросительно брови и покачал головой. Мол, товарищ директор, не лезьте Вы в это дерьмо. Мы Вас потом не спасем.

— Так… Раиса Николаевна… Вы… знаете, что? Вам на грим пора. И костюм…

— Теперь я понимаю, отчего Вы вчера не пришли в назначенное место. Сначала думала, решили поиграть моим сердцем. А потом узнала, какое несчастье произошло…

Раечка меня будто не слышала. Она снова сделала шаг и оказалась совсем близко. Из-за того, что говорила актриса нелепыми, наигранными фразами, вся ситуация бесила еще сильнее. Зато теперь я точно понял, Матюша был прав. Голобородько мутил шашни с Раечкой. Идиот…

Я выглянул из-за плеча актрисы, собираясь громко позвать Матюшу. Не хочу с очередной озабоченной оставаться вдвоем, без свидетелей. Это, конечно, не делает мне чести, что я за счет режиссёра второй раз выезжаю, но тут уж не до принципов.

Однако, все оказалось еще хуже, чем могло быть. Рядом с режиссёром стояла Валентина Егоровна. И судя по ее взгляду, меня сейчас заподозрили в неверности. Ибо в этом взгляде присутствовала такая гамма эмоций, что можно только посочувствовать. Мне, естественно, посочувствовать. Ну, и Речке заодно, наверное. Похоже, выяснение отношений случится гораздо раньше, чем я рассчитывал.

— Павел Матвеич! — крикнула мне зам прямо от входных дверей. — У Вас там вопросы нерешенные имеются, а Вы с актрисами заигрываете. Безответственно, товарищ директор!

После этой фразы Валентина Егоровна крутанулась на месте и выбежала в холл.

— Видите! — я осторожно обошёл Раечку, стараясь с ней не соприкасаться никакими частями тела. — У меня вопросы нерешенные… Мда… Давайте потом поговорим…

Быстрым шагом рванул к Матюше, который так и торчал в дверях, чем, кстати, заслужил мое безграничное доверие. Вот молодец режиссёр. Не бросил. Остался на подстраховке.

Валентины Егоровны нигде не было видно. Я даже подумал, что она психанув, просто ушла с глаз долой, дабы перебеситься. Для женщин поведение нетипичное, однако, может, в данном случае не все потеряно, как мне показалось сначала. Ну, да… ну, да… Чтоб дамочка, которая уже мечтает о счастливом будущем, в приступе ревности спустила все на тормозах? Вот это я, конечно, фантазёр…

Поначалу все шло нормально. Актеры наложили грим, переоделись. Матюша вместе с той самой Авророй, которая разговаривает коммунистическими лозунгами, подготовили сцену.

В общем, спустя некоторое время, я спокойно стоял за кулисами, наблюдая нетленку Островского, и ждал конца спектакля. Соображал, как с кем лучше построить разговор. А главное — как вообще им объяснить, на кой черт нужна приватная встреча. Пьеса приближалась к концу. Зал, кстати, был полон и зрители выглядели довольными. Я так понимаю, в этом захолустье ДК — просто божественный Олимп, где обычные граждане могут почувствовать себя причастными к великой силе искусства.

В этот момент сзади вдруг кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся. «Кем-то» оказалась Валентина Егоровна. Она выглядела удивительно спокойной и даже весёлой. Я немного напрягся, но тут же подумал, а что может произойти? Да ничего. На хрена накручиваю себя? Просто при первой же возможности поговорю с ней, вот и все.

— Смотрите, Павел Матвеич? — спросила елейным голосом Валентина Егоровна. Уже в тот момент мне нужно было заподозрить подвох.

— Смотрю, — согласился я с вполне очевидной вещью.

— Раечка сегодня удивительно хороша… — сказала Валентина Егоровна и расплылась в улыбке. — Обратите внимание, вон, в первом ряду, ее муж сидит. Товарищ Любомиров… Заметили?

Я уставился в ту сторону, куда мне указала зам. Там действительно сидел мужик представительного вида, с букетом в руках. Он кивал в такт каждому слову Катерины, которая толкала прощальную речь, и выглядел счастливым.

— Слушайте, я не конкретно Раечку смотрю. Не понимаю, к чему это.

Валентина Егоровна снова улыбнулась и пожала плечами. Ну, а потом я понял, что ее так сильно веселило. Она выбрала тот самый момент, когда месть становится и сладкой, и продуктивной.

Наступила сцена самобросания тела героини в реку. Зал замер, в ожидании трагической развязки. Некоторые, особо чувствительные, дамы приложили к глазам носовые платочки.

— Ах, скорей, скорей! — выкрикнула Раечка в исступлении и подошла к краю сцены.

Я был полностью согласен и тоже думал, скорее бы уже закончилось. В спину дышала Валентина Егоровна, это сильно нервировало. Но демонстративно уйти тоже не мог. За моим замом теперь еще подпрыгивал Матюша, который тихо повторял слова одновременно с героиней. Наверное, пытался вдохновить ее на расстоянии.

— Друг мой! Радость моя! Прощай!

Раечка раскинула руки и с криком бросилась в «реку», которая условно находилась за сценой, в оркестровой яме.

Зал восхищённо выдохнул, но в этот момент… Раечка вылетела обратно. Тоже с криком… Вернее ее подкинуло вверх, на очень приличную высоту. Силу притяжения, естественно, никто не отменял, поэтому все с тем же криком актриса снова рухнула вниз. А потом опять подлетела вверх. И так несколько раз…

Зрители в состоянии шока, наблюдали, как Катерина падает в Волгу, потом вылетает из нее со скоростью ракеты и снова падает. Все это сопровождалось воем самой Катерины. Она голосила на одной ноте, даже не переводя дыхание. Глаза у нее были круглые, рот открыт, а руками актриса махала, как та самая птица.

— Ну, вот… — раздалось из зала. — А говорила, люди не летают…

— Да… Не принимает матушка-Волга… — послышалось с другой стороны.

— Занавес! Занавес опускай! — Кричал громким шепотом Матюша.

Казалось бы, как можно кричать шепотом. Но режиссёр делал именно это. И еще, судя по его лицу, очень вероятно, что сегодня у кого-то тоже случится инфаркт. Только самый настоящий.

— Вы что? — я повернулся к Валентине Егоровне. Она одна выглядела вполне довольной. — Вы туда реально батут поставили?

— Все, как Вы сказали, Павел Матвеич. Соответственно Вашему распоряжению. Матюша Сергеевич его тоже, кстати, слышал, — эта мстительная сука в наглую смотрела мне в глаза, даже не скрывая своего торжества. — Думаю, товарищ Любомиров непременно захочет с Вами поговорить…

— Ну, Павел Матвеич… — Матюша зачем-то поправил мне галстук, одернул лацканы моего пиджака, стряхнул с моего же плеча невидимую пылинку, а потом выдал: — С богом… Да простит меня Владимир Ильич… Ленин… Религия — опиум для народа…

Мы с режиссёром, который нес эту удивительную чушь, стояли в фойе, неподалеку от входа в зрительный зал. А еще в фойе стоял тот самый Любомиров. Но значительно дальше. Он отирался возле коридора, ведущего к нашим с Матюшей кабинетам.

Больше в фойе никого не было. Зрители уже разошлись по домам, находясь под впечатлением от фееричного финала нашей пьесы. Уверен, этот провинциальный городишко столь оригинальной трактовки классики прежде никогда не видел. Думаю, сегодня им точно будет о чем поговорить. Актеров тоже пришлось отпустить. От личных бесед я, к сожалению, был вынужден отказаться.

Потому что не успел сделать шага от кулисы, после того, как Раечка, наконец, завершила свои вынужденные акробатические этюды, ко мне подбежала Аврора и сообщила голосом «информбюро», мол, со мной сильно желает побеседовать Иван Ильич.

— Какой Иван Ильич? — я принялся лихорадочно вспоминать, кто из сотрудников ДК носит это имя и на кой черт я сдался этому человеку.

— Любомиров… — Тихо выдохнул замерший рядом Матюша.

Режиссер выглядел бледновато, надо признать. Его волосы стояли дыбом. В момент неудачного утопления Катерины, которое затянулось дольше положенного, по причине мести одной ревнивой особы, он драл свои лохмы клоками. Был бы пепел, посыпал бы им голову. Хотя, возможно сейчас ему такая возможность предоставится. После того, как меня сожгут на костре общественного порицания. Гнев первого человека в городе — дело такое. Могут анафеме предать и объявить врагом народа. Мол, специально я это придумал, чтоб выставить посмешищем супругу товарища Любомирова. А вместе с ней и самого секретаря горкома. Знаем мы, как это обычно происходит.

Под монастырь можно любого подвести. Было бы желание. А если до Любомирова уже дошли слухи о возможной интрижке директора ДК с его женой, так точно следует ждать расправы. Валентина Егоровна проявила чудеса изобретательности в своей мести. Сама-то она ни при чем. Ей велели, пришлось выполнять. Я ведь реально сказал, пусть ставит, что угодно, в эту проклятую яму. И не отвертишься. Просить Матюшу врать, не буду. У него и без таких просьб нервный срыв намечается.

Я осторожно выглянул из-за кулисы. Перед сценой стоял тот самый мужик с букетом, на его плече заливалась слезами Раечка. Он одной рукой гладил актрису по спине, а второй размахивал букетом, пытаясь его закинуть на кресло, дабы полноценно заключить в объятия свою супругу.

— Вы посмотрите, какая Цаца… — тихо сказал я в кулису, из-за которой одним глазом оценивал обстановку. — Очень интересный аттракцион вышел. Люди за такие развлечения деньги платят…

Рядом нервно всхлипнул Матюша. Я покосился в его сторону, а потом добавил.

— Наверное… В будущем, например. А она не довольна. Зато зрителям понравилось. Вон, как бурно обсуждали необычное режиссёрское решение. Мол, то, что Катерину категорически отказывалась принимать река — это символ. Образность подачи сюжета. Потому как не тонет…

Я снова покосился на режиссёра, который пятерней схватил очередной клок волос и попытался его вырвать. Что ж он такой нервный… Творческая личность, понятно, но Матюша принял всю ситуацию слишком близко к сердцу.

— В общем, сами знаете, что не тонет…

Закончил я свою мысль, решив не повторять комментарии зрителей, которые на самом деле достаточно громко звучали, пока народ покидал зал. А то режиссёр пойдёт на новый круг самобичевания.

— Матвей Сергеевич, считайте, Вы совершили прорыв в советской драматургии. Никто ведь не понял, что случившееся — чистой воды недоразумение. Подумали, будто так и надо. Раечка очень вдохновенно голосила… Играла-то она похуже, прямо скажем… Зрители всей душой поверили, что возможно, таким образом режиссёр осудил измену Катерины… Потому как советские женщины — самые достойные женщины в мире. — Я снова выглянул из-за кулисы и посмотрел на семейную чету Любомировых. — Чего вот она рыдает? Не пойму… ну, задралось у нее платье в полете пару раз. Так и что? Чулки, как чулки. Видали и поинтереснее…

— Павел Матвеич, что сказать товарищу Любомирову? — снова подала голос Аврора, которой надоело торчать рядом со мной и Матюшей. — Знаете, первый секретарь горкома — это серьёзный человек. Я бы на Вашем месте бегом бежала…

— К несчастью, Вы не на моем месте, — я строго посмотрел на девицу. — Хотя, лично меня вполне бы устроило, если бы мы поменялись ролями. И бежать тоже никуда не собираюсь. Подождет.

— Вы что?! — Аврора в одну секунду сравнялась бледностью с Матюшей. — Товарищ Любомиров подождет?! Вы в своем уме, товарищ Голобородько! Товарищ режиссёр, скажите Вы ему…

— Если еще раз услышу слово «товарищ», я Вас выкину отсюда… — пообещал я практикантке. — Это же с ума можно сойти от такого количества «товарищей». А теперь идите и передайте Вашему ненаглядному первому секретарю, пусть ожидает в фойе. Я скоро подойду. Мне с актерами нужно решить один вопрос. Действительно важный.

Надо было видеть лицо Авроры в этот момент. Мир рушился. Кому-то оказалось глубоко и искренне плевать на драгоценного ее комсомольскому сердцу Любомирова. А мне, вот честно, реально было плевать. Возможно, дело в том, что я как бы, в некотором роде, уже умер. Что может сделать мне этот человек? За батуты никого к стенке не ставили. Да и потом, сейчас 1959, а не 1937. Какие еще варианты? Сошлет? В Сибирь? Лес валить? Очень сомневаюсь, что Наталья Никаноровна это допустит. Иначе им с блондинкой снова придется суетиться. Нового кандидата искать на роль напарника.

Эти две особы, конечно, делают вид, будто не так я им важен. И вообще, могли бы другого кого-нибудь прихватить. Но есть у меня четкое ощущение, что бабка, как и Настя, сильно недоговаривает. А иногда даже нагло врет. Обе врут. Пока не знаю, в чем именно. Но разберусь.

В общем, думаю, если товарищ Любомиров решит испоганить мне жизнь, бабка ему дулю с маслом выпишет. Или… Например, отправит меня обратно. Я ведь, выходит, тоже Попаданец. Хотя, как отправит… Наталья Никаноровна утверждает, я умер. В любом случае, просто так они меня не бросят.

Собственно говоря, я не стал торопиться. Первым делом успокоил Матюшу. Есть опасение, с такой нервной системой он реально останется лысым. Поговорил с большей частью актёрского состава, сообщив им, что наши индивидуальные встречи переносятся на завтра. Поискал за кулисами Валентину Егоровну, сильно желая прямо сейчас расставить все точки над «и», пока она еще чего-нибудь не натворила. Но зам куда-то испарилась. Наверное, решила переждать бурю подальше от меня. В общем, из зала я вышел, когда практически все остальные давно его покинули.

Матюша топал рядом со мной, судорожно вздыхая. Но хоть волосы перестал драть и то хорошо.

Заметив первого секретаря, который с недовольным видом стоял в дальней части фойе, режиссёр притормозил сам и меня задержал тоже. Сделал все эти странные манипуляции с галстуком и костюмом, сильно напоминая мамочку, которая провожает сына. В какой-то момент мне показалось, что его правая рука, сложив пальцы, дернулась вверх. Потом Матюша, видимо, одумался и обошелся пожеланием «с богом». Я так понял, он был уверен, что мне сейчас будет конец. Долгий и мучительный. Этого Любомирова они реально боялись просто до одури.

— Товарищ Голобородько… — Любомиров заметил меня, идущего к нему уверенным шагом, и двинулся навстречу.

Рожа у него была ужасно недовольная. Казалось, он того и гляди выдаст известную фразу: «Ты пошто боярыню обидел, смерд?»

— Это что такое, вообще? Как понимать? Вы отдаете себе отчет, кто Вас тут ждет? Я битый час торчу в фойе. А по-хорошему, это Вы должны были торчать. Завтра под дверью моего кабинета в горкоме с партбилетом в кармане, ожидая своей участи. Если бы не Раечка… Скажите спасибо, что она относится к Вам с большим, но очень для меня непонятным, уважением. Вы можете представить, как сложившаяся ситуация выглядит со стороны? Я ведь имею полное право расценить произошедшее как попытку…

Любомиров осекся, а потом, нахмурившись еще больше, спросил.

— Куда Вы смотрите, не пойму?

Я стоял рядом с Иваном Ильичем и даже собрался сказать что-то соответствующее случаю. На самом деле, планировал вести себя обычно. Не заискивать, не кланяться, но и не хамить. В конце концов, реально ничего страшного не произошло. Ну, вот такая вышла ситуация. Что ж теперь? Никто не умер. Ничья честь не опорочена. Вообще не вижу каких-то трагических, нерешаемых проблем.

Однако, как только открыл рот и приготовился озвучить все эти мысли в ответ на гневную речь первого секретаря горкома, мое внимание привлек… кот. Или кошка. Не разбираюсь, не зоолог. Мне показалось, это та же самая черная животина, которую я уже видел днем, выходя из ДК.

Кошка сидела прямо за первым секретарем «копилочкой», склонив голову набок, и смотрела на меня насмешливым взглядом. И взгляд этот был очень красноречивый. Он будто говорил мне, эх, Паша… ну, что ж ты за придурок… Серьезно. Никогда раньше не встречал кошек со столь выразительными мордами.

— Куда Вы уставились, Голобородько?! — повторил свой вопрос Любомиров, раздражаясь еще больше.

— На Вас, Иван Ильич, — я оторвал взгляд от странного животного и посмотрел на своего собеседника.

— А по-моему, вовсе не на меня! — Иван Ильич за время ожидания максимально накрутил себя.

У него только что дым из ушей не шел. Я так понимаю, в большей мере дело было в том, что себя он мнил важнее всего остального. Факт моей задержки казался ему государственным преступлением.

Кошка, сидящая за этим товарищем, закатила глаза, а потом наклонилась и сделала характерный «кхе». Реально. Просто начала изображать, будто ее тошнит. Причем, я почему-то был уверен, она притворяется. Показывает свое отношение к первому секретарю всея Горкома. Это выглядело настолько смешно, что мои губы дрогнули. Очень странно, конечно, но в то же время действительно смешно.

— Я вообще не понимаю… Куда Вы все время смотрите? — Любомиров обернулся.

Кошка, как ни в чем не бывало, уже сидела ровно. Будто только что не она имитировала настоящую реакцию на Ивана Ильича.

— Почему животные тут у вас находятся? Это что, зоопарк Вам? Нет. Не зоопарк. Черт знает что… Где Ваш кабинет? Идемте.

Любомиров развернулся и направился к двери, на которой висела табличка «директор». Пришлось топать за ним. Кошка проводила нас насмешливым взглядом. Ну… хотя бы радует тот факт, что вижу ее не я один. А то уж начал сомневаться… Как-то не приходилось раньше встречать кривляющихся котов. Хотя, с другой стороны, у меня просто могла разыграться фантазия. Совпало, показалось, да что угодно. Может, животное реально шерстью подавилось.

Едва мы оказались в кабинете, Любомиров заново начал свою песню.

— Так… Я требую объяснений. Что это за происки врагов моей супруги? И почему Вы позволили такому случиться?

— Иван Ильич, ну, какие происки? О чем Вы говорите? Просто совпадение. Не более… Понимаете, нужно было подстраховать Раечку в момент падения. Я, честно сказать, ляпнул «от балды», мол, что угодно делайте, хоть батуты ставьте…

— Правда? — перебил Любомиров. — А мне так не показалось. Совсем даже не похоже на случайность. Всем известно, насколько Раечка талантлива. Она в свое время не смогла поступить в театральное. Война, знаете ли… но теперь ей представилась возможность оттачивать свой дар…

Я сильно хотел взвыть, если честно. Этот человек вообще меня не слушает. Он настолько твердолобый, что уже придумал для себя версию случившегося, обозначил виновных, надеюсь не поименно, и теперь по-любому захочет возмездия за пролитые слезы супруги.

Кстати, честно говоря, Раечка — полная дура. Вон как ее муж обожает. На кой черт ей Голобородько понадобился? Нет, конечно на фоне Любомирова, с его одутловатым лицом, животиком, нависающим над брюками, с обозначившейся лысиной, директор ДК выглядит просто орлом. Так-то, положа руку на сердце, внешне я очень даже ничего. Но твою ж мать… Первый секретарь… Раечка не понимает, что ее ждёт в случае хренового развития событий?

И о каком таланте талдычит мне этот товарищ? Я наблюдал спектакль с самого начала до конца. Хоть из-за кулис, но все же. Какой там, к чертовой матери, талант? И это при том, что я вообще не театрал. Но даже мне, человеку, выросшему на не очень хороших сериалах, игра Раечки показалась полной ерундой.

— В общем, Павел Матвеич, решено! С должности мы Вас снимем. Ну, какая Вам культура? Вы — военный человек. Найдите себе другое занятие. К примеру, могу попросить товарища… В Свердловске он, товарищ…

Я немного отвлекся, задумавшись, а потому момент перехода к планам, относительно моего будущего, пропустил. Включился снова в разговор на самом интересном моменте.

— Подождите… Как снимите? И Свердловск… — Я напряг память, вспоминая, что за город, почему я его не знаю. Потом сообразил. Это же Екатеринбург! Он совсем манданулся?

Любомиров моментально набычился. Его взгляд стал злым. По-настоящему злым. И я понял, предыдущая часть нашей беседы была лишь вступлением. Все он прекрасно знает. И про Раечку, и про слухи. Кто-то уже донёс. Ему глубоко плевать на то, что его жена летала на глазах у горожан, сверкая задом. Ему гораздо важнее добиться, чтоб Голобородько чухнул отсюда, куда подальше.

— Это Вы… — я посмотрел в блеклые, совиные глаза Любомирова. Хотя, нет… Не совиные. Шакальи. Вот на кого он похож, несмотря на большой вес, полноту и плюшевые щеки. Натура у него шакалья. — Это Вы посоветовали Валентине Егоровне поставить чертов батут… она ведь с Вами общалась недавно, верно? На одну щекотливую тему…

Судя по тому, как полыхнул ненавистью взгляд первого секретаря, я угадал правильно. Действительно, месть-местью, ревность-ревностью, но устроить такое выступление жене Большого человека мой зам не решилась бы. Если только это не распоряжение самого Большого человека. Видимо, от Вальки он и про возможную измену узнал. А потом пообещал ей, что выпроводит из города Голобородько. Тогда Валентина, как настоящая декабристка, рванёт за ним в Сибирь, где они, наконец, благополучно образуют новую ячейку общества. Потому как выглядеть рогоносцем Любомиров не хочет. А будет, если не придаст своим действиям приличный вид. Просто так любовнику жены морду не набьёшь, из города не выкинешь. Сразу народ узнает и будет обсуждать. А тут… Все более, чем прилично.

Не знаю, как дальше сложилась бы наша беседа, ее прервали самым беспардонным образом. Дверь кабинета с грохотом распахнулась. В комнату вошла Наталья Никаноровна. Вместо светлого костюма, который я запомнил, на ней теперь было надето темно-синее платье, но шляпка на голове неизменно присутствовала. В цвет платью. В руке бабка держала очередной ридикюль.

— Ой… — Наталья Никаноровна мило улыбнулась. — Не помешала?

— Помешали! — рявкнул первый секретарь Горкома.

— Я старалась… — бабка ногой зацепила дверь и толкнула ее в обратную сторону, закрывая. Затем прямой наводкой приблизилась к Ивану Ильичу.

— Что ты там сейчас говорил, убогий? С должности Павлушу снимешь?

У Любомирова от злости покраснело лицо, одновременно покрываясь белыми пятнами. Столь откровенного неуважения к своей персоне он точно раньше не встречал.

— Да я вас… Я вас всех… — он сжал кулак и поднял руку вверх, изображая, что конкретно со всеми нами сделает.

— Значит, слушай сюда, милок… Не ты его на эту должность ставил, не тебе снимать. Так что мысли свои глупые брось. А чтоб дел плохих не натворил… Давай-ка мы вот что…

Бабка подошла совсем близко к Любомирову, задрала голову, потому как ростом он был значительно выше, а потом, пристально глядя ему в глаза, с улыбкой сказала.

— Ты, Ванька, Ильин сын, сейчас забудешь все, что произошло в последние… А давай в последние два дня. Как раз к тебе Валька, сучка злобная, прибежала. На женушку доносила. В твоей памяти останется лишь сегодняшнее выступление, которое прошло отлично. И Райка твоя молодец. И спектакль удался на славу. А впредь… Если задумаешь гадость Павлуше сделать, зло причинить, так в тот же момент загавкаешь…

Бабка встала на цыпочки, потянулась вверх, а потом со всей дури шлепнула первого секретаря горкома ладонью по лбу. Реально. Такой звук еще вышел громкий. Я от неожиданности даже вздрогнул. Думаю, ну, все. Сейчас точно светопреставление начнется. Бабка власть по башке лупит…

Любомиров моргнул, тряхнул головой, а потом повернулся в мою сторону.

— Павел Матвеич… Что сказать хотел… Прекрасный спектакль. Лично хотел поблагодарить. А я… Пойду, наверное. Что-то нехорошо себя чувствую.

— Идите, конечно, Иван Ильич, — влезла Наталья Никаноровна. — Вас там супруга, наверное, заждалась.

— Супруга… Да… Раечка…

Первый секретарь развернулся и вышел из кабинета.

— Охренеть… — высказался я, глядя ему вслед. Других слов у меня не нашлось.

Из кабинета бабка умчалась вслед за Любомировым, высказав перед уходом пожелание, чтоб я немедленно брал в свои руки свои же ноги и рысью скакал за ней, так как меня без присмотра оставлять нельзя. Реально. Так и заявила.

— Павлуша, есть ощущение, ты один способен натворить очень много разных дел. Таких дел, с которыми потом замучаешься разгребаться. Что-то я уже не уверена в Настиных словах насчет соответствия твоей кандидатуры нашим требованиям. Боюсь придется не за Попаданцами бегать, а тебя из всякого дерьма вытаскивать. Помощничек… — последнее слово она бросила уже на выходе, через плечо, и тут же исчезла за дверью.

Лично я с такой формулировкой был категорически не согласен. Вот уж кому-кому, а мне в данной ситуации точно предъявить нечего. Я вообще, можно сказать, жертва обстоятельств. Однако озвучить эту весьма справедливую, на мой взгляд, мысль не успел. Натальи Никаноровны уже след простыл. Только пыль столбом.

Вообще, конечно, манера общения у этой дамочки очень мало соответствует и образу, и возрасту. Выражается, как дворовая шпана, честное слово. А ведет себя еще хуже.

В итоге пришлось топать за ней, на улицу, где в машине меня ждали и бабуля, и Настя. Пока шел к выходу, несколько раз оглянулся. Хотел проверить, не ошивается ли рядом черная кошка. Думал, увижу, заберу с собой. Однако, никого кроме вахтёрши бабы Маши так и не обнаружил.

Ехали мы молча. Вела машину блондинка, я сидел рядом, а бабка храпела на заднем сиденье. Уже заметил, стоит ей принять сидячее положение, она моментально засыпает. Или делает вид, что засыпает. Сейчас, уверен на сто процентов, точно специально притворяется. Избежала таким образом вопросов про загадочные манипуляции с Иваном Ильичом. А вопросы, между прочим, имелись. Много. И про странных кошек, которые художественные миниатюры разыгрывают, и про ревнивых мужей, в одну секунду превращающихся в интеллигентных граждан, и про то, откуда вообще взялась сама Наталья Никаноровна. Как она поняла, что требуется помощь? Об этом даже Настя, которая все время сидела в автомобиле, не знала.

Но больше всего, конечно, мне интересно, каким это чудесным образом бабка шлепком ладони Любомирова превратила в блеющего барана. Нет, я про всякие чудеса, конечно, слышал. Наложение рук, лечение, все дела. Про экстрасенсов там, мистиков всяких. Но бабка-то как раз ничего никуда не накладывала. Она, считай, первому лицу города практически оплеуху отвесила. И это лицо внезапно начало страдать кратковременной потерей памяти, сменившей рьяное желание отправить меня максимально быстро в Сибирь.

Покосился на блондинку, соображая, не спросить ли ее. Бабка храпела так демонстративно, что там и пытаться не стоит. Настя, правда, тоже смотрела прямо на дорогу, мои взгляды игнорировала.

— Вообще-то надо предупреждать…

Высказался я в воздух, ни к кому не обращаясь. Типа, сам с собой говорю. Затем потянул галстук, расслабляя узел. Мечтал об этом последние несколько часов. Данный предмет одежды раздражал меня неимоверно.

— Не могли сказать, что у них тут и драма, и трагедия, и любовная интрига… — возмущался я достаточно тихо для того, чтоб никто не брал мои слова на свой счет, но в то же время, достаточно громко, чтоб последовала какая-нибудь реакция.

— Павлуша, тебя зачем отправили? — бабка вдруг резко открыла глаза и, оторвавшись от спинки сидения, села прямо. Удивительные чудеса, однако. Только что от ее храпа волосы дыбом вставали, а теперь — у бабки сна ни в одном глазу. То есть, я был прав. Старая, хитрая лицемерка, вот она кто. — Тебе сказали, оценить актёров и понять, в ком из них может быть Попаданец. Ну, так… навскидку. Выбрать две-три кандидатуры, а потом уже двигаться дальше. И что ты сделал? А?

Наталья Никаноровна всплеснула руками, потом сложила ладони «домиком» и прижала их к груди. Видимо, сейчас польются реки сарказма.

— А ты у нас, Павлуша, за несколько часов бабами обвешался, как елка игрушками. Устроил тут цирк с кловунами. Сразу не мог понять, что Вальку злобой захлестнуло? Не проверил, не узнал, что она там затеяла. И Райка эта… Далась она тебе?

— Я?! Я обвешался?! — у меня от несправедливости обвинений случился кратковременный приступ офигевания. — Вы совсем, что ли? Сами ни слова не сказали, а я теперь виноват? Не объяснили, не ввели полноценно в курс дела. Павлуша, ты — директор ДК. Работенка непыльная, только найди какого-то мудака, который ухитрился влезть в какого-то другого мудака.

Я передразнил голосом интонации, свойственные Наталье Никаноровне. Бабка в ответ возмущённо заохала сзади.

— Не обязательно говорить в мужском роде. Это вполне может быть женщина, — вмешалась в наш диалог Настя.

Она, видимо, решила-таки подать голос, а не только тупо пялиться на дорогу. Интересный момент… В присутствии Натальи Никаноровны блондинка становилась крайне молчалива. Это давало повод предположить, что большой босс в нашей троице — злобная бабуля. Блондинка будто соблюдала субординацию, когда эта старая сволочь находилась рядом.

— Может быть… А может и не быть… — ехидно прокомментировала слова блондинки Наталья Никаноровна. — Гадаем на кофейной гуще. Может, картишки раскинем? Посмотрим, что у нас там по ранней дорожке да в казенном доме? Того и гляди, просрем нашего бегунка. Потом, что? Ищи его неизвестно где. Они же шустрые, как черт знает кто… Видали, как по кухне тараканы разбегаются, если ночью свет включить? Вот Попаданцы еще шустрее. И вреда от них в разы больше…

— Не просрем… — я насупился.

Несправедливые слова Натальи Никаноровны про то, что бабы по моей вине на меня же прыгают, выбесили изрядно. Ладно, реально моя вина имелась бы. Так ведь нет! А уж про то, какие бабы, вообще молчу. На хрен бы они мне сдались…

— Кстати… что Вы сделали с этим Любомировым? Не хотите объяснить? — я решил, если уж разговор у нас идёт на повышенных тонах, терять все равно нечего. Спрошу прямо в лоб. — Мы, вроде как, партнеры. Нам, вроде как, не положено тайны иметь друг от друга. Да и рискованно, знаете ли. Вот не понравится Вам мое поведение, подойдете, по лбу стукнете и стану я козленочком.

— А ты не делай так, чтоб не понравилось, — бабка ехидно улыбнулась. — Тогда все будет хорошо. Да и потом… Рано тебе еще знать. Ты к некоторым вещам еще не готов. Всему свое время. Будем считать, просто ловкость рук и никакого мошенничества.

Наталья Никаноровна высказалась, недовольно фыркнула, а потом снова развалилась на заднем сидении, изображая из себя спящую красавицу. Хотя бы снова храпеть не начали, и то ладно.

— Приехали, — сообщила вдруг Настя. Видимо, ее фраза предназначалась мне. Потому как бабка признаков жизни не подавала и точно не планировала выходить из машины.

Я выглянул в окно, моргнул несколько раз, соображая, где мы есть, а потом с удивлением посмотрел на блондинку.

— Куда приехали? Это не то место, куда вы меня из морга привезли. Там промзона была, а тут — старый жилой район. Очень старый…

— Конечно, не то место, — Настя пожала плечами. — Там — наша база, штаб. А тут — твоя комната в коммуналке. Вернее, не лично твоя, конечно, государственная. Та, в которой жил Голобородько.

Я дослушал Настю до конца, затем снова посмотрел на улицу. Мы остановились возле красного, длинного, трёхэтажного дома, который выглядел так грустно, что хотелось забраться на заднее сиденье к Наталье Никаноровне и тоже сделать вид, будто у меня случился летаргический сон.

— Не хочу в коммуналку, — я повернулся к блондинке и затряс головой в доказательство своих слов. Чтоб точно было понятно, насколько сильно не хочу. Мало ли. Вдруг у кого-то имеются сомнения.

— Да будь проклят тот день, когда я решила подключить к нашей работе постороннего человека! Будь проклят тот день, когда я вообще решила подключить к работе человека! — Наталья Никаноровна снова подскочила на заднем сиденье, очень резко «очнувшись» ото сна. Она одним движением поправила шляпку, а потом наклонилась вперед, просунув голову между мной и Настей.

— Павлуша, я бы сказала, христом богом прошу, вали уже отсюда домой. Но не могу. Нельзя мне различные имена поминать. А в остальном…

Бабка вздохнула, откашлялась и со всей дури гаркнула мне прямо в ухо.

— Бегом к себе, ложись спать! Тело с душой должны окончательно соединиться, сообразительный ты наш. Оно, это тело, сутки назад в морге мертвее мертвого валялось. Чего добиваешься, не пойму? Чтоб гнить начало?! Чтоб конечности перестали работать? А? Ты же — современный человек. Кино про всяких там зомби-херомби смотрел, поди. Знаешь, что бывает, если тело по какой-то причине бодрствует, а мозг им неуправляет?

— Вот что Вы за человек… — я обернулся, посмотрел с укором на бабку, а потом добавил. — Мегера… И зомби, чтоб Вы понимали, не существует…

— Паш, тебе нельзя долго на базе находиться. Она в таком месте располагается… Как бы выразиться, чтоб понятно было… Там времени нет… Ну, то есть, не течет там время. Ни черта, в общем нет, — спокойно пояснила блондинка. — Условно можно сказать, наш штаб находится «нигде». Если будешь жить там постоянно, закончится все очень плохо. И поверь, даже зомби покажутся тебе приятной перспективой.

— Ну, вот… — я снова повернулся к бабке, а потом кивнул в сторону блондинки. — Вот Настя — хороший человек. Адекватный. Нормально говорит. А Вы только орёте и материтесь… Как психичка…

Не дожидаясь ответа Натальи Никаноровны, вылез из машины, демонстративно хлопнул дверью и направился к подъезду, над которым горела одинокая лампочка, висящая на проводе.

— Эй, уравновешенный ты наш!

Имелось сильное желание завернуть руку за спину и показать средний палец одной наглой, невыносимой старухе. Вместо этого я, как воспитанный человек, обернулся на ее окрик. Из окна машины торчала довольная физиономия Натальи Никаноровны. Она даже стекло опустила, чтоб высунуть в образовавшееся отверстие свою башку вместе со шляпой. Хоть бы застряла там, что ли… Мелочь, а как было бы приятно…

— Спросить, какая именно квартира, не желаешь? Или будешь в каждую ломиться? — насмешливо поинтересовалась старуха.

— Наталья Никаноровна… — я развернулся к ней лицом и поклонился низким поклоном, прижав одну руку к груди. — Не сгуби, скажи, куда мне сирому и убогому идти?

— Ну, да… — бабка поцокала языком. — А говоришь, я психичка… У тебя вон вообще с башкой чет неладное… На второй этаж поднимешься, и сразу направо. Твоя комната в самом конце коридора, рядом с туалетом.

Наталья Никаноровна послала мне воздушный поцелуй и подняла стекло.

— Кто бы сомневался… Конечно, рядом с сортиром. Теперь же мне самое лучшее достается… — говорил я, естественно, сам с собой.

Едва бабкино лицо исчезло за стеклом, тачка моментально сорвалась с места. Мне оставалось только смотреть, как эти две особы выруливают со двора, направляясь туда, где как минимум есть холодильник. Даже диван с его убогими розами казался мне сейчас очень даже родным и близким сердцу.

— Конечно, нашли отмазку… У самих там тишина, покой и жратвы, наверное, полно…

Я сплюнул на землю, а потом направился к подъезду. Стоять в темноте посреди двора — глупее не придумаешь. Поднялся на нужный этаж, остановился возле нужной квартиры. О коммуналках представление у меня имелось смутное, но заведомо очень негативное. Я вообще, в принципе, не сторонник коллективизма, как явления. Даже в студенческие годы никогда не таскался в общаги к девчонкам. Я девчонок к себе таскал. А теперь, оказывается, мне придётся жить среди чужих, посторонних людей. Общий сортир… Общая ванная… А есть там, кстати, ванная? Вдруг они в тазиках моются.

Размышляя о предстоящих испытаниях, протянул руку, собираясь постучать, потому как ключа у меня не имелось, а у квартиры, в свою очередь, не имелось звонка.

Однако в этот момент дверь распахнулась и в подъезд выскочил мужик, лет пятидесяти. Маленького роста, плюгавый, с красным носом и дымящейся цыгаркой в зубах.

— О-о-о… Павел Матвеич! Здорова! Вовремя ты. Вчера чего не было? Я к тебе заходил. Постучал — тишина… ну, да ладно… Главное — вот он ты, живой-здоровый. А у нас новость! Представь себе, Зяма, муж Розочки вернулся. Прям за пять минут до тебя. Заходи, заходи… Сейчас стол накроем. Все, как положено. Я к Петровичу… — мужик наклонился ко мне совсем близко, а потом ударил ребром ладони себя по шее и подмигнул. — Благородного зелия взять. Время позднее, а у Петровича для таких случаев всегда найдётся. Заходи, не стой, сейчас вернусь! Одна нога — тут. Другая — там…

Не дожидаясь моего ответа, мужик кинулся по лестнице вниз, перескакивая ступени. Я в изумлении смотрел ему вслед. Во-первых, мой сосед, а очевидно, это — сосед, вообще не заморачивался тем, слушаю ли я его. Просто вывалил ворох информации и все. Во-вторых, он даже не удивился, что Голобородько пришёл живой. Хотя, по идее, Голобородько должен быть мертвый.

Хотя… С другой стороны, соседи могут быть не в курсе. Забрали-то Павла Матвеича с работы. Насчет коммуникации тут сейчас туго. Общедомовые чаты отсутствуют, за неимением мессенджеров. А мессенджеры отсутствуют, за неимением смартфонов и айфонов. Сейчас, наверное, даже старые, дисковые аппараты — признак шика.

Я решил, черт с ним. Если эти граждане о кончине Голобородько не в курсе, мне же проще. Не придётся объясняться.

Поэтому шире открыл дверь и вошел в квартиру. Передо мной тянулся длинный, очень длинный коридор. По обе стороны виднелись двери. Дверей было до хрена. Сколько же здесь живёт людей, интересно? При виде такого количества комнат, вспомнился старый прикол. Чисто петербургский страх: прийти впервые к друзьям в коммуналку, пойти в туалет и забыть, в какую из двухсот дверей тебе нужно. Вот сейчас я испытывал приблизительно то же самое.

В конце коридора, судя по всему, находились туалет и ванная. Слева, рядом с входной дверью, у которой я в данную секунду замер, судя по запахам, располагалась кухня. Вот как раз оттуда и раздавались громкие счастливые голоса.

Я на цыпочках сделал несколько шагов, планируя тактично проскочить к себе. Однако, одна из дверей открылась и в коридор вывалился мужик, в семейных трусах, пиджаке на голое тело и в галстуке. Следом за ним появилась маленькая, щуплая женщина, наряженная в халат загадочного цвета. Скорее всего, прежде на нем просто был рисунок, а теперь этот рисунок стерся от времени и большого количества стирок.

— Боря, что за вид!? Мы приличные люди! Борис! Приличные! — ругала женщина мужика.

— Нюра, да что мне до твоих приличий, если жарко в доме. Решил раздеться. Могу я раздеться в своей комнате? В нашей квартире? Могу?

— Боря, тогда зачем тебе галстук? Это выглядит очень странно. Борис, тебя примут за ненормального, — продолжала бубнить женщина, семеня за мужем мелкими шажочками. Очевидно, парочка — именно супруги.

— Нюра, что значит, зачем галстук? А вдруг кто-нибудь таки посторонний войдёт? — резонно ответил Борис. Потом заметил меня, заулыбался и ускорился навстречу.

— Павел Матвеич, категорически приветствую! Заворачивай к нам, на кухню. Зяма вернулся.

Я понятия не имел, кто такой Зяма и мне вообще было до фонаря, что он вернулся. Я хотел, пользуясь случаем, проскочить в комнату, потом метнуться в душ, если таковой имеется, и рухнуть спать. Бабка все же права. Видимо, тело еще пребывало в шоке от того, что его продолжают нагло пользовать. В данный момент у меня начало болеть все и везде. Ныли суставы, выкручивало мышцы. Короче, полный набор. Точно бабка накаркала…

Но Борис вообще не планировал слушать мой ответ. Он ухватил меня за рукав и потащил в кухню. Следом за нами продолжала семенить Нюра.

— Ты, главное, Павел Матвеич, не дрейфь. Отправим мы тебя в Москву. Чай, не чужие. — Приговаривал Борис, при этом не выпуская рукав пиджака. Я даже начал опасаться, он оторвёт его к чертовой матери. — Ты, конечно, там жил раньше. Но сейчас такой повод серьёзный… Никсоны там всякие, Шмиксоны… Глядиш, самого Хрущева увидишь. Лично…

А вот это было реально неожиданно. Потому что ни о генсеке, ни об американском президенте, я точно услышать не планировал.

История выходила странная и где-то даже удивительная. У меня вообще, если честно, имелось ощущение, будто я снимаюсь в фантастическом фильме. Хотя, нет… Не фантастика. Скорее — фантасмагория. Просто обстоятельства, события и люди сильно были похожи на отдельные части сценария, который писал какой-то неадекватный сценарист. Бабка, актеры, Матюша, коты, Любомиров с его ненавистью. Теперь, вот новые горизонты, похоже, открываются. Я еще от старых не отошел, еще не осознал до конца происходящее, а мне уже приготовили очередной сюжетный ход.

По стечению обстоятельств Павел Матвеич, как мной было совершенно случайно выяснено, прямо перед своей смертью получил приглашение на выставку, которая должна открыться в Москве. Выставка эта связана с достижениями американской промышленности, о чем свистящим шепотом, оглядываясь на темные углы квартиры, сообщил Борис, пока мы шли в кухню. Не знаю, что больше всего было в этой информации секретного. Что выставка промышленная или что она американская. Причем, на вопрос, от кого поступило приглашение, нормального ответа не последовало. Кроме рассказа о конверте, который принесли Голобородько по месту жительства, ничего вразумительного не услышал. Конверт был принят соседями в отсутствие адресата и бессовестным образом вскрыт.

— Ты пойми, Павел Матвеич, вручают нам конверт. На нем — герб. Подумали, вдруг что-то срочное, — прижимая руку к груди, на ходу твердил Борис. — Мы исключительно ради беспокойства о тебе.

Как только выяснилось, что он собрался меня куда-то провожать, да еще припомнил вообще далеко не последние лица в стране, я сильно напрягся. Начал расспрашивать.

Все-таки не дурак, имя генсека знаю. Ну, и про одного из американских президентов тоже слыхал. В конце концов, мозги какие-никакие имеются. Правда, если не ошибаюсь, президентом Никсон должен стать позже, лет на десять. По школьной программе я точно помнил, скоро грядёт Карибский кризис с участием Кеннеди и его же убийство. Значит, получается, Никсон пока еще занимает другую должность. Да и хрен с ним. Как говорил герой одного старого фильма, мало ли донов Педро в Бразилии? Мало ли было этих президентов в Америке. Они их там даже пронумеровали, бедолаги. Не в этом суть.

Вопрос в другом. Как удивительно все совпало. Бабка с самого начала говорила, Попаданцы любят лезть в самые верхи. И в принципе, будь я на месте Попаданца, хотя, условно говоря, и так на нем, непременно постарался бы попасть на эту выставку. Отличный шанс добраться до первых лиц не только своей страны, но и Америки. Вот только непонятно… Пригласили Голобородько. Одного. Вроде как. При чем тут неизвестный Попаданец? И связано ли это вообще?

— Павлуша! Хватит спать!

Я от неожиданности вздрогнул, а затем повернул голову в сторону Натальи Никаноровны, которая сидела в своем обожаемом кресле.

— Того и гляди мордой в пол упадёшь. Не время дрыхнуть. Что за люди пошли… Все бы вам пожрать да поспать.

Бабка наблюдала за мной, прищурив один глаз.

— Кто бы говорил… — я поелозил задницей по унылым диванным розочкам, устраиваясь поудобнее.

На самом деле, спать хотелось сильно. Потому что моя ночь прошла вообще не так, как планировал. Соседи постарались. Дай бог этим «прекрасным» людям здоровья. Хотя, насчет здоровья очень сомневаюсь. Если учесть, как они проводят свой досуг, никаких запасов организма не хватит.

После того, как мы с Борисом и его женой оказались в кухне, я сразу понял, покоя мне не видать. Граждане, которые там находились, были очень шумными, активными и явно затеяли грандиозное мероприятие. Несколько тумбочек, в них обычно хранится посуда, сдвинули друг к другу. Благодаря этому получился один большой стол, на котором стояла огромная чугунная сковорода с жареной картошкой, миска с квашеной капустой, тарелка с солеными огурцами и еще одна — с нарезанным тонкими кусками салом. В вазочке, используемой нормальными людьми для варенья, лежали соленые же помидоры.

Компания не сказать, чтоб была сильно большой. В кухне присутствовали трое женщин, и еще столько же мужчин. Остальных жильцов либо не пригласили, либо весь состав уже здесь.

Одна из дам, как приклеенная, висела на среднего возраста гражданине. Этот гражданин сидел во главе «стола» и вид имел необыкновенно счастливый. Его впалые щеки раскраснелись, глаза блестели. Не знаю, от чего. То ли от коллективного внимания, то ли от прижимающейся к нему всем телом дамочки. Она так старательно и активно это делала, что ей осталось только на голову мужику забраться. Видимо, он и есть виновник торжества, тот самый Зяма.

— Столько лет, Зиновий… — Борис с порога включился в разговор.

Я же бочком протиснулся к ближайшему стулу и осторожно присел с краю. Решил, сейчас отвлекутся, сбегу в свою комнату.

Мне моментально подсунули тарелку, навалили в нее картошки, сверху шмякнули горсть капусты. Рядом с тарелкой, словно из воздуха, появился граненый стакан, в который один из мужчин плеснул самогона. Происхождение напитка я сразу определил по запаху. Причём запах был настолько ядреный, что возможность ошибки исключается. Я так-то не особо любитель прибухнуть. Что-нибудь «вкусненькое», типа хорошего вискаря или коктейля в баре, куда ни шло. Но самогон…

— Спасибо… Пожалуй, воздержусь, — я тактично отодвинул стакан в сторону.

— Матвеич, ты чего! — Мужик, который наливал, посмотрел на меня с подозрением. — Мы ж тогда тебе доверять никогда не сможем. Надо пить. Ты разве против коллективу?

Честно говоря, вообще не уловил связи между доверием и нежеланием лакать это пойло. По-другому назвать не могу. Однако, мужик, решил перейти от слов к делу. Он схватил стакан, сунул мне его под нос, а потом громко заявил.

— У Павла Матвеича штрафной! Ну-ка! За здоровье Зямы! Давай! Павел Матвеич! Ну!

Я только открыл рот, собираясь возмутиться, а мне уже одним движением залили сие зелье в нутро. Честно сказать, в этот момент я осознал смысл выражения «глаз на жопу натяну». Только он у меня натянулся сам, без постороннего участия. Я реально забыл, как дышать. Закашлялся, хватая воздух ртом. Это тоже была ошибка. Отвратительный вкус не исчез, он наоборот стал сильнее.

— Выдохните, Павел Матвеич… — ласково сказала сидящая рядом женщина. — И занюхайте. Вот, кусочком хлебушка.

— Ну, молодца! — Мужик хлопнул меня со всей дури по спине. — А мы уж переживать начали. Как это так? Новый сосед у нас не пьёт, не курит, с людями лишний раз не поговорит. Чего только не думали. А все нормально, оказывается. Стеснялся либо?

Я утер одинокую слезу, взял хлеб, сунул его в рот и сосредоточенно принялся жевать, от всей души желая этим гражданам провалиться к чертовой матери. А еще я не против, чтоб туда же — к чертовой матери — провалилась старуха. Не могла она что ли подобрать приличного тела, которое живет в приличных условиях с приличными людьми.

Однако, странное дело… буквально через пять минут внутри стало тепло и даже как-то приятно. Второй стакан пошел уже хорошо. Я даже не сильно чувствовал этот отвратительный запах.

— И где ж ты был, Зяма?! — Борис, наконец, своим вопросом отвлек внимание присутствующих от моей персоны. Все одновременно повернули головы к виновнику торжества, с интересом ожидая от него подробностей.

— Хде был… хде был… — Зяма высвободил руку, на которой висела дама. — Вообще-то я хотел быть на морях, но был в лагерях… Вот такой каламбур выходит.

— Как в лагерях? Ты же на гастроли уехал. Четыре года назад, — мужик, который наливал самогон, замер. Он в этот момент хапнул пятернёй капусты и собирался положить ее в рот. Так и завис с капустой возле рта.

Надо отметить, остальные тоже немного напряглись. Даже Розочка, а я подозреваю, именно она висела на своем супруге, чуть отстранилась от благоверного.

Зяма «крякнул», вытер рот и руки кухонным полотенцем, а потом достал из внутреннего кармана пиджака какой-то документ.

— Вот такая вышла гастроль… Видишь? Подлинник об амнистии. Хотя, между нами говоря, кое-кто сделал бы эту ксиву гораздо качественнее и быстрее, понимаете? Быстрее! А не четыре года. Чтоб моему начлагу икнулось прямо сейчас.

— Зяма! Как? За что?! — Розочка охнула и снова повисла на крепкое, мужское плечо.

Вцепилась она теперь еще сильнее, чем прежде. Наверное, опасалась опять остаться без мужа.

— А я тебя все четыре года поминала плохим словом. Так и говорила, подлец он, проходимец. Уехал со своим оркестром, нашел себе там зазнобу и все. Пишите письма мелким почерком.

— Ну за что… за что… — Зиновий почесал затылок. — Если бы один неумный человек не выменял флюгельгорн на патроны от немецкого вальтера, а товарищ старший майор случайно их не нашёл… Да если бы это всё приключилось дома, а не за границей, на гастролях в Болгарии — ничего бы и не было! Ни лагерей, ни Интернационала на морозе. Вот скажите, зачем нашему скрипачу патроны от немецкого вальтера? Он что, чемпион Мордовии по стрельбе? Нет. Нам могли бы дать за это орден? Нет! Нам дали срок и по морде. Дикая случайность, которая мне вышла боком. Хотя, как посмотреть…

— Какие патроны, Зяма? Ты бандит? Нет! Ты, Зяма, музыкант. Так при чем тут патроны? И почему за это время не написал ни слова? — Розочка нервно вздохнула грудью, одним глазом пытаясь рассмотреть документ в руке мужа. Видимо, сомнения насчет того, где он был четыре года, у нее остались.

Зато стальные наоборот расслабились. Причина, по которой Зиновия занесло в места не столь отдалённые, их явно успокоила.

— Розочка, не компостируй мне мозг в голове. Я не бандит, я — жертва обстоятельств и случайностей. А писем не было, потому что не хотел висеть на твоих хрупких плечах, душа моя, тяжким грузом, — Зяма повернулся к мужику, который отвечал за самогон. — Налейте, Николай Саввович. Воспоминания о жизненной несправедливости причиняют мне невыносимую боль…

— Хорошие случайности — присесть на пятилетку! — Розочка фыркнула.

— Дурында… Скажи спасибо, что за это, а не что-то другое, — тихо прокомментировала сидящая рядом со мной особа.

— Да что вы, честное слово… — Борис махнул рукой. — Сейчас за «другое» уже не сажают. Это у Вас, Велемира Карловна, пережитки прошлого засели намертво…

И вот в таком ключе прошла вся ночь. Вернее, большая ее часть. Тем более, не успели мы выяснить подробности того, где четыре года был Зяма, как в кухне нарисовался тот самый мужик, которого я встретил в подъезде. Из-под полы пиджака он жестом фокусника вытащил бутыль с мутным содержимым, чем изрядно обрадовал присутствующих и сильно огорчил меня. Судя по количеству зелья, закончится этот праздник жизни нескоро.

Естественно, пить я все так же не хотел и не собирался. Но естественно, моего мнения все так же никто не стал спрашивать.

В итоге, смыться из кухни мне удалось лишь под утро. Когда закончились разговоры о вечном, были спеты все песни и народ начал потихоньку рассасываться по своим комнатам.

Соседям хорошо, им никуда не нужно было идти, суббота, а вот у директора Дворца Культуры, похоже, нет выходных. Потому как в восемь утра меня уже растолкала блондинка.

Я бестолково на нее вытаращился, поморгал, потом накрылся с головой и отвернулся к стене. Решил, так как в комнате Настя оказаться не могла, значит, мне это просто сниться.

Однако для видения блондинка оказалась слишком резвой. Она рывком сдернула с меня одеяло, откинула его в сторону. Затем, сложив руки на груди, принялась талдычить одно и то же. Смысл ее слов сводился к тому, что сон — лишнее и совершенно ненужное дело. Тем более, когда на моей совести — судьба человечества. Насчёт человечества я, конечно, преувеличиваю. Но про совесть точно было.

В итоге, стало понятно, в покое меня не оставят. Поэтому, проклиная все на свете, сполз с постели, сходил в ванную, умылся. Принять душ не рискнул. Ванная комната, если это можно так назвать, выглядела слишком грустно. Душ, как таковой, имелся. Врать не буду. Но он крепился прямо на потолке, снять его, естественно, возможности не было. По внешнему виду он напоминал насадку для садовой лейки. Слив находился вообще в полу. Просто посреди помещения. Рядом стояли табуретки с тазами, в которых лежало замоченное белье. В общем, я подумал, что вопрос с моей личной гигиеной пусть бабка решает, как хочет. Не могу в таких условиях и все тут.

Потом натянул одежду, благо в шкафу нашлась свежая рубашка и брюки. Ёжась то ли от похмелья, которое имело место быть, то ли от впечатления, произведённого душевой, потопал вслед за Настей.

Оказалось, нам срочно надо на базу. Ключевое слово — срочно!

— А что за важность, не пойму? — я всю дорогу пытался свернуться на пассажирском сидении калачиком и подремать еще хоть пять минут.

— Наталья Никаноровна сказала, у нас совещание.

— Какая же же мерзкая особа, твоя Наталья Никаноровна… — высказался я с чувством. — Слушай… А кто она вообще такая? Просто… В поликлинике тогда фокусы исполняла. Потом с Любомировым. Нет, помню ты про ведьму рассказывала какую-то. Но… Черт… То, что бабуля с первым секретарем сделала… Ну, хоть бы там слова какие-нибудь сказала. Палочкой помахала.

— Какая палочка, Паша? Какие слова? — блондинка засмеялась. — Абракадабра? Трахтибидох?

— Ну, зачем? Можно Авада Кедавра. Мы, в конце концов, культурные люди. И молнию Любомирову на лбу как захерачила бы…

— Паш… — Настя перестала хихикать. Она вдруг стала очень серьезной. — Наталья Никаноровна не ведьма. Не волшебница. И даже не фея. Сказать тебе не могу, кем она является. Рано. Ты на самом деле к этому еще не готов. Единственное… Поверь, не нужно с ней ругаться, препираться и все такое. Она, скажем так… Не сильно любит вашего брата.

— Какого брата? — я даже голову оторвал от сиденья, повернувшись к блондинке, чтоб видеть ее лицо. — Юристов? Шатунов? Мужиков?

— Нет, Паша. Людей.

В этот момент, улица по которой мы ехали, внезапно стала темной, будто кто-то очень резко выключил свет. Вместо домов, а я их видел только что своими собственным глазами, возникла та самая промзона. Я от неожиданности икнул и, открыв рот, уставился в окно автомобиля. Секунду назад мы мчали по вполне себе утреннему городу, а сейчас — будто под землю провалились. Или в тоннель попали. Или… В общем, с чем не сравнивай, а получается — хрень какая-то.

— Не понял… — снова повернулся к блондинке. — А где улица?

— Сказали же тебе, это место вне всего, — блондинка уверенно свернула к знакомым воротам, которые при нашем появлении медленно начали открываться.

— Да вы до хрена, чего сказали, — ответил я ей в сердцах. — Только из всего этого ни черта логических выводов не сделаешь. Одни загадки и тайны.

Блондинка промолчала. Она загнала машину в гараж и сразу выскочила наружу. Я хотел бы сказать, что тоже выскочил, но ничего подобного. Я выполз. Не знаю, возможно из-за внезапного перемещения у меня теперь кружилась голова и подкатывала тошнота.

— Пить надо меньше… — раздался знакомый голос. Старуха уже привычно сидела в кресле. Даже на дёрнулась при нашем появлении.

Я с сомнением уставился на Наталью Никаноровну. Уже в который раз она говорит что-то, словно в ответ на мои мысли. Но… Это же невозможно. Наверное… Хотя то, что произошло со мной тоже невозможно…

— Садись, алкоголик… — бабка кивнула в сторону дивана. — Есть мысль. Надо обсудить. А ты, Насть, дай ему нашего лекарства.

Блондинка замерла на месте, потом повернулась к бабке и посмотрела на нее с немым вопросом во взгляде. Мол, уверена?

— Дай. Только маленькую дозу. А то будем его потом по всему городу ловить. И хорошо, если по этому городу, — бабка кивнула сама себе в подтверждение своих же слов.

Я не особо понял, о чем идет речь, поэтому протопал к дивану, плюхнулся на него, откинулся назад и закрыл глаза.

В этот момент как раз Наталья Никаноровна и гаркнула на всю комнату.

— Хватит спать!

Я сначала одарил бабку выразительным взглядом. Потом повернул голову и почти носом уткнулся в блондинку. Она стояла буквально в шаге от меня.

— Держи, — Настя протянула маленький пузырек. Достала она его из холодильника, кстати. Обычный пузырек из-под валерьянки. Только была там какая-то странная, густая, тёмная жидкость. — Один глоток и все. Маленький. Больше не надо.

— Отравить решили? — я с сомнением смотрел на лекарство в руке блондинки.

— Павлуша, повторяюсь… Но скажи, не дурак ли ты часом, все-таки? — Наталья Никаноровна покачала головой, а потом достаточно грубо прикрикнула. — Пей! Отпустит сразу. Ты нам нужен в нормальном состоянии. Я нашла вариант, как выманить Попаданца.

Пришлось взять пузырёк из рук блондинки. Осторожно капнул себе на язык, пробуя вкус… Ну… Ничего так. На Пектусин похоже… А потом…

— Твою ж мать…

Эта фраза вырвалась против воли. Едва странная жидкость оказалась у меня во рту, я почувствовал, как каждая клеточка моего тела вдруг наполняется энергией. Реально. Будто весь мой организм прямо сейчас накачали чистым энергетиком. Пустили его по венам. Головной боли как не бывало. Тошнота, «вертолеты»? Что это вообще такое? Не знаком. Даже цвета вокруг стали ярче. Я повернул голову влево, потом вправо. Несколько раз моргнул.

— Охренеть…

На самом деле, цвета изменились. А ещё… Я вдруг стал удивительно хорошо видеть. Четко. Сфокусировано. Видимо, Голобородько в силу возраста уже начал испытывать некоторые проблемы со здоровьем. Так вот, благодаря одной капле бабкиного лекарства, больше не было проблем. Никаких. Я ощущал неимоверный прилив сил. Хотелось вскочить на ноги и творить великие дела.

— Класс… — протянул я. Не долго думая, закинул голову и вылил все содержимое пузырька себе в рот. Кашу маслом не испортишь, что говориться.

— Паша! — блондинка только успела руку протянуть, собираясь выхватить у меня это чудное средство, а я уже все проглотил.

— Ну, ты и кретин… — протянула Наталья Никаноровна. — Вот это нам теперь будет весело…

— Как самочувствие?

Я посмотрел на блондинку, которая задала этот вопрос. Затем молча протянул руку и потрогал ее лицо пальцами. Вернее, мне казалось, что всего лишь потрогал. В реальности — шмякнул всю пятерню девице на физиономию и повозил этой пятерней из стороны в сторону.

— Настя… Кожа — просто бархат… — сдвинул руку на скулу блондинки и провел подушечками пальцев к ее же виску. — Господи… какая красивая у тебя бровь. Ровная. Волосики — один к одному…

— Ясно… — Настя тряхнула головой, отталкивая мою конечность, близость которой ее явно нервировала.

Ну, да, признаюсь честно, мне бы тоже не понравилось, если бы кто-то начал щупать мое лицо. Однако желание трогать блондинку было непреодолимым. Я не мог это контролировать.

— Хреновое самочувствие, — вынесла вердикт злая девица и дала по тормозам. Машина резко остановилась возле входа на территорию ДК. Я даже ощутимо качнулся вперед, едва не улетев лбом в стекло.

— Выметайся, — Настя бросила раздраженный взгляд в мою сторону. В этот момент пассажирская дверь, щёлкнув, открылась. Сама. Без чьей-либо помощи.

— О-о-о… Ты — великолепна… Фокусы опять, да? — я восхищённо уставился на девицу, которая способна открывать двери вот так, не касаясь их. Какая же она молодец… И красивая… у нее потрясающие глаза. Да… И нос. Ровный. Очень ровный нос. Самый ровный из всех носов, которые я когда-либо видел… Снова потянулся к блондинке, планируя прикоснуться к ее носу.

— Иди уже. Экспериментатор… — напарница явно злилась и нервничала.

С одной стороны она понимала, мое состояние на самом деле весьма близко к неадекватному, контролировать это я не могу. С другой стороны — время поджимает, а у нас даже наметок нет по кандидатуре Попаданца. Не знаю, почему, но и бабка, и блондинка, торопились. Старуха несколько раз сегодня повторила, мол, с каждой минутой пребывания бегунка в новом теле, выкинуть его из этого тела будет сложнее.

Я послушно выбрался из тачки, а затем направился ко входу в здание Дворца Культуры. Вокруг все было удивительным и волшебным. Светило солнце, пели птички. Особенно, вон та. На самом верху дерева. У нее такие сообразительные глазки… Прямо, как у Натальи Никаноровны. Хитрые. Птица склонила голову на бок и тоже уставилась на меня. Она похоже не могла сообразить, каким образом ее разглядел странный человек внизу. Сидела-то птичка на самых высоких ветках, в листве. А дерево — метров под пять высотой, если не больше.

Между прочим, даже бабка сейчас не казалась мне конченой сволочью. Хотя, надо признать, в первые минуты после того, как я выпил их чертову микстуру, она реально пыталась меня убить. Честное слово. Это вовсе не в переносном смысле.

После фразы, какой я кретин, старуха одним прыжком сорвалась с кресла и в какую-то долю секунды оказалась на мне, сверху. Хотя, между прочим, расстояние от дивана до ее обожаемого места отдыха, было приличным. Я бы так не смог. Точно говорю. Никто бы не смог. Вот — бабка сидит в кресле, вот — она уже пыхтит на моих коленях и тянет руки к моему же горлу, явно планируя что-то нехорошее. Причем, сам прыжок выглядел так, будто смазанное пятно метнулось из одной точки в другую. Я настолько обалдел, что поначалу даже не сопротивлялся. Да и потом… Она — всего лишь старуха. Фокусы — это понятно. Но чисто физически я в любом случае сильнее. Наверное… Хотя сам факт, что на мои колени плюхнулась пожилая женщина, прямо скажем, вообще не вдохновлял. Да еще плюхнулась в такой двусмысленной позе. Если бы прыгнула блондинка, я был бы счастлив. Но бабка… От неожиданности не сразу сообразил, на кой черт она меня оседлала.

Однако, загадка недолго оставалась загадкой. Слова возмущения не успели сорваться с моих губ. Наталья Никаноровна сделала последний рывок. Он вдруг ухватила меня за шею обеими руками. Я даже не успел сообразить, что происходит, а бабка уже трясла меня так, что моя голова мотылялась из стороны в сторону. Старуха натурально решила отнять ею же самой подаренную жизнь.

— Я тебя, скотина такая, породила, я тебя и убью! — орала бабка. При этом она крепко сжимала пальцы, на полном серьезе собираясь выполнить угрозу.

— Сумасшедший дом… — констатировала спокойным голосом блондинка.

Она обошла диван, на котором вообще-то кое-кто боролся с одной безумной старухой за свою жизнь, приблизилась к холодильнику, открыла дверцу, достала оттуда пакет молока, вполне современной, известной марки, оторвала зубами уголок упаковки и налила в кружку. Помогать мне Настенька явно не торопилась. Вот тебе и напарники! Вот тебе и плечо к плечу!

Я мог бы, конечно, высказать блондинке, что думаю о таком ее возмутительном поведении, но, к сожалению, именно в этот момент бабка ухитрилась нащупать на моем горле слабое место и давила на него изо всех сил. Я хрипел, дергал ногами, понимая, старуху надо спихнуть с себя. Иначе — все.

Вообще, просто хотел оттолкнуть Наталью Никаноровну. Отодвинуть ее в сторону, так сказать. Потому что для пожилой женщины силы в ней оказалось — о-го-го! Честно говоря, в какой-то момент даже в глазах начало темнеть.

В общем… я на самом деле всего лишь собирался ее оттолкнуть. Оторвал бабкины руки от своей шеи, а потом…

А потом Наталью Никаноровну вдруг неведомой силой отшвырнуло в сторону. Она пролетела над столом, стоящим недалеко от дивана, как снаряд, выпущенный из пушки. Шмякнулась о стену спиной и сползла по этой стене скомканной тряпочкой, пялясь на меня злым взглядом.

— Вот сучонок… — бабка поднялась с пола, одернула длинную юбку и жакет, а потом, держась за бок, прокандыляла обратно к креслу.

Я в состоянии шока поднял свои руки и уставился на них, будто видел впервые. Условно говоря, конечно, так и есть. Руки, как бы, не мои, а Голобородько.

— Это я ее швырнул? — повернулся к Насте, которая уже налила молока и подошла ко мне. — Я не мог… Ты видела, как… Ну… Это невозможно!

— Невозможно… — бабка завалилась в кресло, а потом резко повернулась налево верхней половиной тела. Раздался громкий, характерный хруст. — Ребро мне чуть не сломал. Треснуло, что ли… Не пойму… Скотина…

— Пей, — Настя протянула металлическую кружку. — Молоко немного нейтрализует действие. Не совсем, конечно. Но литра два придётся употребить.

В общем, оказалось, та хреновина, которую я выхлебал, это — что-то типа рабочего инструмента, который используется только для проведения сложной операции по поимке бегунка. Ее нужно пить в случае крайней необходимости. Если Попаданец слишком шустрый, слишком сильный и успел уже обзавестись любым видом оружия. Либо его новое тело обладает опасными навыками. Настя сказала, сыворотка усиливает возможности человеческого тела. Типа — быстрее, выше, сильнее.

На вопрос, из чего эта чудо-микстура делается, блондинка засмеялась и ответила, мол, мне лучше не знать. Но так как первоначальной целью являлось благое желание привести мой организм в нормальное состояние, требовалось сделать лишь один глоток. А я выпил дозу, раз в пять больше положенного.

— Наталья Никаноровна немного сдвинула события, — продолжала вводить меня в курс дела блондинка. — Вообще-то, мы не имеем права это делать. Никак. Но если чуть-чуть изменить одну крохотную деталь, то в принципе ничего страшного. Относительно. Главное — сразу действовать. Иначе бездействие приведет в отдаче. Знаешь, на что похоже… Бросишь камушек по воде. Он скачет, подпрыгивает, а от него круги расходятся. Поэтому у нас сейчас нет возможности ждать, пока из твоей крови и твоего организма выйдет сыворотка.

Из слов Насти я понял следующее. Наталья Никаноровна для осуществления ее же придуманного плана, изменила ту самую крохотную деталь. О предстоящей поездке в Москву никто, кроме Голобородько и его соседей, не знал. Теперь же, этим утром все актеры проснулись, имея данную информацию в головах. Они не понимали, откуда реально появилось это знание. Считали, будто услышали во время репетиции случайный разговор директора с Матюшей.

— И в чем прикол? — я вскочил с дивана, а затем принялся нарезать круги.

Не знаю, как молоко могло облегчить ситуацию. Мне легче точно не стало. Сидеть на месте вообще не получалось. Хотелось что-то делать. В моем теле все бурлило и кипело, требуя выпустить эту лавину наружу.

Я схватил какую-то тряпку и принялся натирать мебель. Всю, которая имелась в гараже. Когда мебель закончилась, очень быстро, кстати, приступил к мытью посуды. Тоже всей. Просто помимо того, что меня распирало от энергии, бьющей через край, я еще видел каждую пылинку, каждое пятнышко грязи. А это рождало ощущение, что без меня они тут в конец засрались. Женщины! Правда, судя по скептическому выражению лица блондинки, пыль и грязь видел только я.

— Прикол, Павлуша в том, что Попаданец воспользуется такой возможностью. Это — отличный шанс оказаться в нужное время, в нужном месте, рядом с нужными людьми, — сказала Бабка.

Она успокоилась, наконец, и попыток убийства больше не предпринимала.

Даже велела Насте не отбирать тряпку. Сказала, пусть хоть какая-нибудь польза от меня будет. Какая хорошая, милая старуха… Подумал я и улыбнулся Наталье Никаноровне. Хотя при этом, где-то глубоко в мыслях, ужаснулся. Что за твою мать?! Почему я всех так сильно сейчас люблю?!

— Подождите… — я замер. — А Вы откуда знаете о приглашении? Не успел еще ничего рассказать. Выходит, поездка только для меня новость.

— От верблюда, — Наталья Никаноровна, как всегда, ухитрялась даже на обычный вопрос отвечать своими дебильными присказками. — Не о том думаешь. Так как пришлось вмешаться в ход событий, реализовать эту возможность надо сразу. Пока не пошла отдача по всему. Соответственно, сейчас ты отправишься в свой ДК. Товарищ директор был крайне ответственным человеком. Все выходные проводил на работе. Так что факт этот — вполне привычный. И будешь ждать. Тот, кто явится с просьбой взять его с собой на выставку, и есть Попаданец. Соответственно, мы как минимум, узнаем его личность. Пей!

— В момент смерти Голобородько мы видели самые яркие его мысли. Он сильно расстроился, что не попадёт на выставку. Поэтому, да. Знали, — тихо пояснила Настя.

Она как раз подсунула мне под нос очередную кружку молока. Мой организм категорически этому сопротивлялся. От вида и запаха данного натурпродукта меня начало подташнивать. Тем более и вид, и запах в разы сейчас были сильнее.

— Пей, говорю, гад такой! Ты выглядишь как псих. А если случайно кого-нибудь заденешь, велика вероятность, что покалечишь человека, — Наталья Никаноровна стукнула кулаком себе по колену. — Ты принял слишком большую дозу. Поэтому тело реагирует определённым образом. Усиление идет в разных частях организма, всплесками. Ты становишься на несколько минут сильнее, потом отпускает. Затем на несколько минут быстрее. Следом — мощный скачок обоняния и осязания.

Я слушал бабку вполуха. Потому что меня переполняли странные ощущения. Мало того, постоянно хотелось что-то делать, я до кучи стал чувствовать структуру вещей. Серьёзно. То есть держал тряпку в руке и на ощупь мог определить из чего эта тряпка сделана. Трогал стол и наверняка понимал, какое дерево использовалось при его создании. Звуки, вкус, обоняние — мое тело работало в супер режиме.

А еще, настроение скакануло к отметке «охренеть, какое классное». Все вокруг казалось мне красивым, приятным, удивительным.

Я бросил тряпку, сел на диван и принялся наглаживать его ладонями.

— Боже… какая мягкая ткань…

Бабка запнулась на полуслове. Несколько минут смотрела на меня молча. Потом повернулась к блондинке.

— Убери его отсюда. Пришибу. Точно говорю тебе, пришибу идиота. Вези во Дворец. Еще литр молока налей и пусть шурует на работу. Лучше уже не будет. Его теперь только к утру отпустит. И то не факт. А я не для того за несколько мгновений кучу лет этой жизни потратила на сдвиг событий. Эх… говорила я тебе, Настя… выбери самого подходящего. Выбрала! Теперь кушайте не обляпайтесь.

Бабка раздражённо махнула рукой и упала головой на грудь. Естественно, сразу же захрапела.

Блондинка силком влила в меня еще несколько кружек молока, а потом запихала в машину. Тоже силком. Я не мог уехать, когда наша чудесная, удивительно красивая база, настолько грязная.

Пока добирались до ДК, пялился в окно. Все вокруг приводило меня в восторг. Улицы, люди, старые дома.

Мне кажется, блондинка к концу пути завелась не меньше той же Натальи Никаноровны. Поэтому из машины она меня буквально выкинула.

— Эй! Ну, хорош! Расскажи, как ты дверь открыла! — крикнул я вслед тачке, которая на подозрительно большой скорости скрылась из виду.

Постоял, подумал, затем направился к крыльцу с высокими ступенями.

— Божечки… как же красиво строили… — замер возле порожек, изучая их идеальный контур.

Потом носком ноги слегка ударил по нижней ступеньке. Хотел убедиться в крепости. Просто мне эти ступени сейчас казались не только великолепными, но и удивительно прочными. В сторону тут же отлетел приличный кусок. Будто отбойным молотком его отхреначили.

— Эм… — я оглянулся.

Не хватало, чтоб еще кто-то стал свидетелем моей суперсилы. Думаю, то, что я одним легким ударом отбил здоровую часть крыльца, может сильно удивить.

Бабка, похоже, права. Лучше ни к чему не прикасаться. Я, наверное, на самом деле сейчас немного сильнее среднестатистического человека. Хотя… как немного! Охренеть, насколько сильнее.

Вздохнул и пошёл к входной двери. Осторожно открыл ее, еле-еле прикасаясь рукой. Скользнул внутрь.

Внутри здания было тихо. Где-то вдалеке слышался приглушенный звук музыки. Кто-то вдохновенно мучил скрипку. Наверное, кружки работают по выходным.

Да и Баба Маша сидела на своем рабочем месте.

— Какая красивая бабушка… — я прижал руки к груди, умиляясь представшей передо мной картине.

Вахтерша на длинных спицах вязала шарф. Или платок. Не знаю. Я просто замер рядом с будкой, сквозь стекло наблюдая, как двигаются ее руки. Тук-тук… Стучали друг о друга спицы. Петли соскальзывали с одной, цепляли нитку, переходили на другую и появлялся новый узелок в узоре. Процесс казался мне настолько увлекательным, что я буквально не имел сил оторвать взгляд.

В какой-то момент баба Маша посмотрела вперед и, естественно, увидела меня. Я уже подошел совсем близко, положил ладони на большое окно кибитки и завороженно наблюдал процесс вязки. Вахтерша замерла, глядя на меня, как на форменного психа. Только в этот момент мне пришло понимание, насколько странно все выглядит. Я почти прижался лицом к стеклу и едва не пускал слюни восторга, рассматривая движение спиц.

— Сука… когда же отпустит… — тихо высказался себе под нос, потом кивнул бабе Маше и шустро рванул вперёд.

Вахтёрша тоже кивнула. Но пока я поднимался по ступеням из фойе на первый этаж, она провожала меня взглядом. Даже приподнялась со стула, чтоб лучше видеть, как я иду.

Свернул направо и чуть ли не бегом двинул в сторону кабинета. Срочно необходимо отказаться в закрытом помещении, чтоб никого из посторонних больше не встретить. До нужной двери оставалось буквально несколько шагов, когда моя скорость вдруг резко изменилась. Такое ощущение, словно огромная рука подтолкнула меня в спину. Эти оставшиеся шаги я преодолел за долю секунды.

Судя по всему, это случился всплеск скорости. Меня буквально впечатало в дверь. Тело разогналось, а расстояние для такого разгона оказалось слишком маленьким.

Я нащупал ручку, открыл створку и, что есть, ввалился внутрь кабинета. Захлопнул дверь, прижавшись к ней спиной. Стало даже легче дышать, если честно.

— Ну, наконец-то… Долго мне Вас ждать пришлось… Обычно, Вы раньше приходите…

Твою ж мать… В кабинете, как оказалось, меня уже ждали.

— Валентина… Егоровна… — Я замер, прижимаясь спиной к двери. Одновременно лихорадочно соображал, что делать. Какого черта эта особа приперлась сюда? И какого черта сидела тут одна, выжидая моего появления? Опять какую-нибудь гадость приготовила? Быстро окинул взглядом кабинет. Вроде бы ничего подозрительного не наблюдалось.

По идее, нужно спокойно пройти к большому столу, накрытому тёмно-зелёным сукном, сесть на стул и выслушать, что конкретно этой стерве от меня потребовалось. Вдруг, она как раз по теме поездки явилась. Тогда, по логике Натальи Никаноровны, мой зам — это Попаданец… Вернее, в данном случае… Попаданка? Интересно, половая принадлежность всегда идентична? Я буду очень долго плеваться и материться, если окажется, что в Валентине Егоровне сидит какой-нибудь мужик. Память тут же услужливо подсунула картинку, как эта знойная особа прижимает меня к стене коридора, пытаясь устроить разврат.

— Ну, нет… — Зажмурился и тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Ни в коем случае! Баба! Точно баба! Женщина. Манера поведения женская. Все эти истерики, ревность и так далее.

— Что такое, Павел Матвеич? — Валентина вскочила с одного из стульев, стоявших возле стены. Видимо, там находились места для посетителей. — Вам плохо?

— Да! Да! Мне плохо! — я выставил одну руку вперед, словно собираясь оттолкнуть Валентину Егоровну, если она надумает подойти ближе. При этом осторожно, бочком двигался в сторону стола.

— Вы меня пугаете… — зам растерялась от моего поведения. Хотя… вот тоже интересная дама. А чего она ждала? Что я кинусь к ней, пуская слюни восторга? После таких-то подстав с батутом и первым секретарем.

— Это, знаете, очень правильно, Валентина Егоровна. Сам себя пугаю, знаете. Сегодня как-то с самого утра будто не в себе. Вроде я, а словно не я…

Нес эту ахинею без остановки, мелкими шажочками двигаясь к намеченной цели. Будет тот ещё номер, если меня именно сейчас снова бабкина сыворотка осчастливит супер скоростью.

Добрался, наконец, до стола, медленно отодвинул стул и так же медленно сел.

— Чем обязан? — теперь можно было и с Валентиной поговорить. Надеюсь, какая-нибудь быстроречь у меня не разовьётся. Или, к примеру, не начну говорить на мертвом языке.

— Паша… — она сделала шаг ко мне Выглядела моя, прости Господи, зазноба виноватой. — Ну, извини! Бес попутал. Не хотела. Просто… Понимаешь… Райка эта. Смотрит на тебя, как буржуй на свои капиталы. Видно же. Положила глаз, стерва. Тянет свои загребущие ручонки к тому, что ей не принадлежит. Хотя сама замужем. Да ещё за кем! За первым секретарем горкома. И все мало ей. Конечно, я понимаю… Ты — мужчина видный. Серьёзный. Любомиров рядом с тобой выглядит, словно кривое отражение в зеркале. Но… Это ведь неприлично, в конце концов. Ведет себя, как распутная девка…

— Валентина Егоровна, давайте ближе к сути, — я осторожно положил обе руки на стол. Резких движений старался не делать.

Интересно, но особа, которая сейчас заглядывала мне в лицо виноватым взглядом, вообще не казалась моему неадекватному восприятию красивой. Баба Маша казалась. Наталья Никаноровна казалась. Настя, само собой, тоже казалась. Даже крыльцо, и то выглядело совершенным. А вот Валька — нет.

Наоборот, я вдруг увидел мельчайшие детали, которые не притягивали внимание, а отталкивали его. Желтоватые зубы, похожие на мелкий оскал хорька, слишком большие ноздри, нависшие веки, волоски, объемным кустом росшие из родинки на щеке. Единственное чувство, которое в данную минуту у меня вызывала эта женщина — сильная неприязнь. Хотелось попросить ее удалиться. Желательно, безвозвратно.

Даже духи, которыми она облилась с ног до головы, по крайней мере, так казалось, воняли ужасно.

— Паш… ну, что ближе? Я вот подумала… Тебя же в Москву пригласили. На выставку. Помнишь, рассказывал?

Естественно, никто ей ничего не рассказывал, Наталья Никаноровна постаралась, но я кивнул, соглашаясь.

— Что думаю… — Валентина Егоровна сделала еще один шаг ко мне. Вонь духов стала просто невыносима. — Давай вместе поедем. Прогуляемся по Москве. Покажешь мне столицу. Я ведь не бывала там никогда.

— Стоп! — моя рука непроизвольно метнулась к носу, зажимая его. Да что ж за гадство… Видимо, дело не только в духах. Похоже, именно сейчас обострилось обоняние.

— Что такое? — Валентина Егоровна замерла. Она опустила голову вниз, принюхиваясь к себе. Естественно, ей казалось, будто все в порядке.

— Ничего! Просто… аллергия, наверное. Или приболел. Чихать хочу. Боюсь, заражу Вас.

— Ну, перестань… Мы ведь договорились, наедине никаких «Вы»… — зам сделала еще один шаг в мою сторону.

— Нет! Валя… Валечка… хорошо. Поедем вместе в Москву. Сейчас иди, пожалуйста. Мне надо… Надо побыть одному. Пережить все случившееся… Поищу в себе силы, чтоб забыть твой поступок, — я продолжать зажимать нос, соответственно слова у меня получались с французским прононсом.

— Хорошо. Хорошо, Пашенька! Ты уж поищи! Силы эти, — Валентина прижала руки к груди и попятилась к выходу. — Все, как скажешь, родной. Мне тогда позже зайти?

— Угу…

— Поняла. Все поняла, Пашенька. Приду через несколько часов. Да?

Валентина Егоровна, не оборачиваясь, нащупала за спиной дверь, открыла ее и выбежала в коридор. Я же вскочил со стула, а затем бросился к окну. Срочно хотелось свежего воздуха, иначе задохнусь. Ухватился за маленькую ручку форточки, дёрнул ее на себя и… уставился на предмет в своей руке.

— Млять…

Это слово в полной мере передавало мое состояние. Потому что я держал — конечно же форточку! Вырвал часть окна к чертовой матери, вместе с петлями.

— Павел Матвеич…

Когда за спиной раздался голос Матюши, я от неожиданности резко развернулся к нему лицом.

Режиссёр перевел взгляд на мои руки. Я тоже посмотрел на них. Ну… руки как руки. С форточкой.

— А что это у Вас? — Матюша, будучи творческим человеком, удивился, но не очень сильно. Видимо, в жизни творческих людей бывает всякое.

— Это? Вот… делают сволочи, все через одно место…

Я осторожно поставил форточку на подоконник, переместился к стулу и снова сел. После ухода Валентины Егоровны отвратительный запах пропал. Зря только окно расхреначил.

— Матвей Сергеевич, говори, давай. А то мне надо поторопиться в одно место.

Я мысленно уже представлял, как вытянется лицо бабки, когда сообщу, что вычислил Попаданца, вернее Попаданку, за пять секунд. Взяла манеру… то в идиоты меня записывает, то в кретины. Придётся Наталье Никаноровне впредь относиться к нашему сотрудничеству с уважением. Язык придержать ей точно нужно.

— Да я, собственно, по какому вопросу… — Матюша мялся с ноги на ногу и выглядел смущённым. — Помните наш разговор? Про выставку. Вы сказали, есть возможность прихватить с собой одного человека. Павел Матвеич…

Режиссер сделал два широких шага и оказался прямо рядом со столом. В его движениях было столько экспрессии, что я непроизвольно вжался в спинку стула. Было ощущение, стол Матюшу не задержит. Он полезет прямо на него.

— Возьмите меня! Пожалуйста! Это — удивительная возможность! Я всегда мечтал побывать на таком мероприятии. Вы понимаете?! Да, промышленность, в некотором роде, не мое направление, но когда еще представится возможность увидеть все это воочию? А в нашем городишке, так вообще никогда!

Я слушал Матюшу, открыв рот. Что за хрень?! То есть два человека изъявили желание. Соответственно, теперь надо разобраться, кто из них реально думает о выставке, а кто — о своей попаданческой заднице.

— Матвей Сергеевич, я тебя понял. Все. Хватит уже распинаться.

Режиссёр замолчал, глядя на меня преданным собачьим взглядом.

— Так что? Возьмете? Я видел, отсюда вышла Валентина Егоровна… Понимаю, наверное, приходила мириться. Да? Каялась…

— Да погоди ты, с Валентиной Егоровной… Ситуация свернула немного не туда. Иди, Матвей Сергеевич… Иди… Мне надо подумать.

Режиссер замотылял башкой, словно китайский болванчик. При этом пятился назад и приговаривал, как сильно он меня понимает. Как глубоко сочувствует. Как искренне сопереживает всему.

Едва лишь дверь за ним закрылась, я поставил локти на стол и, спрятав лицо в ладони, застонал. План, который предполагал мое торжественное возвращение на базу, а затем чувство вины у Натальи Никаноровны, трещал по швам. Два кандидата — это уже не тот идеальный вариант, с которым можно уходить из ДК.

— Давай… кто? Ты или я?

Голос звучал приглушенно, но очень отчетливо.

Я убрал ладони от лица, посмотрел перед собой. Никого. Вообще. В кабинете пусто. Да и дверь после ухода Матюши была закрыта.

— Может, вместе? — поинтересовался второй участник диалога.

Я тряхнул головой. Что за ерунда? Первый вопрос задала Раечка. Голос принадлежит ей. А второй — Любомиров. Тоже нет никаких сомнений.

Однако ни актрисы, ни первого секретаря в кабинете не наблюдалось. Более того, в кабинете вообще никого не наблюдалось.

— Ну, все… — я нервно засмеялся. — Вот и кукуха поехала… Мерещатся голоса.

В это мгновение дверь распахнулась, на пороге возникла чета Любомировых.

Стояли они рядышком, плечо к плечу. Как два оловянных солдатика.

— Павел Матвеич… — пробасил Любомиров и шагнул вперед. Раечка семенила за супругом, всем своим видом демонстрируя радость от встречи.

— Здравствуйте… — я посмотрел на дверь, которая только что была закрыта. Получается, эти двое беседовали в коридоре?

— А мы мимо шли… Думаем, не зайти ли проведать Павла Матвеича. Спектакль, кстати, был вчера великолепен. Правда, отчего-то соседи и знакомые при встрече хихикают. Завидую, сволочи, Раечкиному таланту… — Любомиров протопал к стульям, схватил сразу два. Один оставил себе, а второй культурно предложил супруге.

— Так… — я откинулся назад, при этом внимательно разглядывая семейство. — Сдается мне, ваше появление вовсе не случайно… Дайте-ка угадаю…

Иван Ильич и Раечка замерли на стульях. Вид у них был слегка взволнованный.

— Выставка, да? — спросил я, затаив дыхание. Очень уж хотелось, чтоб ответ был отрицательным. — Вы желаете поехать со мной?

— Конечно, нет! — Любомиров немного по-бабьи всплеснул руками.

Я облегченно выдохнул, расслабившись. К счастью, в игре остаются два кандидата: Валентина Егоровна и Матюша.

— Мы не желаем. Раечка желает, — добавил Иван Ильич, уничтожив одной фразой надежду на благополучный исход этого дня. — Вы понимаете ведь, там — Москва. Супруга моя сможет за несколько дней пребывания в столице посетить театры, посмотреть на игру знаменитых профессионалов. Мы как Ваш разговор с Матюшей Сергеевичем услышали, сразу поняли, для Раечки это — удивительная возможность. Тем более, Вас пригласили на очень серьезное мероприятие. Люди там тоже будут серьёзные. Нужные знакомства… Понимаете?

Первый секретарь горкома уставился на меня с ожиданием. Раечка тоже. Она вообще дышала нервно, часто, периодически обмахиваясь носовым платком. Явно нервничала. Интересно, по какой причине? Впрочем… Это уже не столь важно. Количество людей, претендующих на роль того, кто нам нужен, неуклонно растёт. Их теперь трое. Любомирова можно исключить. Он пришел говорить о жене.

— А я не знаю.

Семейство слегка обалдело от моего ответа. Видимо, в их понимании, жалкий директор Дворца Культуры первым секретарям горкома отказывать не может.

— Эм… Как не знаете? — Любомиров подался вперед, прожигая меня взглядом.

— А вот так, — я развёл руками. — Видите ли, Иван Ильич, до вас были еще просители…

— А мы их видели. Да, Раечка? — Любомиров кивнул и повернулся к супруге, чтоб она подтвердила. — Но Павел Матвеич… Зачем людей смешить? Мы ведь оба понимаем, где эти просители и где я. Вовек не забуду Вашей поддержки. А… Ох, ты… Чего это у Вас тут приключилось?

Иван Ильич слегка наклонился в сторону, рассматривая форточку на подоконнике. Вот глазастая сволочь. Все замечает.

— Да так… Ерунда. Не обращайте внимания, — я отмахнулся. — Дико извиняюсь, но не могли бы мы сейчас вот на такой ноте и проститься. Дел много. Ваш вопрос я понял. Услышал, осознал. Давайте до вечера выдержим паузу. Хорошо?

— Конечно, конечно… — Любомиров вскочил на ноги, затем протянул руку супруге, помогая ей подняться. Раечка сегодня была удивительно молчалива. — Мы пока прогуляемся. Погода отличная. До вечера, не обессудьте, ждать не могу. Отличаюсь нетерпеливостью. Так что вернемся через часик. Да, милая?

Актриса кивнула и повисла на локотке супруга. Семейство уже дошло до двери и было готово открыть ее, когда в моем организме произошли очередные изменения. Я вдруг почувствовал прилив злости. Сильный прилив сильной злости. Даже, наверное, бешенства. Буквально красная пелена упала на глаза.

— Ну, ты и гнида, конечно… — произнес я вслух, чувствуя при этом, как замирает сердце и холодеет между лопаток.

Пелена упала, да. Но адекватное понимание ситуации никуда не делось. Просто мои поступки больше не зависели от меня. Я прекрасно осознавал, что сейчас этими словами рою себе яму. Однако остановиться не мог. С бешенством произошло так же, как и с остальными эмоциями. Меня буквально на части разрывало от злости и сдерживать себя я не мог. Говорил, что реально думал, хотя знал, нельзя этого делать.

— Не понял… Вы сейчас с кем говорили? — Любомиров остановился и развернулся ко мне лицом. Конечно, он прекрасно слышал, что конкретно было сказано.

— Ну, что? — Наталья Никаноровна по-хозяйски переступила порог кабинета и протопала к моему, на секундочку, рабочему месту. Даже поздороваться не сочла нужным. Или, к примеру, прежде, чем войти, могла бы постучать в дверь. Все-таки, не в хлеву.

Я в этот момент кружился возле окна, пытаясь сообразить, каким боком присобачить чертову форточку. Не хотелось бы объяснять посторонним, за каким лядом она вообще оказалась не там, где должна быть.

Старуха вместе с Настей появились буквально сразу после того, как я выпроводил очередного посетителя. Не говорю последнего, потому что вообще не уверен, могу ли использовать данное определение. Поток жаждущих составить мне компанию в поездке на выставку, категорически не желал прекращаться.

— Что? — я оглянулся через плечо, наблюдая, как бабка в наглую усаживается на моем стуле, а затем еще с отвратительным скрежетом ножек о пол, двигает его ближе к столу.

Отвечать мне никто не собирался. Я вздохнул, плюнул на хозяйственные заботы, под которые мои руки не заточены, дома прежде гвоздь толком не мог забить, и поставил снова форточку на подоконник, прислонив ее к стеклу.

— Явился наш попаданец? А? Явился этот гад? Ты, Павлуша, не томи, говори уже. Негоже пожилому человеку нервы трепать, — бабка вытянула ноги и громко застонала.

Вернее, звук, который она издала, можно было принять за что угодно. За предсмертный вопль вороны, за скрежет пенопласта по стеклу, за хрип астматика. Просто по счастливому бабкиному лицу я понял, что это все-таки — стон. Причём, стон удовольствия.

— Ох… ноги мои ноги… Пока дошла сюда, думала помру, — Наталья Никаноровна прикрыла глаза наслаждаясь моментом.

— Ну, не сочиняйте уже… — Настя прошла вдоль ряда стульев, выбрала тот, на котором, кстати, никто не сидел, и только после этого сама устроилась на него. — Пешком Вы добирались только от ворот ДК до кабинета. Что там с ногами могло произойти? Строите опять из себя сироту Казанскую. Да и потом, ходить полезно. Особенно людям в возрасте.

Блондинка говорила все это вроде бы серьёзно, но мне почему-то в ее словах послышалось издевка. Странные, конечно, у них взаимоотношения со старухой. С одной стороны, Наталья Никаноровна явно в нашей компании за старшую, но при этом со стороны Насти иногда проскальзывает сарказм.

— Знаешь, что? — бабка моментально взвилась на месте. — Ты влезь в мое…

Она вдруг осеклась и посмотрела на меня с досадой. Будто хотела сказать то, что мне лучше не слышать.

— Короче… — Наталья Никаноровна предпочла сменить тему. — Голуби мои, давайте по делу. Павлуша, кто к тебе приходил? Кто-то же приходил?

— А-а-а… это, да. Это, было, — я обошёл стол, остановился рядом с Настей и потянул руку. — Фотки с собой? Наглядно покажу.

— С собой, — блондинка пожала плечами, а потом вынула из внутреннего кармана кожаной куртки стопку знакомых снимков. — Зачем эта наглядная демонстрация? Мог бы просто назвать имя.

— Мог бы. Но лучше вот так, конкретно. Класс… — я взял фотографии, перетасовал их, как колоду карт, а затем, развернувшись к бабке лицом, выбрал нужный снимок и шмякнул на стол фото Валентины Егоровны. — Вот! Она была.

— Валька… Ах ты ж сучка… — Наталья Никаноровна откинулась на спинку стула. — Все-таки баба у нас в этот раз…

— Ну, я бы так не утверждал…

— Не плети, — Наталья Никаноровна, поморщившись, одарила меня раздражённым взглядом. — Женщина только в женщину перемещается. Мужик — в мужика. Это в вашем извращенном современном мире какой только гадости нет. А у нас — все как положено. Мы до демократии и толерантности пока не дожили. К счастью…

— Я не об этом. Просто… — снова перетасовал фото. — Вот он еще был.

Бабка с удивлением уставилась на фотографию Матюши, которая появилась рядом с изображением моего зама.

— Не поняла… двое, что ли? Этот-то убогий куда? Насть… — Наталья Никаноровна зыркнула на блондинку. — Сие как может быть?

— Никак, — моя напарница снова пожала плечами. Заметил, это ее любимый жест. — Кто-то один из них на самом деле заинтересовался выставкой. Вы же знаете, никаких коллективных перемещений не случается. Исключено. Иначе мы бы уже в конец тут закрутились.

— Один? — я нервно и громко засмеялся. А потом плюхнул всю стопку фоток перед бабкой и стал добавлять следующих претендентов на роль Попаданца. — А вот ее не хотите?

К Валентине Егоровне и Матюше добавилась Раечка.

— Думаю, можно не вдаваться в подробности, что ее неумный муж хочет чтоб его неталантливая жена поехала в Москву с далеко идущими планами? Или вот этот… — следом полетела фотография Петра Ивановича. — Он, видите ли, не может отойти в мир иной, не повидав Ильича в Мавзолее. Совесть и партийный билет не дают ему жить спокойно.

— Ох ты ж… — бабка уставилась на изображение актёра, похожего на Илью Муромца. — А он что, помирает? Выглядит очень даже здоровым… Гляди, какая рожа. В объектив еле влезла.

— Нет. Не помирает. Но хочет сработать на опережение. А еще… — Я выдернул из рассыпавшейся веером стопки, следующего кандидата. К уже лежащим перед Натальей Никаноровной четырем фотографиям добавился светлый образ Аполлона.

— О, египетская сила… — Наталья Никаноровна прищелкнула языком. — А этому, что надо? Тоже в Мавзолей?

— Нет. Ему надо встретиться с дамой сердца. Не знаю, как он вообще с ней познакомился, живя в этом городе. Но уверяет, что большей любви в его жизни не случалось, — я схватил свободный стул и плюхнулся на него, закинув ногу на ногу. Руки сложил на груди. При этом бабку гипнотизировал очень выразительным взглядом. Надеюсь, она чувствует степень моей иронии. — Ну, что, Наталья Никаноровна, сдаётся мне, в Вашем плане есть крохотный изъян. Вместо одного кандидата у нас их… до хрена! И что будем делать? А?

— Заголять и бегать… — бабка задумчиво изучала лежащие перед ней снимки. — Херня какая-то, ребятушки… Какая-то херня… Словно кто-то нас кругами водит. Кто-то особо умный…

Я демонстративно хмыкнул. Мол, просто одна вредная старуха не хочет признать, что ее якобы гениальный план провалился. В общем, старался своим видом показать, будто сложившаяся ситуация меня веселит, но не беспокоит. Хотя, на самом деле, напрягся. Сильно. Только нельзя было допустить, чтоб бабка и Настя это заметили.

Просто в данный момент я был вроде как предателем. Относительно. Если считать нас троих — настоящими партнёрами и напарниками. А это вообще не так.

Я действительно ткнул бабку носом в фотографии тех, кто приходил. Валентина, Раечка, Матюша, Петр Иванович и Аполлон. Но это, скажем так, неполный список. Один снимок я специально не показал. Потому что в отличие от сидящей напротив Натальи Никаноровны, на данный момент уже точно знал, кто является тем самым Попаданцем.

В общем, я однозначно решил, что проверну все сам. По сути, Рената Никитична — пожилая тетка. Что там может пойти не так? Ее пальцем тронь, она рассыпется. А поведение Натальи Никаноровны, которая в очередной раз тыкала мне в глаза «идиотом» и «дурачком», требует ответочки в виде удачной операции, организованной единолично.

Дело было за малым. Всего лишь надо раздобыть вещь, которая находится на базе. Настя, когда мы остались одни и я принялся расспрашивать ее о способах выдворения Попаданцев, назвала это хронографом. Чисто теоретически, так понимаю, речь идёт о каких-то часах. Ибо не зря я пять лет потратил на получение высшего образования. Вообще-то, конечно, юридического, но тем не менее. Уж про столь очевидные вещи представление имеем. То, что с греческого «хронос» переводится, как «время», я в курсе. Значит, по логике, нужный мне предмет — это какая-то штуковина с часовым механизмом.

— Да ты что? — я, изобразив огромный интерес, пялился на блондинку с особым усердием. — Прям все так просто? Хронограф, значит…

Мы сидели с ней в парке, неподалёку от Дворца культуры. И у нас было, типа, свидание. Честно говоря, насчет свидания это я сам так решил. Настя о данном факте даже не догадывалась. Потому что в моем понимании, если красивая женщина, а блондинка несомненно красива, и неотразимый мужчина, тут вообще спорить сложно, сидят на лавочке возле фонтана, едят мороженое и говорят о чем-то приятном, это — свидание. Самое прекрасное во всей этой ситуации, мы с напарницей были одни, без раздражающей своим поведением бабки.

Ну, что сказать? Такой смачной пощёчины я не получал за всю свою жизнь. Аж звёздочки в глазах заискрились. Честное слово. Хотя, несмачных пощечин я тоже не получал. Прежде женщины реагировали на поцелуи эмоционально, конечно, но в драку никто не лез.

— Еще раз так сделаешь, я тебе голову оторву или сломаю руку, — совершенно спокойно, не повышая голоса, пообещала мне блондинка.

Будто речь шла о чем-то обыденном. Потом она так же спокойно встала с лавочки, одернула свою неизменную «кожанку» и направилась к выходу. Через несколько шагов, правда, остановившись, оглянулась.

— Идем. Хватит рассиживаться. Наталья Никаноровна ждёт. На базу нужно вернуться. Она вроде бы что-то нащупала.

Я, потирая щеку, вскочил на ноги и двинулся за Настей. Сказать, на самом деле, хотелось много чего, в основном матом, но решил, промолчу. Нашлась недотрога. Можно подумать, я ее неприлично домогался грязным способом. Всего-то поцеловал. Ерунда какая. А она, прям ты посмотри, сразу руками размахивает.

То, как Настя среагировала — это плохо. Видимо, не сработаемся. А вот возвращение на базу — очень хорошо. Ломал, как раз, голову, как бы туда попасть без лишних подозрений со стороны моих напарниц. А они сами меня привезут.

Выходит, я смогу взять нужный мне предмет. Знать бы еще точно, как он выглядит, вообще было бы отлично. Теоретически, надо искать штуковину, похожую на часы. Другой вопрос, как мне это вынести, чтоб бабка и Настя не заметили. Я даже не знаю размеров данного предмета. Хотя, навскидку, не припомню среди обстановки чего-то подходящего. Значит, скорее всего, хронограф небольшого размера. Было бы не очень весело, окажись это какие-нибудь настенные куранты.

Блондинку догнал только возле машины. Она молча открыла дверь и уселась за руль. Смотрела Настя теперь исключительно вперед, с каменным лицом. Зато в заднем окне торчала довольная физиономия бабки.

— Ну, что, бестолковые мои, поехали на базу. Будем вычислять попаданца научным путем, — сообщила она, опустив стекло.

Наталья Никаноровна выглядела до одури счастливой. И еще она будто помолодела. Реально. У нее даже часть морщин исчезла. Лет десять старушка скинула. Чудеса какие-то просто.

Я плюхнулся рядом с Настей на пассажирское сиденье. Она завела машину и вывернула на проезжую часть. До самого места мы ехали под веселое щебетание старухи. Ее хорошее настроение, кстати, напрягало гораздо сильнее, чем постоянное недовольство. Такое чувство, что Наталья Никаноровна где-то приняла грамм двести на грудь. Она только что песни не пела по дороге. Хотя, в какой-то момент, мне показалось, бабка начала мурлыкать себе под нос мотив одного современного хита.

Когда прибыли на базу, Настя, выбравшись из машины, сразу принялась раскладывать свои карты на столе. Причем, это был уже не только город с улицами, но и что-то отдалённо напоминающее звёздное небо. Я особо не вникал, чисто мимоходом обратил внимание.

— Так, Настасья, давай прикинем. Тем числом и тем временем, когда мы обнаружили активность, у нас скончалось десять человек… Из них… — Наталья Никаноровна подскочила к столу, а затем начала что-то чертить прямо на карте.

Я осторожно, бочком, обошел диван и двинулся вдоль стены, задерживаясь рядом с каждым предметом мебели. Блондинка и бабка склонились над столом, активно обсуждая личности предполагаемых бегунков, на меня они не обращали никакого внимания. Я же принялся с умным видом лазить по гаражу, делая вид, что просто изучаю обстановку. Вот такой я любопытный тип.

Ни одна из вещей, стоявших в буфете, на тумбочке, на книжных полках, и висевших на стенах, а такое тоже имелось, не подходила под предмет, который мог бы в своем названии иметь хотя бы намёк на «хронос». Облазил каждый миллиметр. Причем делал это очень наглядно, демонстративно. Не скрываясь. Как говорится, хочешь что-то спрятать, положи на самом виду. Бабка даже несколько раз прикрикнула на меня, чтоб я перестал наводить бардак. Мол, нечего совать свой любопытный нос.

А потом, уже почти отчаявшись, среди посуды, стоявшей на полке, я вдруг увидел часы. Обычные. Вернее, не совсем обычные. Старые. Такие раньше носили мужчины, пристегивая их цепочкой к ремню брюк. На крышке имелась гравировка. Текст явно на латыни. Латынь я тоже немного знаю. Поэтому сразу обратил внимание.

Hic mortui vivunt, hic muti loquuntur.

«Здесь мертвые живы, здесь живые говорят.»

Что-то такое. По идее, если разговор идёт о мёртвых, то скорее всего это и есть то, что мне надо.

Я встал, загораживая полку спиной, а потом осторожно оглянулся через плечо на бабку и Настю. Они активно спорили, размахивая руками, на меня не смотрели. Бабка что-то пыталась доказать блондинке, а та явно не соглашалась.

Я сунул руку между тарелок, хапнул часы и сунул их в карман. Вроде бы никто ничего не заметил.

— Да нет же, говорю тебе, баба это. Точно баба. Но вот кто именно? Раечка или Валька-сучка, — Наталья Никаноровна разошлась не на шутку. Даже несколько раз стукнула кулаком по столу. — Все мужики, который померли в 12:14 ссыкловатые. Ни один не посмел бы взбрыкнуть и уж тем более сбежать. Ты вспомни, кто их встречает. А вот бабы, да. Их было трое. И каждая — сука из сук. Одна — вообще топ-менеджер большой компании. Там яйца не просто железные, стальные. Да и годов ей всего сорок с хвостиком. Не нажилась еще. Не насладилась. Думаю, ее и надо искать…

— Я дико извиняюсь, дамы…

Бабка с Настей одновременно повернули головы, уставившись на меня недовольными взглядами.

— Если вы считаете, что искать надо женщину, давайте наведаюсь к обеим? И к Раечке, и к Валентине. Ну… не знаю… посмотрю, что к чему, прикину. Может, какие-то еще нюансы смогу определить. Поговорю, о том, о сем. Сами говорите, время поджимает. А так хотя бы, есть шанс.

— Хорошая идея, Павлуша. Видишь, можешь, если захочешь… — Наталья Никаноровна кивнула. — Иди… Мы тут еще покумекаем.

— В смысле иди? — я обернулся на машину, которая стояла на своем обычном месте, возле больших ворот. — Там же это… ночь… Сами говорили, база находится нигде. Куда я пойду? Пусть Настя хотя бы отвезет в обычный, нормальный город, к обычным, нормальным людям. А то знаю я ваше «иди». Буду скитаться, как дурак, по этой промзоне, которой не существует.

— Сколько же от тебя суеты, Павлуша… Иди, говорю. Не переживай, — бабка отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и снова повернулась к столу с картами.

— Ну… иди, так иди… — пробормотал я, а потом шустро рванул к выходу.

Часы жгли карман. Чувствовал себя вором, если честно. Хотя, с другой стороны, я же их взял на время. Сейчас разыщу Ренату, отправлю попаданца домой и верну. Между прочим, это для общего блага.

Открыл маленькую дверцу, которая имелась прямо в одной из створок ворот, шагнул в темноту и в следующую секунду уже щурился от яркого солнца. Я стоял неподалеку от дворца культуры.

— Охренеть… А что, так можно было?

Моргнул несколько раз, привыкая к свету. Опять фокусы… ясно… Сказать по совести, вопрос, кем бабка и Настя являются на самом деле, начинает мучить меня все сильнее. Очевидно, они не обычные женщины.

Покрутил головой, соображая, куда идти. Естественно, ни Раечка, ни Валентина Егоровна мне на хрен не нужны. А вот как найти Ренату Никитичну, надо подумать.

В этот момент, как по заказу, из-за угла соседнего дома, вывернул Матюша. Он целенаправленно струячил ко входу в нашу цитадель искусства, по сторонам вообще не смотрел. Пялился куда-то себе под ноги. По-моему, даже сам с собой разговаривал на ходу.

— Товарищ режиссер. Эй! — я рванул Матвею Сергеевичу наперерез. Если кто и знает адреса актеров, то это он. Должен, по крайней мере, знать.

— О, Павел Матвеич… А я к Вам… — Матюша обрадовался мне, как родному. Только что обниматься не кинулся. Видимо, речь снова пойдет о выставке.

— Так виделись уже. Слушай, скажи где найти Ренату Никитичну?

— Ренату… — режиссер растерялся. — А зачем Вам Рената?

— О Господи… ну, считай, влюбился я. Срочно хочу признаться своей музе в чувствах.

— Влюбились… — Матюша несколько раз моргнул. Потом заметил, наконец, выражение моего лица. — А-а-а… шутить изволите…

— Верно. Ты — просто капитан очевидность. Поговорить надо с Ренатой Никитичной мне. Срочно.

— Понял… Так смотрите, неподалеку она тут обжилась. Свернете на улицу Третьего Интернационала, и сразу справа увидите частный сектор. Дом в самом конце. В тупике. Старый с зеленой крышей.

— Спасибо, Матвей Сергеевич.

Я опустил руку в карман, проверяя, на месте ли часы, хотя, куда бы им деться, а затем направился в сторону, где жила Рената Никитична.

— Погодите… а что со мной? — крикнул вслед Матюша.

— Что с тобой? С тобой все хорошо, — ответил я, не останавливаясь.

Потом обернулся, показал режиссеру большой палец, задрав его вверх, и рысью двинулся дальше. Надо было торопиться. Пока бабка и Настя не заметили пропажу. Воя, конечно, будет… Но, как говорится, победителей не судят.

Уже на подходе к дому Ренаты Никитичны снова приключилась какая-то фигня. Неожиданно из кустов, прямо под ноги, выскочила черная кошка.

— Сука!

Я чуть не полетел кубарем в пыль. Гадская животина пронеслась в сантиметре от меня и скрылась в других кустах га противоположной стороне. Я, честно говоря, даже не успел ее рассмотреть, та ли это кошка, которая уже встречалась на моем пути раньше, или другая.

— Что ж вас ко мне так тянет…

Ответить на этот вопрос никто не мог. К счастью. Потому что если бы дворовые коты начали разговаривать, я вообще бы охренел.

Наконец, показался тот самый дом, о котором говорил Матюша. Старый, с зелёной крышей, все как положено. Забор выглядел очень печально, будто его собирал какой-то нетрезвый умелец. Доски перекосились, а в некоторых местах вообще висели на соплях. Калитка, невысокая, мне где-то до пояса, была приоткрыта.

Я осторожно проскользнул во двор. Подошел к углу дома, выглянул, оценивая обстановку.

Перед крыльцом расхаживала Рената Никитична собственной персоной. Причем, в данный момент она выглядела, вроде, как обычно — пожилая тетка, которая мне в бабки годится. Но вместо привычной одежды темных цветов, на актрисе было надето легкое платье в яркий горох, длиной до колена. Зрелище, могу сказать, весьма впечатляющее. И мундштук с папиросой тоже отсутствовал. Рената таскала какое-то барахло, сваливала его в кучу, а потом шла за новой порцией хлама. Похоже, выносит из дома старые вещи.

Сто процентов актриса и есть Попаданка. Не то, чтоб я сомневался раньше, но всё же мало ли… Было бы глупо ошибиться. Однако теперь моя уверенность возросла многократно. Тем более, если вспомнить слова Натальи Никаноровны. Чуть больше сорока лет… Ну, правильно. Не хочется Попаданке быть старухой. Пытается вернуть привычный образ. Вот только реальной Ренате за шестьдесят перевалило. Тут сильно не разбежишься.

— Здравствуйте, Рената Никитична, — я вывернул из-за угла и замер напротив актрисы.

Она тоже замерла. Прямо, как шла, с очередной кипой шмотья в руках. Ко мне тетка стояла спиной.

— Решили сменить имидж? Как в рекламе, да? А-а-а… Нет, там наоборот было. Имидж ничто, жажда — все.

Рената Никитична медленно повернулась. Вещи начали вываливаться из ее ослабевших рук прямо на землю. Выглядела она растерянной и даже напуганной.

— То-то я смотрю, странный Вы, Павел Матвеич, для настоящего товарища Голобородько, — актриса усмехнулась, очевидно пытаясь взять под контроль свои эмоции, но получалось у нее это плохо. — Я ведь его успела застать до этого приступа. Сразу появилось ощущение, изменился наш вояка. Стал на себя совсем не похож… А позвольте узнать, Вас тоже занесло, как и меня?

— Нет, — я сделал два шага в сторону Ренаты Никитичны.

Не сильно больших. Чтоб она не заметила сразу, как мы сближаемся. Настя, когда рассказывала про этот хронограф, говорила, достаточно рядом с Попаданцем запустить механизм. Так как это оказались обычные часы, значит, мне надо покрутить колесико сбоку. Всего-то делов.

— Я, Рената Никитична, здесь немного по другому поводу. И цель у меня определенная. Можно сказать, работу выполняю, — решил, не ходить вокруг да около.

Чего сиськи мять, если и без того понятно, не просто так пришел о драматургии потрындеть. Она же, очевидно не дура, эта тетка. Топ-менеджер большой компании. Если верить Наталье Никаноровне. В таких местах без мозгов даже мужиков не держат, не то, чтоб женщин. Да и по возрасту ей, выходит, в реальности чуть больше сорока. Так что, будем рубить правду-матку прямо в лоб. Сократим время, которого у меня мало. Того и гляди, мои напарницы хватятся пропажи.

— Работу… — актриса напряглась. Заметно, кстати, напряглась. — Неужели Вы, Павел Матвеич, из этих… Охотники, да? А так и не подумаешь… Слышала, слышала… Народ обсуждал.

Вот тут напрягся я. Тетку не сильно удивили мои слова, а по идее, должны бы. Я представлял процесс попаданчества так, что человек незапланированно очнулся в другом теле. Типа, как у меня. Хотя в моем случае, конечно, бабка постаралась, но все равно. Да и что за народ мог обсуждать Охотников? Господи… Слово-то какое дебильное. Прямо будто мы на Диком Западе. Там были Охотники за головами.

— А не расскажите ли подробнее, Рената Никитична. Откуда у Вас столь удивительная осведомлённость? Я, к примеру, когда обнаружил себя не в своем привычном состоянии, поначалу, извините за выражение, просто охренел. И если бы кое-кто не объяснил сразу, что к чему, наверное, подумал бы, прямая дорога мне в психушку, — я осторожно приблизился еще на один маленький шажок.

— Так что рассказывать… — Рената Никитична замолчала, а потом вдруг бросилась мне в ноги, упала на колени, ухватила одну руку, мою же, и что есть, натурально завыла. — Не погуби, Павел Матвеич! Не убивай. Дай возможность еще пожить. Я для себя толком и не жила. По-настоящему. Все что-то суетилась, бежала, деньги зарабатывала. Думала, ну еще надо. Еще… Потом отдохну… Институт, академия. Затем в фирму младшим сотрудником устроилась. По головам лезла, чтоб вверх пробиться. Чего только не пришлось повидать. С одним спала, другому на коллег доносила. Женщине в мужском бизнесе пробиться тяжело. Почти невозможно. И никому не было дела, что у меня в голове. Никому, понимаешь? Все под юбку лезли или за дуру держали. А сами идиоты конченые. Только немного расслабилась. Совсем чуть-чуть. Начала тихонько в свою жизнь радость впускать. Человек появился. У меня же и детей то нет. А тут сердце это прихватило… Прямо на работе проклятой… не убивай… Не бери грех на душу…

— Да Вы чего…

Я так охренел, если честно, что первые несколько минут просто бестолково пялился на ползущую в моих ногах актрису. Стоял с открытым ртом, как идиот. Только потом сообразил, вообще-то взрослая женщина мне реально руку целует.

— Перестаньте! Вы что?! С ума сошли. Встаньте, — я наклонился, подхватил Ренату под мышки и попытался ее поднять. Хрен там. Она заголосила еще громче и, вывернувшись из моих рук, опять бухнулась на колени.

Честно говоря, было ощущение, будто кто-то один из нас ненормальный. Либо эта тетка, которая лазит в пыли и просит ее не убивать. Либо я, который ни черта не понимает в происходящем. Ладно я бы реально ей угрожал. Так нет же. Отправлю домой и всего делов.

— Не убивай! — пошла она на новый виток завываний.

Вот тут я уже не выдержал. Ибо чувствовал себя полнейшим идиотом.

— А ну молчать! — гаркнул так, что с перепугу, мне кажется, заткнулась не только Рената Никитична, но и все обитатели соседних домов. — Завязывайте с этим цирком. Никто не собирается Вас убивать. Вы нормальная, вообще? Видите, пришел с пустыми руками.

Я поднял ладони вверх, показывая их актрисе, чтоб наверняка было понятно, подобных целей никто не имеет.

— Ох… ты не знаешь, что ли? — Рената после секундной паузы, в течение которой с удивлением рассматривала мои руки, заговорила снова. К счастью, именно заговорила. Спокойным, ровным голосом. — Тебе не сказали? Не ввели в курс дела? Странно… Нехорошо тоже выходит. Значит, они тебя за дурака держат, если даже не объяснили подробно суть всего происходящего.

— Чего не сказали? — я с подозрением уставился на тетку. Главное, слова ее мне казались очень даже искренними. Не ощущалось в них фальши. А ещё, изменившийся тон актрисы сильно не нравился. Я прям задницей почуял, сейчас она озвучит какую-то очень поганую херню.

— Ох… Павел Матвеич… Ты же Павел? — Рената медленно поднялась на ноги, отряхивая колени.

А чего там отряхивать, она их чуть ли не в кровь сбила от усердия. На светлой, далеко не самого лучшего вида коже, возраст ведь никто не отменял, имелись глубокие царапины.

— Павел, Павел… Тут все совпало. Вы объясните свои слова. Не сказали, что?

Я с одной стороны хотел услышать правду, а с другой… А с другой, так будет правильно. Бабка и Настя с самого начала до хрена не договаривали. Я ведь это знал. Реально знал. Просто голову не забивал. Так что, пусть хоть Рената посветит. Даже если мне сильно не понравится ее рассказ.

— Что не сказали… — актриса усмехнулась, эхом повторив мою фразу. — Да похоже — самого главного. Я так понимаю, ты вроде наемного сотрудника? Раз не в курсе всех деталей? Тоже умер, наверное. Иначе не знал бы нюансов из нашей современности. Да, тоже слышала краем уха. Что на этих сволочей несколько людей пашут. Мол, взамен им обещали вечную жизнь. Ну… Хорошая цена, наверное. Ради такого и своих продать не стыдно…

— Ну, типа того. Да. Наёмный сотрудник — верная формулировка. Насчет вечной жизни… Меня никто не спрашивал, договор на предварительное изучение не давал. И про «своих» тоже сказать ничего не могу. Причина — совершенно банальная. Не понимаю, о чем идет речь.

— Ага… — Рената Никитична, усмехнувшись, покачала головой. — А скажи мне, Павел Матвеич, что ты со мной сделать-то хотел? Ну, вот сейчас конкретно. Зачем пришел? Догадался, кто я есть на самом деле. Это — ясно. И? Дальше что?

— Ну… как что… домой отправить. Попаданцем не место в чужом времени, — я пожал плечами. Мол, вполне же все очевидно. Хотя, по большому счету, сам толком объяснить не мог. Мне что бабка сказала, тем и апеллируем.

— Круто… А куда домой, Павел Матвеич? Я же вроде как умерла. Нет у меня больше дома.

И вот тут я завис. А ведь актриса… или кто там она есть на самом деле, реально права. Бабка сказала, мы отправляем попаданцев домой. И я такой, ну, домой и домой… Но они ведь реально умерли. То есть, вернуть например вот эту тетю, которая сейчас прячется в пожилой актрисе, обратно, это по сути ее… что? Воскресить? Очень сомневаюсь, будто такое является нормой. Иначе у нас в новостях день через день показывали бы сюжеты о чуде, в процессе которого мертвый человек вдруг живым оказался. Так ведь нет ничего подобного. Значит… Что значит?

Я уставился на Ренату Никитичу, ожидая пояснений. В моей голове, конечно, крутились смутные подозрения, но не очень хотелось придавать им вид не смутных. В этом случае придётся принять кое-какие вещи, а я, наверное, правда к ним не готов.

— По лицу вижу, догадался… — актриса подошла к маленькой, кособокой лавочке, стоявшей в углу двора рядом с яблоней, и уселась на нее, опустив плечи. — Да, Павел Матвеич, умерла я. А дальше было все, как положено. И длинный коридор, и свет в его конце. Не врут все эти истории… А потом — место такое… Навроде перевалочного пункта. Выглядит, как железнодорожный вокзал. Не знаю, как правильно называется. Не сильна в этих терминах. И вот там сидят все усопшие. Одни прибывают, вторые убывают. К кассе подходишь и тебе билет дают. Обычный билет на поезд. Только конечная точка совсем необычная. Вернее две конечные точки. Прямо противоположные. Ну, не дурак ведь. Сам понимаешь, о чем речь…

Я в состоянии шока молча кивнул головой. Говорила, конечно, Рената Никитична удивительную дичь. Но при этом я точно понимал, она не врет.

— В общем, пока сидела в здании вокзала, народец там переговаривался. Мол, какие-то сбои пошли. Есть возможность сбежать. Вернуться обратно в мир. Только точка возврата будет совсем не та, откуда тебя забрала девка с косой…

— Девка? — я перебил актрису. — Вы хотели сказать, старуха? Ну, типа, смерть?

— Нет. Что хотела сказать, то и сказала. Девка. Молодая, красивая. На скандинавскую породу похожа. И коса это не то, о чем думаешь. Коса, — актриса погладила себя по волосам. — Длинная такая. Обзавидуешься. Толщиной с руку. И вот представляешь, я смогла. Сама не знаю как. Но смогла. Вроде дверцу нашла. Неприметная такая дверца. Старая, облезлая. Я как нутром почувствовала, туда надо. Шагнула… и вот…

Рената Никитична рукой показала на саму себя.

— Так теперь подумай, Павел Матвеич, куда это домой ты меня отправить собрался? Я ведь второй шанс, можно сказать получила. И что? Разве это плохо? Кому вред от этого? А? Ну, скажи? Никому. Да, тело мне досталось не самое лучшее. И жизнь тоже не самая лучшая. Однако… лет двадцать, а то и тридцать протянуть смогу. Если следить за собой. Если здоровье оставшееся беречь. Вот и выходит, Павел Матвеич, что ты меня вроде как убить хочешь. А за что? Рената, она и сама умерла. Без моего участия. Мы с ней местами поменялись. Типа того. Иначе я не смогла бы тут оказаться.

Актриса замолчала, глядя на меня с надеждой.

Я тоже молчал. Тупо не знал, что сказать. По идее, она ведь права. Да и жалко тетку стало. На самом деле. Ну, что она плохого сделает? Третью мировую развяжет? Вот уж вряд ли. Бабе просто охота пожить еще. Я же вот живу. И тоже не самый лучший вариант. А все равно. Предложи мне кто-нибудь сейчас отчалить по назначению, я бы не хотел. Пусть директор Дома Культуры, живущий в 1959 году в Советском Союзе — далеко не предел мечтаний, но блин… лучше уж так, чем совсем сдохнуть. И, кстати, большой вопрос, куда мне билет на этом вокзале выдали бы…

— Ладно… — я сунул руку в карман, сжал хронограф, а потом вынул обратно, оставив часы на месте. — Так а Вы на выставку зачем рвались? Если честно.

— Я и сказала честно. Ни единого слова лжи. Не то, что некоторые… — актриса пожала плечами. — Хотела лично с Никитой Сергеевичем переговорить. Попросить, чтоб дали возможность в Москву перебраться. Рената… Она неплохая. Ничего страшного не сделала. Сейчас можно обратно кое-что вернуть. Сам понимаешь, мне условия немного поприличнее нужны. Чтоб пожить еще. Медицина, квартира, все дела. Тут, в частном доме, ни отопления, ни черта нет. Печь есть. Дровяная. И воду из колодца таскать надо. Вон, чуть вниз по улице. Даже не колонка. Ну, куда в таких обстоятельствах еще десяток-другой протянуть? Загнусь я быстро.

— Понял… — потер лоб, соображая, как лучше поступить. — Хорошо… Давайте так… Вас не выдам. А приглашение это… Да забирайте, черт с ним. Езжайте. Глядишь и правда что-то выгорит…

— Ох ты, Павлуша и шустер, я погляжу… Ты смотри, как он раздаёт направо-налево блага. Вроде бы тебя в небесную канцелярию не нанимали. Да и в другое место тоже. Адвокатская твоя карьера вместе с прошлой жизнью закончилась…

Голос Натальи Никаноровны раздался так близко и так неожиданно, что я поначалу даже не понял ни черта. А вот Рената сразу сообразила. Она вскочила на ноги, испуганно уставившись мне за спину.

Я обернулся. Бабка с Настей замерли буквально на расстоянии пары метров. Главное, как они появились, ни я, ни актриса не заметили. Ладно, у меня на заднице глаз нет. Это понятно. Но Рената ведь стояла ко мне лицом. Неужели не увидела, когда вошли эти дамочки.

Кстати, я, глядя на Наталью Никаноровну испытал чувство отдаленно схожее с ненавистью. Просто… блин. Ладно мне правды не сказали. Но на хрена так себя вести? Подписали меня, по сути, на убийство. Условно, конечно, однако сильно похоже. Охотник за головами и есть. Чего уж там приукрашивать. И моего мнения, между прочим, никто не спросил. А чем эта несчастная тетка, ухитрившаяся сбежать сюда, в Советский Союз, может навредить? Да хрен с ней. Пусть доживает. Если она смогла, значит есть в этом что-то.

А вот на Настю злиться все равно не мог. Только бабка бесила одним своим видом.

— Я не пойду никуда… — Рената Никитична затрясла головой, а затем попятилась к дереву, росшему сзади. Будто оно могло ее защитить. Споткнулась о ту самую лавочку, на которой только что сидела, и завалилась на землю. Прямо на спину.

— Кто ж тебя спросит, милая… — Наталья Никаноровна хмыкнула, словно ей сказали смешную шутку. Посмотрела на меня и протянула руку. — Хронограф отдай, джентльмен хренов. Ты погляди-ка… Впустили его в дом, можно сказать. Работу дали. А он, сволочь такая, хронографы ворует у беззащитных женщин.

— Женщин?! Беззащитных?! — актриса, кряхтя и охая, поднялась с земли. Потом кивнула на блондинку. — Ну, эта ладно. И правда девчонка. Вижу, так и есть. Молодая… Хотя, на самом деле, судя по темноте, которая в ней клубится, с молодостью точно дурилово. За те годы, на которые ее лицо тянет, столько дерьма вряд ли нагребешь. А вот ты…

Рената Никитична хотела еще что-то сказать, но бабка, продолжая одну руку держать в направлении меня, второй сделала жест, словно в воздухе завязала узел. Я с ужасом уставился на резко замолчавшую актрису. У нее пропал рот. Реально. Исчез. Просто — лицо без рта. Если честно, обосраться можно. Фильм ужасов какой-то.

— Язык придержи, — Наталья Никаноровна вдруг стала выглядеть иначе.

Пропали придурковатость и наигранная простота, которые эта особа демонстрировала с нашей первой встречи. Да и на старуху больше похожа она не была. Я вообще не могу объяснить, что с ней произошло. Что изменилось. Но одно несомненно — как и предполагал ранее, бабка опасна. По-настоящему опасна.

— Хронограф гони, Павлуша. — Наталья Никаноровна снова перевела взгляд на меня.

А я не мог оторваться от актрисы. Она опять упала на колени, но теперь вовсе не для того, что умолять о пощаде. Рената Никитична пальцами драла то место, где всего лишь секунду назад у нее был рот. Она словно пыталась разорвать кожу. Зрелище, конечно… Аж мороз по спине. И огромное желание оказаться где-нибудь подальше отсюда.

— Паш, давай. Поверь, все не так, как ты себе сейчас представляешь… — Настя сделала шаг ко мне. Блондинка, кстати, в отличие от бабки, смотрела с сочувствием.

— Да пошли вы на хрен! — честно говоря, сказал, а сам подумал, вот я идиот.

Не очень разумный поступок — посылать бабку, которая может одним движением руки стирать с лица отдельные его части. Но Ренату мне было жаль. Искренне. А вот Наталью Никаноровну хотелось… Не знаю… Плохое сделать с ней хотелось. Вот что.

Я сунул руку в карман и вытащил хронограф. Держал его за цепочку. Часы медленно раскачивались из стороны в сторону.

— Давай… Хватит ерундой страдать… — бабка в нетерпении потрясла рукой. — Время идёт. Стоим тут, как дебилы, честное слово.

— Пошли вы на хрен, — зачем-то повторил я, наверное, на эмоциях решил точно раздраконить Наталью Никаноровну, и бросил хронограф на землю.

Честно говоря, сам до конца не понимал, что именно хочу сделать. Просто взял и со всей дури наступил на него каблуком. А потом еще раз наступил. И еще… Хруст ломающейся крышки был почти не слышен. Я думал, столь важные вещи как-то иначе приходят в негодность. Не знаю… Грохот. Гроза. Молния с небес. Нет. Ни черта подобного.

— Господи… Тьфу ты! — бабка в сердцах плюнула на землю, прямо себе под ноги, а потом несколько раз ударила ладонью по своим губам. — Вот ведь гад… Из-за тебя говорю даже то, что мне никак нельзя говорить… Павлуша… Почему ты такой дурак?

Ответить я не успел. Рената Никитична, которая только что извивалась и хватала себя за уродское лицо, вдруг замерла. Кстати, физиономия без рта — точно уродство. Теперь я готов пересмотреть мнение о том, что женщинам важны грудь и задница. Нет. Вообще не важны.

Актриса медленно выпрямилась. Все у нее стало нормально. Рот вернулся. Да и взгляд значительно изменился. В нем появилось торжество.

— Выкусите, суки! — крикнула Рената, а потом, засмеявшись, со скоростью гепарда, рванула к забору. Перепрыгнула она его тоже с подозрительной для пожилой тетки резвостью. Олимпийские чемпионы отдыхают.

— Вот знаешь, Павлуша… — бабка тяжело вздохнула. Что интересно, ни она, ни Настя догонять актрису не бросились. — Молодец ты, Павлуша… Мо-ло-дец!

Наталья Никаноровна опять сплюнула на землю, развернулась и пошла к калитке.

— Кто-нибудь что-нибудь мне объяснит? Хотя бы в общих чертах. Или опять самому надо додумывать?

Я топал следом за бабкой и вообще-то рассчитывал на разговор. Желательно, на спокойный разговор. Без эмоций, скандала и ругани. Это, между прочим, на самом деле, не мое огромное желание. Насчет разговора. Просто очевидно, случившееся нужно обсудить. У нас в работе возникли, можно сказать, непреодолимые разногласия.

На самом деле, если бы мог, воплотил бы свои слова в жизнь. Те самые, вырвавшиеся в момент ссоры, когда сцепился с бабкой во дворе актрисы. Послал бы все на хрен и отправился куда угодно, лишь бы подальше от этого места и этих людей. Двух конкретных людей. Или не людей… Судя по тому, что успела рассказать Рената Никитична, такая версия вполне имеет право на существование. Да и фокусы бабкины… Что-то не знаком я с людьми, которые умеют вот так запросто появляться в неожиданных местах, переселять умерших и всякую муть исполнять, наподобие рта актрисы. Этот чертов рот мне прям покоя теперь не давал. Вспомнишь — вздрогнешь. Есть четкое ощущение, я стал счастливым обладателем новой фобии…

— А что толку тебе объяснять? Проще кобеля в жопу поцеловать, — бабка, не оборачиваясь, пожала плечами.

Пёрла она вперед, кстати, с такой скоростью, что я, пытаясь ее догнать, даже запыхался, если честно. Прям второе дыхание у Натальи Никаноровны открылось.

А вот Настя наоборот, не торопилась. Шла позади, следом за нами. Как всегда — молча. Только изредка я чувствовал спиной, она задумчиво смотрит мне между лопаток. Не знаю, что там интересного можно увидеть. Крылья, вроде, не растут.

— Что толку?! — я догнал старуху и схватил ее за руку, останавливая.

Необдуманный, конечно, поступок, однако сама она точно притормозить не собиралась. Сколько бежать-то следом?

— А вот например, было бы очень полезно с самого начала рассказать мне, в чем конкретно заключается наша работа. Я, между прочим, на такое не подписывался. Вы говорили, отправить домой, но почему-то не уточнили, о каком доме идёт речь. А это — самая важная деталь. Ясно?

— Неужели? Не подписывался, говоришь? — Наталья Никаноровна, наконец, замерла посреди дороги, повернувшись ко мне лицом. Лицо это, кстати, снова постарело. А еще оно было уставшее, так что ли… Будто бабка очень сильно задолбалась.

— Хочешь отказаться от недавно полученной должности? Уверен? — она, усмехнувшись, уставилась мне прямо в глаза. — Могу оформить увольнительную. Без отработки в две недели. Хоть сейчас. Желаете, Павел Матвеич?

Голос старухи буквально сочился сарказмом. А вот взгляд был удивительно грустным.

— Ну… Что так сразу-то… — я отступил на один шаг назад и выпустил бабкину руку. С нее станется мне сейчас тоже какую-нибудь хрень залепить на лице. Или вообще… не на лице…

— Ты, Павлуша, хороший человек, — Наталья Никаноровна усмехнулась. — Был бы плохим, мы бы тебя не выбрали. И работа эта — твой шанс. Порядочный ты. Да… Честный даже в чем-то. Особенно по вашим, современным меркам. Видишь, тетку пожалел. Эту бабу, что в Ренату забралась. Расчувствовался. Решил восстановить справедливость. Молодец… Вот только…

Наталья Никаноровна вдруг замолчала, не договорив, выглянула из-за моего плеча, а потом спросила блондинку.

— Насть… может, покажем Павлуше, что он со своей инициативой натворил? А? Наглядно, так сказать? Пусть поймет, почему Попаданцам одна дорога.

Не знаю, о чем конкретно шла речь, но что-то мне предложение старухи не сильно понравилось. Я теперь вообще опасаюсь любых ее предложений.

— Думаете? — Настя подошла к нам совсем близко и встала рядом со мной.

Можно сказать, как настоящий напарник, плечо к плечу. Ну, или загораживала дорогу к отступлению. Что тоже вполне может быть. Хотя Ренате они дали уйти, между прочим. Интересный момент. Я ведь знаю, блондинка могла догнать актрису. Да и не только догнать. По Насте видно, девушка она, скажем прямо, с тяжелым хуком.

— Конечно, — бабка сначала пожала плечами, а затем кивнула. — Он ведь нас с тобой убивцами считает. Ага… Думает, нам дюже нравится за такими, как Рената бегать…

— Прям здесь? — блондинка оглянулась по сторонам.

Мы стояли как раз в самом начале улицы, где начинаться частный сектор. И как назло, поблизости не было ни одного похожего. Почему меня это волновало? Потому что опасение, будто мне не понравятся бабкины «показы» стало ещё сильнее. Вот так сейчас грохнут посреди этой улицы за здорово живёшь, и все…

— Эй… А можно не наглядно? — я тихонько сдвинулся в сторону. — Можно на словах?

— На словах ты, Павлуша, не понимаешь. Тебе ведь сразу сказали, всю правду знать рано. Ко многому не готов. Кто-то тебя обманывал? Нет. Кто-то обещал золотые горы? Нет. Сказали, как нормальному, взрослому человеку. Подожди. Немного подожди. Все узнаешь со временем.

Бабка развела руками, намекая, видимо, что она сделала все возможное, однако, я, дурак такой, сам все испортил.

— Хорошо… — Настя кивнула, соглашаясь с доводами старухи. — Есть резон в Ваших словах… В любом случае исправлять придется необдуманные поступки… Пусть он наверняка знает, что натворил. Да, давайте покажем.

А потом блондинка вдруг отошла в сторону. Причем не просто отошла, а с опаской. Я-то думал, она, может, держать меня будет. Или отходные пути перекроет. Но нет… Это что ж тогда бабка сделать собирается, если Настя боится с этим соприкоснуться…

— Та-а-ак… Подождите… А голосование? Демократические принципы? Я, может, не согласен с вашим решением. Не надо мне наглядно. Просто расскажите и все, — я попятился от Натальи Никаноровны.

Бежать вроде стрёмно. Да и есть ощущение, что на мой забег Настя так же спокойно, как на Ренатин, не посмотрит. Вон, напряглась моментально.

— А у нас нет демократии, Павлуша. У нас — диктатура пролетариата и тоталитарный режим, — заявила бабка. Потом в одну секунду, даже возмутиться не успел, оказалась рядом со мной и со всей дури шлепнула меня раскрытой ладонью по лбу.