Титул абсолютного чемпиона, как известно, присуждается самому сильному, самому смелому, самому ловкому.

Чемпионское звание ко многому обязывает спортсмена. Он должен ежегодно подтверждать свое право на лавры или же уступать место более достойному. Такова логика спорта. Короток чемпионский век, поэтому к «долгожителям» особое отношение и у спортсменов, и у болельщиков, особенно если кроме титула чемпиона Европы, мира атлет выигрывает и олимпийское золото, подтверждая тем самым свое право на высшее место в мировой спортивной табели о рангах.

За годы выступлений в спорте мне неоднократно приходилось встречать тех, кто носил титулы самых сильных, смелых, ловких: Юрия Власова, Леонида Жаботинского, Василия Алексеева, Валерия Брумеля, Виктора Санеева, Владимира Куца, Валерия Борзова, Людмилу Турищеву, Ольгу Корбут, Николая Андрианова, Ирину Роднину и Александра Зайцева… Но особое место среди друзей и товарищей по спорту принадлежит, конечно, моему другу и бывшему сопернику Александру Иваницкому — олимпийскому чемпиону, четырехкратному чемпиону мира в тяжелом весе. Пять лет носил Иваницкий звание абсолютного чемпиона мира по вольной борьбе и ушел непобежденным. Пять лет подряд без срывов и осечек. Пять лет подряд на соревнованиях высшего ранга он был только первым. Факт уже сам по себе редкий. Но примечательно и другое: выступая за сборную команду СССР в те годы, Александр на международных соревнованиях не проиграл никому ни одного очка.

Вдумайтесь — никому ни одного очка!

Невозможно, чтобы Николай Королев даже в пору своего расцвета не пропустил хотя бы один удар; невозможно, чтобы Анатолий Карпов на пути к шахматному трону смог выиграть абсолютно все партии; невозможно гимнасту на всех снарядах получать только десять баллов.

Иваницкий не оставлял сопернику ни единого шанса.

Много известных борцов повидал я на своем веку, но ни один из них не смог даже приблизиться к той заветной черте: не проиграть ни одного международного турнира, ни одной схватки.

Мне самому хотелось разобраться, как ему удалось подобное, что такое есть в Александре, чего нет у меня, у других атлетов? Я тренировался с ним, на всех турнирах, где мы оба принимали участие, жил с ним в одном номере гостиницы и, казалось, изучил его досконально, но всякий раз он открывался для меня как бы заново.

Сильный? Силой он не блистал, свой вес выжимал — и не более. Иные «тяжи» давали ему 30–50 килограммов форы.

Техничный? Да, но не более, чем Юрий Шахмурадов, который в нашей команде считался непревзойденным виртуозом.

Осторожный, внимательный? Но разве олимпийский чемпион Борис Гуревич часто ошибался?

Тактик? Возможно, но не такой мудрый, как двукратный олимпийский чемпион Леван Тедиашвили.

Так где же, в чем то единственное, что позволило Иваницкому стать гроссмейстером борьбы?

Мне кажется, что сила борца Изаницкого в импровизации, в предвидении. «Он заранее чувствует, что ты собираешься делать, и уже готов к этому. Порою кажется, что он узнает о твоих намерениях раньше, чем ты сам…» — не раз говорили соперники Александра, и мне думается, что они были недалеки от истины. Мистика? Нет, особый дар предвидения, который сочетался у Иваницкого с универсальной филигранной техникой и бойцовским характером.

Александр Иваницкий был честным, смелым и сильным борцом, поэтому я был искренне огорчен, когда узнал о его решении оставить большой спорт. Но тем больше была моя радость, когда Александр вернулся в спорт, правда в другом качестве: Иваницкий — главный редактор спортивных передач Советского радио и телевидения.

— Становись на весы.

Высокий голубоглазый блондин скользнул по мне оценивающим взглядом. Мне не очень-то понравилось его приказная интонация, поэтому, когда он произнес: «Ровно 95 килограммов», я бросил ему свое уличное:

— Брось трепаться!

Он посмотрел на меня в упор и спокойно сказал:

— Эти словечки придется забыть сразу. И еще заруби на носу: если куришь — брось, если дерешься во дворе — отвыкни. Буду учить тебя спорту — делу чистому.

Ожидавшие взвешивания такие же, как и я, новички, зашикали на меня, едва я вновь подошел к ним.

— Да знаешь ли ты кто это? Тренер, сам Преображенский.

Все же хорохорясь перед дружками и не желая признавать, что получил по заслугам, я вполголоса бубнил:

— А что он, подумаешь! Видали таких! Молод тыкать!

Так произошла моя первая встреча с человеком, ставшим впоследствии для многих из нас не только тренером. И после, когда у нас стали появляться титулы, которыми не грех было бы и побряцать, Сергей Андреевич умел найти правильную тональность. Дистанция между ним и его учениками была чем-то само собою разумеющимся.

Уже через месяц мы смотрели на него влюбленными глазами. Он вроде бы ничего особенного

и не делал для завоевания авторитета. Был даже излишне требователен, на занятиях никому не давал спуска. Слухи о нем достигали порой гипертрофированных размеров, но и то, что соответствовало действительности, заставляло нас трепетать от восторга. Во-первых, он был сложен, как Аполлон. И в это была его первая необычность. Фигуры борцов достаточно грузны и приземисты. А тут такая отточенность и пластика мышц. Преображенский к тому времени (а дело происходило в середине пятидесятых годов) считался вторым средневесом в стране, участвовал в ряде международных встреч. В ту пору звание «Мастер спорта СССР» у нас давалось спортсменам, которые на первенстве страны входили в призовую тройку, так что серебряный значок величиною с почтовую марку носили в Советском Союзе единицы, а в Ленинграде такой значок носил только наш тренер. Помимо вольной борьбы он высоко котировался как борец классического стиля и самбист. Прекрасно чувствовал он себя на лыжне и велосипеде. Кроме того, Преображенский был чемпионом страны по… гребле. Разносторонность его интересов в спорте удивляла. Значительно позже, где-то десяток лет спустя, я втайне радовался, что у него не сложилась борцовская карьера. Занимая в самом любимом своем виде спорта — вольной борьбе — на первенстве СССР лишь вторые места, он так и не поднялся на высшую ступеньку пьедестала почета. А по моим наблюдениям, редко, предельно редко из тех, кто достиг вершин, получаются хорошие тренеры. У них ведь все безошибочно, они всегда выигрывают. А почему? Задумываются реже. А вице-чемпионы умеют анализировать ситуацию. Они приучают себя к поиску. Из этих людей чаще получаются вдумчивые наставники.

Мы все в ту пору не вышли еще из того мальчишеского возраста, когда бицепсы товарища вызывают зависть и восхищение. Однако этим не исчерпывалось влияние на нас личности Преображенского.

Каждый из нас помнит свои детские впечатления. Я тоже. И знаете, что первое запало в душу? Глубокая в рост яма. Как поясняли старшие, это — окоп. Велосипедное седло было вовсе не седло, а сиденье зенитного пулеметчика.

Семья наша жила на окраине Ленинграда. Отец работал на железной дороге. Началась война, и он день и ночь пропадал на строительстве железной дороги. На путях, рядом с нашим деревянным бараком, стояли громадные дальнобойные пушки, снятые с военных кораблей. Мы с братом бегали на них смотреть. Но чаще нам приходилось отсиживаться в комнате. Особенно тогда, когда матрос стучал в оконное стекло и говорил скороговоркой:

— Приготовьтесь — артподготовка!

Мама закладывала нас подушками, или уводила в погреб. Но и из-под пола мы слышали, как рвалось на части небо, будто во время грозы. Барак наш скоро сгорел, и мы переехали в центр города. Из окна нашей новой квартиры хорошо был виден линкор, вмерзший в лед Невы.

Блокада Ленинграда вошла в наше сознание теменью, холодом и голодом. Мама уходила чуть свет и возвращалась вечером. Она была бойцом противовоздушной обороны, дежурила на чердаке и сбрасывала с крыш «зажигалки»— так называли небольшие авиабомбы, начиненные фосфором. Мама ставила винтовку в угол, развязывала серый шерстяной платок и доставала из шкафчика двухлитровый чугунок щей из хряпы. Хряпой у нас назывались полусгнившие капустные листья, те, которые остаются на полях после уборки. Отец приносил ломтики хлеба. Липкие, словно пластилин, и колкие от соломенных примесей, они были для нас слаще пирожных. Когда такой брусок резали, на ноже оставалась пленка из теста. Ее потом счищали другим — ножом, и эти липкие стружки отдавали нам. Потом мы, закутанные — от холода полопались трубы парового отопления, — надолго вновь оставались в квартире одни. Оконные стекла дребезжали от разрывов. Несмотря на суровые запреты, мы с братом гасили свет, раздвигали шторы затемнения и, завороженные страхом, смотрели, как по черному небу метались лучи прожекторов. Если невдалеке рвался снаряд или бомба, буфет с посудой оживал — он выползал на середину комнаты. Отец с матерью снова водворяли его на место. Потом, взрослым, я не раз смотрел документальную кинохронику той поры и никак не мог отделаться от мысли, что, хотя кадры документальные, они все же не передают всего того громадного напряжения, которым жили в те страшные годы люди Ленинграда. Нас, опухших от голода, ослабевших до того, что мы не могли двигаться и говорить, вывезли стылой февральской ночью по льду Ладожского озера на Большую землю. По Ладоге была проложена зыбкая ниточка — дорога, связывавшая осажденный Ленинград с неоккупированной территорией. Ее назвали Дорогой жизни.

Грузовик, собранный из остатков десятка покореженных и изуродованных войной своих собратьев, шел на удивительной смеси бензина и денатурата, мотор то и дело глох. Колеса заливала вода: трассу только что отбомбили «мессеры», через край воронок на лед выплеснулась вода, замерзавшая наплывами.

Помню, что более всего мне досаждал какой-то острый угол, врезавшийся в бок. Оказалось, что это был патефон. Так и не удалось выяснить, зачем увозили его из осажденного города. Потому что хозяин патефона умер в пути от истощения.

В прибрежной деревеньке нас угостили настоящим супом. Его получили только дети. Взрослым не хватило. Наверное, понятно, почему у всех, кто оказался в живых, до сих пор осталось громадное чувство благодарности к тем, кто строил под обстрелом Дорогу жизни, охранял ее в стужу, кто защищал город.

Наш тренер был одним из тех, кто защищал Ленинград. Прибавив себе год, он в шестнадцать лет ушел добровольцем в армию. Окончив ускоренные курсы морского училища, сразу же попал на передовую. В ту пору, правда, фронт и тыл в Ленинграде были весьма условными понятиями. С боями Преображенский прошел всю Пруссию, там и закончил войну.

Не знаю, придумано это мною или нет, быть может, так нам казалось или хотелось, но к нам, «блокадникам», он как-то особенно бережно относился. Ленинград после войны скоро стал тем же бурливым и людным городом, и мы как-то затерялись в толпе сверстников, вернувшихся из эвакуации. О нас, нашем прошлом знали лишь в поликлиниках, где держали на особом учете, да мы и сами понимали, что недобрали здоровья в детстве. Малокровие, слабость были нашими постоянными спутниками. Подняться без отдыха на четвертый этаж было для меня не простым делом — сердце после такого восхождения долго еще не могло угомониться в груди. Именно к таким тренер относился внимательно, опекая как-то по-особому. Мы с гордостью вели счет «блокадникам», поставленным им на ноги, добившимся высоких результатов. Теперь, когда заходит речь о войне и я упоминаю о тех временах, все недоверчиво хмыкают, косясь на мои сто десять килограммов боевого веса, считая, что все сказанное мною розыгрыш или домысел. Но ведь это было, и это вырублено в моей памяти как в граните.

Ленинград послевоенной поры… Наша страна знала дотла разрушенные города и сожженные села, в которых торчали лишь остовы печных труб. Город на Неве пострадал от вражеских обстрелов, но быстро сумел залечить раны. Только вот его дворы еще долго оставались пустынно-голыми. Все деревянные постройки были растасканы и распилены на дрова в первую же военную зиму. Все мало-мальски пригодные скверы и даже клумбы в центре были превращены в огороды. Это обернулось для мальчишек несказанным раздольем. Примчавшись из школы, мы допоздна играли на улице. Уроки физкультуры в школе не шли ни в какое сравнение с нашими играми, а может, нам попросту не везло на преподавателей. Да, наверное, в чем-то было виновато и само время: учителя физкультуры со специальным образованием в тот период нельзя было сыскать у нас и днем с огнем. Большинство из них не вернулось с фронтов. Ведь их, крепких, закаленных, отбирали в особые войска — десантные, штурмовые, диверсионные группы, посылали на самые опасные операции. И теперь их места занимали отставники, отслужившие свой срок, офицеры запаса. Пребывали они обычно недолго, затем подбирали себе другую специальность.

Постепенно наша компания редела: кто-то из друзей по-настоящему увлекался спортом. О таких с завистью говорили: «Занимается в настоящей спортшколе». Могли ли мы поступить в спортклуб? Думаю, что да. Но у меня было стойкое убеждение: мир сильных, ловких, смелых существует не для меня, мне же, страдающему малокровием, совать нос туда не следует. Товарищи рассказывали нам, что при поступлении в секцию их обязательно обследует врач. Чего-чего, а здоровья мы явно недобрали, а во время игр на улице никто у нас не требовал справок.

Поступив в радиотехникум, я с удовольствием стал заниматься лыжами, фехтованием и, наконец, волейболом. Занятия эти велись старшекурсниками, у которых были спортивные разряды. Зачастую они и тренировались вместе с нами. Особенно мне полюбился волейбол. Наверное, свет еще не видел такого самозабвенного и… бездарного волейболиста, каким оказался я. Но я все равно приходил на тренировки первым и уходил последним. Часто ездил на соревнования запасным, надеясь, что когда-нибудь меня все же поставят на игру, но долгожданная минута все не наступала. Да и не могла наступить. Мои метр девяносто считались для волейбола неплохим ростом, но вес не позволял выпрыгивать высоко над сеткой. Впрочем, в том беды особой не было. Больше всего моих товарищей удручала моя манера игры: в азарте я гонялся за всеми мячами. Учитывая, что в волейболе задача каждого игрока строго определена, я, мягко говоря, не помогал товарищам, а мешал. Ну а уж если мне давали хороший пас над сеткой, тут, зажмурившись, я со всего размаху бил по мячу. Куда он летел — за черту поля, в сетку, в блок, поставленный соперниками, — меня мало интересовало. Главное, по-моему, надо было ударить посильнее и похлеще. Прибавьте сюда мое вопиющее неумение принимать мяч, и вы поймете, что держали меня в команде из милости, из-за моей великой преданности волейболу.

После, в борцовскую пору, я неоднократно замечал, что вместе с нами изучали премудрости борьбы ребята малоодаренные, а порой и просто бесталанные. Преображенский ни разу ни одного из них не выставил из секции. Он продолжал тратить на них свое дорогое время. Знал, что возится с ними впустую, но двери перед ними не закрывал. Я был одним из немногих, кто понимал его и одобрял. У меня ведь была в недалеком прошлом такая же неразделенная любовь.

Мне потом не раз задавали вопрос: «Почему именно борьба, а не толкание ядра, баскетбол, гребля?» Не берусь ответить. Могло случиться разное. Но увлечение борьбой, как это понимаю сейчас, было предопределено судьбой. Я втайне мечтал о силе. Не скажу, что бредил богатырями, но рисовал на последней странице тетради только рыцарей. Причем мифические герои были у меня в ту пору более реальными, чем реальные чемпионы по штанге, борьбе, боксу. Для меня литературные персонажи были более достоверными, чем люди, о которых тогда редко писали в газетах.

И все же я попал в спортивную секцию. Конечно, случайно. Но до сих пор благодарен судьбе за счастливую встречу со спортом, с тренером, которым я и сейчас горжусь.

Однажды — а нам в ту пору было уже по семнадцать лет — приятель принес во двор интереснейшую новость: «В секции борцов набирают тяжеловесов». Он, собственно, ни к кому конкретно не обращался, но все уставились на меня. Не понимая, в чем дело, я начал оглядывать свой костюм.

— Чего смотришь, — с завистью и почему-то свистящим шепотом произнес приятель. — Тебе придется идти. Мослы-то вон какие отрастил.

Что до мослов — он был прав. Думаю, что на кузнечика в тот момент я был похож больше всего. Страшно, но пойти все же пришлось. Во-первых, самому жуть как хотелось. А во-вторых, нельзя же было струсить на виду у всех ребят.

Тогда-то весы и показали 95 килограммов. Это решило мою судьбу.

Основной набор был произведен давно, а нас, претендентов на тяжелую весовую категорию, пригласили дополнительно, как бы вне конкурса. Действительно «мухачей», «тяжей», не так уж много — борцов весом до пятидесяти и свыше ста килограммов находят с трудом. Но после первого же занятия тренер, как я и ожидал, потребовал пройти медицинский осмотр. На третьем или четвертом занятии он поинтересовался, кто еще не сдал справки. Поднялось несколько рук, в том числе и моя. После хорошей взбучки за недисциплинированность он заявил, что, если подобное повторится, не допустит нас к тренировкам. Из боязни быть разоблаченным, я все же рискнул ослушаться и на сей раз, благо тренер уехал на какой-то турнир. Пошел второй месяц моего пребывания в секции, когда наконец Сергей Андреевич поймал меня с поличным. Неумолимый, он выпроводил меня и еще одного такого же парня с тренировки.

«Вот и все… дозанимался, — думал я. — Ну что ж, наверное, так будет лучше, тем более что ни отец, ни мать не подозревали о моем увлечении. Свои частые отлучки я объяснял тем, что изучаю мотоцикл. Ничем другим родители попросту не разрешали бы заниматься. От отчаяния я все же решил пойти к доктору. Мол, все равно. Это был авантюризм чистой воды. Авось не заметят, авось прорвусь. Все-таки какой-то шанс есть…»

Доктор заставил меня присесть, попрыгать и стал измерять давление крови. Ртутный столбик то подскакивал, то падал. Я сдерживал дыхание, считая, что смиряю перебои своего взбунтовавшегося сердца. А доктор безучастно продолжал крутить меня, простукивая костяшками пальцев мою костистую грудь, заносил какие-то цифры в книжечку с моей фамилией. Затем он протянул мне листок и сказал:

— Можете заниматься своей борьбой. И чего вы в ней находите? Шея будет во! — Он ткнул пальцем в мое бедро. Она как пень станет. — Рубашек себе в магазине не найдете по размеру.

Он еще продолжал читать мне нотацию, а я, одеваясь на ходу, вылетел из кабинета, не веря случившемуся. Ожидал, что вдогонку мне вот-вот раздастся возглас: «Постойте, произошла ошибка». Какие-то обрывки фраз еще несколько минут мельтешили в мозгу. Обманул-таки медиков. Да как он не понимает, что ничего прекраснее могучей шеи да ломаных ушей на свете не бывает! Чудо свершилось! В моих руках находился официальный документ, удостоверявший мое право заниматься спортом.

Медицинские осмотры долго еще пугали меня. Года три, наверное, после этого эпизода я с замиранием сердца входил во врачебный кабинет. Казалось, сейчас-то уж точно разоблачат. Попаду в руки к настоящему эскулапу, уж он-то обнаружит какой-нибудь скрытый во мне порок. Но шли месяцы, и каждый раз против моей фамилии доктора ставили — «норма».

Мы в то время считали, что тренер целиком принадлежит нам, и очень удивились, узнав, что у него есть и иные интересы. А круг его интересов был настолько широк, что оставалось только удивляться, как один человек успевает столько делать.

Родители Сергея Андреевича считали, что их единственный сын пойдет по стезе отца — профессора Ленинградского лесотехнического института, тем более что он, блестяще окончив институт и получив диплом химика, начал педагогическую и научную работу. Его считали способным специалистом. Что до увлечений, то, по мнению родителей, они не могут повредить карьере сына. Да и мало ли увлечений у Сергея: он прекрасно фотографировал, в студенческие годы даже сотрудничал в газетах; недурно рисовал; увлекался техникой. Завел «боксера» по кличке Рур. На выставках его Рур получал одну золотую медаль за другой — вначале на городских выставках, а затем и на всесоюзных.

В тридцать лет — именно тогда, когда вроде бы все у него определилось — Преображенский принимает неожиданное для всех решение — переходит на тренерскую работу. Не помогли ни уговоры, ни увещевания. Смириться с выходкой сына родители не могли долго, они считали его решение роковой ошибкой. И лишь лет шесть спустя, когда их Сергей стал лучшим специалистом в своей области, когда его ученики один за другим начали выигрывать крупнейшие международные соревнования, родители наконец одобрили его выбор.

Мы были первыми его питомцами. Разница в десять лет не бросалась в глаза. Он, как принято сейчас говорить, был нашим «играющим тренером». Продолжал выступать сам и сам же проводил с нами занятия. Поэтому для нас двухчасовая тренировка нередко превращалась в нечто большее. Начинаясь с борцовской разминки, упражнений на гибкость, на растягивание, она заканчивалась под вечер за домашними пирогами и крепким душистым чаем. Мать тренера — великая искусница по кулинарной части — безропотно принимала сына с целым выводком прожорливых учеников. Ели мы все подряд и в огромных количествах, — одним словом, росли. Мы жили неделями в квартире у тренера, некоторые переселялись к нему надолго, чуть ли не насовсем. Рекорд поставил я, поскольку в доме тренера провел более трех лет. Как Маргарита Сергеевна — жена тренера — терпела такое и как ей удавалось сводить концы с концами, — одному богу известно. Нянчить двоих детей, выступать с концертами — она окончила Ленинградскую консерваторию — и каждый день видеть у себя в квартире этаких верзил. Если же команда проводила тренировочный сбор на юге, на берегу Черного моря, вслед за тренером отправлялась целая ватага его подопечных. И все расходы — проезд, питание, жилье — ложились на плечи Преображенского. Если тренировочный сбор проводился недалеко от Ленинграда или Москвы, то вопрос решался проще. Мы ставили многоместную палатку, и каждый приносил что мог: крупу, консервы, печенье, сахар и другие съестные припасы. Ежедневно назначался кашевар, он же дежурный, остальные тренировались вместе с борцами сборной команды. К нам привыкали, нас охотно использовали как спарринг-партнеров. Мы ведь ни на что не претендовали, для нас истинным счастьем было послужить даже тренировочным «мешком».

Мои родители все еще оставались в счастливом неведении относительно моего увлечения спортом, а я все ждал подходящего момента.

Такой день наступил неожиданно. Началось первенство Ленинграда по вольной борьбе среди юношей, а так как в команде не было хорошо подготовленного тяжеловеса, тренер решил выставить меня. Тренировок было явно маловато, но вес под сто килограммов решил дело. Не скажу, чтобы я горел желанием попробовать свои силы. Но не подводить же Сергея Андреевича! Да и ребята могли подумать, что я струсил.

Первый поединок запомнился. Соревнования проходили в концертном зале. На сцене постелили ковер, между ним и оркестровой ямой поставили судейский столик. Моим соперником оказался самоуверенный парень. После свистка судьи я постарался вцепиться в него, чуть ли не с рычанием гонялся за ним по ковру. После финального гонга, посовещавшись, судьи объявили победителем меня. Тяжело дыша, я отправился за кулисы. Поздравляли меня так, словно я совершил подвиг. Старший брат, который был на соревнованиях, прорвав кольцо поздравлявших, выпалил:

— Да ты знаешь, что сделал?! Ты у чемпиона города выиграл.

Ноги мои стали ватными. Наверное, в такое состояние попадает боксер, получивший увесистый и хлесткий удар в подбородок. Надо же такому случиться. А я-то… Да скажи они мне об этом перед выходом на поединок, я бы проиграл, раздавленный авторитетом соперника.

На второй день и на третий у меня все складывалось благополучно. А затем наконец наступил миг, когда судья-информатор пригласил меня на пьедестал почета. Награду — незамысловатый значок и грамоту — храню до сих пор. Особенно грамоту. Счастливые, сияющие вломились мы с братом домой. Встретили нас без восторгов.

Не оправдываясь, молча положил перед отцом грамоту. Он надел очки, прочитал все от начала до конца и сурово спросил:

— А где печать и подпись?

Я взял грамоту. Действительно. Вроде бы все чин по чину: «А. Иваницкий награждается Почетной грамотой за первое место в тяжелом весе по вольной борьбе, занятое на первенстве города среди юношей». А в конце текста пустота.

— Вот… — протянул жалобно брат. — Костюм тренировочный еще дали, и он вытащил из-за спины сверток с костюмом явно не моего размера, который получал победитель в каждой весовой категории.

Костюм произвел впечатление. Отец одобрительно хмыкнул, отложив его в сторону.

— Ну а теперь рассказывай про свои подвиги — В голосе отца звучали нотки одобрения.

Занятия мои были легализованы. А в один из ближайших вечеров к нам домой зашел тренер и о чем-то долго беседовал с моими родителями. После его ухода был семейный серьезный разговор. Речь зашла о моей дальнейшей учебе.

Отец поинтересовался, не думаю ли я после окончания техникума поступать в институт физкультуры? Честно признаться, не думал.

— Тренер советовал. А как бы ты сам хотел? — спросила мама.

По настоянию родителей и рекомендации Сергея Андреевича я сдал документы в Ленинградский институт физической культуры, а пока не начались экзамены, готовился к спартакиаде народов СССР. Команды по всем летним олимпийским видам спорта выставляет каждая союзная республика, а также Москва и Ленинград. Преображенский готовил к спартакиаде команду ленинградских борцов. Я еще молод и неопытен, в основной состав мне рановато, но тренируюсь с асами на ковре и, пыхтя изо всех сил, стараюсь не отставать от них. Иногда на разминке борцы играют в футбол. Меня ставят защитником или вратарем, но чаще я сижу на скамейке запасных. Вот и сейчас ребята разбились на две команды и самозабвенно гоняют футбольный мяч. Не участвуют в игре лишь Преображенский да я. Сидим рядышком.

— Бегать любишь?

— Не знаю.

— Борцу без легкой атлетики нельзя. Давай со мной пробежим. Тянись следом сколько можешь, — предлагает Сергей Андреевич.

Возле футбольного поля прекрасный лесопарк. Мы ныряем в гущу деревьев. Хвойная тропинка пружинит, так и взлетаешь над ней, словно бежишь по тартановой дорожке. Но дыхание становится все тяжелей. Спина тренера в голубом спортивном костюме мелькает где-то впереди. Стараюсь не потерять его из виду. Догнать уже не могу, но и совсем упустить его не хочется. Терплю. Преображенский изредка на бегу оглядывается: мол, не «скис?» Пот льет градом. Синее пятно впереди размыто, словно акварельный мазок, но я терплю. Крутой вираж, и наконец появляется долгожданное футбольное поле. Стоит гвалт. Игроки перессорились из-за пенальти. Поэтому наше появление осталось незамеченным. Все слишком увлечены спором, была подножка во вратарской площадке или нет. Дышу хрипло. Обессиленный, плюхаюсь на траву. Сергей Андреевич окриком поднимает:

— Нельзя сидеть, ходи. — И хоть голос его строг, нутром чувствую какой-то перелом в его настроении: стойкость моя оценена, и не беда, что выгляжу сейчас мокрой курицей.

Так проходит оставшийся перед поступлением в институт месяц. Потихонечку набираю спортивную форму, в свободные часы штудирую книги. Особенно маюсь с учебником по химии. Все посмеиваются над моими страхами, лишь один Леня Колесник искренне сочувствует. Он уже на втором курсе. И на правах бывалого дает мне кучу советов. С молчаливого согласия остальных Леня берет шефство надо мною.

Леня уже входит в основной состав сборной Ленинграда и поедет в Москву на спартакиаду. На ковре частенько, несмотря на свои шестьдесят килограммов, он загоняет меня в партер и буквально вьет веревки. Цепкий необыкновенно. Лет десять спустя мы со смехом будем вспоминать эти дни. Леня мастерски делает седло — так называется прием, в момент проведения которого он, точно наездник, усаживается на мою поясницу. Обхватывая мое туловище ногами, он руками пытается провести прием с захватом головы и шеи. Причем голову крутит в одну сторону, а таз в другую. Позвоночнику от таких «выкруток» приходится не сладко, выкручивает, словно белье при стирке. Во избежание мук норовишь поскорее сам улечься на лопатки. Правда, Колесник иногда попадает в затруднительное положение. Я гнусь во все стороны, будто гуттаперчевый мальчик. Колесник выворачивает меня наизнанку, но на лопатки положить не может. Тренер, видя, что Колесник чересчур усердствует, прикрикивает на него, но не останавливает: в подобной обстановке и происходит самообучение. Каждый из его учеников, хорошо овладев приемом, затем, в свою очередь, обучает других.

Понятно, что наша подготовка к вступительным экзаменам ограничивается в основном возней на ковре. Успокоенный обещаниями Леонида, я веду себя беспечно. Преображенский не вмешивается: он никогда не водил нас за руку, не пытался сделать то, что полагается выполнить самому.

Наконец настал мой судный день. Не думайте, что я прибегаю к гиперболам. Слаб я был тогда необыкновенно. Подтянуться не мог на перекладине и болтался как мокрое полотенце на веревке. А одним из элементов, который обязан был выполнить абитуриент на вступительном экзамене по гимнастике, был подъем махом в упор: надо раскачаться, а затем оказаться над перекладиной.

На постижение этого элемента мне отводился день, Перекладины во дворе не было, в борцовском зале тоже. Нашли ее с Леонидом на одном городском стадионе.

Было воскресенье. Гуляющие, привлеченные моими нелепыми попытками взобраться на перекладину, столпились вокруг. Мой добровольный тренер взмок и охрип, показывая, как делается этот, по его мнению, пустяковый элемент. Но у меня же ничего не получалось, только ладони пузырились кровавыми мозолями.

Колесник безнадежно махнул рукой и, видя мою постную физиономию, сказал:

— Ладно, хватит. Завтра нужны будут ассистенты на подстраховке. Меня как второкурсника допустят. Ты только раскачайся посильнее. Понял? А я как поддам тебе пониже спины в такт — сам взлетишь.

Наутро в белой майке и черных трусиках я стоял в общей шеренге, с замиранием сердца ожидая вызова. Ладони со вчерашнего дня саднило. Колесник не подвел. Он уже стоял возле перекладины.

Настала моя очередь. К перекладине шел, наверное, как на эшафот. Вцепившись мертвой хваткой в штангу, я что было сил сделал мах, другой, затем почувствовал, что меня поддали под ягодицы. Раздался лязг. Этот звук был порожден столкновением моих зубов с перекладиной. Леня явно не рассчитал своих усилий.

Преподаватель неожиданно проявил интерес к повисшему на перекладине новичку. Он даже не сделал замечание своему новоявленному ассистенту за столь вольную трактовку подстраховки Леня, замерший в двух шагах, не спускал глаз с моих подрагивающих ног. Потом он признался, что в тот момент я напоминал лягушек, которых студенты на лабораторных занятиях по физиологии заставляют дрыгать лапками под действием электрического тока. Отчаянно дрыгая ногами, я наконец вылез на перекладину. Преподаватель неопределенно хмыкнул и повертел мой зачетный листок, не зная, что делать. Колесник змеем-искусителем вился вокруг экзаменатора, убежденно твердя:

— Не смотрите, что у него одни кости. Мясо нарастет, знаете, каким он борцом будет… Талантище у парня.

Я, безучастный к происходящему, думал в тот момент, как бы незаметно слезть с верхотуры и улизнуть от позора. Покрутив авторучку, преподаватель поманил меня к себе пальцем.

— Вот что… — Зачетку он закрыл и зачем-то похлопывал ею по своей ладони. — Ставить я вам ничего не буду. Сдавайте легкую атлетику. Получите там приличную оценку, приходите ко мне вновь. Так и быть, тройку поставлю. — С этими словами он вручил мне зачетку и вызвал к перекладине следующего.

Временная отсрочка была получена, и мы с Лехой вылетели из зала.

— Ну теперь все будет в порядке, — ободрял меня Леня. — Пробежать или прыгнуть сумеешь, и проходной балл по гимнастике тебе обеспечен.

Оптимизма друга я не разделял. В секторе для толкания, покрутив в руках увесистое ядро и искоса посмотрев, как обращаются с ним другие, я изо всех сил толкнул «железяку». Но снаряд долетел лишь до восьмиметровой отметки. Это было хуже, чем на двойку.

Дистанцию восемьсот метров мне тоже пришлось бежать впервые. Удрученный случившимся в секторе для толкания, я рванулся вперед. Метров через триста группа обогнала меня, и пришлось мне заканчивать дистанцию в гордом одиночестве.

В секторе для прыжков в высоту и на стометровке я уложился в норматив, но, суммировав все заработанные мною очки, мы с Леней приуныли — на тройку не набиралось.

Леша, находившийся до этого рядом, вдруг куда-то исчез. Вскоре вернулся и коротко бросил:

— Вызовут к столу, там решат, какую оценку ставить. К столу приемной комиссии нас начали приглашать после того, как вся группа закончила сдачу нормативов. Назвали мою фамилию. Я поплелся к судейскому столику. Во главе его сидел сухощавый преподаватель с обветренным лицом, которое бывает только у людей, круглый год работающих на воздухе. Он поинтересовался моим ростом, весом и неожиданно сказал:

— Метателем стать хочешь?

Памятуя свой неудачный толчок ядра, я все же решил робким голосом заверить, что согласен и на это. Лишь бы… «Лишь бы» не было произнесено вслух, но мой незамысловатый маневр был, разумеется, понят.

— Ладно, получай тройку, так и быть, борись на здоровье. Но если заметим, что метание у тебя пойдет, переведем в группу легкоатлетов, так и запомни. Тогда уж пеняй на себя, что согласился.

Стараясь отработать аванс, я добросовестно относился к занятиям по легкой атлетике, но, увы, мои старания шли прахом: молот, раскрученный до свиста, врезался в грунт метрах в трех от бетонированного круга; диск плюхался в ограждающую сетку, а ядро так и не перелетело десятиметровой отметки. Тем не менее преподаватели не теряли надежду, что в один прекрасный момент…

Студенческие годы. У меня их, по сути дела, не было. Пожалуй, только первый курс. Спортивный вуз — заведение специфическое. Если ты входишь в число ведущих спортсменов, то постоянные поездки на соревнования делают тебя только номинальным студентом. Набираешь кипу книг и изучаешь их в перерыве между тренировками, в гостиницах, самолетах, спортзалах. Сдаешь сессию досрочно или с опозданием. Не раз случалось, что на третьем курсе приходилось подчищать хвосты первого.

Первую сессию я сдал хорошо. Повеселел. Огромное удовольствие испытывал от лавины разнообразных спортивных дисциплин, обрушившихся на меня. Педагогический факультет готовил преподавателей физкультуры широкого профиля. Мы должны были уметь делать все без исключения. Обучали нас опытные тренеры и, учитывая нашу общефизическую подготовку, особенно не церемонились. Зимой весь первый курс выезжал на месячный лыжный сбор в Кавголово под Ленинград. Лесистые заснеженные холмы, блюдца застывших озер радовали глаз. Вначале нас как следует поднатаскали в лыжных гонках, потом настал черед слалома и прыжков с трамплина. Прыгать с учебного трамплина нас обучили за полдня. Утром выдали прыжковые лыжи. Они походили шириной и длиной на обычные доски. Качество инвентаря оставляло желать лучшего. Карабин, который натягивал крепящую ботинок пружину, должен быть жестким, но податливым. Иначе, если прыжок не удался и ты кувырком падаешь с горы, травмы не избежать. Однако у доставшихся мне лыж карабин срабатывал, едва я пытался пошевелить пальцами ног. Но других ботинок моего размера не было.

Вначале мы катались с горки, затем преподаватель предложил попрыгать с трамплина, который соорудили из утрамбованного снега местные мальчишки, а потом нас повели к настоящему трамплину. Из тридцати человек лишь штангист Федя Богдановский, будущий чемпион Мельбурнской олимпиады, отказался от предложенной чести. Остальные взобрались на макушку трамплина. Дальность прыжков была, разумеется, смехотворной — 15–20 метров. С особым нетерпением все ждали моего старта. Пытаясь не ударить лицом в грязь, я так хлопнул о стол отрыва лыжами, что карабины тут же сработали, и от меня, как ракета от самолета-носителя, отделились лыжи. Они продолжают какой-то период нестись вместе со мною, живя уже собственной жизнью. Словом, ведут себя как предметы, выброшенные из спутника в космос. Повинуясь законам физики, лыжи приземляются раньше меня, а я кубарем лечу за ними вслед. Оживление общее. Как назло, и во второй, и в третий раз картина повторяется.

Преподаватели сквозь пальцы смотрели на технические погрешности, которые я волей-неволей допускал при выполнении очередного задания. Особенно оберегали меня гимнасты. Мои сражения с гимнастическим конем напоминали им, наверное, бой Дон-Кихота с ветряными мельницами. Оседлать этот снаряд мне так и не удалось. Казалось, я должен был невзлюбить гимнастику смертельно, но, на удивление себе и преподавателям, коряво выполняя все элементы без исключения, я тем не менее полюбил ее. И уж если мне удавалось что-то выполнить более или менее четко, занятия тут же останавливались, преподаватели — а их занималось с группой несколько — и сокурсники собирались около снаряда и просили меня повторить. Не кокетничая (однако прекрасно понимая, что тут есть известная доля здорового юмора), я проделывал свой трюк заново. Получал причитавшуюся долю похвал, и урок продолжался.

Согласно теории Преображенского, не допускавшего таких слабаков, как я, к гирям и штанге (он просто считал, что для развития силы достаточно на первых порах борцовских поединков), я через гимнастику приобщился к силовым упражнениям. Именно гимнастика дала мне ощущение радости, удовольствие от владения собственными мышцами.

Преображенский утверждал, что борец должен познать как можно больше видов спорта: чем богаче будет его координационный опыт, тем легче ему будет освоить приемы борьбы.

Перед летней сессией мы узнали, что на Всемирном фестивале молодежи в Москве планируется гимнастическое выступление нашего института. Мы начали готовиться, но несколько дней спустя меня перевели в знаменосцы, куда отбирали ребят ростом выше метр девяносто.

У Преображенского в это время были другие хлопоты. Ему поручили готовить сборную студенческую команду страны: ведь параллельно с фестивалем в 1957 году в Москве должна была состояться и Универсиада.

Перед отъездом в Москву тренер намекнул, что мне, может быть, придется выступать на соревнованиях по борьбе.

Фестиваль обрушился на нас пиршеством красок. Никогда до той поры мне не доводилось видеть такого смешения рас. Два часа, по улицам Москвы текла людская река, направляясь к Лужникам. В этой праздничной сутолоке меня чудом нашел тренер.

— Радуйся, зачислен в команду. Будешь выступать.

— А как же гимнастические представления?

— Ничего, веди прямо к ректору.

— Да, — протянул ректор. — Заменить-то его некем. А ну-ка, дайте сюда расписание турнира. Так-так. Машина есть?

— Нет, к команде прикреплен только автобус.

— Хуже дело. Впрочем, ради такого случая берите мой автомобиль. Успеете со стадиона на соревнование?

Так мне удалось попасть на первые в своей жизни международные соревнования. Они меня несколько огорчили. Не составом — в них принимали участие борцы из Англии, Финляндии, Польши, Италии, Ирана и других стран, а квалификацией, особенно в моей весовой категории. Подготовка зарубежных борцов оставляла желать лучшего. И в дальнейшем (за исключением 5–6 стран, в которых к спорту, и к борьбе в частности, относятся серьезно) я часто сталкивался с атлетами, квалификация которых была на довольно-таки низком уровне. Будучи любителем, я всегда относился к тренировкам профессионально. И поэтому по отношению к делу считал себя профессиональным борцом. К этому подводила и сама система организации спорта в стране, когда даже на первом этапе обучения ты попадаешь в руки опытного, получившего соответствующее образование педагога и, продвигаясь по лестнице спортивного совершенствования, всегда получаешь поддержку от администрации института, учреждения или завода.

Турнир дался мне легко. А маленькая золотая медаль с оттиснутой на ней ромашкой — эмблемой фестиваля — тем не менее одна из самых дорогих в моей коллекции. Потому что в Москве, впервые столкнувшись с иностранными борцами, я понял, что с ними можно соревноваться. Все остальное время после соревнований провел вместе с тренером. На Всемирных студенческих играх соперники были посерьезнее, чем на фестивале: большинство борцов входили в составы национальных сборных и не раз участвовали в крупных международных турнирах. Спал я на диване в гостиничном номере тренера, питался тоже за его деньги. Моя студенческая стипендия развернуться особенно не позволяла. Впрочем, ситуация к тому моменту стала привычной для меня и для Сергея Андреевича. Он, кстати, мой фестивальный успех встретил спокойно, заявив, что другого и не ждал, иначе с чего бы тогда хлопотать за меня.

Через месяц в Киеве должно было состояться первенство СССР по борьбе. Я знал, что поеду на него: в ленинградскую команду меня включили. К поезду, увозившему меня в Киев, пришли мама и брат. Мой громадный чемодан был полон пирогов. Ехать всего 10 часов, но мама считала, что пироги пригодятся в дороге. Она оказалась права, потому что, едва поезд тронулся, мы почувствовали острый голод. Вернее, та половина команды, которая не сгоняла вес. Остальные, посмотрев на нас с завистью, ретировались. Демонстративнее всех хлопнул дверью Леня Колесник: у него лишних четыре килограмма, а до соревнований остается два дня.

Массажист, судьи, тренеры и тяжеловесы могут себя не ограничивать ни в чем. Эта-то орава, достав окорок, красную икру, вареные яйца, сгущенное молоко и мои домашние пироги, весело коротала остаток вечера. Не знаю, что случилось со мной, видимо, попался несвежий салат, принесенный из вагона-ресторана, но ночью меня скрутило. Бросало то в холод, то в жар, температура поднялась до 39 градусов. Я лежал в киевской гостинице, укрывшись одеялом. Никуда не ходил, разумеется, на последнюю тренировку тоже. Хуже всего было выслушивать насмешки. «Ничего, парень, медвежья болезнь, не более».

Боялся ужасно, что меня посчитают трусом. Версия вполне походила на правду. В такое состояние, называемое спортивной наукой «предстартовая лихорадка», впадали нередко. И температура поднималась достаточно высокая. Мои объяснения, что, видимо, произошло пищевое отравление, не принимались всерьез. Все ведь ели то же самое, ни с кем, кроме меня, ничего не случилось. На взвешивании температура не упала. Те же самые тридцать девять и общая слабость. Разумнее всего было подойти к врачу соревнований и сняться. Да куда там. Если уж сам Преображенский ничего не говорит, то, значит, и он разделяет общую точку зрения. «Ни за что не снимусь», — решил я.

По жребию досталось бороться с Батлидзе. Видел его впервые, но слышать приходилось: грузинский тяжеловес уже дважды завоевывал бронзовые медали на чемпионате страны. Аттестация, что и говорить, весомая. Надо же такое невезение — сразу схлеснуться с одним из претендентов на чемпионский титул. Схватку помню словно в тумане, температура давала себя знать. Взмок моментально. Захваты соскальзывали. В сумбуре сделал «подножку», и — о, чудо! — мой соперник очутился на коленях. Хватаю его за ногу и голову одновременно. Не ожидая такого выпада, он пятится на четвереньках к краю ковра. Его колено еще не коснулось поверхности мата, поэтому фиксации нет, и столь нужное мне очко выскальзывает из рук. Наверное, со стороны этот эпизод выглядел несколько комично. Так папы, сажая на закорки своих малолетних сыновей, катают их, изображая лошадь. В качестве наездника, к счастью, выступать пришлось мне. В полузабытьи чувствую, как он все же освобождается от моего захвата. Хватаю ртом воздух. Хоть глоток успеть сделать. Что-то хрящевидное и плоское попадает на зубы. Челюсти непроизвольно сжимаются. Ведь можно уцепиться за это и не выпустить грузинского борца. Но искорка сознания бьет словно разряд электрического тока: «Стой! Что же это я пытаюсь откусить?.. Ухо…» Странно, что в этот момент оба — один, пытавшийся вырваться, и другой, по-собачьи, мертвой хваткой вцепившийся в него, будто на медвежьей охоте, — не издали ни звука. Арбитр где-то сбоку и не видит случившегося. Усилием воли заставляю себя разжать челюсти. Ухо соперника с хрустом продирается сквозь зубы, так и не разжатые до конца. Дальше в памяти какой-то хаос. На удивление себе узнаю, что победил.

Следующий поединок. Жребий — хуже не придумаешь. Придется бороться с Иваном Выхристюком. Он киевлянин. Старше меня чуть ли не вдвое. Катает под бронзой кожи желваки мышц. Участвовал в Олимпийских играх в Мельбурне, выигрывал звание чемпиона страны. Несокрушим. Как к такому подобраться?

Температура держится стойко. И опять ведь не снимешься у врача. Тут-то уж точно скажут — струсил. На ковре, выйдя на поединок с Иваном, выделываю что-то несусветное: дергаюсь, попадаю растопыренными пальцами в глаз Выхристюку. Тот поморщился от боли, но продолжает бороться. Как-то боком подскакиваю к нему и цепляюсь. Наобум подлезаю под украинского богатыря. Тот обрушивается на меня сверху. Не ожидая, что у меня что-то получится, делаю бросок, и Иван, «чиркнув» своей сотней килограммов меня по холке, отлетает в сторону. Хорошо, что получилось в темп, случайно поймал момент, когда он сам хотел обрушить на меня атаку. А то бы подмял он меня, сграбастав в охапку, — и точка; Выхристюк несколько ошарашен тем, что пришлось пережить, но, улучив момент, сгибает меня в бараний рог и как пресс-папье промокает моей спиной ковер.

Проигрыш отбрасывает меня на последнее место. Тем и заканчивается мой дебют на чемпионате страны среди взрослых. А когда ехал в Киев, не мог заснуть целую ночь в поезде. Грезил наяву, как выйду и одного за другим обыграю корифеев. Тут же на ходу изобретал приемы, один нереальнее другого. Ставку хотелось сделать особенно на следующий. Выхожу, к примеру, на помост. Сходимся с противником на середине ковра, а я возьми и повернись к нему спиной. Тот, обрадовавшись, хватает меня сзади за поясницу. Только мне того и надо. Нагибаюсь, хватаю соперника за пятку, дергаю. Тот шлепается на лопатки. Вот примерно какой уровень борцовского мышления соответствовал моим двадцати годам.

После чемпионата по микрофону назвали имена кандидатов в сборную страны и попросили их остаться после церемонии награждения. Среди имен корифеев я вдруг услышал свою фамилию. Не поверил ушам. Бросился к тренеру:

— Как, Сергей Андреевич? Ведь я занял последнее место. Ошибка произошла, наверное…

— Отбирают не по результатам, — успокоил он. — Смотри не опаздывай!

Мысленно возвращаясь к событиям тех дней, я пришел к приятному для себя выводу. Видимо, неудача — а именно так я оценил своё выступление — была расценена наставниками сборной команды СССР несколько иначе. Молодые перспективные тяжеловесы нужны как воздух, а тут новичок выигрывает у одного призера страны, пытается зашвырнуть куда подальше другого. Бороться с таким нескладехой, как я, сущее наказание для аса. Есть такое понятие «неадекватная реакция». Ваш гость, вместо того чтобы ложкой есть суп, берет тарелку и, словно чай из блюдечка, хлебает жидкость через край. У хозяйки дома от таких манер чего доброго случится инфаркт. От человека ждут соблюдения определенных правил, а он их не знает. Порой люди, обладающие неадекватной реакцией, сворачивали горы. Они добивались удивительных результатов. Борьба ведь тоже набор совершенно определенных комбинаций. Если вас согнули, то по законам физики вы должны стремиться разогнуться, потому что действие равно противодействию. Чем сильнее наклоняется соперник к ковру, тем стремительнее будет его выпрямление. Знанием этих законов и пользуются опытные спортсмены. Так проводится большинство задуманных приемов. А Батлидзе и Выхристюк встретились с человеком, который попросту еще не знал общеизвестных приемов и, разумеется, не мог следовать им.

Мне в дальнейшем и самому не раз приходилось попадать впросак. Опыт-то пришел ой как поздно.

Уже достаточно поднаторевший в искусстве борьбы, я неожиданно проиграл в ту пору малоизвестному казахскому борцу А. Айханову. Он был высок, как фонарный столб, худ и костляв — в чем только душа держалась. Казалось, вей из него веревки. Не долго думая, я решил сразу же пройти к нему в ноги. Подтянул его бедро к груди. «Сейчас он начнет высвобождать ногу, тут-то я его и поймаю. Ничуть не бывало: он цаплей стоял на одной ноге, а другой, словно кочергой, пытался меня подцепить. Так мы провозились с минуту. Ничего путного у меня не получилось, я отпустил захват. Отходя, он повернулся ко мне боком. «Надо же так опростоволосился», — подумал я и ринулся к нему в ноги еще раз. Не тут-то было: он опередил и сам ухватил меня за голеностоп. На сей раз несладко пришлось мне. Свисток арбитра. Айханов отходит так же боком и не смотрит в мою сторону, но сам начеку. Он напоминает теперь дикого скакуна, который, кося глазом и чуть повернув голову, наблюдает за табунщиком, пытающимся набросить ему на шею аркан. Одна моя атака вроде достигает цели, он сидит на ковре. Пытаюсь дотянуться до туловища Айханова, тут вроде ему деваться некуда — или туше, или мост. Но вместо того чтобы изворачиваться, своими длинными руками новичок дотягивается до моего бедра, и уже не он, а я стою на ковре головой вниз. Жаль, что этот самородок потерял свою самобытность. Данное от природы он променял на стандартные приемы, встречающиеся поголовно у всех, в ответ на которые, как в хорошо известных шахматных комбинациях, давно разработаны контрприемы.

Возвращение в Ленинград было приятным. Слыханное ли дело — вошел в состав сборной СССР. Но Преображенский случившееся, видимо, воспринимал по-своему. Вновь начались тренировочные будни. Я должен был оттачивать технику, технику и еще раз технику. Никаких приемов с применением силы, такие напрочь исключались из моего арсенала. У Преображенского на сей счет была своя концепция. До него важнейшими элементами подготовки тяжеловесов были вес и сила. Как первый, так и второй должны были быть предельными. Мне и Александру Медведю, одновременно со мной начавшему свою спортивную биографию, еще долго приходилось на международных соревнованиях сокрушать ряды увесистых атлетов, больше походивших на мастодонтов, чем спортсменов. Взять хотя бы Мюнхенскую олимпиаду, где Александру Медведю, к тому времени уже двукратному олимпийскому чемпиону, пришлось скрестить оружие с американцем Крисом Тейлором. И если вес Медведя равнялся ста килограммам, то Крис при том же росте был чуть ли не вдвое тяжелее.

Поздним осенним вечером тренер снова зашел к нам домой. Меня не было. Говорил, по сути дела, один Преображенский, отец лишь слушал, а затем долго не ложился спать — ждал моего возвращения. Усадил перед собой.

— Давай думать, сынок, как дальше быть. Приходил Сергей Андреевич. Его ведь переводят в Центральный спортклуб Армии. Зовет тебя в Москву. Спрашивал моего согласия.

Так вот в чем дело! Слухи подтвердились. Мы им не хотели верить.

— А как же институт и где жить? — в свою очередь, спросил я отца.

— Сергей Андреевич сказал, что у него. А с институтом— оформить перевод в московский. Не знаю как тебе, — продолжал задумчиво отец. — А мне он нравится. Серьезен.

Меня недолго собирали в дорогу. Когда рано утром первым октябрьским воскресеньем к дому подкатила тренерская «Победа доверху нагруженная различным скарбом, рессоры ее жалобно скрипнули от прибавки моего собственного веса. Спортивная сумка вмещала весь мой багаж. И в нее вполне уместились тренировочная форма, учебники да махровое полотенце.

В Москве мы поселились в пустой и оттого холодной квартире. Спали на позаимствованных у соседей раскладушках, но не унывали.

Преображенскому присвоен чин капитана, теперь он старший тренер ЦСКА, а вслед за тренером вступил в армейский клуб и я. База здесь великолепная.

Перед тренировкой переодеваюсь в комнате Преображенского вместе с Юрием Власовым. Он идет полным ходом к своему триумфу в Риме. Но это еще впереди, а пока Геракл с душой философа расправляется играючи с фантастическими рекордами Пауля Андерсона. Ко мне, только еще подающему надежды, Власов относите несколько свысока, чуть покровительственно, мое обожание принимает как должное. Мне же скрывать нечего. Спортсменов такого сложения встречаю впервые. Не жирные формы тяжеловеса, а поджарость, стройность фигуры и наряду с тем мощь многокилограммовой мускулатуры.

День у нас с Преображенским начинается ни свет ни заря. Я направлялся в институт, он — в ЦСКА. После лекций и практических занятий я еду в спортклуб. Наскоро перекусив, ложусь на диван и, укрывшись шинелью тренера, сплю часа два. Вечером начинается тренировка мастеров, после которой мы можем отправляться домой. По пути покупаем продукты.

Зимовали мы неуютно. Ждали весны, приезда Маргариты Сергеевны — жены тренера. С ее появлением дом моментально изменился: появились занавески на окнах, мебель, горячие завтраки, обеды и ужины по всем рецептам, изложенным в книгах о вкусной и здоровой пище. Особый уют внесло пианино. Дом как бы заиграл, запел. К осени вся семья Сергея Андреевича в сборе: младшая дочка идет в первый класс, старшая — во второй. Они под моей опекой. Их уроки и музыкальные занятия — моя забота. Вживаюсь в роль классной дамы.

Сергей Андреевич устроил себе в ванной фотолабораторию. Пускает к себе лишь после того, как фотокарточки выполощет в проточной воде. Любит работать сам, без помощников. Тема почти всегда одна и та же — борьба. Жадно рассматриваю знаменитых атлетов. Заслушиваюсь рассказами тренера. Он готов говорить о каждом снимке часами. Так узнаю подноготную всех борцов, их технику разбираем досконально, не выходя из квартиры. Наверное, ни одна секретная служба не собирала столь скрупулезно данные, как мой тренер, о борцах всех стран. А жизнь течет своим чередом: занятия в институте, тренировки, домашние дела. Вместе с тренером я часто выезжаю на сборы. Пока как спарринг-партнер. Первые номера в команде отрабатывают на мне свои приемы. Но кое-что получается и у меня. Канделаки, не раз становившийся чемпионом страны, задает вдруг на разминке мне недоуменный вопрос:

— Ты что, каждый день так тренируешься?

— А что? — в свою очередь, спрашиваю его я. — Не только каждый, а несколько раз на дню. Бегаю в институте не с лекции на лекцию, а из душа в душ. Утром — плавание. Затем еще одно практическое занятие, например хоккей, вечером борьба. Так что нагрузки на сборах обычные.

От угловатости я еще не избавился. Еще неадекватна реакция. Но кое-что получается. Тот же Канделаки неожиданно попросил меня сбавить темп на тренировке. Соглашаюсь, — мне-то что. Средний темп он хочет — пусть будет средний. Выходим на ковер. Старший тренер сборной сам судит поединок.

Хотя мы договорились провести поединок мирно, неожиданно даже для себя провожу «мельницу». Представьте, что вам пришлось взять с платформы грузовика центнерный мешок, взвалить его на плечи и тут же свалить его в двух шагах на землю. Лопатки Конделаки касаются ковра. Он вскакивает, красный от досады, делает вид, что попался случайно. Он, конечно, зазевался, но, судя по всеобщему молчанию, поражение на «туше» сильнейшего тяжеловеса страны производит впечатление.

Нас начинают побаиваться. Меня и Сашу Медведя. Он, как и я, включен в состав сборной СССР. На вид тоже неказист: здоровая, лобастая голова, повсюду торчащие мослы. Хваткий. Для партнера даже разминка с ним превращается в мучение. Нас начинают избегать, не так охотно берут в напарники. Делать нечего, мы с ним превращаемся в постоянных партнеров. С годами такая изоляция скажется. На вопрос, сколько поединков провели мы друг с другом, ни я, ни он вразумительного ответа не находим. Потому что было бессчетное количество встреч и на соревнованиях, и на тренировках. И те, и другие не очень отличались по накалу. Никто не уступал без боя даже на обычном занятии. А ежедневное общение на ковре привело в конце концов к парадоксу: мы досконально изучили повадки друг друга, и хоть в каждом из нас ярким огнем горело желание выиграть у товарища, но всякий раз официальные встречи на ковре заканчивались ничейным результатом. Газетчики писали в таких случаях: «Мирный исход поединка». Знали бы они, как нам давались эти ничьи, сколько энергии сжигалось. Лишь по одной победе было в активе каждого, но ведь 1: 1 — тоже ничейный счет.

За месяц до Римской олимпиады мне пришлось взять академический отпуск в институте. Шансов попасть в основной состав у меня нет, но ощущение такое, что, если пропущу подготовительный сбор, в моем борцовском образовании появится внушительный пробел. Сергей Андреевич не возражает. Он считает, что вот-вот должен наступить тот момент, когда я соберу воедино все вложенное в меня. Идут последние тренировки. Комплектуется команда. На контрольные встречи (так у нас называют поединки, победитель которых получает право ехать на чемпионат) приезжает председатель Спорткомитета Романов. Он бел как лунь, несмотря на свои пятьдесят лет. Мы с Александром дрожим от нетерпения. Уж на глазах у начальства покажем, на что способны. Ведем себя, как охотничьи собаки, повизгивающие в предчувствии того момента, когда их вот-вот должны спустить с поводка. Каково же было наше разочарование, когда узнали, что нам не дадут побороться. Романов уезжает, и лишь после нам предоставляется возможность отвести душу с претендентами на поездку в Рим. Только тут понимаем политику старшего тренера сборной команды СССР. Мы набрасываемся на Савкуза Дзарасова, который объявлен, первым номером в тяжелом весе, и треплем его нещадно. Выигрывать не выигрываем, но и он нам сделать ничего не может. Уходя с ковра, осетинский богатырь сплевывает в сердцах, говоря, что сон в руку: «Целую ночь мне свора снилась. Все так и норовили ухватить за ноги». Даже выиграй мы у Дзарасова, в тот момент ни Медведя, ни меня нельзя было выставлять. Оглушенные, раздавленные свалившейся на нас ответственностью, мы бы растерялись. Преображенский, поняв маневр старшего тренера, промолчал.

Наше время еще не пришло.

Наша команда едет в Ленинград. Мы с Сергеем Андреевичем, признаться, чувствуем себя несколько неловко, потому что на чемпионате страны нам предстоит помериться силами не только с борцами Грузии, Армении, Белоруссии, но и со своими друзьями — ленинградцами: соревнования командные, и мне, конечно, придется бороться с кем-то из своих бывших товарищей по секции. Вот так и мой друг Леша Колесник переходит вдруг в категорию соперников, хотя мы с ним и в разных весовых категориях.

Лешка был для меня как бы вторым тренером: сколько маленьких хитростей — а из них и соткан поединок на ковре — раскрыл он мне! Мы были закадычными друзьями, секретов друг от друга у нас не было, но меня всегда поражало умение Колесника настраиваться на схватку. Балагур, добродушный парень, он за полчаса до выхода на ковер менялся на глазах: замыкался, как бы уходил в себя, лицо его темнело, глаза горели темным пламенем. Впервые я это увидел на отборочных соревнованиях перед римским чемпионатом мира. Леонид, набычив голову, ходил в раздевалке из угла в угол и бубнил:

— Он мой враг! Ненавижу его… Если проиграю, перестану себя уважать. Ну нет, эту обиду я ему вовек не прощу…

— Ты про кого это? — разобрав, наконец, его невнятное бормотание, спросил я.

— Не мешай придумывать. Отстань, потом объясню, — бросил он в сердцах. — …Дайте только мне до него добраться, я ему такое покажу!..

В тот момент на него было и любопытно, и страшно смотреть. Казалось, он раскалился докрасна, дотронешься— обожжет. На ковре его клокочущая энергия била через край: он по — бульдожьи вцеплялся в противника и теребил его, теребил. Наверное, вот это-то и помешало ему стать чемпионом, хотя данные у него были отменные: от ярости он терял голову, и более хладнокровные и опытные соперники умело пользовались его состоянием. Взвинчивать себя он умел, и это умение старался передать мне. Только у меня ничего не получалось, не удавалось мне разозлиться на своих противников, хоть плачь! Ну как прикажете убедить себя, что Колесник, пользуясь его же словами, «… мой враг… дайте мне только до него добраться…»

Чемпионат СССР по борьбе проводился на закрытом легкоатлетическом стадионе. Ковры постелили как раз в центре поля, обрамленного, тартановой дорожкой. Они лежали как бы на дне блюдца, образованного трибунами. Впрочем, все это воспринималось боковым зрением. Меня смущала непривычность обстановки: вроде все вокруг знакомо и в то же время все ново. Со мною здороваются ленинградские болельщики. Это почти все те, с кем я в свое время тренировался, кто занимался в многочисленных борцовских секциях. Много институтских знакомых. Где-то брат на трибуне, на его имя я оставил у контролеров билет. Отец пришел, как мы с ним договорились, заранее. Его место почти у самого ковра. Маму и сестренку я не пригласил. У нас так уж повелось, мать только один раз, и то по телевизору, видела, как я боролся, а переживаний и слез хватило на неделю.

— Они ж тебя сломают. Бросай ты свой спорт, сыночек, — упрашивала меня тогда мать. — Посмотри на свои уши, на что они похожи! Их как будто корова пожевала.

Она надеялась, что нашла убедительный аргумент. Хрящи ушных раковин у меня к тому времени действительно были поломаны.

— Так они ведь уже сломаны, самое страшное позади.

Но мама стояла на своем. Оттого-то на соревнования приглашать ее я не рискнул. Хватало отца. Судья он был, пожалуй, самый строгий. И сейчас впервые пришел на соревнования, где мне предстояло держать экзамен, свой первый серьезный борцовский экзамен.

Утром была проведена жеребьевка. По воле судьбы сборная команда Москвы, за которую я выступал, встречалась вечером с борцами РСФСР. А это значило, что мне предстояло сразиться с Савкузом Дзарасовым.

На Римской олимпиаде Савкуз не стал чемпионом из-за самонадеянности. Перед финальным поединком с Вильфредом Дитрихом из ФРГ у него не было штрафных очков. А это по нашим борцовским меркам давало ему все шансы на чемпионский титул. С Дитрихом они встречались и раньше. Чаще всего их поединки заканчивались вничью. Что могло изменить исход схватки в Термах Каракаллы, где проходили олимпийские соревнования борцов?!

Первые шесть минут поединка истекали. Савкуз держался молодцом. Вильфред не смог выиграть у него ни одного балла и, видать по всему, уже смирился с серебримой медалью. Арбитр подбросил вверх диск. Он упал на ковер синей стороной. А это значило, что первым в партер становится Дитрих. Чтобы не попасться на контрприем противника, Савкуз делал вид, что пытается атаковать, сам же обрабатывал только руки Дитриха, старался измотать соперника. Так делали до и после него многие. Нехитрая сама по себе тактика приносила обычно неплохие плоды: если руку обрабатывает мастер, то она немеет, теряет силу. А Дзарасов проделывал подобные трюки неплохо. И когда через три минуты борцы поменялись ролями — в партер попал Савкуз, — Дитрих первую минуту ползал по нему громадной сонной мухой. Ситуация получалась презабавная. А после того как Вильфред, пытаясь оторвать от ковра советского тяжеловеса, надрывно и жалобно застонал от натуги, зрители развеселились. Полная беспомощность атлета из ФРГ, фигура которого до поединка внушала почтение, выглядела комично. Савкуз, видя, что истекает трехминутка, отведенная по правилам для борьбы в партере, решил подыграть болельщикам. Он распластался на ковре, словно отдыхал на диване после обеда, и подпер подбородок кулаком.

На борцовском жаргоне эта поза называется «дайте мне газету» и обозначает презрение к партнеру. Наиболее отчаянные головы позволяли себе такие вольности не только на тренировках, но даже и в ответственных турнирах. Дитрих вообще прекратил борьбу. Впрочем, чтобы не вызвать нареканий со стороны судей, он на всякий случай обхватил Дзарасова за пояс и пытался для видимости приподнять его над ковром. Чувствуя ватность его мышц, Савкуз сиял довольной улыбкой. Так по-ухарски вести себя мог только непобедимый чемпион. А он им станет через три минуты и две секунды, это уж точно.

Дитрих взорвался внезапно, словно мина с часовым механизмом. Внезапно для Дзарасова, арбитров, трибун, но не для себя. Подхваченный мощными ручищами, Савкуз мелькнул в воздухе и лопатками был припечатан к ковру. Чистая победа. Все длилось мгновение. Дитрих поднимался на ноги обладателем золотой олимпийской медали. На его лице не было восторженности, на нем лежала печать усталости и удовлетворенности. Да, удовлетворенности сделанным. Он только что, как мальчишке, преподал Савкузу урок. Для того чтобы взойти на высшую ступень пьедестала почета, Дитриху нужна была только чистая победа, а рассчитывать на нее он не мог. Это то же самое, что на стометровке порвать финишную ленту в тот момент, когда твои конкуренты еще только отталкиваются от стартовых колодок. Но Дитрих усыпил бдительность своего сильного соперника. С первого момента построил поединок так, чтобы действиями показать, что он смирился с ничейным исходом, не может и не хочет претендовать на большее.

Расспрашивая об этом эпизоде Преображенского, я просил его повторить все в деталях, прокомментировать каждую фотографию. Лишь на один вопрос не смог ответить мне тренер: как выглядел после этого Дзарасов?

— Не смотрел на него никто, — ответил Сергей Андреевич. И добавил. — А разве это тебе так важно?

Не знаю, но мне почему-то казалось необходимым знать, как выглядел человек, потерпевший такое фиаско. Его серебряная медаль на Римской олимпиаде означала, что тренеры сборной команды страны теперь должны заново взвесить шансы Дзарасова остаться первым номером и дальше или…

Савкуз стоял в противоположном углу ковра, разминая кисти, с улыбкой перебрасываясь репликами со своими почитателями. Он пользовался симпатией.

Прозвучал свисток, поединок начался.

Последняя наша встреча была на отборочных соревнованиях. Прошло с того времени чуть более полугода. И хотя с тех пор мы не встречались, Савкуз не стал утруждать себя разведкой. Быть может, опасался, что промедление сочтут за осторожность, а после Рима ему нельзя было этого допустить. Савкуз должен был доказать, что он по-прежнему сильнейший в стране, первый номер сборной команды. Мне сразу же удалось уцепиться за его руку. Правда, сам я при этом согнулся и выставлял голову. Дзарасов оценил создавшееся положение мгновенно и зажал мою голову свободной правой рукой. Сейчас он, невольно подумали многие, «швунганет» меня и придавит тяжестью своего тела. Но произошло нечто непредвиденное. Ноги Савкуза мелькнули в воздухе, и, описав дугу, он рухнул лопатками на ковер.

«Туше» было столь очевидно, что судья на ковре хоть и с растерянным видом, но поднял мою руку в знак победы. «Савкуз стоял рядом и, натянуто улыбаясь, приглаживал ладонью волосы на макушке. Чего-чего, но этого он, видимо, не ожидал от меня. Любой исход, но только не мгновенный проигрыш.

Хотелось бы написать, что, когда Дзарасов уходил с ковра, плечи его были согнуты и вся фигура выражала уныние, но ничего такого сказать не могу. Не видел. Меня распирала радость.

Через окружение поздравляющих протиснулся отец, довольный, приподнял меня от пола и встряхнул. И даже эта его слабинка — показать, что хотя он и в возрасте, но силенка у него осталась — порадовала меня как-то особо.

Вокруг все бурлило. Сыпались поздравления. Тренер дружески обнял меня и спросил: — Расскажи, как прием готовил, а?

— Сам не знаю. Получилось. А как — не пойму.

— Чудак! Автоматика сработала, пойми же ты — автоматика. Во время схватки думать некогда: пока размышляешь, ситуация уже изменится. А этот прием еще поработает на Сашку, вот увидите.

Прием этот в моих руках оказался опасным. Как же он был создан?

Все, наверное, знают, что мода существует и в спорте. В гимнастике, например, появилась петля Корбут. Ее начали копировать, усложнять. Вспомните повальную панику после победы бразильцев на первенстве мира по футболу: подавляющее большинство команд бросилось подражать им, перестраивать свои ряды по системе 4 + 2 + 4.

Существует подобное и в борьбе. На Мельбурнскую олимпиаду японец Сасахара привез «ножницы». Он делал этот прием в партере так, что у соперников трещали хребты. Вам ведь приходилось когда-нибудь выкручивать белье? Или вы наверняка знаете, как жестом показать, что желаешь свернуть курице шею — кулак на кулак и повернуть их противоходом. Когда тебе пытаются провести «ножницы», ощущение препротивное. Сам захочешь, чтобы тебя побыстрее положили на лопатки. Так вот, в борцовском мире Сасахара произвел своей новинкой фурор. Разумеется, тренеры и спортсмены принялись изучать диковинку. Успевшие овладеть ею вслед за японцем начали собирать на коврах обильные плоды побед. Но вскоре против «ножниц» нашли противоядие. Прием потерял свою остроту, заняв, однако, достойное место в техническом арсенале борцов-«вольников». «Ножницы» появились на свет, конечно же, благодаря усилиям не только одного Сасахары. Как правило, рождение каждого приема — коллективное творчество. В данном случае Сасахара явился наиболее ярким его исполнителем. И надо сказать, что ему повезло: у него было много последователей. Но из примера понятно, каких бед может наделать один суперсовременный, хорошо поставленный прием.

В нашем многонациональном государстве такие события случаются чаще обычного. Например, может вписаться в контуры вольной борьбы по-иному осмысленный прием из национальной борьбы. А таковая есть почти в каждой нашей республике — у армян, казахов, таджиков, азербайджанцев, грузин, узбеков, молдаван. И тогда сеют страх в рядах соперников, например, грузинские обвивы и подсечки. Нечто странное изобрели ленинградцы, назвав оригинальный прием «мельницей». Кстати, о «мельнице». Мне посчастливилось присутствовать при становлении этого приема. «Проектировался» он в сборной команде Ленинграда. Мы нарадоваться не могли на эффективность «мельницы». Каково же было наше разочарование, когда кто-то из нас обнаружил, что придуманный нами прием был известен уже четыре тысячи лет назад. Неизвестный резчик высек все стадии его проведения на гробницах правителей Древнего Египта. Утешились мы лишь после того, как Преображенский напомнил нам, что новое есть хорошо забытое старое. Тем не менее ленинградский прием послужил закваской для изобретения других хитроумных действий.

В тренерской практике Сергея Андреевича я подметил закономерную деталь. В свою команду он старался включить представителей разных борцовских школ, создавал на занятиях творческую обстановку. Он не навязывал своей техники, лично ему присущей. Неопытный тренер учит своих подопечных тому, чем хорошо овладел в пору своих активных занятий спортом. Противоестественного тут, разумеется, ничего нет. Но, замыкаясь в своем личном опыте, такой тренер волей или неволей обедняет учеников, свято веря в прогрессивность своей методики. Как-никак, но в прошлые времена прием служил ему верой и правдой.

Сергей Андреевич не боялся признаться открыто, что не знает всех тонкостей какого-либо приема, но давал нам его. Прием, считал он, дозреет в ходе обработки. И на последнее обстоятельство надеялся как на средство верное. Он настолько свято верил в эту истину, что брал из борцовского учебника любой азбучный прием и давал нам его в работу. Это и было самое интересное. Начинал действовать механизм творчества. Пробует один: пытается изменить положение тела, стойку. Получается какая-то закорючка. В другом углу ковра разбирают иной вариант. Изобретать начинают все. Если выходит что-то любопытное, любой имеет право потребовать всеобщего внимания. В центре ковра освобождается место, и автор демонстрирует свое достижение. Критика, самая беспощадная, ему гарантирована, но с ходу не отвергается ничто, даже самое на первый взгляд сумасбродное.

Тренер нас приучил — нелепых приемов нет. Самый смехотворный, сложный или простой при соответствующей доделке и обработке сможет возыметь действие.

У самого Сергея Андреевича на вооружении было наипростейшее техническое действие, которое постигают на первых занятиях зеленые новички, а потом с презрением забывают, — «подрыв двух рук». Так вот, он им успешно пользовался на протяжении всей своей спортивной карьеры.

Итак, в центре круга происходит демонстрация. После мою ребята вновь расходятся по местам. Поиск продолжается: тут чуть убавляется, там чуть добавляется — происходит становление нового. Не каждая тренировка заканчивается находкой. Вернее, и не каждый год. Но самое ценное даже не в этом. Дело в том, что все учатся мыслить. Без этого нет пути к вершинам спортивного мастерства, да, наверное, и мастерства в любой сфере человеческой деятельности. Но все же сделаю оговорку. Открытия совершаются ежечасно. Борцы ведь разные, нет одинаковых. Не только вес и рост, возраст, но и темперамент, способности разноплановы. А учебник и тренеры навязывают стандартный вариант да еще как строго следят, чтобы именно так, а не этак его выполняли. Поэтому, переделывая прием для себя, подгоняя его под свой стиль ведения схватки да еще делая заготовки для различных соперников, ты ежедневно строишь то, что станет присуще тебе, но может оказаться и достоянием других.

На одном из таких обыденных занятий в московской секции ЦСКА у египетско-ленинградской «мельницы» появилась родственница. «Мельница» была в моем арсенале. Но если у иных моих товарищей она получалась с блеском, то я проводил ее от случая к случаю.

Когда пользуешься приемом редко, то и не особенно стараешься отрабатывать его. Тренер, как-то заметив мое прохладное отношение к «мельнице», отчитал меня и строго сказал:

— Будешь повторять «мельницу» на каждом, подчеркиваю — на каждом занятии по пять минут. Приемы как иностранные слова: повторять заучиваемое необходимо. Приступай.

Слова тренера я воспринял как обычную строгость, поэтому трудился с прохладцей в дальнем углу ковра. Тем более что Преображенский ушел в зал штанги, где и это время тренировался Юрий Власов. Преображенский не упускал возможности понаблюдать за ходом тренировок не только у своих коллег, но и у представителей других видов спорта.

Вернулся он минут через пятнадцать. Дабы продемонстрировать усердие, услышав его шаги, я начал часто и усиленно дышать, словно смертельно устал. Не глядя на меня, тренер попросил:

— Подойди-ка.

Он потрогал мой лоб.

— Да здоровый я. Зачем температуру меряете?

— Здоровый на печке лежать. Дурачком прикидываешься, будто гору своротил, а лоб даже не вспотел.

Пойманный, словно мальчишка в чужом саду, я покраснел.

— Ладно потом оправдываться будешь. Сейчас я тебя не мытьем, так катаньем. А ну-ка, — обратился он к присутствующим: — Давайте разберем эту мельницу по косточкам, а то, смотрю, разленились вы все.

Выполнять задание тренера взялись с охотцей. Увлеклись. Тем более что задача оказалась не простой. Некоторые разночтения «мельницы» уже были известны нам и служили верой и правдой. Поэтому первые занятия оказались почти безрезультатными. Кое-что, конечно, получалось, но… То требовалась довольно длинная подготовка, и соперник успевал предпринять контрмеры. То вроде бы получалось искомое, но моментально кто-нибудь из борцов находил ответное атакующее действие, более опасное, чем сам прием (такие варианты назывались у нас «самокладами», то есть сам себя кладешь на лопатки). Поиски продолжались. Точной даты рождения новой диковинки никто не помнит. Наверное, потому, что у нее не было конкретного автора, который мог бы претендовать на патент. Приложили руку с десяток моих товарищей по секции, среди которых были и чемпионы мира, и перворазрядники, и парнишки, лишь подававшие надежды. Тренер любил сводить воедино и всезнаек, и тех, кто непрестанно задает вопросы и пытается изобрести велосипед. В качестве бабки-повитухи присутствовал и сам Сергей Андреевич. А получилось вот что.

Если для проведения «мельницы» необходимо захватить руку и ногу противника, то созданный прием требовал лишь легкой фиксации одной руки противника. О рождении грозного оружия никто в тот момент не догадался. Его ведь не проверяли в боевых условиях. А на занятиях получиться может всякое. Поэтому даже у нас, привыкших к нелепицам, не нашлось охотников попробовать новый прием в соревнованиях. Такое недоверчивое отношение было вызвано тем, что уж больно он отличался от общепринятых. Если в борцовской среде хотят подчеркнуть виртуозность, то говорят про особенно ловкого, что он может сделать прием, ухватившись за мизинец соперника. Ему, мол, и этого достаточно. Наша придумка, по сути дела, и явилась воплощением этой борцовской метафоры. А это, как ни странно, уменьшало число сторонников «новорожденного». Их стало еще меньше, когда большинство убедилось: как только соперник чувствовал, что его руку забрал противник, он тут же, в свою очередь, перестраховываясь на всякий случай, заграбастывал руку атакующего. Получался обоюдный захват, из которого приходилось выбираться как из трясины. А лазейку все же удалось найти. Самым слабым местом оказался обоюдный захват. Кажущаяся невозможность провести прием создавала атмосферу безопасности: спортсмены теряли бдительность. Ничего не подозревающий о подвохе соперник думал, что контролирует положение, и немедленно расплачивался за свое легкомыслие.

Первым выстрелом и был сражен Савкуз Дзарасов.

Соревнования продолжались, а у меня в душе не унималось ликование. Радовали, конечно же, победа над именитым соперником и чистота проведения приема, а главное — его скоротечность и внезапность подготовки. Сколько раз этот прием потом помогал мне на ковре, и всякий раз только чудо или мое неумение дожимать с моста помогали противнику избежать «туше». На тренировках с помощью Сергея Андреевича я довел прием до автоматизма. Мы сидели и колдовали над ним, словно механик и водитель над мотором гоночной машины. И, выходя на помост, я только пытался создать необходимую комбинацию. Как только она получалась, срабатывал рефлекс. Только такая манера обеспечивала успех. Стоило мне замешкаться, подумать, стоит его начинать сейчас или секундой позже, как все уже шло насмарку.

Что же представляло собой мое «секретное оружие»? В разных странах принята различная система записи движений в борьбе. Единых и понятных всем знаков пока нет. У нас, в нашей борцовской литературе, это называется так: «бросок через плечи захватом одноименной руки». Что-нибудь поняли? Нет, конечно.

В обычной практике атлеты поступают проще. Каждый прием получает образное название: «мельница», «ножницы», «мост», «обвив». Есть и другие: «седло», «вертушка», «накат». В этих названиях заключена суть движения. Например, «седло». Ассоциация — всадник и лошадь. Сидящий сверху обхватывает ногами туловище соперника (прием проводится только в партере). Ноги должны держать, сжимать туловище распластанного на ковре соперника.

Попытаюсь свое «секретное оружие» обрисовать теми же средствами. Вот только беда — названия у приема до сих пор нет. Принято называть то, что нужно человеку, с чем он обращается каждодневно. Мой прием необходим был мне. Следовательно, дать ему имя должны были мы с тренером. Нас это как-то не беспокоило. Итак, наречем его блицем. Делается он вот так. Беру соперника за предплечье (противник тоже захватывает мою руку за запястье — ему кажется, что так безопаснее) и резко толкаю его от себя. В этом толчке самое-самое главное — чтобы соперник поверил в серьезность ваших намерений. Законы борьбы поразительно просты. Действие равно противодействию. С какой силой вы толкнули соперника, с такой же силой он, повинуясь законам механики, стремится воздействовать на вас. Это лежит в подкорковой сфере и почти не поддается контролю. Знаешь иногда, что соперник тебя провоцирует, пугает, а все равно реагируешь на его ложные выпады. На этом у искусных борцов и построен поединок.

Итак, резкий толчок плечом. Соперник вначале уступает натиску, а затем устремляется на вас. За долю секунды до его ответной реакции, а вернее, в момент ее начала, дерните теперь его со всей силой на себя. Остается только уйти с пути этого «снаряда».

Вот теперь речь пойдет о той самой лазейке. Решение оказалось самым необычным — нырнуть под соперника, а раз держишься за предплечье, то ныряешь ногами вперед, спиной пролетая на ладонь от ковра. Получается почти как в тяжелой атлетике: штангист во время рывка дотягивает штангу до мертвой точки, в которой снаряд зависает. Мгновение, и атлет успевает скользнуть под штангу. И уж если спортсмен чувствует, что ему не удается зафиксировать штангу, то сбрасывает ее на помост за себя. Надеюсь, что подобные сцены вам не раз приходилось наблюдать на соревнованиях тяжелоатлетов. В моем приеме такой сброс запланирован с самого начала. Только вместо штанги — реальный противник во плоти и крови, весящий сколько ему заблагорассудится, но не менее 100 кг. И ведет он себя гораздо строптивее груды холодного металла. А принцип действия… Принцип действия тот же. Сдерживаешь. Уходишь вниз под соперника и, когда он летит над тобою, подправляешь его тело так, чтобы оно врезалось в ковер лопатками.

Этот прием долгие годы служил мне верой и правдой, но, к моему великому сожалению, кроме меня, им никто не пользовался. Объяснений тому, что он канул в Лету, не вижу до сих пор. Единственный довод, приходящий на ум, тот, что прием проводился внезапно, даже сфотографировать его было предельно трудно. Уж на что Сергей Андреевич был мастак делать фотоснимки эффектных эпизодов, но и он не смог снять «блиц». То снимет начало завязки, то фазу полета, то уже фиксацию «туше». Разные ракурсы, различные точки съемки привели к тому, что документального подтверждения я привести сейчас вам не могу. Так что «блиц» похож на легенду о снежном человеке.

Разумеется, берег его я для особо торжественных случаев, просто так в ход не пускал. Поэтому не только зарубежным тренерам, но и нашим коллегам нелегко было докопаться до механики его проведения. Любопытная деталь. На традиционном международном турнире по вольной борьбе я испробовал его на 146-килограммовом чехе Кубате. В раздевалке он попросил показать, как мне удалось тушировать его.

— Повернись, пожалуйста, вот так, — попросил я еще не остывшего после поединка атлета. — Беру вот тут руку.

В комнате набралось уже борцов шесть.

— А ну-ка покажи точней — подавали реплики они.

— А теперь дергаю и почти в шпагате ложусь под тебя. Понял?

Кубат ухмыльнулся, всем своим видом говоря: мол, нашел кому голову морочить.

— Как по-русски? «Очки пудрить»? Я развел руками обиженный:

— Как хочешь. Можешь не верить.

С тем и расстались. Кубат до сих пор, наверное, думает, что я хотел обвести его вокруг пальца.

С моим уходом из спорта прием перестал существовать. Может, плохо пропагандировали, прятали от других? Да нет, за нами этого не водилось. И потом разве можно было хотя бы месяц его не отрабатывать? Если сборная команда СССР вызывалась на совместный сбор, то нельзя было оставить «блиц» в Москве и лишь четыре недели спустя «вспомнить» о нем на состязаниях. Кроме того, Сергей Андреевич считал, что не следует делать особых секретов из технических новинок. Процесс их освоения достаточно долог, требуется полгода на постижение всех нюансов движения. За это время противная сторона должна пойти дальше, изобрести нечто принципиально новое в его применении. Держать «патенты» за пазухой — себя обманывать. Так, может, лучше не скрывать секретов? И поэтому, когда тренера просили, он предлагал мне продемонстрировать прием. А когда сами почувствовали, что не прививается, — пытались навязывать. Но он не прижился даже в борцовской секции ЦСКА, где Преображенский работал тренером.

Быть может, «блиц» на какое-то мгновение опередил развитие вольной борьбы. Сегодня в спорте все решает скорость. Сила как бы отступает на второй план. В борьбе же такой взгляд и сейчас считается парадоксальным. Как так, чем же побеждать, если не налитостью бицепсов? Тогда, выходит, лучше заниматься с такими, как Борзов. Но ведь их Алексеевым на один зубок. Сграбастают, и кричи караул. В том-то и дело, что не сграбастают, не сумеют опередить.

С особой очевидностью это проявилось в соперничестве самбистов с дзюдоистами. До 1972 года в нашей стране дзю-до не занимались. А выводили мы на татами наших самбистов, одетых в кимоно. Наши доморощенные дзюдоисты выступали довольно успешно, но не всегда. Проигрывали не из-за различной методики подготовки, отсутствия талантов или разницы в техническом вооружении. Нет. Самбо и дзю-до исповедовали различные подходы к проведению приемов. Если в самбо считалось неважным, как обыграть соперника — провести бросок за секунду или делать его минуту подряд, то в дзю-до засчитывался только скоростной вариант. Резкость, внезапность— вот что характерно для этой японской борьбы в одежде. Только необычайно подвижные атлеты добивались успеха на татами. Впрочем, речь идет о настолько незаметных величинах времени, что их способен зафиксировать лишь электронный глаз. Быть может, мои рассуждения неправомерны. Они не обсчитаны статистически, и я не подвожу под них базу больших чисел. Основа — только личный опыт. А как у других? Но опыт все же выдержал десяток лет проверки. Мне негоже хвастаться силой, по сравнению с другими «тяжами» я был слабаком. При соревновательном весе 105 кг мне удавалось толкнуть штангу 125 кг, а выжимал я 100 кг. Коллеги срамили меня своими результатами. Но для Сергея Андреевича предпочтительнее было, чтобы его ученик мог подняться по канату на одних руках, делать на перекладине и кольцах упражнения легко и свободно, то есть чтобы он легко владел своим телом. Однажды врачи проверяли лабильность нервных волокон (скорость прохождения по ним сигнала) атлетов сборной команды СССР по вольной борьбе. Опыт ставился просто. Зажигалась лампочка, и ты должен был нажать кнопку. Миллисекунды паузы становились объективными показателями нашей реакции. С удивлением я узнал, что лабильность моих нервных волокон одинакова с показателями Али Алиева— пятикратного чемпиона мира в наилегчайшем весе. Скорость реакции у борцов весом 52 кг и 105 кг таким образом оказалась равной. А ведь многие думают, что тяжеловесы заторможены. Оказалось, это не так, целый ряд показателей у меня был даже лучше, чем у «мухача». Но раз природа не наделила меня недюжинной силой, то, значит, мой козырь — скорость. Проанализировав свои приемы, я понял, что интуитивно выбирал те, которые требовали быстроты, и смертельно не хотел делать силовых. А ведь только в начальной фазе своего становления мое «секретное оружие» могло именоваться приемом. Затем, обрастая все новыми добавками, он превратился в сторукого Шиву: захватив руку, я умудрялся делать подсечку, бросать через спину, зашагивать, переводить в партер. Из одного семечка вырос целый куст. Поэтому-то моим противникам приходилось несладко. Только они найдут защиту от одной, как тут же дают мне возможность применять следующую разновидность «секретного оружия».

Путь в сборную команду СССР после ленинградского первенства страны был для меня открыт. Мы с Александром Медведем выдвинулись на первые роли. Вначале на вакантную должность тяжеловеса пригласили Сашу, в 1961 году на чемпионат мира в Японию поехал он. Провел турнир удачно, но, не сумев выиграть у богатыря из ФРГ Дитриха, завоевал лишь третье место. Золотую медаль получил В. Дитрих.

На следующий год Международная федерация ввела новую весовую категорию — 100 килограммов. Таким образом у нас с Александром появилась возможность выступать в разных, весовых категориях. Медведь весил 103 килограмма (у меня в то время было чуть больше), поэтому тренерский совет решил, что на международных турнирах Медведь будет сгонять вес и выступать в «полутяже», а я останусь «тяжем».

Но прежде меня необходимо было проверить. Турне по Японии не представляло для меня интереса: тяжеловесы Страны восходящего солнца не блистали на международной арене. Для меня в этой поездке, видимо, важнее всего было окунуться в обстановку зарубежных соревнований, прочувствовать какие-то нюансы, встретиться с другой аудиторией, осознать иную трактовку правил судьями. Тем не менее в Японии мне пришлось столкнуться с совершенно неожиданной ситуацией: не размявшись как следует перед выходом на ковер (уж больно тщедушно выглядел соперник), я, проводя прием, повредил ребро. Противника тушировать удалось, но зато на следующее утро мне вздохнуть полней грудью нельзя — больно, наклониться нельзя — больно, повернуться — тоже. Отказываться от участия в соревнованиях не хотелось: японские борцы вольного стиля, особенно в начальных весовых категориях, оказывались настолько сильными, что лишь преимущество в более тяжелых весовых категориях позволяло нам в итоге одерживать командную победу. И, выбыв из игры, я ставил товарищей по сборной команде в очень сложное положение. Так я и выходил на каждый поединок — прямой, словно телеграфный столб. Долго ловил момент — промахиваться было нельзя — и шел в атаку наверняка.

Следующая поездка — в Турцию.

Стамбул встретил нас серой сеткой дождя. Отразив первую атаку репортеров, уставшие, мы добрались до отеля. Утро пришло с гортанными криками уличных разносчиков. Из окна хорошо видно, как пожилая женщина, высунувшись наполовину из окна, опускает на веревке корзину, а бродячий «коммерсант» кладет в нее свой незатейливый товар.

После завтрака желающие отправляются осматривать город. Это как бы ритуал любого зарубежного турне.

Осмотр города принято начинать с достопримечательностей, но мне хочется уединиться. Вечером предстоит поединок с Хамидом Капланом. Надо настроиться. Иду непривычно узкими и кривыми улочками. Дома похожи на худых подростков. Они жмутся друг к другу, сбегая и снова поднимаясь уступами. Необычно много продавцов апельсинов и бананов, товар выставлен прямо на тротуар. В ожидании клиентов на корточках сидят чистильщики обуви. Их количество заставляет думать, что жители Стамбула одержимы манией чистки ботинок. На самом же деле, особенно здесь, в стороне от оживленных магистралей, клиентов маловато.

Панорама Босфора открылась за очередным поворотом неожиданно. Пролив красив даже в пасмурную погоду. Натруженными басами перекликаются буксиры. Паромы, уткнувшись в причалы, всасывают людской поток. Рыбаки, видимо, только что вернувшись с лова, тут на берегу продают рыбу. В поисках легкой наживы кружат чайки, словно хлопья снега.

Возвращаясь из зарубежных турне, старшие товарищи рассказывали нам, молодым, о своих соперниках. Нам казалось, что, встречаясь на крупных зарубежных турнирах с борцовской элитой, они проигрывали только титанам или выигрывали тоже у титанов. В их повествованиях национальный герой Турцци тяжеловес Хамид Каплан превращался в этакого циклопа на ковре. Он все крушил и ломал на своем пути. Из рассказов очевидцев выходило, что турецкий богатырь опять на очередном первенстве мира одному борцу рассек бровь, другому — подборок, а уже расквашенных носов и не счесть. Проделывал он это, говорили, мастерски, старался нанести травму на первых же минутах. Ему нужно было доморализовать соперника, да побыстрее, поэтому он не был разборчив в способах. Препочтение отдавал грубости. Бросался, например, в атаку к ногам, но, не доходя миллиметра до колен, словно раздумывал и распрямлялся. Противник в этот миг находился над ним и нередко получал удар в лицо затылком. Поврежденная надбровная дуга считалась легким испугом: поединок останавливали, доктор накладывал лейкопластырь, и бой возобновлялся. Но напуганный соперник осторожничал, отступал. Следовали одно за другим два предупреждения, и даже если Хамид не зарабатывал к этому моменту ни одного технического балла, его соперника снимали за пассивное ведение схватки. Все было согласно судейским правилам.

Наша команда появилась в зале задолго до выступления, но еще раньше нас появились здесь зрители. А так как в Турции любой мужчина считает себя завзятым борцом, то уже за час до начала матча в зале, вмешающем пять тысяч человек, не оказалось ни одного свободного места. Для военной полиции места все-таки нашлись: белые каски прошли трибуны крест-накрест. Меры, как оказалось, далеко не лишние. Впрочем, как и обязательное изъятие торговцами прохладительных напитков пустых бутылок у покупателей. Самые «тяжелые» предметы торговли, на которые не распространялось это правило, — бумажные национальные флажки. «Обезоруженные» зрители тем не менее надолго запомнились нашим ребятам. Да, к такой обстановке необходимо вырабатывать иммунитет. Перед началом соревнований потолочные балки затянуло сигаретным дымом. А когда прошла половина поединков, то нам, не привыкшим к тому, что в спортивных залах разрешается курить, казалось, что мощные лучи юпитеров и то не пробиваются сквозь табачный дым. Монеты, апельсины, огрызки яблок летели на помост градом, если зрители узрели в решении арбитра неточность. Более фанатичных и более необъективных болельщиков мне больше не доводилось встречать: под улюлюканье трибун попадал чуть ли не каждый выходящий на ковер.

Во время представления команд Каплан на помост не вышел, его место в строю занимал не известный никому из нас борец. Поворот несколько неожиданный, но нельзя сказать, что неприятный. Как-то не особенно хотелось вот так сразу попадать в объятия аса борьбы. Даже мысль об этом вызывала эмоции вроде тех, которые должен испытывать неискушенный человек перед купанием в проруби.

Зал лихорадило. Несколько раз терялись судьи, и тогда поднимался такой свист и гвалт, что его волны докатывались и до нашего убежища — раздевалки, спрятанной под трибунами. Ребята после схваток появлялись потные, разгоряченные, жадно припадали к термосам с горячим чаем, к бутылкам с грейпфрутовым соком. Проигравшие тут же валились на раскладушки, даже не расшнуровав ботинок.

До последнего поединка исход матчевой встречи был не ясен. Мне предстояло склонить чашу весов в нашу сторону. Дело из-за отсутствия Каплана считалось уже предрешенным. Наверное, в тот момент и мне казалось, что выиграть поединок будет легко. Но день ожидания схватки с именитым пехлеваном Турции и вся нервозность поединков, предшествующих моему выходу на ковер, сделали свое дело. Борцы говорят о таком состоянии — перегорел…

После свистка судьи я бросился на своего соперника: решил взять его на испуг. Обвил его ногу своей, но прием провел неловко, и вместо того чтобы поставить турецкого тяжеловеса на мост, сам попал в критическое положение. Когда понял, что случилось, — разозлился. Он пытался меня прижать спиной к ковру, а я пытался вывернуться, но не смог. Тогда миллиметр за миллиметром начал пятиться к краю ковра. Впрочем, пятиться — не то слово: выгнувшись дугою, упираясь лбом в ковер, я волок на себе соперника подальше от центра. Мой позвоночник предательски дрожал, натуженный, готовый вот-вот распрямиться. Более мученического уползания не припомню. Если бы не эластичность ковра, то на нем осталась бы борозда, проложенная головою.

Пот застилал глаза, шея побагровела и вспухла от прилива крови. И все же вылез на обкладную дорожку. Прошло полсхватки. На табло горели три проигранных мною очка.

Дальнейшее помню сумбурно. Нападал на своего соперника, отчаянно пытаясь отыграться. По моим подсчетам, уже свел поединок вничью и даже вышел вперед, но арбитр, то и дело прерывал схватку, апеллируя к боковым судьям. Трибуны поднимались как по команде. И я в конце концов оглох, как глохнут артиллеристы во время боя. В заключение объявили ничью. Такой же счет был Зафиксирован и в командных соревнованиях.

Тренер сказал только одну фразу:

— Думал, не хватит характера, ляжешь.

— Это вы про мост? — спросил я. — Какой там характер. Поднатужиться пришлось, но сдаваться не думал.

На следующее утро автобус мчал нашу команду в аэропорт. Можно напоследок насмотреться на убегающие назад рощи апельсиновых деревьев. Когда еще придется побывать в этих краях!

Ко мне подсел турецкий тренер Нури Бойтурум, сопровождавший нас в аэропорот, поманил пальцем переводчика.

— Чего он хочет? — спросил я у переводчика.

— Говорит, что ты станешь в Толидо чемпионом мира.

— Шутит, что ли? — удивился я.

Бойтурум, словно прочитав сомнение на моем лице, несколько раз показал большой палец, что-то сказал и пересел к Преображенскому.

Я вопросительно посмотрел на переводчика.

— Он сказал, что Каплан хитрый. На первую встречу сказался больным. Решил присмотреться. Две другие тоже неважно себя чувствовал, а сам ходил наблюдал. Раз не вышел на ковер — неспроста. Сказал еще, что ты можешь повесить портрет Бойтурума в красном углу. Он не пророк, но слова его сбудутся еще этим летом. Пусть, мол, русский запомнит, кто первым увидел в нем чемпиона.

Встретиться с Капланом мне пришлось через несколько месяцев. Жребий свел нас в финале чемпионата мира в Толидо (США, Огайо). Для меня, впервые включенного в состав сборной СССР, на состязаниях такого ранга все было в диковинку. Нас разместили в студенческом общежитии университетского городка. Чистота. Обстановка спартанская. Шкаф, стол, двухъярусные койки, покрытые серыми одеялами. Двор с утра наполняется разноголосым говором. Разноцветные костюмы, словно паспорта. Ярко-красные, с белым серпиком луны. Это турецкие борцы.

Вот идет похожий на ястреба Акбас. Такое сходство возникает из-за его носа, напоминающего ятаган. Он идет, чуть припадая на ссохшуюся ногу — последствие болезни, перенесенной в детстве. В поединке он обычно выставляет ее вперед. Она у него вроде приманки. Обманутые ее беспомощным видом, соперники пытались перевести Акбаса в партер. Турецкий борец отдавал свою ногу на растерзание, и порою в замершем зале слышался хруст сухожилий. А Акбас, будто не чувствуя боли, садился в шпагат, дотягивался до бедра уже торжествующего победу противника и ставил его торчком на голову. Соперники так и не успевали понять, каким образом у них ускользала победа и они оказывались поверженными.

Акбаса прозвали Железным хромым. Его повадки знал каждый, но жалкий вид ноги искушал своею беспомощностью, гипнотизировал: на нее бросались, очертя голову, закрыв глаза, как в омут, веря и не веря в свой успех, сознавая обреченность и надеясь на чудо.

Вот идет румын Бола. Крупный, высокий. Лоб с залысинами. Его я немного знаю. У Бола литые квадраты брюшного пресса, словно пластинчатый панцирь. Он выставляет руки-клешни, оставляя минимум возможностей для. атаки, и предпочитает силовую манеру ведения схватки. Ему бы только уцепиться. Неважно за что — ногу, руку, голову. И уж если захватил, то выдерет с корнем, взметнет борца до потолка, на второй этаж, как говорят у нас. Но Боле неособенно везет; чего-то он недотянул в борцовском искусстве, но чего? Себя он потом найдет в учениках. Но ни он, ни мы сейчас даже не подозреваем, что в 1974 году в Стамбуле на первенстве мира его питомец Ладислау Шимон выиграет чемпионскую корону в тяжелом весе.

Победитель Мельбурнской олимпиады Сасахара по-японски корректен. Он совершенно не похож на богатыря. Его тренерская слава переросла спортивную. К Риму американскую сборную готовил он. Именно в Термах Каракаллы янки добились триумфального успеха: они выиграли три золотые медали. Готовясь к Токийской олимпиаде, американцы отказались от услуг Сасахары и вернулись домой ни с чем.

Наши ребята здороваются с Антонсоном. Рыжеватый и белесый одновременно, шведский тяжеловес напоминает скорее лесоруба, чем мастера партерной борьбы. Его имя гремело в пятидесятые годы. И хотя он представитель классического стиля, считаю его своим, «тяжем», и смотрю на него со стороны с уважением. Швед приехал в качестве арбитра. Он серьезен, как и подобает строгому судье. Долго около нас не задерживается, иначе смогут воспринять его поведение как проявление особой симпатии.

Я пока инкогнито. Все уверены, что тяжеловес в сборной СССР — Александр Медведь. Он уже был в этой роли на прошлогоднем первенстве в Иокогаме. Хоть и занял третье место, но нагнал страху на маститых своей неугомонностью. Поэтому здесь все внимание на него. А мне остается лишь одно — наблюдать как бы со стороны за своими соперниками.

Под возгласы общего изумления шествует мимо чернокожий тяжеловес: громаден, увесист, окружность талии (хотя такое понятие применительно к нему весьма относительно, ибо грудь и живот составляют у этого супермена единое целое) такова, что длины моих рук явно не хватит, чтобы его обхватить. Будто камень с души свалился, когда я узнал, что негр-гигант — борец классического стиля, а не «вольник».

Даже на следующее утро, на взвешивании, мои соперники не подозревали подвоха. Они скользили по мне равнодушными взглядами и цепко следили за малейшим движением Александра Медведя. Только Вильфред Дитрих вроде бы что-то заподозрил. Да еще Каплан.

Сама процедура взвешивания — разгар войны нервов. Раннее утро. Вид у всех после сна помятый, от бессоницы тем более. Ленивые движения, зевота. Но это маскировка. Внутри уже все горит, все на взводе. Победа или поражение закладываются уже здесь.

Мы неторопливо расшнуровываем ботинки, будто невзначай заглядываем в судейские протоколы; вес борца — индикатор его боевой формы.

Наконец один фаворит решается. Его вес фиксируют. В удостоверение личности смотрят ради проформы: таких знают в лицо.

Я выжидаю. Не знаю, что этим выигрываю, но медлю. Настрой у них на Медведя, и чем позже узнают обо мне, тем лучше.

— Подожди, — говорит Преображенский. — Твои соперники сейчас уйдут из зала, а когда увидят новую фамилию в протоколах, тогда пусть ломают головы.

Я молча соглашаюсь. Становлюсь на весы в опустевшем зале — 105 килограммов. Мой стартовый вес. Теперь до начала жеребьевки остается час, всего шестьдесят минут. Они страшные, эти шестьдесят минут, пугающе пусты своей неизвестностью: ты не знаешь, сведет ли тебя судьба в первом же круге с сильнейшим и твои надежды рухнут все разом или удастся продержаться до последнего дня, занять почетное место в призовой тройке. Что сейчас происходит в душе у каждого, кто подошел к этой невидимой черте! Это неведомо.

Преображенский, зная о наших волнениях, сразу же после, жеребьевки появляется с листочком, на котором наспех нацарапаны составы пар. Каждый из нас переписывает фамилии своих соперников. Теперь есть чем заняться: пытаешься представить схему своего первого поединка, прикидываешь, как поступить во второй встрече. Дальше этого заглядывать в будущее не резон. Кто-то получит травму, кто-то под грузом штрафных очков выйдет из турнира, кто-то от робости возьмет справку у врача о недомогании…

Мне повезло. У меня первые два круга легкие.

— Смотри, — говорит тренер. — Вначале у тебя южноафриканец. Что-то я о нем ничего не слышал. А что там дальше?

— Американец, — отвечаю я, — Мервил… С какой-то славянской фамилией — Соловин.

— Так, так. — Тренер поглощен перематыванием фотопленки. Склоненная набок голова прислушивается, кажется, к тому, что делают его руки. Но, уверен, он думает обо мне. — С первым тебе бороться утром. Значит, схватка с американским «тяжем» вечером. А во второй половине дня зрителей будет погуще. Жди ажиотажа. Болеют всегда за земляка.

— Преображенский уходит. Больше не услышу от него наставлений.

— Чемпионат мира! — сделав удивленные глаза, скажет он через пару часов перед выходом на помост. — Борись, Саша, как умеешь. Выше держи голову только. Знай, и тебя боятся. Ты советский, а наших не считают последними. И раз ты выступаешь за сборную команду СССР, значит, того стоишь.

Нелегкая тренерская работа. Тренер в ответе за всех, и я знаю, болит его сердце за меня. Но нельзя уделить мне внимания больше, чем другим: обидятся друзья по команде, будут ревновать. Мы оба прекрасно понимаем ситуацию.

Александр Медведь идет напролом. Опыт у него есть — за плечами чемпионат мира в Иокогаме. В Толидо в полутяжелом весе он чувствует себя спокойно. Поджар. Не то баскетболист, не то десятиборец. Расправляется с соперниками будто на спор: кого уложит на лопатки быстрее. Уходит с ковра сухой, лишь грудная клетка ходит ходуном, выдавая его азарт.

У меня тоже все в порядке. Корифеи в турнирной таблице находятся кто выше, кто ниже меня. Они идут к финалу уверенно, кроша всех на своем пути. Вернее, не то чтобы с особым блеском, а как-то по-деловому, словно ледоколы в торосах. Мои противники не чета тем, кто противостоит асам, поэтому расправляюсь с ними быстрехонько. Даже с американцем — обладателем славянской фамилии. Внешне он выглядел достойно — рослый, хорошо сложенный. А на поверку оказался неумехой.

Фавориты знают, что мне попались противники слабые. И делают вид, словно меня не существует. Они полагают, что я не буду участвовать в дележе призовых мест. Их взгляды как бы говорят: «Хорохоришься, воюя с пижонами. Дай срок, доберемся до тебя, собьем спесь».

Скорее всего, это мне кажется. После схватки забираюсь на трибуну повыше. Оттуда, как с капитанского мостика, все видно.

Последний день. Утром моя фамилия выписывается против болгарина Лютви Ахметова.

— Он уже пару лет не поднимался на высшую ступеньку, — говорит тренер, разминая меня перед выходом на ковер. — Считает, что заждался, и теперь самое время отобрать у Каплана титул. На тебя, наверное, смотрит словно на подарок судьбы. Для него главное — Хамид. Повернись-ка на живот.

Переворачиваюсь. Длинная обтянутая клеенкой массажная кушетка холодит. Тренер особенно тщательно разминает кисти, предплечья, плечи. Он делает это мастерски. Установок — выиграть, проиграть, свести схватку вничью — не дает. Пот с его лица капает мне на спину. Сергей Андреевич старается вовсю. Встряхивает руки. Как гитарист, настраивающий гитару, вслушивается в бицепсное колыхание.

— Все, готов. Походи немного. — И добавляет: — Если получится, попробуй его ошеломить.

Вот он — Лютви Ахметов. Впервые так близко вижу его лицо. Круглая, чуть прикрытая волосами голова. Короткая шея: впечатление такое, будто голова посажена прямо на бочонок торса. Торс, в свою очередь, слит с короткими толстыми ногами. Толстый живот, подрагивающие щеки. Но Ахметов — это не страдающий одышкой толстяк с багровым от гипертонии затылком. Он силен понастоящему. И утолщения на спине, бедрах, столь схожие с жировыми напластованиями, — на самом деле броня мышц. Ахметов — сама опытность. В меру осторожен. Выбирает момент долго. Но, прицелившись, обрушивает на соперника всю мощь своих мышц. На этом турнире я уже видел его атаки.

А сейчас он стоит на расстоянии десяти шагов от меня. Переступает с ноги на ногу. В этом какое-то беспокойство. Наверное, он себя поругивает. Шутка ли, полуфинальный поединок все-таки. У парня напротив (то есть у меня) ноль штрафных. И поди теперь гадай: случайно так получилось или действительно что-то из себя он представляет?

Он месит эти мысли ногами, и его решительность тает неотвратимо. Ох, знал, бы он про тот озноб, что бил в те секунды меня. Видеть-то Ахметова я видел. Да толку что! Все равно что судить о человеке по фотографии.

Свисток арбитра. Сходимся. По мнению сидящих на трибунах, начинается какая-то ерунда. Фехтуем руками. Лютви старается вцепиться в кисти. Для него они опора. Тогда можно навязать мне и ближний бой. На разведку — полуобхваты, ложные атаки — уходит минута. Наконец Лютви поймал мои руки и на секунду расслабился. С сознанием выполненной программы-минимум он чуть выпрямился. Этого «чуть» оказалось достаточно. Подсечку провожу по наитию, не готовя. Ахметов, словно подкошенный, рухнул на ковер. Мигом оказываюсь возле него, но сбоку. Назад зайти не успеваю, потому что болгарин, опомнившись, рвется на четвереньках за ковер. Пытаюсь оседлать его, но не могу — он стремительно вываливается за ковер. Арбитр дает свисток. Стойка. А у меня в голове пульсирует: «Веду один балл… один балл веду».

— Саша, выигрываешь очко, — это голос Преображенского.

Ахметов огорошен. Чего не ожидал, того не ожидал. Иначе не стал бы менять стойку. Ведет борьбу на дистанции и на рожон не лезет. Изредка он ныряет, пытаясь дотянуться до моих ног, но, опережая его, я ухожу от опасности.

Центр ковра свободен, мы болтаемся около кромки. Для меня это выгодно: выигрышный балл вписан в мой лицевой счет. А вот он почему занял столь миролюбивую позицию?

Петушусь, наскакиваю на своего соперника, но только для вида, иначе мне вкатят предупреждение за пассивное ведение борьбы. Его-то от этой судейской акции охраняет авторитет, а мне арбитр может дать предупреждение в профилактических целях. Поэтому провожу серию ложных атак — создаю видимость борьбы. И потом любая из них в случае удачи тоже может быть доведена до конца. Но Лютви собран в комок.

Гонг. Перерыв.

Сергей Андреевич выскакивает на ковер, обтирает меня полотенцем.

— Действуй по-прежнему, ведешь, — говорит он.

— Вы что его так настраиваете? — Оглядываемся. Раскрасневшийся руководитель делегации протиснулся к ковру. — Выигрывать надо, а вы тут вдвоем показательную ничью устраиваете. Выигрывать надо!..

Свисток. Вновь делаем вид, что боремся не на жизнь, а на смерть, но от кромки ковра ни он, ни я стараемся не уходить. А вдруг Ахметов старается меня убаюкать, усыпить, как сделал это Дитрих с Дзарасовым на Римской олимпиаде?

Лютви пару раз «швунгует» так, что все мысли о его миролюбии тотчас же улетучиваются. Ничего. Выстаиваю. И раз так, то отвечаю серией подсечек. Гонг кладет нашим мучениям конец. С сознанием выполненного долга иду на середину ковра. Рефери берет обоих за руки, ждет, что скажет главная судейская коллегия.

Стою, предвкушая тот момент, когда победителем объявят меня. И вот рефери поднимает руку Ахметова… и мою тоже. Ни-чь-я.

Вот-те раз! А куда же делось то очко? Понуро ухожу с помоста. Ведь был, был результативный бросок. Ну и посыплются теперь упреки. Чувствую, что не выложился до конца.

Сергей Андреевич успокаивает меня.

— Случается в судейской практике и не такое. Впредь умнее будем. Ахметова знают все, его авторитет перетянул. Арбитр уверен, наверное, что такому неизвестному парню, как ты, он проиграть не мог.

Тренер обхаживает меня словно младенца, а я действительно готов разрыдаться у него на груди.

— Теперь вас трое: ты, Каплан и Ахметов. Слушай внимательнее… — Он говорит сбивчиво и горячо.

— Так мне же не положить Каплана чисто.

— Попробуй. Бронза тебе обеспечена. Значит, нужно рисковать.

— А может…

— Никаких может, — перебивает тренер. — Нечего искать запасной выход. Его нет. Если ты даже по баллам выиграешь у Каплана, — не быть тебе чемпионом. Ладно, теперь иди помогай Медведю.

С Александром Медведем нас связывает многое: мы одногодки, почти одного веса и роста. Спортом начали заниматься почти одновременно. И несмотря на то что мы были соперниками, мы были друзьями. Я завидовал его звучной фамилии — Медведь. Думаю, что талантливым людям везет на фамилии. Взять хотя бы борьбу, вернее знаменитых в нашей стране тяжеловесов, чемпионов мира. Иван Поддубный — корень дуба, дерева, необычайно мощного, крепкого, долго живущего, Иван Богдан — богом данный. Александр Рощин — смотришь на него и невольно вспоминаешь рощу корабельного леса — высокую, звонкую, сосны в обхват толщиной, без единой червоточины. Не отстал от них и Александр, хотя в тот момент о его потенциальных возможностях знали не очень многие, а о его будущем, его грядущих легендарных победах догадывались и того меньше. Он и меня-то, знающего его хорошо, не переставал удивлять. В наследство можно получить много самых разных вещей: книги, дом, прозвище, характер. А Саша унаследовал от своих предков руки — широкие ладони, перевитые жгутами мышц предплечья. Такие ручищи, наверное, были у его отца, деда, прадеда…

На медосмотре, который члены сборной команды СССР в обязательном порядке проходят раз в три месяца, Александру решили измерить силу кистей. Дали ему динамометр — стальной пружинный эллипс. Саша сжал ладонь. Кисть сомкнулась, что-то хрустнуло — то ли суставы, то ли… На мгновение у меня возникла мысль, что вот сейчас он раскроет свою лапищу и высыплет на стол стальное крошево. Кисть раскрылась. Металл эллипса лежал на ладони, словно и не испытал секунду назад особых нагрузок. Только стрелка на шкале будто в страхе забилась в самый дальний угол. Такое иногда случается с приборами, не рассчитанными на большие нагрузки.

Издали я наблюдал за тем, как Саша разминается перед последним поединком. Он не любил ни наставлений, ни сантиментов. Надо было только не прозевать тот момент, когда его вызовут на ковер. Тогда ему нужна была помощь: тренировочный костюм он всегда предпочитал отдавать кому-либо одному.

— Будь рядом, — попросил Саша и, вскочив на помост, застыл в углу ковра, ожидая свистка арбитра в характерной стойке — плечо правое подано вперед, навстречу сопернику. Такое положение обычно на старте принимают стайеры.

В противоположном углу ковра появился Реза Тахти. Молва отдала знаменитому иранскому пехлевану золотую медаль заранее. Свет всех юпитеров направили на этот помост. Верещание кинокамер сопровождает каждый жест. Репортеры, клацая затворами фотоаппаратов, облепили ковер. Похоже на то, то все американцы иранского происхождения в этот день съехались сюда, чтобы увидеть своего кумира. Они уверены в его победе.

Реза производит сильное впечатление. Сложен он картинно. Неторопливо поправляет лямки борцовского трико. Перебрасывается фразами с поклонниками. Смотрите, мол, я абсолютно спокоен.

У меня к нему двойственное отношение. Великое дело молва. Она могуча. Я вижу Тахти впервые, но сколько уже слышал о нем! И слышал только доброе. Кое-что проиллюстрировал фотографиями Сергей Андреевич. Я представлял Тахти неустрашимым атлетом незаурядных физических данных, приветливым человеком, умеющим себя держать достойно не только с равными по рангу. Но ведь я хочу, чтобы именно у него выиграл мой Друг!

Не буду описывать весь поединок. Да это и ни к чему. Саша начал свои яростные атаки. Он обрушился на Тахти словно лавина воды, прорвавшая плотину. Реза не оставался в долгу. Казалось, что вот-вот наступит момент, когда обескураженный этой каруселью один из соперников не выдержит предложенного темпа. Первым начинает сдавать Тахти. Он чаще и чаще уходит в глухую защиту. Чувствуется, что ему хочется сейчас только одного — устоять, не потерять очко в последние минуты. Тактика объяснима, потому что, как это ни пародоксально, ни тому, ни другому не удалось провести полноценный бросок.

Финальный гонг. Арбитр приглашает спортсменов на середину. Каково им, когда даже у меня, стороннего наблюдателя, мокрые от пота ладони!

Ничья! Александр и Реза обмениваются рукопожатиями. Иранец делает шаг-другой… и вместо того чтобы вернуться в свой угол ковра, пошел к краю помоста и буквально рухнул на руки подоспевших товарищей по команде: все до последней капельки отдано поединку.

— Чего стоишь! Полотенце! Их же взвешивать будут, — крикнул Сергей Андреевич.

Тут только до меня дошло, что у Тахти и Медведя оказалось равное количество очков и, значит, чемпионом, станет тот, чей вес окажется меньше хотя бы на грамм. Преображенский выхватил у меня Сашину тренировочную куртку и сунул мне полотенце. Медведя судьи повели через зал в комнату для взвешивания. Через кольцо арбитров и поклонников не так-то легко пробиться. Еле успеваю протиснуться к Медведю. С него ручьем льет пот. Вытираю его полотенцем: как-никак граммов пятьдесят долой.

На процедуре взвешивания присутствуют только официальные лица. Стихли даже экспансивные иранцы. Секунды томительной неизвестности: Александр или Реза окажется легче?

Саша появляется первым. Ни намека на улыбку.

— Двести граммов, — еле шепчет он. — На двести граммов оказался легче… Я легче, понимаете.

Преображенский не успевает ничего сказать в ответ, попав в объятия Медведя, — просто не может, не может вырваться из мощных тисков нового чемпиона мира в полутяжелом весе.

Реза, поникший, появляется на пороге. Ему уступают дорогу молча. Он проходит, мимоходом кладет руку на плечо Саше. Не останавливаясь, направляется в свою раздевалку. Но в его прикосновение вложено все: признание Сашиного первенства, свое достоинство, приглашение к следующим поединкам. Этот жест, нельзя отрепетировать, он из глубин души.

Год 1962-й стал для Медведя первым его золотым годом. Потом, выигрывая чемпионат за чемпионатом, он перейдет из полутяжелого веса в тяжелый и станет легендарной личностью среди борцов. Видимо, кто-нибудь сможет перекрыть и этот феноменальный рекорд, но его семь побед на первенствах мира и три золотые олимпийские медали долго еще будут напоминать об атлете, равного которому не было в мире на протяжении десяти лет. Лишь в Манчестере в 1965 году он проиграет турку Айику, но затем вновь вернет себе корону сильнейшего.

Саша принимает поздравления. А я завидую. У него все волнения позади. Мне же… И словно улавливая мое настроение, Александр говорит:

— Тебе выходить на ковер завтра. Свободный вечер. Поедем посмотрим фильм.

— Согласен, только давай выберем самый дурацкий.

— Значит, договорились. Но помнишь наш уговор — напьюсь. Ведь целый месяц сухой закон соблюдал.

Для Саши сейчас самое заветное желание — напиться, напиться обычной воды.

— Знаешь, когда приходится держать вес ниже твоей обычной нормы, то сердце превращается в маленькую доменную печь. Грудную клетку печет, ее душит жар.

Вечером шефы (о том, что они у нас были, мы узнали только в последние дни турнира) пригласили нас в кино. Оказывается, за каждой командой устраители чемпионата закрепили определенную школу. Старшеклассники подвизались в роли гидов. По первому же звонку они готовы были показать достопримечательности города.

Долговязые белобрысые юнцы, стриженные по моде той поры — коротко, под ежик, на манер морских пехотинцев, — усадили нас с Александорм в автомобиль.

— Что желаете посмотреть? — водитель старался быть серьезным.

— Мы гости, вы хозяева. После каторжных работ нас тянет на приключенческие фильмы.

— Вестерн, — оживились парни.

— Да, и с максимальным количеством убитых, — согласился Александр.

— О'кей. Через десять минут будем на месте.

Довольно-таки быстро машина подкатила к сооружению, мало напоминавшему кинотеатр. Это было нечто вроде стадиона с громадным экраном вместо футбольных ворот.

— Извините нас, произошла ошибка, здесь показывают космическую одиссею — с сожалением в голосе произнес водитель. — Мы подыщем другой кинотеатр.

— Не стоит — вмешался Саша. — Подойдет и этот фильм.

— Тогда один момент, — оживился водитель.

Он толкнул в бок своего напарника. Автомобиль стоял как раз напротив въезда на стадион-кинозал. В ливрее сбоку стоял служитель. Я сидел у открытого окна и уловил часть разговора гида со служителем. Поняв его содержание, я расхохотался.

— Ты чего развеселился? — спросил Александр.

— Нет, ты знаешь, что они умудрили? Хотят бесплатно проехать на стадион. С нами русские чемпионы, говорят…

Переговоры, по-видимому, прошли успешно.

— Русские борцы? Чемпион… — форменная фуражка контролера сдвигается на затылок. — Валяйте так! Он нажимает кнопку, коготки-колючки, препятствующие въезду автомашины на стадион, мягко убираются. Контролер улыбается, когда мы проезжаем мимо, машет рукой.

Наши шефы несколько минут сохраняют серьезность, а потом прыскают от смеха. Наверное, они испытывают то же самое, что и любой малец, прошмыгнувший в кинотеатр зайцем, или школяр, безнаказанно прогулявший урок. Схожесть эмоций сглаживает возрастную дистанцию.

Наши шефы выбрали стоянку, втянули динамик в салон автомашины.

На экране в эластичных скафандрах экипаж космического корабля, который возвращается на Землю с инопланетянкой. Та, дождавшись, когда вахтенный пилот остался один, усыпляет его своим взглядом и выпивает из него кровь по капельке.

Паника на корабле достигла апогея. В живых остались лишь немногие, когда капитан выяснил наконец, чем питается внегалактическая женщина. Но поздно: путы не способны связать космического вампира. Она взглядом пережигает их. В беззвездном пространстве летит теперь уже мертвый корабль. Погибает даже женщина-вампир, убив последнюю жертву, но автопилот продолжает вести корабль к Земле. Там кораблю готовят торжественную встречу. Обеспокоенность вызывает лишь безмолвие экипажа. Когда корабль вскрывают, живительный воздух вызывает рост мириадов красно-рубиновых икринок. Люди выносят их наружу. А икринки

растут с неимоверной быстротой, растекаясь вокруг, покрывая землю буроватым ковром. Икринки лопаются.

Наши нервы не выдерживают. Мы просим отвезти нас в отель. С гидов тоже хватило этих страстей-мордастей по горло.

Ночью мне снятся кошмары. Душно. Просыпаюсь, сбрасываю с себя простыню. Ощущение прохлады приходит лишь на короткое время. Светает. Ворочаюсь с боку на бок, но заснуть не могу. Заставляю себя лежать, чтобы сохранить иллюзию отдыха.

Остались ли силы для финальной встречи?

Мне выступать в первой паре. Разминку делать не хочется. Похрупал пальцами, покрутил кисти рук, присел несколько раз, сделал десяток наклонов. Ловлю на себе взгляды Каплана. Начни я сейчас толком разминаться, он невольно будет делать то же и выйдет на помост разгоряченным, скользким от пота. Нет, лучше помедленней делать свой променад и как можно демонстративнее.

Подходит Сергей Андреевич. Глаза у него воспалены. Его, оказывается, тоже мучила бессонница.

— «Бронза» тебе обеспечена, — говорит он мне. — Да, я уже об этом тебе говорил, — спохватывается тренер. — Пойми правильно, нужно только «туше».

Появляется Саша Медведь. Улыбка вчерашняя, откровенно счастливая. Советует:

— Не вешай носа. Уцепись за руку Каплана да и положи его, ты же умеешь. Вот увидишь, положишь. Вспомни, как махнул Дзарасова.

Саша еще продолжает говорить что-то подбадривающее, а судья-информатор вызывает на ковер Каплана и меня.

Форму отдаю Александру. Примета. Я взял у него, и он выиграл первое место. Быть может…

Тренер расправляет лямки моего борцовского трико. Он собран, словно не мне, а ему выходить на помост. Молчит. Он уверен, что если недосказал, недоучил раньше, то за секунду до поединка ничего не изменишь.

Поднимаюсь на помост. Каплан медлит. Он, словно прима, запаздывает с выходом. Легко вспрыгивает на помост лишь после вторичного напоминания информатора. Раздаются аплодисменты. Здесь турецких болельщиков хватает. А вольную борьбу они любят больше, чем итальянские тиффози футбол. Аплодисменты напоминают артподготовку. По крайней мере, уши закладывает.

Стоим. Секунды кажутся минутами. Судья спокойно разносит протоколы боковым арбитрам. Он смакует ситуацию, ведь он тоже в центре внимания. Мне это выгодно: без костюмов мы быстро остываем, пот высыхает. И все же ожидание гнетет.

Только теперь успеваю по-настоящему разглядеть того, о ком столько слышал. Каплан в красном борцовском трико с белой скобкой полумесяца. Стоит вольно, расправив плечи. Сухой. По-мужски красив. Лицо, угловатое, в складках. Такие морщины бывают лишь у людей, потом и кровью добывающих хлеб насущный: литейщиков, шахтеров, землекопов, лесорубов. Не вижу на лице Хамида и тени колебания. Сама уверенность. Скорее отчетливая жажда поединка. Свисток. Шагаем навстречу друг другу. Его шаг внушительнее, смелее, поэтому завязка начинается на моей половине. Каплан не снисходит до разведки. Пытается обвить меня руками-рычагами. Я стараюсь освободиться от его захвата, готового сомкнуться у меня на спине. Улепетываю с ковра. Трибуны будто ожидали этого. «Каплан, Каплан, га-шаша, Каплан, Каплан!»

Ощущение такое, словно на середину ковра я продираюсь сквозь чащу криков. Там уже ждет меня Хамид. И если до начала поединка в его облике читалась жажда боя, то сейчас судья буквально удерживает его. Вновь раздается свисток. Каплан опять опережает меня. Он опять поддевает меня своими ручищами, пытаясь облапить и подломить под себя. Знакомо по первому заходу. Успеваю парировать движение противника и вцепиться в его руку. Стоим будто спаянные друг с другом. Атаковать неудобно. Единственный выход в такой ситуации для Каплана — ухватить меня за голову второй своей свободной ручищей. Ему такой поворот событий вроде бы по душе. Тем более Каплан любит «покататься» на чужой шее. Уж если оседлает ее, то зажмет так крепко, что дух захватывает. Пока соперник вызволит свою головушку, пока освободится от тисков захвата — столько сил отдаст… Что-что, а сбить темп он умеет. Хамид верен себе. Он наваливается на мою шею.

А-а-ах!

В воздухе мелькают ноги, спина турка хлестко обрушивается на синтетическую покрышку ковра. Звук сродни шлепку, который производит крупная рыбина, брошенная на дно лодки.

Трели свистка рефери нет. Он опешил от неожиданности. Свисток болтается у него на тесемке, где-то на животе. В зале тишина недоумения…

— Де-ржи, — врывается надсадный голос Сергея Андреевича.

— Дер-жи, — надрывается Медведь.

Они кричат мне, потому что бросок провел я и лопатками к ковру прижата гордость и надежда Турции. Пальцы мои омертвели от натуги, щека втиснута в грудную клетку пехлевана — головой тоже можно держать. Наверное, вот так же прижимались к земле, сливаясь с нею, бойцы под шквальным огнем.

Не то кровь пульсирует в висках, не то бухает сердце Каплана.

Свисток рвет барабанные перепонки. Но я не отпускаю Каплана. Хочу, но не могу. Свело руки судорогой. Арбитр пытается меня оттолкнуть и вместе с Капланом волочит по ковру. Наконец решаюсь отпустить…

Хамид стоит с опущенной головой. В зале раздались робкие, неуверенные хлопки, адресованные мне — новоявленному чемпиону мира в этой весовой категории.

Так закончился этот поединок. Но он проходил совсем не так, как обо всем этом говорилось выше. Подобным образом мог построить рассказ болельщик, массажист, врач, обслуживающий соревнования, полицейский, стоявший у входа, — любой посторонний наблюдатель. Мне же необходимо внести определенные коррективы.

…Каплан смелый и решительный борец, с бойцовским характером. Он не жалеет в схватке себя, а уж противника и тем более. Но у него была ахиллесова пята — слабая техническая вооруженность. Он компенсировал ее решительностью, с первых же секунд начинал теснить своих соперников. Шел на них как бы в психическую атаку. Более слабых буквально на руках выносил с ковра. Что это ему давало? На его стороне была активность, которая в прежние годы приносила технические баллы. В таком сумбуре хлипкого борца он просто подламывал под себя и клал на лопатки. Атлетов опытных, не отличавшихся особой выносливостью, он такой тактикой «загонял». Соперники скисали от бурного натиска, и тогда он, по-крестьянски облапив их, подламывал — и вся недолга. Проделывал он эти штуки только в прямой открытой стойке, считая сближение выигрышным для себя. Вот тут-то и крылась его слабинка.

Реальных шансов положить его у меня не было. Каплан ведь видел, как я боролся, если не все поединки, то хоть что-то… И должен был заметить схожесть стилей. Я тоже предпочитал бороться в прямой стойке и любил идти на сближение.

В общем, мы боролись в сходной манере. Разница, однако, была в мою пользу. Я хорошо бросал из обоюдного захвата, тогда как Каплан просто-напросто выпихивал соперника с ковра.

Теперь давайте вернемся к поединку. Свисток. Завязка наступила на моей половине. Помните, он не снизошел до разведки, обхватил было меня… Вот тут-то между зрительским восприятием и тем, что на самом деле происходило на ковре, и кроется разница.

Когда турецкий спортсмен попытался свои руки свести в замок за моей спиной, он, сам того не ведая, попал в западню. О лучшем положении для своего коронного броска, который я держал до последнего момента в секрете и ни разу не провел еще на чемпионате мира, я и мечтать не мог. Он бы у меня получился на все сто процентов, но за ковром. Мы ведь в этот момент находились почти на обкладной дорожке. Я только бы напугал соперника и раскрыл тем самым свои карты. И уж тогда Хамид во второй раз ни за что бы не пошел на сближение. Чего-чего, а опыта у него хватало. Поэтому единственно правильным решением в подобной ситуации было показать всем своим видом, действиями, что я себя в таком захвате чувствую крайне неуютно. А еще лучше — симулировать страх. Пожалуй, именно это мне и удалось как нельзя лучше. Получилось, что я перепугался и в панике бежал с ковра. А раз так… Арбитр приглашает нас на середину ковра, и Каплан повторяет свой излюбленный тактический прием, пришедшийся мне не по вкусу. Но на сей раз мы сошлись в центре ковра, и, катапультированный, он рухнул лопатками на ковер. А я, веря и не веря случившемуся, по-бульдожьи вцепился в него. С начала схватки до этого момента прошло всего сорок секунд. А ведь чтобы прочитать об этом эпизоде, потребовалось гораздо больше времени.

Арбитр поднял мою руку вверх. Подержал ее в таком положении дольше обычного, видимо, он еще не свыкся с необычностью случившегося. Каплан повернулся ко мне спиной. Я сделал было движение, чтобы остановить его — по ритуалу полагалось обменяться рукопожатием, — спохватился и судья, но с опозданием: сутуля плечи, Хамид уходил.

На международных соревнованиях он больше не выступал в тяжелом весе, этот мой поединок был и первой, и последней очной ставкой с Капланом. Мы, правда, встречались на турнирах и после. Он держался отчужденно. Если мы случайно сталкивались в раздевалке, на параде или при построении участников, он едва кивал головой. Этот жест мог означать что угодно. Его при очень большом желании можно было посчитать приветствием. Но до сих пор я не уверен, то ли он действительно не узнавал меня, то ли нарочно не замечал. Он перешел в категорию полутяжеловесов. Надо было сгонять вес. И оттого скулы на его лице стали еще резче, еще глубже залегли морщины. Выглядел он усталым. И было в его фигуре что-то безысходное. Тем более что в «полутяже» уже вовсю властвовал Александр Медведь. А тот спуску не давал никому.

Меня можно упрекнуть в том, что, раскрывая перипетии нашего с ним поединка, я увлекся самовосхвалением: сплошная тактика, хитроумные обманные маневры. Наверное, точно увлекся и что-то перегнул. За секунду до начала этого поединка у меня не было уверенности не только в том, что я его мгновенно положу, но и в том, что сумею выиграть хотя бы балл. Практика к той поре научила меня одной премудрости — незапрограммированности. Построй я план поединка, у меня все пошло бы вкривь и вкось. Когда настроишься на что-то одно, а в процессе поединка перестраиваешься, то хорошего от этого не жди. Поэтому я предпочитал импровизацию и считаю хорошим борцом того, кто имеет (а это справедливо в отношении любого единоборства) именно эту черту характера. Но свой секретный прием я хранил про запас не случайно. И симулировал трусость так мастерски, что заставил соперника поверить в свою беспомощность. Все это и дало эффект. У каждого человека в жизни есть случай, который ему запоминается особо. Мне запомнилась именно эта сорокасекундная схватка с асом тяжелого веса.

Что было потом? Пьедестал почета. Гимн. Золотая медаль. Автографы. И было все, кроме радости. На нее не хватало сил: подошел к перекладине, хотел подтянуться — не смог.

Была еще своеобразная раздвоенность; казалось, чемпионом мира стал кто-то другой — я, но вроде бы и не я.

Вживался в новую роль натужно. Постепенно осознавал, что титул сильнейшего человека на планете по вольной борьбе принадлежит именно мне. Что завоеван он в честной борьбе.

Наутро наша команда построилась на лужайке. Мы передавали эстафету своим товарищам — борцам классического стиля. Наступил их черед. Нам, чемпионам — третьим в команде золотую медаль выиграл Али Алиев, — вручили красные гвоздики. С тех пор гвоздики стали моими любимыми цветами.

Днем под дверью нашей комнаты Медведь нашел записку: «Господин Петерсон приглашает русских борцов-чемпионов посетить его колхоз». Мы были заинтригованы: хотелось посмотреть, как выглядит «председатель» этого «колхоза». Всей командой мы отправились по указанному

адресу.

«Председатель колхоза» оказался сухощавым мужчиной средних лет. Его моложавая жена с тщательно уложенными волосами по-деловому распределила обязанности среди гостей: нам с Александром поручили жарить на мангале сосиски; Сергей Андреевич дегустировал напитки; Али Алиев, обнаружив за домом на лужайке бассейн, увел остальных туда. Солнце сочилось зноем, поэтому с общего согласия прием проходил в самом бассейне. Мы еле успевали снабжать страждущих горячими сосисками с булочкой. Большим спросом пользовалась любая охлажденная жидкость, крепостью не превосходящая пиво. Мы с Александром тоже наконец взяли свое. И в бассейне поняли, чего нам не хватало.

Мы уходили от Петерсонов шумной ватагой. Сергей Андреевич, неся под мышкой подаренный мяч для игры в американский футбол, не удержался от вопроса:

— А почему, мистер Петерсон, все это вы назвали колхозом?

Хозяин засмеялся.

— Это профессиональное у меня. Я заведую рекламой. На русских — вы заметили, наверное, — большой спрос. Гагарин и прочие… Утверждают, например, что вы похожи на нас. Надо было опередить конкурентов. Вот вы и клюнули на необычное — советская земельная артель в Америке… Видите, мы умеем привлечь внимание к своему товару. — И выйдя из калитки, уже нам вслед добавил: — Все будет о'кэй! Жду вас снова в гости.

Мы встретились с ним ровно через четыре года. Чемпионат мира вновь состоялся в Толидо. Вначале я с недоумением смотрел на тормошащего меня господина. Его скороговорку трудно было разобрать, тем более что я давненько не был в англоязычных странах и успел уже растерять тот незначительный запас слов, которым в былую пору сносно оперировал. Взаимопонимание помогла найти фотография: на ней был изображен бассейн и наша сборная команда. Мы рассматривали снимок и поясняли господину Петерсону, кто чем занят из тех, кого не было с нами на сей раз. И вновь посетили его гостеприимный дом. Только во второй раз семья встретила нас в измененном составе. Жена, в строгих очках, делавших ее похожей на директрису, представила нам своего сынишку — Ивана-Христиана. Тут уже не вытерпел я, вспомнив тот давнишний разговор у калитки в момент прощания.

— Нет, — улыбнулся хозяин. — Не ради рекламы. Мы очень хотели ребенка. И так уж совпало. Ждали долго, а родился спустя полгода после того приема. Решили назвать его русским именем.

От Северной Америки до Европы лететь часов восемь. Внизу, словно на фотоснимке, застыла голубая рябь океана. Прямо перед глазами — неподвижная синь неба. Лайнер, мчащийся с околозвуковой скоростью, словно застыл в этом бесконечном пространстве.

Мы с Сергеем Андреевичем сидим рядом. Изморенный неподвижностью, потягиваюсь с хрустом, прислушиваюсь к словам тренера:

— Никаких курортов. Поезжай лучше к себе на Украину. Ты мне все уши прожужжал о своем селе и его белых хатах. Да я и сам не прочь к тебе заглянуть на неделю.

…Утонув в вишневых садах, село вольготно разлеглось на левом берегу Днепра. Дальние хаты села взобрались на лысую гору с редкими пятнами березовых рощ. Островки дубов, как полустертые письмена, напоминают о шумных дубравах былинных времен. В старой усадьбе до сих пор высится шестисотлетний дуб. Его еле обхватывают, взявшись за руки, пятеро взрослых мужчин. Здесь же, в саду, растет огромная сосна. В развилке её ветвей камень. Он сросся со стволом. Старожилы передают из уст в уста, что камень туда положил Н. В. Гоголь и что страшная повесть о Вие поведана писателю сторожем деревянной церквушки, притулившейся у подножия горы. Теперь церквушки нет, ее стерла с лица земли война. Гора покрыта густым сосняком, таким, что ни пройти, ни проехать. Мой отец еще мальчишкой сажал его вместе с односельчанами. Теперь даже взрослые боятся темени чащи: разное зверье расселилось под его сводами, болотца и крошечные озерки облюбованы водоплавающей дичью. Когда начинается грибное раздолье, в сосняке появляются неисчислимые семейства рыжеватых маслят, под лиственным шатром встречаются подберезовики, боровики, подосиновики. Селяне охотно берут лишь белый гриб. По сути дела, он один у них и называется грибом, а все остальные они пропускают. Но дачники и такие «свои», как я, знают цену каждому грибу.

У меня странные взаимоотношения с Прохоровкой. Это родное село моего отца. Сейчас в нем остались лишь наши дальние родственники. При встречах с ними здороваюсь скорее по стародавней деревенской традиции, чем повинуясь кровным узам родства.

По давней привычке остановился у Галабурдыхи. Хата-то у нее, Олены Корниевны, неказистая, но рядом с Днепром.

— Знакомьтесь, Олена Корниевна, моя жена.

— Таня, — протянув руку, представилась моя спутница.

— Ох, божи мий! Худа як щука. Що ж вы, городски, над собою робыти. Одны очи та бровы.

Мы рассмеялись от столь искренней реакции.

— Виддыхай, доню. Входи в тило. У нас в сэли гарно.

Скоро сели обедать. Галабурдыха сидела напротив меня. Платок, старушечий белый, в неприметный синенький горошек, закрывал ее морщинистое лицо от солнца. Но оно все равно было коричневым, дубленым.

— Давно хотел спросить, да стеснялся. Почему вы, Корниевна, не обзавелись настоящим садом, чтобы от груш, яблонь да вишен тесно свету стало?

Галабурдыха посмотрела на нас, помолчала, погладила ладонями выскобленные до белизны доски стола, затем ее руки, покрытые узлами вен, расправили передник:

— Не думала, що бог життя стильки даст. Как похоронная на мужа с фронта пришла, а потом как под немцем настрадалась, гадала, не протяну много.

Олена Корниевна говорила монотонно и без особого выражения:

— Скильки туточкы горя було, пока их выгналы отсель. Сэло снищало. Поразбыралы хаты на як их… блиндажи. А ти, шо уцэлили, порушылы. О туточкы я стояла, колы их мотоциклетка подъихала. Один выхилився в сторону и до перелазу. Их двое було. Тот, що у колясци, вылез. Палку с паклей достав, чыркнув зажыгалкою. Я ему крычу: «Шо ты робышь, вражына?» А вин мэнэ товкнув, шварь паклю на стреху и пийшов, не обэрнувшись. Хочу поднятыся и нэ можу. Бачу, як червони струйки по соломи побижалы. Ничого писля нэ помню. Слухаю, огонь хрустыть да дым стелыться над толокой. У сосидок занялось. Гомонят бабы: «Ратуйте, добри люди». А нимци по вулици у грузовиках едуть и едуть. Аж черно и конца немае.

Ни я, ни Таня не знаем по-настоящему, что такое лихолетье. Не на наших плечах оно вынесено. Слушаем, прижавшись друг к другу, не перебиваем.

— Наши прыйшли на другий день. Собрала я доски, гвозди, яки не сгорилы, знесла их в кучу. Солдаты зоставыли мэни консервы. На чорный день хотила припасты, да исты щось треба. Одну зъила, кружку зробыла, из другой — небольщу кастрюлю, а ще одну пробила дно гвоздиком — сито.

Сусиди помоглы хату нову робить, — продолжала Корниевна. — Ногами глину товклы, солому та бурьян выпросыла. Хата невелика, но своий хребтыни поднимала. Оцю бильшеньку — колгосп допомог. Такось, слухай про садок, хлопець. Так менэ писля войны к спокою потянуло, передать не можу. Не хотила про вышни думать нияк. Ди взять виткиля?! Сады-то нимчура пид корень выводила. Выкопала тополек молодый в яру, принэсла. Вытянувся вин бачишь який. А вышни… Шпанку вон у прошлому роци посадыла, смородыну ще, щелковицу хай куры клюють, марелька уродыла в цьому роци. Так що богато чого зараз е сынок…

Молча застучали ложками. Наваристый борщ уже остыл.

— Дитки, посидить трохи без мэнэ. — Олена Корниевна спустилась в погреб, принесла крынку топленого молока, покрытого сверху поджарой корочкой. Налила стаканы до краев.

— До вас можно?

Оглядываемся. У плетня сосед. Ныркие глазенки, вкрадчивые движения. Кажется, его зовут Вакула. Хотя по-уличному — Акула. Он, не дожидаясь приглашения, перелезает через плетень. Подходя, умильно щурится, но, увидав на столе вместо водки молоко, конфузится и после минутного молчания спрашивает:

— Слухай, Сашко, як там в Амэрици? Хлиб, що другое за скильки грошей купуют?

Чем-то он неприятен мне. И в прошлые свои наезды считал за лучшее лишь раскланиваться с соседом Олены Корниевны. Уж больно он любит все на рубли мерить. Да и вопрос задал Вакула с подковыркой. Буханками-то хлеб я не покупал в Толидо. Минута ушла на сложнейшие математические выкладки.

— Значит так: американский завтрак — это обычно омлет, чашка кофе, джем, два ломтика белого хлебца… Итого получается… — И я называю приблизительную цифру.

Таня с интересом, как бы со стороны, наблюдает эту сценку.

— А це хто ж будэ?

Вакула показывает в ее сторону. Получив ответ, он хмыкает, заговорщицки ей подмигивает: «Мол, тюнят-на-а, говорыть твий чоловик нэ хочэ». Он буравит меня глазками.

За плетнем вырастает внук Вакулы по прозвищу Подсолнух. Похож глазами. Только они у него уставлены в одну точку, а не ерзают по сторонам. Рот мальца вымазан чернилом шелковицы. Ладони, которыми он уцепился за жерди, и пятки того же цвета.

— Ну а на базари був? — продолжает гнуть свою линию Вакула, никак не отреагировав на появление еще одного слушателя.

— Деда, — вмешивается в разговор Подсолнух. — А базар и рынок — то же самое?

— Отчепысь, Иван. У чотвертый класс перейшов, а нэ знаешь такой ерунды. Цэ всэ однаково.

— А почему тогда по радио говорят европейский рынок, а не базар?

Вакула крякает. Еще минуту назад он хотел, наверное, вкатить подзатыльник своему внуку, но теперь многозначительно и довольно смотрит на нас и с деланной сердитостью в голосе говорит:

— Ото в школи вчаться, вчаться, да не в простой, а в специальной школи, а то нэ знають, що старшего не треба перэбывать. Чи брешуть, шо ты усих на свете перемог? — глядя в мою сторону, продолжал допытываться Вакула.

Я утвердительно кивнул головой.

— Ив нашем краю любого дядьку до долу лопатками прижмэш?

Моя победа на первенстве мира еще не реальная и для меня самого, а Вакуле она, по-видимому, казалась байкой, не более.

— Думаю, что одолею любого, — отвечаю я.

— Да хватить тоби, пристав до хлопця, — пытается одернуть соседа Корниевна. — Давысь, молоко звернеться от твого балаканья. Шев бы…

— Погоди, стара… Як же так?

Он хлопнул себя по тощим бокам. Возбуждение его от мысли, что вдруг на самом деле перед ним сидит силач, заводит его в тупик. Вот так простой знакомый и… чемпион мира.

— А неушть уси бачуть, як ты прямо голышом возышься, — нашелся он наконец.

И по тону, каким он задал вопрос, чувствовалось, что Вакула предельно доволен своим коварством.

— Не голышом, а в форме, — встревает вновь Подсолнух.

— Цыць, цыцуня. Пиды до матери, — и он стаскивает Ивана с изгороди за штанину.

— Прав внук. Трико такое надето на нас. Называется борцовским, потому что лямочки есть.

Последнюю фразу Вакула подхватил буквально на лету. Прикрыв рот ладошкой, он рассыпался смешком, смакуя сказанное как нечто непристойное. Наверное, он представил меня выходящим на сцену перед переполненным залом раздетым почти полностью.

Сосед зашелся смехом до икоты. Слезы катились из щелочек глаз. Его забирало вновь, а в редкие паузы он выдавливал из себя.

— …Тю, сказывся хлопець… Трыко одягае…

— Да шо ты, трыко да трыко, — не вытерпев, вступилась Галабурдыха. — Це ж спорт. У них вси так выряжаються.

— Не, — успел кивнуть головою Вакула. — Не. Це ж нищо, це так… дурне. Человик хиба дило робе — балует. А ще жинку завел.

В воскресенье чуть свет отправляемся с Таней на рынок. Он находится в небольшом городке на противоположном берегу Днепра. Речной трамвай пристает к берегу прямо у хаты Галабурдыхи. Он забирает пассажиров, петляет по протокам, заходит еще в два села, огибая остров. Получалось, что мы кружим на месте. Солнце к тому времени уже выползло из-за горизонта, утренний холодок становился мягче. Трамвай постепенно наполнялся народом, и на верхней палубе уже не хватало мест. Наконец городская пристань. Первым делом мы с Таней тут же покупаем мороженое. Маленький местный молокозавод еще не испытал на себе индустриальной стандартизации, и, наверное, поэтому у белых рассыпчатых с желтизной крупинок свой особый, непередаваемый, аромат. Угощаю Таню калеными семечками. Она, коренная москвичка, не умеет их выбирать. Сам базар кажется нам ярмаркой красок. Шеренги ведер и корзин: абрикосы, смородина. Груды яблок, груш. Помидоры размером с мужской кулак. В дальнем углу визг поросят, овечье блеяние, мычание коров. У гончаров степенность и мелодичный перезвон: рачительные покупатели щелкают по крынке, а потом, наклонив голову набок, внимательно слушают, как утихает колокольный гул. Таня застряла здесь надолго. Я же тороплюсь в молочный ряд: забираю, не прицениваясь, брусочки крестьянского масла, его продают завернутым в хрустящие капустные листья. Масло все в росяных слезах, оно еще хранит холод погреба.

Возвращаемся нагруженными.

Олена Корниевна выпекла нам настоящий домашний украинский хлеб. Прижимая круглую паляницу к животу, она острым ножом отрезала нам по дымящемуся ломтю. Мы намазываем его слоем масла толщиной в палец и уплетаем за обе щеки. Таня, посмеиваясь, приговаривает:

— Такое даже в парижском ресторане «Максим» не подавали.

— Действительно, не дадут ни за какие деньги.

Хотя сам я в жизни не бывал в знаменитом парижском ресторане, но подыгрываю жене искренне, веря, что отведать вот такого, выпеченного в печи хлеба можно только у Галабурдыхи.

…Шла последняя неделя отдыха. Мы только что сели завтракать.

— Хозяйка! Постояльца пустишь? — в калитке, довольный произведенным эффектом, стоял Преображенский. — Смотрю, разнежились в холодке. Такое время — и впустую. Дед, а ну-ка давай тащи бредень.

Вакула, чуявший гостей за версту, крутился у плетня, ожидая чего угодно — выпивки, новых обстоятельных разговоров о политике, — остановился огорошенный.

— Та его у менэ немае, — нерешительно ответил он.

— Знаем, — решительно прервал его тренер. — В кладовке небось в уголочке держишь.

Желание отведать свеженькой рыбки вывело Вакулу из состояния прострации. Он добренько засеменил к себе. Вакула принес бредень и окликнул внука:

— Иван. Дэ ты? Злизай з шелковици зараз. Пиды, допомоги дядкам.

С бреднем мы потом не расставались. Ловили карасей. В тех ямах, залитых водою, которые мы процеживали, ловить считалось делом несерьезным. Иван — Подсолнух — придерживался другого мнения. И мы ему не перечили. Он, как человек самостоятельный, приспособил для лова корзину из ивовых прутьев. Эти верши малец тихонько подводил под затопленный куст и ногами топал по корневищу. Ошалевшая от жары рыба, стоявшая в таких тенистых уголках, шарахалась врассыпную, сдуру попадая частенько в корзину. У Подсолнуха сбоку болталась холщовая сумка. В нее он складывал свой улов. Наши «конкурирующие организации» никогда не конфликтовали. А набродившись до одури по болотам, мы часто устраивали совместные обеды. Иван угощал нас яблоками, помидорами и огурцами, мы же поставляли кофе, колбасу и конфеты. Наши собеседования, как правило, протекали в дружеской атмосфере. После трех секретных приемов, джиу-джитсу, показанных тренером, Подсолнух готов был ехать за ним хоть на край света.

Не знаю, чем нас так привлек бредень. Скорее всего не сказочностью улова, а тем, что в погоне за одним-единственным слитком живого золота величиною в ладонь мы делали по пять-шесть заходов. Тина набивалась в кошель, и на берег мы вытягивали водоросли тоннами. Уважающие себя рыбаки смотрели на нас с подозрением: этакий труд ради нескольких разнесчастных рыбешек. А мы, протралив одно озерцо, шагали к другому, третьему. И, вымазанные грязью, по макушку в чешуе, млели от удовольствия. Плечи покрылись бронзовым загаром. Когда мы уставали, то валились на песок и, разморенные жарой, словно крокодилы, лениво сползали с берега в воду. Вечером Таня заливала сковородку сметаной, и наши медные красавцы подавались на стол распаренными, благоухающими.

Вакула проявлял необычное стеснение и начинал крутить.

— Карась оно, конечно, видминно, — отдав дань кулинарному искусству Тани, тянул Вакула — А судак та короп мають инший смак, дуже гарный.

— Так за ними же в Днепр лезть надо, а там запрещено? — наивно вопрошал его тренер.

— Да я ничего, я тильки так гутарю, — отнекивался хозяин бредня. И быстро переводил разговор на иную тему: — Сеточку-то, сеточку не порвали, высушили? Пойду подывлюсь.

Иван рассказал нам по секрету про Куриную яму, но идти с нами наотрез отказался. Сказал, что если дед узнает… И хотя рыжий хлопец не очень-то боялся Вакулы, но, почесав икры, искусанные комарами, протянул:

— Крапивой дед будет жалиться.

Обычно свою дневную норму — пару десятков увесистых карасей — мы набирали чуть ли не под боком у села. А к Куриной яме надо было топать и топать. Решили идти без остановок.

Добравшись до ямы, расстроенные приуныли: старый развалившийся курятник неимоверной длины доживал свой век на берегу пруда размером с воронку от авиабомбы. Ветхий сарай использовался, видимо, как летняя петушиная резиденция. На его крыше были такие щели, что в знойную погоду прохладой там и не пахло. Птичье войско исправно выщипало все вокруг, и местность напоминала вытоптанный плац. Вода в пруду приобрела густой цвет опала. От одного ее вида — бр-р-р — мурашки бежали по коже. Мы уже собирались уходить, но, на наше несчастье, успели вытащить из корзины бредень. Это-то и решило исход дела.

— Ой, девоньки, гляди-ко! Кто к нам пожаловал. Никак рыбаки заявились. Сейчас из пруда утопших курей будут таскать, — подхватил женский голос.

Мы с Сергеем Андреевичем оглянулись как по команде.

Птичницы озорно улыбались.

— Да тут одни жабы, — съязвила та, что была повыше и постарше.

— Чего уставился? Раздевайся, по глубинке пойдешь, — бросил мне тренер. — Заход сделаем, не зря же тащились! Неужели Иван нас разыграл?

Женщины не оставляли нас в покое. Они отвели душу особенно в тот момент, когда я, зайдя на глубину, тащил свое крыло бредня, держа над водою лишь нос, еле доставая пальцами ног противное, в иле, дно. Именно в этот момент перо — а их на поверхности пруда плавало что листьев на озере осенью — причалило к моему носу, пух забил ноздри. Сеть отпускать было нельзя, иначе весь заход пошел бы насмарку. Мое лицо начало наливаться кровью, багроветь. Оценив ситуацию, птичницы залились смехом. Преображенский, сообразив в чем дело, сам давясь от смеха, прокричал:

— Давай заворачивай к берегу! Чего народ тешить!

Меня не надо было уговаривать. Но едва я вышел из воды по ключицы, как спокойная гладь пруда, недвижимая до того особенно в окаймленных поплавками границах нашей сети, начала кипеть. И чем ближе мы подходили к берегу, тем суматошнее что-то бурлило и клокотало внутри.

Из воды начали выскакивать серебристые сигары. Они ударялись в голени, грудь, застревали в ячейках бредня. Мы выволокли его на берег и увидели, что мотня набита массой щурят, в середине которой упруго выгибалась здоровая, одетая в кольчугу зеркальной чешуи рыбина.

Когда утихли первые восторги, мы прикинули ее вес. Согласились, что в карпе пуд, не меньше, хотя отчетливо сознавали, что привираем ровно наполовину. Но, чувствуя себя после такой удачи настоящими рыбаками, мы делали это с профессиональной убежденностью.

Нам хватило карпа. Все щучье достояние мы отдали птичницам. Они отнекивались, но наконец вняли уговорам. Гордые удачей, мы не держали на них зла.

Карпа несли в корзине до села, а потом вытащили добычу из корзины и несли, передавая друг другу поочередно. Так победно пронесли свой трофей по главной улице села. Рыбина била нас по щиколотке, пачкала слизью бедра. А нам все было нипочем. Почтительная орава ребятни, повинуясь призыву беспроволочного телеграфа, росла за нами.

— Дяденька, дай потрогать… А де пиймалы? — неслось со всех сторон.

Старухи молча провожали нас взглядами, подходя к плетню.

Вакула, увидев эдакое богатство, засуетился:

— А не брешете? У Куриной ями? Не брешете? А хто вам сказав, шо там рыба е? — лихорадочно собираясь туда же, он продолжал зудеть. — Отродясь не чув, шоб в тий вонючце щонэбудь плавало. Иван! Иван! Ось подывысь. Колы хлопця треба, йо нэмае.

Самая большая рыбина года оказалась пойманной нами, приезжими горожанами. Скромно держать себя в тот вечер мы не могли. Выкатив грудь колесом, уселись на приступочки хаты, выставив себя на всеобщее обозрение. Тут же крутился довольный Подсолнух. В тот вечер, дожидаясь, когда жаром зашкворчит сковородка, когда Олена Корниевна накроет клеенкой стол и пригласит нас отведать жареного карпа, мы чувствовали себя Великими Охотниками, добывающими пищу для Племени.

Вакула-таки сбил с нас спесь. Когда в окнах уже начали загораться огни, он принес трех достаточно увесистых карпов. Но мы не расстроились. Сознание собственного величия притушило все низменные инстинкты. Тем более что в последний день каникул по-своему мы все же сквитались с Вакулой.

В лес мы ходили, но редко. Вакула был нашим проводником. Он знал места прекрасно. Но всякий раз выводил нас из равновесия своей манерой искать грибы. Вскакивал ни свет ни заря, будил нас и, подгоняя немилосердно, еще заспанных гнал по песчаной дороге. Лес подступал прямо к хатам, но Вакуле нужно было забраться поглубже к березовым рощицам. В них-то он и искал боровики. Прочешет одну рощицу — заглянет под каждый листик, ковырнет каждый бугорок — и шастъ к другой. Нюх на грибы у него был отменный. Да и глаз наметан. Искал он сноровисто, но уж больно везде успевал побывать первым. Завидев рощу, мчался к ней на всех парах, позабыв о своем возрасте. Осмотрит каждый кустик и поджидает нас. При виде свежего среза белого гриба заходился от злости.

— Обошел, супостат! А все пип, щоб вин сказывся.

Следы соперника чудились ему повсюду. Еще на подходе к заветным местам он всматривался в песчаную дорогу и, обнаружив след сапога, начинал стонать: «Вин, чертяка треклятый, йго сапоги. Дывысь, шельмец утик вперед. Знова Загребе соби усэ». По нашим подсчетам, чтобы успеть обойти Вакулу, священник должен был ночевать в лесу. Потому что раньше нашего соседа на селе не просыпалась ни одна душа.

А Вакулу не оставлял призрак попа.

— Слухайтэ, — несся он к нам с новой вестью. — Карпо сказывал, що у нэдилю пип четыреста билых знайшов. Цеж вин, гад, що робыть. А що я насушу?»

В это утро мы ушли без него. Пробрались огородами, так, чтобы не проходить мимо его окон. Пошли трое. Таня предложила идти наугад — напрямик. Едва вступили под лесной полог, наткнулись на семейку боровиков. Они выставили из хвои свои округлые коричневые шапки. Их даже рвать было жалко. Стой да любуйся. Один из пузанов устроился под развесистой еловой лапой, дружная компания других вылезла на мшистую поляну.

Нас поначалу удивило, что они росли не в березняке, а на подстилке из сосновых иголок. Тут ни сам Вакула, ни кто другой обычно белых не искал. Маслята — да. На худой конец — сыроежки. Но считалось, что боровикам здесь неуютно. Подумали — случайно. Но чуть прошли — попались белые еще и еще. Охваченные азартом, мы, вопреки привычным канонам, лезли теперь в молодые посадки, поднимали каждую ветку и собирали обильный урожай. В березовых же рощах стояла сушь, и если и попадался один-другой белый, то неказистые и маленькие.

Когда солнце было в зените, решили заканчивать. Таня разложила тут же на травке нехитрое угощение. Перекусили лежа на траве. Торопиться обратно не хотелось. Перебирали грибы.

Увлеклись, убаюканные монотонным переговором верхушек сосен. Вдруг на землю упало несколько капель дождя, а вслед за ними жгуты ливня принялись хлестать стонущий лес. Вокруг нас все ходило ходуном. Гром рокотал басами, с треском разрывали темень туч ослепительные копья молний. Вмиг вымокшие, боялись прятаться под деревьями. Колея, по которой мы брели превратилась в мутный поток.

Тишина наступает вдруг, она берет нас в кольцо. А на темном фоне неба когти молний все еще рвут зловещие тучи. Мы уже не идем, стоим, потерянные, не зная, сколько все это может продолжаться.

Гроза кончилась так же внезапно: тучи уползли за Днепр. Густой пар, клубясь, поднимался от земли.

Буря наделала в селе хлопот: разметала копны, взлохматила соломенные крыши, положила пшеницу. Вакула не убрал с крыши сохнущую вишню, и она превратилась в кисель. Но ничто его так не расстроило, как наша лесная добыча. Он так до сих пор и думает, что мы напали на потаенное место и ничего ему про то не сказали.

Уезжали на следующий день. Можно было добраться до Киева «Ракетой» на подводных крыльях. Но я уговорил Таню и Сергея Андреевича взять билет на колесный пароход. Он, громадный, многопалубный, заходил на все пристани, подолгу простаивал там. Тут же на берегу нам предлагали на выбор самый ходовой по времени товар: вареную в початках кукурузу, яблоки, мед. Мне нравилось слушать мерное шлепанье колеса, по капельке расставаясь с летом.

Чемпионской напыщенности не обретаю, хоть лопни. Медаль засунута в дальний угол письменного стола. Вынимаю ее оттуда лишь в торжественных случаях. Чувства удовлетворения нет. Его не создают и тренерские нотации. При случае он напоминает мне кавказскую пословицу: «Один сын — не сын. Два — полсына, три сына — сын». А это значит: единожды став чемпионом — ты еще не чемпион, необходимо выиграть это звание во второй раз, а лучше — трижды подряд. Тогда сам себе докажешь, что умеешь бороться. Сергей Андреевич верен себе. Спустя некоторое время понимаю, что тренер оказался прав. Он выдерживал меня, сознательно культивировал чувство неудовлетворенности, жажду достижения очередной победы.

— Твоя цель, — все чаще напоминал мне тренер, — София. Лютви Ахметов у себя дома будет брать реванш. Отступать некуда.

Ненавязчиво тренер напоминал мне, что отстоять звание труднее, чем выиграть в первый раз. Чужую мудрость понимаешь скорее умом, но не сердцем. Сердце должно само испытать, чтобы поверить.

И вот мы в Болгарии. Везде звучит речь, до удивления близкая тебе. Слова будоражат. Ты волнуешься, будто почувствовал еле уловимое дуновение весны. Странные судьбы народов. Казалось, половина тысячелетия оттоманского ига должна изничтожить самобытность нации, искоренить ее язык, а произошло обратное: люди как самое дорогое сокровище хранили его. Сберегли. Он сейчас богат россыпями старославянского. Ловлю себя на одном: воспитанный в острой неприязни к национализму любого толка, в том числе и к славянофильству, здесь, в Болгарии испытываю приподнятое настроение.

…Стоит июльская пора. Нас в гостиничном номере трое. Саша Медведь утверждает, что жить может только со мною. Он верит в эту примету. Но двух большущих комнат с гостиной нам многовато, и Сергей Андреевич подселяет к нам Али Алиева. Аварец сгоняет килограммов семь, он иссушен безводием. Бредит Кавказом. Клянется, что после чемпионата выпьет всю горную речку у себя в ауле.

Чемпионат проходит на открытом воздухе. Популярность вольной борьбы в Болгарии настолько велика, что всех желающих не может вместить и стадион имени Басила Левски. Он гудит ульем. Над помостами на высоких шестах натянуты тенты. Но даже под навесом покрышка ковра нагревается до предела. Ступать по ней босиком нельзя. Идешь словно по горячему песку. И не дай бог, если атлет коснется ее открытой частью тела: локтем, коленом, спиною. Особенно опасны скользящие прикосновения. Они жалят ожогами. Выручить может лишь дождь. Он начинается уже на второй день словно по заказу. Зрители игнорируют небесный водопад. Тент выгибается, превращаясь в наливной бассейн. Многоведерная лужа грозит обрушиться на ковер. Поединки то и дело останавливают. В центре тента устанавливается подпорка. Вода стекает с шатровой крыши на ковер. Обычные тряпки не спасают положение. В ход идут широченные одеяла. Они словно губка вбирают воду. Но капризы погоды мало кого трогают. Тем более что солнце мгновенно все высушивает.

Жребий словно нарочно свел нас с Лютви напоследок. От исхода схватки зависит, кто из нас станет обладателем золотой медали.

Для подавляющего большинства вопрос стоит именно таким образом. Для нас он несколько видоизменен. Чемпионом мира человек может стать случайно. Это не значит, что такое может быть с каждым, но есть спортсмены достаточно удачливые, которым волею судеб удается выиграть этот титул: то основной соперник заболел, то пару других дисквалифицировали в ходе турнира. Не всегда же в финальном бою у боксеров слабейшему рассекают бровь. Эту травму может получить и тот, кто считается более сильным. Поэтому в нашей борцовской среде, да, наверное, и у представителей иных видов спорта, к атлетам, выигравшим титул единожды, отношение осторожное. И моя задача — повторить свой толидский успех.

У Лютви задача другая. Победа ему здесь нужна как никогда прежде. Титулы и регалии, завоеванные им где-то за морями-океанами, не играют сегодня роли. Его не видели в тех поединках. Болельщики могли судить о них только по газетным отчетам — или чрезмерно хвалебным, или нейтрально скупым. И в эти минуты Ахметов должен сам зачитать себе приговор. Либо он достоин почета и уважения земляков, либо они снисходительно отнесутся ко всем прочим его достижениям.

Оттого, наверное, Лютви хмур. Ему не до улыбок. Мне, впрочем, тоже.

Гонг. Схватка начинается….

Лютви осторожен. Он держит дистанцию, кружит вокруг. Медленное вращение туловищем. Так раскачивают трос метатели молота перед взрывным броском. Нащупывает слабое место.

Резкий удар по моей ноге. Не ожидал именно этого. Если бы Лютви готовил его, то прием бы получился. А так проделан он на авось и потому коряво. Между нами большое расстояние, и потому подсек он меня, словно ударил по футбольному мячу с лёта. Пытаюсь сковать болгарина. Он, вот так гуляющий на свободе, опасен. Это его козырное положение. Ему нужны метры для разгона. Запутывая его в захвате, чуть распрямляюсь и делаю финты ногами. Ничего этим серьезного и не пытаюсь достичь, да если бы и хотел, то не получилось бы. Лютви не сдвинешь, но понервировать можно. Один раз он уже вкусил «подсечки». Ох уж этот Ахметов! Ни обхватить, ни уцепить. Неудобный для меня партнер. Бильярдный шар под сто тридцать килограммов веса. Минуты идут. Мне ничейный исход выгоден, пусть даже снимают с ковра обоих за пассивность, но мое фехтование до добра не доведет. Как посмотрят арбитры. Не обязательно же давать замечания двоим. Лютви прекрасно знает, что я выжидаю, первый ход делать придется ему. Тут бы опередить, навязать свою волю. Не решаюсь.

Секунды текут одуряюще медленно для меня. Для Лютви они несутся стремительно. Электронное табло для Ахметова — хлыст. Проходит третья минута поединка, а болгарин предпринял всего лишь несколько малозначащих попыток. Развязка близится. Трибуны в шумном нетерпении, а Лютви все кружит и кружит вокруг да около.

…Огромная масса, брошенная вперед, ударяет в бедра. Приглушенный звук столкновения тел. Боли не успеваю почувствовать. Сметенный напором болгарина, рухнул на обкладные маты. Лютви придавливает меня сверху. Стадион на ногах, аплодисменты звучат как доказательство возможности победы Ахметова. Будь бросок проведен на ковре, победа Лютви стала бы уже реальностью.

Мы снова подняты в стойку. Внезапно рисунок схватки меняется на все сто процентов. Вещь, непонятная другим, ясна нам, и только нам. Снимок броска болгарского тяжеловеса хранится до сих пор в моей домашней коллекции. Преображенский успел щелкнуть затвором фотоаппарата. На снимке зафиксирована фаза моего полета. Если бы не документальная убедительность, мне самому трудно было бы проанализировать происшедшее.

Если бы Ахметов провел прием без разгона, то завершил бы его в центре ковра. Но стремление сделать его так, чтобы он оказался первым и последним, свело все усилия Лютви на нет. Он протаранил меня с разгона, и по инерции я вылетел за ковер. Но это еще не все. Говорят, что человек в особом состоянии способен сотворить чудо, заговорить, например, на незнакомом языке. Бывает, что он случайно присутствовал на лекции, а память упрятала все, казалось бы неусвоенное им, в подземелье памяти. И только в стрессовой ситуации оно всплыло наружу. Сотни раз я видел, как мои коллеги-«классики» делали «полусуплес». Часто мы тренировались в одном зале — по рекомендации Сергея Андреевича, считающего классический стиль борцовской школой, я ходил постигать их азбуку. Но сам отродясь этот прием не только на соревнованиях, но даже и на занятиях не применял.

Но именно его интуитивно я и применил в качестве контрмеры. Мы рухнули на ковер вместе. Лишь Лютви да я знали, к чему могла привести его инициатива через мгновение. Я коснулся лопатками обкладных матов. Произойди то же самое на помосте, инерция движения (ее чрезмерность и тут готова была сыграть с Ахметовым злейшую шутку), закрученность полусуплеса позволили бы мне выйти наверх. Еще миллисекунда, и картина оказалась бы иной. Тушированным мог оказаться болгарин. Борцы не имеют права обманывать себя в таких случаях. Они обостренно чувствуют ситуацию. Мы же оба участвовали в ее сотворении. И в поединке наступил перелом.

Болгарин, мне показалось тогда, оказался безоружным. Мое превосходство в прямой стойке и действиях ногами он, видимо, признавал еще до боя. Тем более что с моих предыдущих поединков тут на стадионе он не спускал глаз. Считал, вероятно, что сильнее меня в атаках с расстояния. Попробовал и убедился, что и тут его подстерегает опасность.

Лютви не пытался больше серьезно атаковать, видимо, решил, что уж лучше респектабельная ничья, чем худший исход.

Ничью и зафиксировали арбитры.

Лютви, с которым у меня было еще впереди несколько ничейных поединков, все же уступал — не мне лично как борцу, а представителям иной, более новаторской борцовской школы. Он, по-моему, был самым ярким воплощением устаревшего течения, которое превыше всего в тяжеловесе ценило вес и силу. Считалось, что если у атлета есть и то и другое, то он готовенький чемпион. Успех в дальнейшем зависел от волевых качеств. Бедность технической оснащенности таких богатырей не принималась в расчет. Они были неповоротливыми, не особенно выносливыми. Эти недостатки считались свойственными «тяжам». Борцы такой формации владели одним, редко двумя-тремя приемами. Многие откровенно выталкивали соперников за ковер. Их у нас и прозвали толкачами. Лютви помимо свойственных его школе качеств обладал природной резкостью и необычайным мужеством. Именно благодаря сильному характеру он для меня останется лучшим представителем старого направления подготовки тяжеловесов.

В 1965 году чемпионат Европы по вольной борьбе проходил в Карлсруэ (ФРГ). За сборную СССР в тяжелом весе после многих лет выступал Медведь, а я на этот турнир приехал в качестве специального корреспондента газеты «Советский спорт». Наши взаимоотношения с Александром не были безукоризненными. Ему все труднее давалась сгонка веса, и тренерский совет решил вновь испытать его в амплуа тяжеловеса на предстоящем международном турнире.

Таким образом заочное соревнование между нами вступало как бы в новую фазу.

Перед Сашей стояла задача выступить на нем лучше, чем мог, допустим, сделать это я. Взойти на высшую ступеньку пьедестала почета считалось обязательным, но он должен был лучше бороться с моими соперниками. У кого я, допустим, выигрывал по баллам, у того он должен был выиграть чисто.

Вот в общих чертах суть этого заочного соревнования Медведя со мною.

Европейский турнир уступает по накалу мировому. Кроме того, в который раз закапризничал Вильфред Дитрих. Он отказался выступать у себя в ФРГ. Но помимо зеленых юнцов и разного пошиба середнячков на турнире был Лютви Ахметов. Александр готовился больше всего именно к поединку с ним.

Лютви начал соревнования неудачно. Какой-то молодой тяжеловес из ФРГ, заменивший в команде Дитриха, прошел наобум к его ноге. Болгарин упал, упал неудачно: повредил плечевой сустав. Должен был сняться. Зачем ветерану позориться? Нет, смотрю, на следующее утро вновь пришел на взвешивание, его фамилия из протокола не вычеркнута. Значит, решил продолжать соревнование.

Несмотря на то что руку приходится волочить, схватки выигрывает. Но видно, как сдал Лютви. Постарел за эти несколько лет. Не внешне… Он не меняется. Утрачено что-то в сердцевине. Иссяк запал, нет прежнего азартного блеска в глазах. От полуудач, что ли? На смену «золоту» пришло «серебро».

Турнир подходит к концу. Под трибунами, где разминаются атлеты, становится свободнее. Остались лишь те, кому можно рассчитывать на медаль. Болгарину не выиграть чемпионата. Это ясно всем. И, наверное, отчетливее других понимает это он сам. Уже на ковер вызвали полутяжеловесов для финальных схваток. За ними потянулись тренеры, массажисты.

Ахметову выходить в последней паре. Он кружит вокруг нашей небольшой группы, в центре которой разминается Медведь. Александр настраивается на свой решающий бой, ни на кого не глядит. Чувствуется, что внутри у него все клокочет от нетерпения. Раздражает его что-то, наверное, присутствие Ахметова. Тот рядом делает петли, — все ближе и ближе. Александр предпочитает встретить соперника лицом к лицу только на ковре.

Непонятное волнение передается и мне. Должно что-то произойти. Но что?!

Ахметов садится на груду матов. Баюкает плечо, унимая боль. Каково ему? Шансов на золотую медаль абсолютно никаких — опять второй. На сей раз в тени Медведя: ничьей тут и не пахнет. Пойдет слух, что проиграл не тяжу, а чуть ли не «мухачу», пришельцу из другой весомой категории.

Ахметов смотрит в нашу сторону. Смотрит-долго, не отрываясь; кряхтя, встает, переминается, опять садится, но снова поднимается и идет к нам. Останавливается напротив Александра близко-близко и что-то говорит, путая болгарские и русские слова. Саша, не прекращая наклонов, слушает Лютви. Улавливаю суть дела: «Ты сильнее», понимаешь, последняя моя схватка. Ничья делает тебя чемпионом… Понимаешь?!» Несмотря на дикость ситуации, в голосе Лютви нет просительных ноток. Кто бы мог подумать, что он окажется способен на подобные слова. Видно, с каким трудом он их выдавливает из себя. Если Ахметов действительно решил покинуть ковер, то уходить с проигрышем ему не хочется. Ситуация ясна, и все же я, невольный свидетель этого разговора, поражен: раньше его уговаривали не класть, теперь он сам оказался в этой незавидной роли. С его-то характером! И если Лютви решился на такое, значит, действительно бросает спорт. А ветерану, наверное, хотелось бы спеть свою «лебединую песню» по-молодому, в полный голос, красиво…

Александру кровь приливает к лицу. Он отводит глаза. Провалиться бы ему сквозь землю, убежать от необходимости сказать «да» или «нет». Ахметов ждет ответа. Саша отрицательно мотает головой, не в силах разжать рот, поворачивается спиной к Лютви. Болгарин уходит, грузно ступая. Мы молчим, стараясь не глядеть друг другу в глаза.

…Возвращается болгарин быстро. Он тянет за рукав кожаной куртки своего врача. Тот упирается, на ходу что-то шепчет Ахметову. Лютви не соглашается, усаживает его рядом с собой на маты. Доктор открывает чемоданчик с набором инструментов и лекарств, достает ампулу.

Сцена безмолвна. Тишину нарушает хруст стекла. Ежусь, холодок обдает спину: терпеть не могу звука крошащегося стекла. Врач просовывает жало шприца в ампулу, затем игла с новокаином мягко входит в мышцу болгарского «тяжа»: доктор обкалывает его плечо по кругу, и оно на наших глазах белеет. Полчаса онемевшее плечо будет нечувствительно к боли.

Процедура происходит открыто, на виду у всех. Демонстративность ее очевидна. Лютви одевается. Деревянно поднял вверх онемевшую руку. Врач надевает ему куртку сначала через нее, потом запутывает голову Ахметова, но тот здоровой рукой срывает куртку и набрасывает ее на голые плечи сверху. Сидит не разминаясь.

Медведь продолжает свое дело: пружинистые наклоны, приседания…

Борцов вызывает информатор. Один стоит в своем углу полный нетерпения. Другой медлит, ему некуда спешить.

Те, кто присутствовал при немой сцене, протискиваются вперед, они знают— быть грозе.

После свистка Лютви первым идет навстречу Медведю. Занимает центр помоста. Поворачивается чуть боком, выставив под острым углом навстречу атакам соперника неповрежденное плечо. Травмированное прячет. Уже само начало необычно. Ахметов похож не на боксера в глухой защите, а на хорошо окопавшегося пехотинца. Он ждет.

Медведь на первых порах сбит с толку, его наскоки сумбурны, а Ахметов не тратит ни грамма лишней силы.

Саше не выманить его с центра. Саша нервничает. Он никак не приведет в действие свой тактический механизм— сначала измотать соперника, обескуражить, а уж затем брать его на прием. Мальчишки так ловят карасей в крохотных болотах: взбаламутят ил и в этой черной грязи чуть ли не руками хватают всплывших рыбок.

Медведь «швунгует», дергает, взвинчивает темп в расчете на то, что судьи дадут Лютви предупреждение за пассивность. Вот Медведь снова бросается в атаку, болгарин рухнул на колени, но лишь затем, чтобы, не думая о боли, вцепиться в ногу соперника. Захватывает ее. Ему бы остановиться, а он, пробив защиту Медведя, уже пытается соединить руки на спине у противника. Пальцы его вот-вот сомкнуться. Но край ковра, спасительный и желанный для терпящего бедствие Александра, — вот он, рядом.

Вздох прошел по залу. Теперь уже всем очевидна драматичность поединка. Все ждали скорой развязки, и не были готовы к такой вспышке болгарина. Ахметов, возвращаясь, вновь утверждается в центре.

Ему тридцать шесть лет, по моим подсчетам. Но про себя мы его зовем стариком. Старик верен избранной манере: он собран, сжат наподобие пружины и не делает ни шагу назад. Пот льет с его лица, дыхание клокочет. Ахметов отражает атаки, пуская в ход и ту заблокированную новокаином руку, и обрушивает тяжесть своего тела на Медведя.

Это была его последняя ничья. Равную ей мне не часто приходилось видеть.

Все кругом только и говорят об Олимпиаде. Слухи один нереальнее другого. Даже сдержанный Сергей Андреевич срывается:

— Ты же не знаешь, что такое Игры!

— Да что вы все заладили одно и то же. Вот сами японцы за полгода до начала Игр запретили своим участникам даже затрагивать эту тему. Нервы же не железные.

— Не железные, — соглашается охотнее обычного Сергей Андреевич, но, забываясь, задумчиво говорит: — Да, медаль олимпийская льется из особого золота. За одну её, голубушку, все мировые первенства отдать не жаль…

— Сергей Андреевич, и вы туда же! Да объясните же, наконец, в чем разница. Те же Дитрих и Ахметов. Ну, приедет на два середняка больше, и дел-то!

— Так-то оно так, только не совсем. В Олимпиаде столько всего замешано. Просто не объяснишь, скоро ты сам это поймешь.

И вот, наконец, мы в Стране восходящего солнца. Олимпийская деревня нам понравилась. Мы по-мальчишески радовались велосипедам. В интерклуб ли, в ресторан — седлаем стального коня и мчимся. Впрочем, велосипед нравится всем. Штангист Леша Жаботинский — а он ходил пока в подающих надежды — усаживается сам, к нему умудряются прицепиться еще человека четыре: один на раму, другой на руль, два на багажник. Они катят, вихляя по асфальтовой дорожке. Шустрые японские фотокорреспонденты снимают живописную группу. Назавтра фотография штангистов-эквилибристов появилась в газетах.

Выхожу из кинотеатра и останавливаюсь у киоска, где можно выбрать мороженое на любой вкус. Впереди стоит негр чуть ниже меня ростом с приплюснутым носом. Сразу определяю — боксер. На его куртке буквы «USA». Он поворачивается, смотрит на меня. Замечает бровь, заклеенную пластырем. На последней тренировке я врезался в колено Медведя. Американец делает пару ударов «по воздуху».

— Боксинг? — подмигивает он мне.

— Нет, борец.

Он недоверчиво показывает пальцем на бровь.

— Реслинг, реслинг? — помогает мне стриженный под ежик американец, вышедший из дверей интерклуба. Он проходит вперед, улыбаясь, берет несколько пачек мороженого и одну сует мне. Продолжая улыбаться, он машет рукой в сторону наших зданий и садится на багажник моего велосипеда. Малый бесцеремонный, но своей раскованностью нравится мне. Кручу педали. Не знаю как Леше Жаботинскому, а мне тяжело вести машину, груженную всего лишь двоими.

— О'кей! — Американец соскакивает у здания, где размещена олимпийская делегация США, и машет мне рукой.

— Кто это? — спрашивает Медведь, догоняя меня.

— Скорее всего борец из американской команды. Нигде его не встречал?

— Нет, — пожав плечами, отвечает Саша.

Ларри Кристоф оказался американцем болгарского происхождения. Его появление в кругу тяжеловесов на Токийской олимпиаде оказалось несколько неожиданным. США отнюдь не страдают отсутствием высокорослых мужчин, тем не менее в послевоенные годы в рядах их сборной по борьбе добротного тяжеловеса не было. Быть может, на сей счет были какие-либо причины, но в числе лидеров команда США не значилась. Поэтому, наверное, Ларри и обратил на себя всеобщее внимание. Стриженая голова Ларри мелькала в Олимпийской деревне повсюду. Такой бесшабашности оставалось только завидовать и надеяться, что начало турнира, сознание всей серьезности момента остепенят этого американца. Ничуть не бывало. Олимпиада набирала темп. Уже мы подержали в руках золотую олимпийскую медаль Гали Прозуменщиковой, которая первой из советских пловчих сумела завоевать столь почетный трофей. Саша взвесил медаль на ладони, дал поглядеть ее мне, затем мы вернули ее четырнадцатилетней школьнице. Понимает ли она, что удалось ей сделать, или в ее годы это очередная игрушка — блестящее елочное украшение?

Ларри продолжал удивлять нас своею беспечностью. Неужели у парня нет нервов? Начались поединки. Мы отсиживались за перегородками раздевалок, жалея, что там нельзя спрятаться от посторонних, от палящего дыхания поединков.

Ларри торчал непрестанно у самого помоста, подсказывал товарищам с экзальтацией футбольного болельщика, той, что присуща, пожалуй, лишь латиноамериканцам.

В первый же день турнира, толкнув меня в бок и поцокав языком, тренер, показывая на Ларри, произнес чуть ли не целый монолог:

— Это хороший борец. Повнимательней будь с ним. Работает смело, даже с наглецой, этаким вызовом. Опасен. Смотреть в оба.

Мне нечего было отвечать тренеру, опыту которого я доверял. Но выяснить наконец, что же представляет собою Ларри Кристоф, хотелось побыстрее. Такой случай вскоре представился.

Вильфред Дитрих стоял на помосте. Он широко расставил ноги, уперев руки в бока, и ждал. Ждал какого-то юнца. Судья-информатор вторично объявил в микрофон:

— Вызывается Ларри Кристоф, США… Ларри Кристоф… Ковер номер один.

Пауза затягивалась. Забеспокоились даже руководители американской команды. Засновали по залу их гонцы. Любопытные сгрудились у помоста. Случаи, чтобы атлет опоздал на свой выход, крайне редки, а уж тем более на Играх. Пройдет еще три минуты, и если американец не явится, то победу засчитают спортсмену из Западной Германии. Таковы правила.

Истекли еще полторы минуты. Пройдет столько же, и по залу объявят: «Ввиду неявки выигрыш присуждается…»

Ларри влетает в зал, прокладывая коридор в толпе болельщиков, на ходу стаскивает костюм, сует одежду в чью-то протянутую руку. Минуя приступочку, пружинно вскакивает на помост. Плюхнулся с разгона на ковер и принялся на скорую руку зашнуровывать борцовские ботинки, озорно следя за секундами, мигающими на табло. Он успевает при этом переругиваться с возбужденно наседающими на него товарищами по команде, успевает привести в порядок свою спортивную форму.

Поднялся. Выслушал, улыбаясь, замечания судьи, тряхнул в знак извинения головой: мол, с кем не бывает. В то время когда рефери относил записки боковым судьям, попрыгал, сделал несколько приседаний, хлопнул себя ладонями по бедрам, выражая тем самым полную готовность.

Дали свисток. Начался поединок, который должен был определить, бравирует Ларри своей беззаботностью или действительно представляет собой что-то. Ведь до сей поры американцу не пришлось встретиться с серьезным противником. Правда, он уже успел оказать на меня определенное влияние. Виданное ли дело — опоздать на вызов! Такое мог себе позволить или сорвиголова, которому все нипочем, или безответственный человек, для которого не дороги не только собственные интересы, но и интересы команды.

Американец плотен, скроен из упругих мышц. По своему сложению напоминает скорее боксера, чем борца. Одна черта особенно усиливает эту параллель: Ларри пританцовывает на ногах, словно выступает на ринге, предпочитает длинную дистанцию. Кажется, что он не борется, а ведет бой с тенью. Вот сейчас он делает несколько пританцовывающих «па» вправо, влево, вперед, резко, пружинисто отскакивает назад. А сейчас делает еще хитрее — туловищем показывает в одну сторону, а сам стремительно скользит в другую.

Дитрих нетороплив. Ходит вперевалочку. Кажется, его мало тревожит кружение Кристофа. Да и куда ему торопиться. Он боец нокаутирующего склада. Дайте только срок. Выберет момент, сгребет соперника — и поминай как звали! Вильфред умеет использовать пробивную способность своих ста двадцати килограммов.

Ларри продолжает выделывать боксерские вензеля ногами. Вот раздается резкий хлопок — это ладони американца с хлестом обрушиваются на бедра тяжеловеса из ФРГ. У Дитриха хорошая реакция, поэтому руки Ларри не успевают сомкнуться в кольце, захват сорван. Ларри, ничуть не смутившись, выбирается из-под Вильфреда и продолжает кружить. По его виду не скажешь, что он раздосадован. Будто американцу не очень-то и хотелось провести прием. Дитрих начинает нервничать. И есть от чего. Он пока ударов не пропускает, но сам ловит лишь воздух. Только захочет ринуться в атаку, а на том месте след Ларри давно уж простыл. Вертится, нахаленок, сбоку и зубы скалит.

…Развязка наступает примерно на четвертой минуте. Дитрих потянулся сцапать Кристофа. Вот-вот он ухватит его ежистую голову. Кажется, ему больше всего на свете хочется не только выиграть у этого мальчишки, но еще и оттаскать его за уши. Но Ларри, ничуть не испугавшись, сам устремляется в атаку, он подлезает-таки к правой ноге немца. Можно подумать, что он обнимает самое дорогое свое сокровище. Это длится короткое мгновение. Затем Ларри резко выпрямляется.

Ни до, ни после мне не доводилось видеть такого полета. Дитрих, будто катапультированный, взмыл вверх. Руки его растопырены, кажется, в воздух взмыла крестовина. Затем эта стокилограммовая махина заваливается на бок. Ударившись о ковер, Вильфред даже не пытается приподняться, защититься. Лежит распластанный. Ларри поелозил сверху. По-видимому, партер для него — наука за семью печатями. Сам, не дожидаясь судейской команды, поднимается в стойку, которая, очевидно, более предпочтительна для него.

Ларри еще дважды выхватывает за ноги чемпиона Римской олимпиады, еще дважды возносит Дитриха на «второй этаж» и выигрывает схватку.

Американцу хлопают от души, а на его лице по-прежнему блуждает улыбка. Она у него такая же, как была до начала поединка. Принимает поздравления так, словно и не ждал иного исхода.

— Что не хлопаешь? — спрашивает, подходя, Сергей Андреевич.

— Да так, не знаю, радоваться или печалиться, — отвечаю ему.

— А ты считай по-другому. Дитриха американец вышиб. Одним зубром меньше, значит, не так уж и плохо. А потом — твой козырь в твоих руках.

Соглашаюсь с тренером. Мне понятно, о чем речь. Я предпочитаю встречаться с теми, кто меня не знает. Так что в данном случае выигрыш Ларри предпочтительней.

— Однако он не робкого десятка.

— Не робкого, — подтверждает Сергей Андреевич.

Наш полуфинальный поединок с Ларри начался тоже с опоздания американца. Он также попрыгал, наскоро разминаясь в своем углу. Здороваясь, наотмашь хлопает по ладони. В этом жесте есть налет пренебрежения к сопернику. Другое дело, если бы мы были старыми друзьями! Но и друзья обмениваются этим жестом только на тренировках, но никогда на серьезных состязаниях. Ну да, впрочем, сейчас не до тонкостей неписаного борцовского этикета. Главное — схватка. Прежде всего пытаюсь обуздать строптивого Ларри. Мне бороться на дистанции с ним не очень хочется. Это его амплуа. Мне необходим плотный захват. Навязываю ближний бой. Стыковка вроде удается. Ларри, впрочем, не особенно-то и вырывается. Его ничуть не пугает такой поворот событий. Сам он пытается опередить меня: обхватывает и ломает под себя. Чистейший прием «посадка» из классической борьбы.

Держусь начеку, потому что «посадка» у него все же получается. Знаю теперь — открытие не из приятных, — что американец может работать в любом захвате, в любой стойке: высокой, низкой. Хотя нет, излюбленная у него все же дальняя дистанция. Он опять кружит вокруг да около. Тактика, которая дала ему победу над самим Дитрихом. Надо его ловить поскорее. Подсечка не приносит результатов. У Ларри ноги согнуты в коленях, и ступни будто приварены к покрышке ковра: устойчивость великолепная. И все же наблюдаю только за ногами, их перемещением. Выражение глаз, положение туловища у Кристофа обманчивы — уведут в сторону. Истинный замысел соперника выдадут ноги, они начинают движение. Вот их положение меняется. Рывком успеваю захватить предплечье американца. Ларри вырывается. Поздно! Ларри, падая, успевает встать на мост. Настоящий, пружинистый. Но мне-то не до любования. Надо спешить. Коротко стриженная голова Ларри скользит по синтетическому ковру. Близок край. Ларри, передыхая, подпирает мост локтями. Снова сползает к кромке.

— Да держи же!!! — требует тренер.

Он тут, рядом. Забыл о своих фотоаппаратах, напрягся так, будто он, а не я пытаюсь дожать противника. Сам понимаю, что надо делать. Так мокрые же оба. Голова Кристофа выезжает на красную черту, переползает ее. Он и тут не теряется. Видит, что уже в зоне безопасности, и, расслабившись, ложится на лопатки под трель судейского свистка.

Не хочу распускать захват. Арбитр трогает за плечо. Показывает знаком — поднимайтесь.

Встаю, утешая себя тем, что три выигрышных балла заработал. И потом после такого «мостостроительства» силенки у американца порядочно поистощились. Но этот расчет не оправдывается. Парень будто и не попадал в критическое положение, будто не он только что пропахал ковер чуть ли не из конца в конец. Атаки Ларри становятся резче. Он уже не так улыбчив, как в самом начале. Тут нужен глаз да глаз, поэтому стараюсь ни на секунду не упускать Ларри из поля зрения, навязываю плотный захват и держу его в напряжении до конца схватки.

Мой выигрыш отбрасывает Ларри за черту призеров. Наверное, в первый и последний раз. Через годик он такого перцу всем задаст!..

Остается последний бой. Вновь его вести с Лютви. Запас прочности у меня велик. Опять устраивает ничья. Страшное это испытание. Казалось, спи спокойно. Но это-то и превращает ночь в кошмар. Необходимость идти вперед однозначна, а здесь вариантов не счесть: можно настырно полезть в атаку, можно парировать усилия соперника, строя поединок на контрприемах. Но как неимоверно сложно принять правильное решение, когда тебе не надо делать ни того, ни другого: ничья, и я обладатель титула олимпийского чемпиона.

Мне бы характер венгра Козмы. Этот тяжеловес классического стиля весит 150 килограммов. У двухметрового гиганта сложилась та же самая ситуация. А он вечером преспокойно раздает автографы, зная, что ему на следующий день еще бороться с нашим Анатолием Рощиным, борцом, способным преподнести любой сюрприз. Козма убежден в своей победе.

Ворочаюсь, не засыпая. Медведь тоже не спит, но молчит. Сергей Андреевич входит на цыпочках. Не включая свет, стоит прислушиваясь. Кашляет.

— Бессонница проклятая замучила. Не выгоните — посижу с вами.

Знает он нас как облупленных. И от этого немного не по себе. Не обращая внимания на выражение наших лиц, тренер втягивает нас в разговор. Вернее, он говорит сам, безостановочно, нанизывая историю на историю. Мы оживаем от его баек. В его повествовании спортсмены послевоенных лет обретают плоть и кровь. В институтских аудиториях, позабыв школьную премудрость, они оказывались беспомощными рядом со своими сокурсниками, не нюхавшими пороху. За одной партой оказывались соседями командир разведроты и безусый юнец, лишь двумя месяцами раньше получивший аттестат зрелости. На первых порах казусы случалась один за другим. «Назовите тех классиков, к которым вы питаете особую привязанность», — просит Толю Анисимова профессор, читавший курс русской литературы. Не сразу собравшись с духом, Толя вспоминает борцов классического стиля, с кем ему доводилось встречаться или о которых он слышал. «Швед Бертил Антонсон, наш Александр Мазур, грузин Арсен Мекокишвили. Правда, он больше по вольной выступает». «Вы о чем это, милейший?» — кхекает деликатно профессор. «Как о чем? Вы же о классиках спрашиваете?» — «Литературы, литературы классиков, а не о ваших борбистов».

Аудитория покатывается с хохоту. Анисимов смущен.

— Было всякое, — потягиваясь, продолжает Сергей Андреевич. Он смотрит на часы — Половина пятого. Уже утро. Вот не прогнали меня, а склероз дает себя знать, старею, заговорился я тут, а вам отдохнуть надо бы. Завтра по последнему разу на ковер.

— Да какое там завтра, Сергей Андреевич! — возражает Медведь. — Сегодня.

— Правильно, сегодня. Спите. Двое вас осталось. Остальные только на «бронзу» или «серебро» могут рассчитывать.

Он уходит, сохранив нам несколько часов. Пока говорил, вспоминал, мы отключились мысленно от борьбы. Теперь снова думы о ней. Вот они, встречи Олимпиады. Вроде все обычно, как на первенстве мира. А счет на медали особый.

…Мой выход на ковер затягивается. Не нахожу себе места. Любой звук бьет по нервам. Они превратились в паутинки, вот-вот порвутся. Комментатор Советского радио Нина Еремина, завидев меня, спешно подходит с магнитофоном.

— Скажите, что вы думаете перед решающей встречей?

— Нина! — Я буквально рычу на нее. — Сама ведь была капитаном сборной СССР по баскетболу!.. Не понимаешь, что ли!.. Хочется добавить словцо покрепче.

Впопыхах упаковав магнитофон, она ретируется. Ее оттирает дальше Сергей Андреевич.

— Ничего нового? — спрашиваю у него.

— Нет. Перерыл ворох телеграмм, ответа нет. Пойдем отсюда в раздевалку, — говорит Сергей Андреевич.

В раздевалке все разбросано. Неряшливость, свойственная временным помещениям, раздражает сейчас особенно. Любопытные просовываются в щель, досаждают. В зале грохот аплодисментов: музыка победы для одного и стена отчуждения для другого. Что ждет меня?

Не выдерживаю. Начинаю ходить по крохотной комнате из угла в угол. Она для меня, словно камера, но в ней лучше, чем в зале.

Сергей Андреевич становится спиной к двери, закрывает ее словно амбразуру. Кто-то еще рвется.

— Вы что там, с ума посходили? — доносится голос. — Телеграмма ему.

Я выхватываю долгожданное послание.

— Ничего не понимаю, Сергей Андреевич, может быть вы разберете… «Не беспокойся родами все в порядке. Мама. Ленинград». Что не беспокойся? Родила, не родила? Сын, дочь? Может, сама в безнадежном состоянии, может, ребенок?.. Вы мне можете растолковать? Глупее текст нельзя придумать. Четвертый день жена в роддоме, а они — не беспокойся.

— Тише. Если «не беспокойся», — еще рожает, — пытается унять меня тренер.

— Четвертые-то сутки?

— Вот они где! — Появляется целая процессия. Впереди начальник команды, за ним целая делегация.

— Всем сейчас же… отсюда… до одного, — Сергей Андреевич не говорит, он словно всаживает каждое слово в вошедших. Побледневший, он движется на них, закрывая, словно наседка, меня собою. — Всем. И вам, товарищ руководитель.

— Мы, кажется, не вовремя, — находит тот выход из положения. — Будем на трибуне.

— На трибуне — пожалуйста, — смягчается тренер. Не решись Сергей Андреевич на такое, взорвался бы я. Меня и так уже трясет. Это могло стать последней каплей. Проклятое ожидание. Недаром утверждают, что самое трудное — ждать и догонять.

Лишь на ковре прихожу в себя. Вот оно — настоящее дело. Была рубка. Откровенная. Но без желания исподтишка сунуть локтем под ребро так, чтобы не встать. Но жесткая, силовая борьба по всему фронту. Под конец Лютви сумел меня зацепить так, что после его «швунга» пячусь от одной кромки ковра до другой. Мало что помню о поединке, давшем мне желанную ничью.

Месяц спустя, приглашенный рассказать о выступлении на Олимпиаде в Московский Дом кино, я смотрел этот поединок, отснятый на кинопленку. Пальцы хрустели, сжимая ручки кресла, рубашка стала мокрой от пота. И это месяц спустя, месяц после того, как все это осталось позади.

Для Александра Медведя финал сложился не слаще. Неожиданно на первых минутах он проиграл два очка дебютанту турнира турку Айику. Саша выложился до предела, но все же сумел сквитать очки. Таким образом, в сборной по вольной борьбе лишь двое сумели взойти на высшую ступеньку олимпийского пьедестала почета. Завоевав на первенствах мира три, а на последнем — в Софии — четыре высшие награды, мы не были довольны результатами выступлений нашей команды. Особенно переживали за Али Алиева. За глаза мы называли его Кремень. Упорный, умеющий терпеть, он изнурял себя сгонкой веса. На мировых первенствах, он становится чемпионом пять раз, а вот на олимпиадах его всякий раз подкарауливала неудача. Осечка в Риме, оплошность в Токио, затем неудача в Мехико оставили его без самой ценной награды спорта.

Олимпиада кончилась для нас — Олимпиада продолжается. На чемпионов спрос повышенный. Нас приглашают. И, желая поближе познакомиться с Японией, мы охотно откликаемся. На сей раз едем в гости к членам общества «Поющие голоса Японии». Наверное, в Стране восходящего солнца любителей вокала больше, чем в Италии, прославленной тенорами. Общество «Поющие голоса Японии» насчитывает три миллиона активных членов. Об этом узнаем в автобусе от сопровождающих нас лиц. Добираемся долго. Сначала автобус мчит нас улицами, наводненными рекламными огнями. Затем они остаются позади, начинаем плутать по переулкам. Мы уже успели убедиться, что в Токио даже самый опытный шофер не рискнет отправиться в рейс, не захватив с собою карту города. Вот и водитель наш тормозит, рассматривает план, сверяя его у полицейского. Наконец автобус останавливается. Добираемся пешком. Найти клуб оказалось делом нетрудным. Проводником служит доносящийся до нас знакомый мотив. Силимся припомнить, что же это может быть. Только очутившись в самом клубе, увидев улыбающиеся лица, узнаем нашу «Катюшу».

Небольшая комната — она же зал — полна. Сцена чуть приподнята. На ней ряд низких столиков. Вступительное слово произносит руководительница хора Акико Сэки. Чувствуем, что она не готовила речь заранее, и, может быть, именно поэтому в ее словах так много искренности и человеческой теплоты. На столике, на малюсеньком пьедестале почета, на самой верхней его ступени — кукла в национальной японской одежде. В ручонках у нее флажки — белый с красным солнцем и наш — советский. Акико Сэки поясняет:

— Это Галя Прозуменщикова. Да, да, именно она, а не кто-либо другой. Мы все рады ее золотому финишу. Жаль, что Галя не приехала с вами. Но все равно, передайте ей эту куклу в подарок от нас. И добавляет: — Знайте, для нас большая радость видеть, как вы выигрываете. Побеждайте, пожалуйста, чаще.

Потом ответное слово держали мы. А потом… Как позднее я узнал, в Японии существует обычай: при встрече, если гости и хозяева почувствуют взаимную симпатию, они обязательно должны спеть друг для друга. Вначале раздельно, а затем сообща. Но мы-то узнали об этом обычае лишь после того, как нас попросили подняться на сцену и спеть песню.

Кстати, исполнить ее должно было только трио чемпионов Олимпиады, а выглядело оно так: справа стоял Александр Медведь, рядом с ним — штангист Алексей Вахонин, а затем уж пристроился и я. Так как тяжелоатлет относился к породе «мухачей» — 52 килограмма, то мы являли собою живописную картину. Стоим на виду у всех. Не знаем, куда деть руки. За эти мгновения взмокли так, словно провели полновесный поединок. Выяснили, что. никто, ну абсолютно никто, не умеет петь. Решено. Тянем что-нибудь из репертуара девчушек с косичками, только начинающих постигать нотную грамоту.

Но неожиданно выяснилось, то наша судьба предрешена заранее, жребий давно брошен и нам придется ис полнять популярную в Японии советскую песню «Подмосковные вечера».

«Речка движется и не движется… вся из лунного серебра, — несмело, вразнобой затянули мы. С первого же куплета Алексей Вахонин захлебнулся, больше мы его не слышали, хотя он, хитрюга, продолжал исправно шевелить губами. Саше Медведю действительно медведь наступил на ухо. Он предупреждал, что не силен в вокале, но то, что он вытворял на сцене с песней, было хуже всяких ожиданий. Он надрывным басом гудел нечто невообразимое. И я вел себя не лучше их. Если бы не великодушная поддержка хористов, мы вряд ли добрались до последних слов песни. Хохотали по поводу нашего певческого искусства добродушно и много, но зато и поздравления сыпались со всех сторон. Нас троих за вокальную отвагу зачислили в корпорацию «Поющие голоса»…

Вторая наша поездка оказалась более дальней. В древнюю столицу Японии — Киото — нас мчал бело-голубой экспресс. Стрелка спидометра дрожит где-то у деления 200 километров. За окнами мельтешат лоскуты рисовых полей, между наделами паутинки тропинок шириною в ступню, и все это вместе убегает назад латаным-перелатаным покрывалом. Бросается в глаза обилие храмов, стоящих среди рощ священных деревьев. Над их кронами видны только крыши, загнутые как ресницы.

Для туристов Киото — раздолье: дворцы, парки, старинные постройки. Решили исходить из принципа «лучше меньше, да лучше». Начинаем осмотр древней столицы с резиденции сегуна — военного правителя.

Дворец притаился в зелени сада. У входа по японской традиции снимаем ботинки, и начинается наша экскурсия в глубь веков.

Проходим анфилады покоев. На стенах потускневшая роспись. Она в чем-то сродни рублевским иконам. В витринах оружие, дорогая утварь, одежды.

Может, приглушенный свет в залах, негромкая речь, а может, и сам дворец, наполненный молчаливыми восковыми фигурами, музейными экспонатами, окутанный запахами прошлого, заставляют нас ускорить шаги. Идем в парк. В нем совсем не слышно шума шагов. Под ногами будто мягкий эластичный ковер из мха. Начался дождь. И привычное обернулось странным: дождь оказался беззвучным, лишенным шороха и капельного дзиньканья. Все это впитывал в себя губчатый мох разных цветов и оттенков. Парк наполнен тишиной.

Вот на пути высохшее каменистое русло. Искусные руки садовников вновь наполнили его бытием. Мох подобран так, что изображает бурный водоворот. Кажется, что это зелено-голубые струи облизывают валуны, журчат, обтекая их, бегут дальше вприпрыжку. А чуть ниже, на изломе, уже веришь в клекот водопада. Здесь гибкие пряди мха, ниспадая, как бы крушат, разбивают потоки. Надо обладать поэтической душой и редчайшим трудолюбием, чтобы из мха создать такую гармонию.

На земном шаре есть много музеев — похожих и разных. В Хиросиме — в следующем городе на нашем пути — тоже есть музей. Он, к счастью, на всем белом свете пока один. Сначала идут фотографии, потом… то, что осталось. Последних экспонатов мало. Лишь снимки, снимки, снимки. Страшные. Каждый из них — обвинительный акт. Фотографии начинают мелькать перед глазами, сливаясь как бы в киноленту. Даже можно представить себе, как здесь все произошло: гул мотора подкрадывающегося самолета, вспышка, смерч огня… гриб… глухая слепота. Поднимаются из-под горящих обломков обгоревшие человеческие культи. Скрюченные, обожженные пальцы хватают пустоту…

Не выдерживаем. Дальше рассматривать музейные панорамы не хватает духу. На воздух.

На улице теплый осенний день. Приветливое небо. Оно без единого облачка, кажется, даже слегка выцвело. Таким же оно, наверное, было и тогда, в августе 45-го года. Только оно одно могло спасти жизни. Стоило ему нахмуриться, и смерть пролетела бы мимо, самолет не расстался бы со своим смертоносным грузом. Впрочем, что изменилось бы? Ничего. У человеческой трагедии появилось бы другое имя. Осака, Саппоро…

В парке Мира — памятник жертвам атомной бомбардировки. На каменном надгробии много цветов. Горит огонь. Сюда отовсюду приезжают люди почтить память погибших. Вместе с букетами они везут угольки из домашних очагов, которые и поддерживают пламя. Если смотреть на огонь долго, то начинаешь беспокоиться. Его языки — зыбкие, тревожные — взмывают вверх, рождаются и опадают. Не погаснет ли?! Сложилось поверье, что, если это случится, над миром вновь разразится война.

— Хотите теперь посмотреть госпиталь? — спрашивает наш гид. Он понимает, что и увиденного достаточно для нас.

— Только чтобы это не походило на экскурсию, — просит Сергей Андреевич.

— Тогда пройдем пешком. Он здесь неподалеку от парка, — говорит сопровождающий. — Главврач предупрежден, он обещал сам принять советских олимпийцев.

Профессор Сигета встречает нас прямо на ступеньках своего лечебного заведения. Приглашает пройти к нему в кабинет. Рассказывает о работе госпиталя.

— Смотрите, — говорит он, и на стол ложится график. — Это кривая заболеваемости в стране, а это — у нас в Хиросиме. На диаграмме видна вздыбившаяся линия. Своим горбом она напоминает очертания Фудзиямы.

— А теперь прошу надеть халаты и пройдемте по палатам, — предлагает профессор.

Поднимаемся на второй, этаж. На площадках и в коридоре люди. Местные газеты и телевидение в информационных выпусках сообщили о приезде советских спортсменов. Разумеется, больные не думали, что смогут увидеть нас, обычные туристы шарахаются от госпиталя словно от чумы. Наши олимпийские награды пошли по рукам. Доктор, наклоняясь ко мне, говорит:

— Извините, нам надо успеть показать олимпийский трофей еще в одной палате.

На кровати, приподнявшись на локтях, нас ждет худенький паренек. Он пытается улыбаться, но уголки рта, дрогнув, не в силах растянуться в улыбке. Мы даем ему медали — два маленьких солнца, вернее, две миниатюрные его модели, кусочки другой, уже не доступной для него жизни. Он рассматривает их, переворачивает. Затем медали выскальзывают из рук. Тосио Хикаре падает на одеяло. Голова его откидывается на подушку.

Закрывая дверь, доктор шепотом говорит:

— Ему осталось жить день, от силы два. 6 августа 1945 года ему исполнилось четыре года.

Наш визит закончился. И только распрощавшись с доктором, узнаем о нем важную подробность. В тот жуткий день он тоже был в Хиросиме. И как Тосио Хикаре, он ждет вынесенного ему тогда приговора, стараясь успеть для других сделать как можно больше добра.

…С обзорной площадки город виден как на ладони. Опускаются сумерки. Уличные фонари рассыпали вдоль проспектов и вокруг площадей жемчуг своих огней.

Горы обступили Хиросиму с трех сторон. И даже от моря она укрыта буграми островов. Хиросима не на ладони, нет. Она где-то внизу, на донышке. И не слепой рок прокладывал по карте путь пилоту. Красивее и идеальнее полигон трудно было сыскать.

Возвращаемся притихшие, но в аэропорту Олимпиада вновь напоминает о себе. Пассажиры, узнав, кто мы такие, просят показать медали.

Награды переходят от одной группы к другой. Ребятня, любопытствующая откровеннее взрослых, надевает их.

— Поторапливайтесь. Самолет мы специально задержали на полчаса, — тактично просит нас тот же служащий. — Багаж ваш уже погружен, не беспокойтесь.

Нагруженные подарками, с гирляндами бумажных крохотных журавликов бежим по взлетной полосе. Аэроплан небольшой — пассажиров на пятьдесят. Взлетаем.

— Дай хоть сейчас спокойно рассмотрю твою медаль, — просит Сергей Андреевич.

— Сейчас. Где-то она у меня запропастилась. Хлопаю себя по карманам, перерываю сумку, снова выворачиваю карманы. — Саша, посмотри, может, и мою взял заодно.

Медведь шарит у себя. Нет медали. Проступает холодный пот. Впопыхах забыл взять у тех, кто смотрел.

— Как же быть? Пропала.

— Ничего, — пытается успокоить меня тренер. — Есть диплом. А потом, тебе и так поверят.

— Да не «золото» дорого, память… память же.

О пропаже узнает даже командир корабля. Он приходит, выражает сочувствие.

«А, ладно, — успокаиваю сам себя, — главное, что выиграл». Этого ведь мне не забыть. Расстроился, а в голове под гул моторов неотступно всплывает слово: «Сайонара… сайонара… сайонара». Первое японское слово, ставшее знакомым мне. — «Здравствуй». Вот оно тоже теперь не забудется…

На первой же остановке командир по своей инициативе находит среди прочего груза наш багаж. К всеобщей радости, вижу шестицветную шелковую ленту. Так и есть, запихнул впопыхах ее в боковой карман сумки.

В Токио нас встречает Арам Васильевич Ялтырян, один из самых знающих тренеров нашей страны.

— Ради тебя подвиг совершаю. С моим знанием иностранных языков через весь город ехать. Спасибо, посольские помогли. Танцуй — дочь родилась.

Выхватываю из его рук телеграмму. «Поздравляем дочкой. Таня перестраховалась, легла в роддом неделей раньше. Не выдержала обстановки, сбежала домой. Пришлось отправлять вторично. Как называть? Мама».

— Олимпия… Олимпия Александровна, — подсказывает Ялтырян.

— Будет вам, — успокаивает всех Сергей Андреевич. — Оставляем вопрос открытым до возвращения. Ладно.

Завтра отъезд на Родину. Напоследок еще один визит. Он к коллегам — борцам, но только не вольникам, а сумистам.

Борцы Японии считаются специалистами особенно сильными в первых четырех весовых категориях. Смелые, ловкие, юркие, они не единожды подтверждали свое превосходство над соперниками. На счету атлетов Страны восходящего солнца многочисленные победы на первенствах мира, олимпиадах. Не везет им, как правило, лишь в тяжелых весах. Тут они откровенно слабы. Случись наоборот, сборная Японии могла бы составить конкуренцию любой команде. Мы объясняли такое положение низкорослостью нации и, следовательно, небольшим выбором рослых борцов. Так думали. Но однажды, еще до Олимпиады, мне пришлось встречать в московском аэропорту Домодедово делегацию сумистов. Сумо — старинная японская борьба — имеет более чем 2000-летнюю историю. За этот период ее представители выезжали за границу лишь дважды. Третий визит был в нашу страну.

По тралу самолета один за другим сошли 44 богатыря метра по два ростом. Самый тяжелый из них, как оказалось, весит 186 килограммов. Даже видавшие виды были поражены. Вот так невысокая нация! Да из таких бери и «выпекай» штангистов, дискоболов и борцов-тяжеловесов. И почему таких нет в составе сборной Японии по вольной борьбе, так и осталось загадкой.

Быть может, нам удастся разгадать ее на сей раз.

В достаточно большом помещении народу было битком. Здесь чаще, чем обычно, встречалась национальная одежда. Приходили, видимо, семьями. Тут же, открыв коробочки с едой, ели.

В центре зала возвышалась площадка для борьбы — «дохе». Подошел. Мне разрешили ее потрогать: глина, сверху посыпанная песком. Подумал: «Проехаться по такой — все равно что потереться о наждак».

Ринг окантован валиком из рисовой соломы. Он вмурован и служит границей, за которую нельзя отступить. Над площадкой на тросах висит крыша, по ее углам свисают кисти: красная, белая, зеленая, черная.

— Они обозначают времена года, — пояснил Осаму Ватанабе. Он тоже стал чемпионом и на правах хозяина растолковывает нам с Сашей происходящее в зале. — Скоро начнется церемония представления сумистов.

Мы просим его коротко рассказать об этой борьбе.

— Хотя я не самый большой специалист, ну да ладно, — соглашается Ватанабе. В хрониках, точнее в храмовых записях, о сумо впервые упоминается 1500 лет назад. У борьбы религиозное происхождение. Вам успевают переводить? — тактично спрашивает Ватанабе и, получив утвердительный ответ, продолжает: — Тогда соревнования были своего рода обрядом и сопровождались священными танцами.

В этот момент в зал по проходу вошли борцы.

— Обратите внимание на ритуальные фартуки, — оживился Осаму. — «Кесо-маваси» называют их. Они из шелка. Какие узоры! А золотая оторочка! — Сдержанность японца тает на глазах. — Каждый стоит около 300 тысяч иен, — почтительно говорит Ватанабе. — Сейчас состоится выход гранд-чемпиона. Звание учреждено триста лет назад, но лишь 49 борцов пока сумели удостоиться его. — В голосе олимпийского чемпиона появляется нотка почтительности. — О, они по известности превосходят императора, — добавляет наш добровольный гид.

Теперь уж и мы, поддавшись гипнозу его доводов, смотрим во все глаза на суперчемпиона. Поверх фартука на его поясе массивная плетеная веревка. «Пуд, не меньше», — прикидываем.

— Что такое пуд? — спрашивает Ватанабе. — 16 килограммов? Да, примерно столько она и весит.

Смотрим, как судья и двое сопровождающих лиц поднимаются на ринг. Здесь чемпион чемпионов хлопает в ладоши.

— Обращается к богам, — шепчет Ватанабе.

Затем сумист разводит руки в стороны и показывает ладони.

— А это чтобы показать отсутствие спрятанного оружия, — поясняет тихо же Осаму. — Борец поднимает левую ногу. С силой опускает ее на площадку. То же самое проделывает и правой. — Изгоняет злых духов, — комментирует Ватанабе. — Обратите внимание на прически, — просит он нас. — Их стиль определяет разряд борцов. Вот такую, — показывает говорящий, — носят сумисты высшего разряда. Она самая сложная и называется «о-ме-магэ», поскольку волосы на голове напоминают лист дерева.

— А для чего подобная древность?

— Сейчас поймете.

Начинается поединок. Борцы становятся друг против друга, принимают положение низкого старта и по знаку судейского веера лбами таранят друг друга. Да если бы не эти букли, сотрясение мозга было бы гарантировано сразу двоим.

— Уклоняться от удара неэтично, — поясняет Осаму. Следим за схваткой. Внешне борьба напоминает классику. Необходимо или вытолкнуть соперника из круга, или заставить его коснуться поверхности ринга.

— Сумо — праматерь борьбы на наших островах, — продолжает объяснять Осаму. — При феодальных войнах, если не ошибаюсь — XII век, ее стали ценить у нас как искусство подготовки воинов, на основе сумо самураи разработали в свое время джиу-джитсу. Ряд приемов используем и мы, «вольники», но больше берут представители классического стиля. Сейчас это чисто профессиональный спорт. А коммерция есть коммерция, — заканчивает наш знакомый.

— Вы предпочитаете досмотреть до конца? — Видя, что мы соглашаемся, Осаму предупреждает: — Это может продолжаться сутками. Мне не привыкать. Это у нас народное зрелище. Мы на нем воспитаны. Европейцам трудно воспринять.

Побыли в зале еще немного. Поблагодарив Ватанабе, прощаемся, не дождавшись заключительного танца победителя, объявленного в программе. Наше мнение едино: никогда нам еще не приходилось видеть спорта, как бы законсервированного во времени.

Тема национальных видов спорта нас волнует. В нашей стране их не счесть. Особенно разновидностей борьбы. Изредка в составе сборной СССР появляются атлеты с ярко выраженной стилевой особенностью. Выясняется, что азы спорта они постигали в селах. Как правило, это грузины, армяне, азербайджанцы, молдоване, узбеки, то есть выходцы из тех республик, где до сих пор бережно относятся к национальным видам спорта. Но лишь однажды мне довелось столкнуться с целенаправленной, осознанной политикой в этой области.

После Олимпиады нас пригласили в Якутию. Приглашение пришло из далекого села Чурапча. Поехали трое: Сергей Андреевич, Саша Медведь и я.

Дома в селе из столетних лиственниц. Все сделано из дерева. Привезти сюда кирпич можно, только перевозка обойдется слишком дорого. В Чурапче поразил нас один человек — Дмитрий Коркин. Он оказался давним знакомым Сергея Андреевича. Преображенский знал Коркина еще по Ленинграду, когда тот учился в педагогическом институте.

В студенческую пору Коркин увлекся вольной борьбой. Она ему давалась легко. Еще бы, кто из якутских мальчишек не увлекался хапсагаем! Хапсагай — это серьезно. Якуты борются летом и зимой, если надо, то в снегу, и обязательно по пояс голыми. Вернулся Коркин к себе в Якутию, начал учительствовать в Чурапче, а заодно организовал в соседнем поселке Ожулумский Наслег борцовскую секцию. Он после занятий ходил туда каждый день. Двенадцать километров до Наслега, столько же обратно. Летом сквозь мошкариный зуд, зимой сквозь пятидесятиградусный мороз. Односельчане назвали его дорожку «тропою Коркина».

Коркин приглашал в секцию тех мальцов, которые знали секреты хапсагая, и обучал их борьбе вольного стиля: так к одному сорту яблони прививают ветку другого.

Слава о тренере пошла по всей Якутии. Родители охотно приводили ему своих детей. Присылали из отдаленных стойбищ. Решено было строить в Чурапче свою спортшколу и интернат, где ребята могли бы жить и учиться. В работу включились все: и старшеклассники, и учителя, и директор средней школы Александр Спиридонович Шадрин.

Коркин показал нам детище своих рук. Громадное сооружение сложено из толстенных стволов. Таким стоять веками. На первом этаже игровой зал, комната физподготовки и кинофотолаборатория. Вверху — тренерская, зал борьбы. Рябит в глазах от стриженых головок: на борцовском ковре сегодня занимаются младшие возрастные группы. Но слух о том, что мы дадим показательный урок, дошел до каждого. Нас поразило, что на самых почетных местах у ковра сидели древние старухи. Мы с Сашей разминаемся, а они со знанием дела обсуждают тот или иной прием, который мы отрабатываем.

Начинаем показательную борьбу. Сергей Андреевич комментирует. Незаметно проходят два часа. Нас не отпускают еще долго, особенно пристает с расспросами один, небольшого росточка, по имени Ромка. Парнишка теперь следит за каждым нашим движением, ловит любое слово.

— Неплохой борец получиться может, — говорит Коркин. Эти слова предназначены Сергею Андреевичу. Преображенский деликатно соглашается. Зачем обижать человека: получится чемпион — это вилами на воде писано, но собрать четыреста ребят и увлечь их спортом — уже одно это чего стоит! Впрочем, ученики Коркина технически подготовлены грамотно. Некоторыми из них в любой столичной секции могли бы гордиться.

Мы просим показать, где душ. На лице Дмитрия Петровича растерянность.

— У нас нет душа.

— Как нет?

— Мы приготовили ведра с теплой водой. Нечто вроде бани, — поясняет Дмитрий Петрович. — У нас ведь вечная мерзлота.

Стоим с Сашей озадаченные, Сергей Андреевич улыбается:

— Ну, что, олимпийские гастролеры? Не знаете, что такое восемьсот метров смерзшегося грунта и почему здесь водопроводная вода не течет? Впрочем, а как у вас с обычной питьевой? — спрашивает у Коркина тренер.

— Зимой снег топим, на лето лед запасаем. Но душ непременно будет. Приезжайте еще — увидите.

Мы с Медведем плещемся в тазиках, окатывая друг друга ковшами воды. Ее на целую роту. Но Ромка тащит еще два ведра.

— Хватит, хватит, — покровительственно бросает ему Александр. Ромка ставит ведра на пол и неловко переминается. Он не знает, что ответить. Ему и хочется, и неудобно посмотреть еще на олимпийских чемпионов.

Прощаемся с Коркиным, увозя чувство восхищения его подвижничеством. Ему удалось возродить былой интерес к народной традиции и от нее перебросить мостик к современному спорту.

Наша связь с Коркиным не прервалась и по сию пору. И продолжил ее Ромка. Спустя несколько лет после нашей поездки в Якутию Преображенскому пришло письмо от Коркина. «Ромке пришла пора служить в армии, — писал он. — Помнишь, Ромка все к Медведю тянулся. Фамилия его Дмитриев. Если хочешь, вызови на соревнования. Понравится — возьмешь к себе. Верно говорю, вырос сильно парень».

Так Роман Дмитриев стал еще одним учеником Сер гея Андреевича, наш тренер взял над ним опеку. Воспитанник Коркина на Олимпиаде в Мюнхене взойдет на высшую ступеньку пьедестала почета. Легкий, подвижный, выносливый, он сумеет сделать то, что так и не удалось пятикратному чемпиону мира Али Алиеву.

Успехи Дмитрия Коркина не исчерпываются только восхождением на Олимп Романа. Сейчас его школа гордится именами десятков чемпионов СССР по различным возрастным группам школьников, юношей, молодежи, взрослых. Мне пока не привелось побывать в Чурапче вторично. А вот Сергей Андреевич недавно снова побывал в Якутии. На сей раз в его делегации помимо Александра Медведя наибольшим вниманием пользовался Роман Дмитриев.

Из года в год в Крыму, в Алуште, мы проводили завершающий этап подготовки к крупнейшим международным состязаниям. Поэтому городок мне хорошо знаком. Мы привыкли к нему.

Еду из аэропорта троллейбусом. Теперь, когда экзаменационная сессия позади, можно вспомнить круговерть последних недель: подчищение «хвостов», досрочные сдачи зачетов, экзаменов. А «допрашивать» меня начали с пристрастием. Профессор, наблюдая, как я «плаваю», назидательно повторил несколько раз:

— Не чемпионов мы здесь готовим, а педагогов! Запомните молодой человек!.. Педагогов!

И все моя торопливость: спешил сдать сессию, иначе прощай сборы, а значит, и поездка в Англию на очередной чемпионат мира, который будет в Манчестере. Вот и сейчас мои друзья уже с неделю тренируются, а я лишь на пути к ним.

Троллейбус преодолел перевал. Расступаются, падают вниз осыпями горы. У их подножия, на узкой прибрежной полосе, мешанина белых с красными черепичными скатами крыш, дуга прибоя, голубая даль моря.

Мой приезд, как и появление всякого нового человека, не остался незамеченным: приветствия, шутки, иронические вопросы, веселый гомон, искренние улыбки на загоревших до черноты лицах. Чья-то рука опускается на плечо. Поворачиваюсь — Леонид Колесник, старый дружище.

— Вот так здорово! И тебя включили в состав сборной? — У Колесника с борьбой что-то не получалось. Четыре раза на первенстве страны становился бронзовым призером, а выше не поднимался.

— Решил попроситься в сборную. Месяц с вами погуляю, глядишь, ума-разума наберусь, — объясняет он свое неожиданное появление в команде. — Приехал час назад, узнал, что тебя нет, загрустил.

Я сам несказанно рад товарищу.

— Пойдем, покажу Алушту. Ты впервые здесь? — спрашиваю его. — Тогда давай не мешкая. Сегодня только и побарствовать дадут. В остальные дни запрут нас замком режима — носа не высунешь.

Идем на набережную. Показываю Лене местную знаменитость — пальму. Любители сфотографироваться до блеска отполировали ствол своими спинами. Возле пальмы, на склоне, набираем улиток.

— Непонятно, зачем они нам? — спрашивает мой спутник.

— Набивай карманы, сейчас сам увидишь.

Спускаемся к фонтану. Неказистое сооружение с довольно аляповатой лепкой — претенциозная потуга на барокко.

— Прямо-таки петергофский каскад, — говорит Леонид, иронически улыбаясь.

Легонько постукиваю камешком по бортику. Из тенистой мути бассейна показываются карпы.

— Живы! — Рыбины как должное принимают принесенные нами угощения.

— Совсем ручные! — восхищается Леонид.

Улочкой, выложенной булыжником, поднимаемся к генуэзской башне. Приятно вновь ощутить ладонями столетние валуны, поросшие лишайниками, покрытые колючками ежевики.

— Крепость совсем седая, — замечает Леша.

— Здесь погреться на солнышке здорово, — отвечаю ему я. — Тишина. Давай закроем глаза, посидим… Слышишь, скрипят весла… Якорь плюхнулся в воду.

— Это пристают галеры, — подхватывает игру Колесник. Ты тащишь по сходням тюк шерсти, а надсмотрщик — не то грек, не то сармат — собирается стегануть тебя сыромятным кнутом. — Втягиваю воздух ноздрями. Дым. Открываю глаза. Ленька до этого сидел, прислонясь к стене, и пожевывал горьковато-соленую веточку кустарника. Сейчас у него между пальцами была зажата зажженная сигарета.

— И давно ты куришь?

— Перед Токио начал. Понял, что не попаду на Олимпиаду, расстроился. Брошу эту заразу. Здесь брошу. Хотя говорил кто-то, может, Марк Твен — не помню точно, что нет ничего легче, чем бросить курить. Другие раз по десять бросают… Так что увидим…

Утром нас будит оглушительный удар гонга. Спросонья не сразу соображаю, что бы это могло означать, но тут в коридоре раздается команда:

— Подъем!

— О-о-о!!!

— Чьи это шуточки? — ворчит Леонид. Он шарит ногами по полу, не открывая слипшихся глаз, ищет тапочки. Он так будет возиться минут пять, знаю его привычку всеми способами продлить сон.

— Давай быстрее, — тороплю его. — На зарядку опоздаем.

Зарядка до пота. Бегом взбираемся по тропинке на холмы. Дальше по их горбатым с провалом спинам бежать довольно легко. Обратно спускаемся на стадион. Перекладина, канат, имитация приемов.

После завтрака два часа теории. К полудню, когда горбатые улочки городка пустеют и многолюдно лишь на пляже да у тележек с газировкой, у нас начинается тренировка.

Не дожидаясь тренера, выходим на ковер. Я беру себе в партнеры Колесника. Стараюсь не спускать с него глаз. Когда-то на тренировках он помогал мне, сейчас настал мой черед. Только платить долг надо умеючи, поделикатнее бы получилось.

Леонид пластичен, мягок и вкрадчив в движениях — гепард. Вроде все у него есть. Непринужденно ведет себя в самых сложных ситуациях, падает — так на обе руки и ноги: устойчивость фантастическая.

Разминку прерывает появление тренера.

— Кто тут командует? А, прикомандированный. Здравствуй, Леонид! Назвался груздем — строй команду. Будешь дежурным, — уже серьезно замечает Сергей Андреевич. — А ты, — обрушивается он на меня. — Медведя игнорируешь, меня не замечаешь. Не ты ли, кстати, выдаешь себя за Поддубного?

— Не успел еще. Вчера лишь появился.

— Тогда кто из «тяжей» народу на пляже голову морочит? Сознавайтесь, — в голосе Преображенского суровость.

— Что? В чем дело? — несется со всех сторон.

— Анекдот какой-то, — отвечает тренер. — Пришли ко мне после завтрака представители с турбазы. К себе приглашают. Говорят: «Хотим, чтобы у нас перед отдыхающими чемпион чемпионов Иван Максимович Поддубный выступил». Я думаю, с чего это они меня разыгрывают? «Поддубный умер, — говорю. — Понимаете, умер». А они свое: «Не срывайте нам культурное мероприятие. На танцах он вчера был? Был! На пляже загорает уже неделю?» «На тренировках, еще скажите, присутствует?», — говорю им. «Нет, — говорят, — ему с вами делать нечего. Зачем, ему с мелюзгой соревноваться? Он готовится к профессиональному турниру, в Рио-де-Жанейро собирается».

— Я им, конечно, все объяснил. Но, спрашивается, кто из вас под Поддубного работает?

«Мухачи», подсмеиваясь, поглядывают в нашу сторону. Мы, тяжеловесы, подозрительно косимся друг на друга. На этот сбор в качестве спарринг-партнеров для нас с Александром вызвано несколько увесистых борцов. Они не блещут особо, конкуренцию составить не могут, но на занятиях помогают здорово.

Пристальнее всех рассматривает ковер львовский «тяж». Невысокий, он раздался в ширину, что в высоту. Носком борцовского ботинка пытается просверлить покрышку брезентового мата. Грудная клетка ящиком, волосатость делают это безобидное создание свирепым на вид.

— Что скажет нам гость? — от взгляда тренера не укрылась неуклюжая стеснительность «тяжа».

— Та, на таньцях сбрехнув дивчини, а шо… — Он поднял голову, пытаясь как можно невиннее смотреть на Преображенского. В невыгодных для себя ситуациях он всегда почему-то предпочитал переходить с русского на украинский язык.

— Будешь еще хорохориться перед курортниками и нас в глупое положение ставить — отправлю во Львов. Так и запомни. Все. Колесник, давай команду, и так задержались, — говорит Сергей Андреевич.

Эпизод обсуждался в команде еще долго. Подсмеивались, но для нас этот случай не прошел бесследно, запал в душу: крепка память народная. Надо же?! Пятикратного чемпиона мира Али Алиева так не знают, как Поддубного — талантливого борца-самородка.

Он был человеком интересной судьбы: потомственный крестьянин с Полтавщины в 28 лет от роду попал в профессиональную труппу, которая выступала в одесском цирке, стал сильнейшим среди русских профессионалов, да и за рубежом его побаивались. За мощь и непобедимость получил титул чемпиона чемпионов.

Спринтер умчался вдаль, штангисты удвоили, утроили результаты, пловцы обогнали своих предшественников, а слава о чудо-силе Ивана Максимовича жива. Многие думают, что ему и сегодня нет равных среди нас. Пришлось мне как-то беседовать с главным редактором дореволюционного журнала «К спорту» Борисом Михайловичем Чесноковым. Едва речь зашла о Поддубном, Борис Михайлович загорелся. По всему чувствую, что у него почтеннейшая любовь к гранд-чемпиону. Приоритет Поддубного действительно для него и по сию пору непоколебим. Доказываю ему:

— Понятно, что в цирковой борьбе Ивану Максимовичу не было равного. Но тогда ведь борцов группка была. А сейчас в любом городе борцовская секция.

— Нет, — стоит на своем Чесноков. — Готов отстоять свое мнение, несмотря на пенсионный возраст, не на словах, а на деле. А вы вот такой прием знаете? А вот этот? — Он показывает их на мне. — То-то! А они самого Ивана Максимовича коронные.

Странно, уверенность Чеснокова в непобедимости Поддубного лишь усиливает мои сомнения. А что через полвека смогу сделать я со своим «секретным» оружием? Допустим, свести меня в поединке — меня сегодняшнего, в лучшей спортивной форме — с теми, кто придет на смену мне.

Может, уверенность Чеснокова — это вера в несбыточное, в чудо, в мечту. Она воплощается в былинах. Взять сказку о ковре-самолете, волшебной лампе Алладина. Сказки перестают быть таковыми: мы получаем сверхзвуковые лайнеры, телефон, радио, телевизор. И сказка — уже не сказка, и чудо — не чудо, если они становятся вещью обыденной. Остаются нам разве что тоска по вечной молодости, поиски «живой» воды. И волей-неволей, жаждая обрести бессмертие, мы готовы поднять на щит имена тех, над которыми, нам кажется, не властно время. Они редки. И мы так ценим их.

На сбор в Алушту пожаловал сам Александр Григорьевич Мазур. Он в возрасте 42 лет стал чемпионом мира в тяжелом весе по классической борьбе. В молодости Мазур выступал в цирке, боролся с профессионалами. По слухам, даже с Поддубным боролся. Роста громадного, фигура колоритная, цирковая, закваска в нем сидела прочно. Даже взобравшись на метровый трамплин, он делал в воздухе такое плавное сальто, так бесшумно входил в воду, что только набухшая гладь бассейна да трепет трамплина говорили о том, что они испытывали на себе его 130 килограммов.

На сборе ему, разумеется, проходу не давали, все выспрашивали.

— Александр Григорьевич, — пристал к нему Колесник. — Ведь вы, говорят, с патриархом сражались?

Александр Григорьевич хмыкает, заводя разговор об Иване Максимовиче Поддубном.

— Было такое дело! — В его неторопливой речи явно проскальзывает южный говор. — Только Максимычу было в ту пору годков под пятьдесят. А нам что? Пацаны еще! Вот и смекай. У него имя, как жернов, добре тянуло. А мы борьбу только еще пробовали. Так что нас с ним равнять нечего. — Он хитро усмехается. Чего-то не договаривает «дед».

— Ну, выигрывали или проигрывали? — не выдерживает Леня.

— Смотри, какой быстрый! То ж цирк. То ж понимать надо. Может, и выиграл бы… Вот послушайте, что мы делали. Был у нас борец, мой дальний родич, Недайвода…

— Такой-то и фамилии нет, выдумываете, — подзадоривал Мазура Преображенский, с не меньшей охотой слушавший повествования ветерана.

— Вы дальше слушайте, — перебивает его Мазур. — Ведь что он делал? Подпилит ножки у кресел в первом ряду партера ночью, когда в цирке никого нет. На следующий вечер ему со мною бороться. Он меня и просит: «Слушай, Сашко! Я тебя на «обратный пояс» возьму, а ты тикай с арены вот сюда да хватай это кресло. Держи его». «А зачем тебе это?» — спрашиваю. «Думка есть секретная». — «Коли не хочешь говорить, сам кресло и тяни». Он крутит, вертит и выкладывает свой секрет. Ну, наш черед бороться. Он берет меня сзади. Я тикать, как лошадь, на четвереньках, а в первом ряду дамы напудрены, с букетами, офицеры сидят с детьми. Я одну молодку с креслом тем самым хватаю. Визг, хохот. Он меня тащит. Я не пускаю. Тогда он как рванет, а весь ряд как хрустнет! Прибегает директор. Хочет что-то сказать и не может, только руками машет. Галерка топает: «Ай да дядьки. Они весь цирк разнесут. Им не бороться нужно, а руками подковы ломать». Директор хотел нас турнуть с арены, а народ требует: «Пускай борются. Может, еще что сломают». На завтра весь цирк полон. Из зала кричат: «Дайте Недайводе да Сашко снова бороться».

— А про Шепетовку, про Шепетовку, — напоминает Сергей Андреевич.

Я уже слышал про этот случай. Он был коронным номером маленьких профессиональных трупп и всегда принимался в периферийных городишках на «ура».

Для придания интереса чемпионату в город за пару месяцев засылался один из борцов-профессионалов. Он устраивался грузчиком, подряжался в плотничью артель или становился извозчиком.

— …Я салом на базаре торговал, — басил Мазур, — все тебя видят, всех за неделю узнаешь…

Борцы входили в круг трудового люда, становились своими. Приезжал к этому моменту в городишко цирк. Борьбу ждали с нетерпением, она обычно полностью занимала второе отделение циркового представления. Велись поединки. Один за другим на арену выходили увешанные жетонами борцы. Наконец арбитр, одетый под! «дядю Ваню», обращался к зрителям:

— Кто из почтеннейшей публики желает выйти на ковер и сразиться с нашим мастером французской борьбы Плясулей?..

— Александр Григорьевич, на тон ниже — турбазу разбудите, — взмолился Преображенский. — Может, хватит, ребятам спать ведь пора? — Услышав в ответ дружное «не-е», Сергей Андреевич просит: — Тогда, окна закройте, а то действительно разбудим отдыхающих. — Ну сразу, конечно, никто не выходил, — продолжал Мазур.

Действительно, соглашаюсь мысленно с ним я. Уж больно устрашающе выглядели заезжие гастролеры. Но все же галерка выдвигала из своей среды смельчака. Им оказывался грузчик-возчик артельный. Свой, «доморощенный», при случае свою силу показывал не раз. Выходец из народа конфузливо появлялся на арене. Никак не мог приладить спортивный костюм. То ботинки не по размеру ему давали, и он, как клоун, спотыкался, тем борцовское трико такого размера на него надевали, что оно под коленками болталось. Наконец форма пригнана, и поединок начинался. К всеобщей радости, грузчик выигрывал, но судья жульничал и победителем объявлял мастера французской борьбы.

— Что делалось в цирке, представить невозможно, — вел дальше неторопливый рассказ Мазур. И хотя говорил он это спокойно, мы представляли, что могло твориться в шапито. — Шпрехшталмейстер успокоил людей, а затем и говорит им: «Идя навстречу желанию уважаемых граждан, встреча завтра повторится». Снова раздается свист, гвалт, но уже одобрительный.

Да, представить можно, как назавтра штурмовалась в городишке касса шапито. Билеты продавались втридорога. Все, наверное, только и ждали той обещанной встречи, жаждали увидеть, как будет наказана несправедливость. А такого типа заманивания у циркачей были еще хитрее. Поединок заканчивался вничью. Рассерженный тем, что ему, асу, не удалось совладать с каким-то безвестным артельщиком, чемпион, покидая ковер, осыпал соперника обидными словами и угрозами: мол, он в следующий раз рассчитается с негодяем. А галерка кричала: «Не бойсь, Петро! Ты ему сам всыплешь! Пусть знает наших!»

— А если выйдет настоящий силач, а не подсадная утка? — перебивает Мазура Саша Медведь.

— То другое дело. Для этого у каждой труппы свой Яшка был. И мне приходилось такую роль играть. С виду ты вроде слабее всех. И одолеть тебя может всякий. Только тут хитрость. Самого юркого паренька тренировали. Директор цирка заявлял: пускай этот самый силач со слабеньким Яшкой повозится, а то чемпион руки-ноги может повывертывать. Ну а Яшка свое дело туго знал. Он за это немалые деньги получал.

Беседа заходит за полночь. А я понимаю своих товарищей: борьбу, совсем недавно считавшуюся первой забавой в народе, теперь оттеснили в сторону футбол и хоккей, фигурное катание и гимнастика. А ведь вот оно было совсем недавно. То время совсем рядом. И рассказывает Александр Григорьевич самую настоящую быль, быть может, чуть-чуть приукрашивая детали или вменяя имена. Его друзья еще живы. Они нет-нет да и приходят к нам посмотреть на соревнования.

— Намутили вы воды с вашим цирком, — неожиданно разбивая благодушное настроение, говорит Мазуру тренер. — У профессионалов и «герои», и «злодеи» свои были, и «дурачки», и «студенты-интеллигенты». Каждый знал, на какой минуте, каким приемом прижимать лопатками к ковру соперника. Народу голову дурили, за деньгами гнались. Вот теперь и растеряли все. Нет былого интереса к борьбе.

— Э, нет! — Мазур даже привстает с кровати. Стул скрипит под ним, не выдерживая тяжести, поэтому он уселся поперек Лехиной кровати. — Ты слушай! Мы уедем, а в городке или поселке хлопцы все наши приемы отрабатывают. Сколько всяких кружков и секций пооткрывалось из-за профессионалов. Попробуй своих хлопчиков заставь сейчас пятак пальцами согнуть или балку швелерную на своем горбу, а Иван Заикин делал это на глазах у всех. Мы и гирями по утрам. крестились. У тебя кто один-два пуда продержит на прямых руках? А я, хоть старый, всем твоим покажу, как это делается.

Говорить начинают все, стараясь перекричать друг друга. Дверь открывается. На пороге — начальник команды. И хотя он произносит всего лишь «Так-так!», силясь пересчитать всех нарушителей режима, спор умолкает.

— Мы вас, товарищ Мазур, для передачи опыта пригласили. Опыта, понимаете! Всем разойтись по местам. Проверю каждого, по две контрольные схватки на завтра назначаю.

— Что ж так, — бурчит Сергей Андреевич. — Живого мамонта увидели, вот и не отпускают.

— Погоди, Андреич, завтра мы и с тобою сделаем контрольную прикидку. Тогда за мамонта прощения попросишь.

Мазур первым выходит из комнаты. Расходятся остальные тихо, на цыпочках.

— Откроем окно? — спрашивает Леонид.

— Повесь на подоконник трико, не успел его просушить, — прошу я товарища. — Утром успеет на солнышке прокалиться.

— Напортили нам циркачи, — не то утверждая, не то спрашивая, говорит Колесник. — Представляешь, смотрели люди на показуху, привыкли к отрепетированному спектаклю… Да если какого папашу, который лет сорок уже на соревнования борцов не ходил, сейчас к нам пригласить! Он же не поймет. Это ж почти что высшая математика. При этом Леонид делает круглые глаза, их округленность убеждала и меня: действительно, интегральное исчисление. Леня лег, натянув лишь простыню.

Через окно волнами вливается запах глицинии. Ее кисти свисают с верхнего балкона. Запах терпок и густ.

— На тебя еще можно смотреть. Ну а как объяснить людям, что сорокавосьмикилограммовый «мухач» тоже богатырь земли русской? — говорит Колесник.

— Конечно, — пытался я утихомирить товарища. — В цирк шли просто поглазеть на гигантов. Но мы-то нашли решение. У тебя 68, у меня 105 килограммов. Но и ты, и я можем мечтать о звании чемпиона мира. — Ленька молчит, насупившись. — Был интерес к борьбе, был, — продолжаю я. — Так, может, оттого, что тогда не было горных лыж, картинга, футбола, телевизора, кафе и круизов вокруг Европы? Много чего не было, вот и томился народ со скуки в шапито. Но, надо признать, умели они себя подать: парад-алле, оркестр туш играет, шпрехшталмейстер каждый номер объявляет, каждому борцу характеристику забористую дает. Ритуал придумали — пальчики оближешь. Вот у боксеров…

Да, — вздыхает Леонид. — У боксеров много чего от профессиональной поры осталось. Судья подтянут. На ринге одна пара, о каждом расскажут. А у нас? Три ковра. Состязания с раннего утра до позднего вечера. У фанатика борьбы и то к концу-дня голова кругом идет. Судьи с ног валятся.

Колесник критиковать горазд. Он тут же вспыхивает.

— Леша, давай все же спать. Договоришь потом.

Время пролетело незаметно, кончились сборы, нам пора было ехать в Манчестер. Леонид провожал нас из Алушты, он оставался после сборов еще на неделю, решил позагорать.

— Сергей Андреевич, не нравится мне что-то наш чемпион, — Колесник кивнул в мою сторону. — Простыл он, по-моему. Вчера до посинения сидел в море.

— Того не делай. Тут сквозняк — не лежи. Босой не ходи, поранишься. Как дите малое. А говорят, спортсмены здоровые, как быки, — возмущаюсь я.

— Поздно теперь говорить, — сказал тренер. — Через сутки в Манчестере. В Москве на жену и ребятишек, не успеет посмотреть, враз в самолет запихаем.

Едва мы приехали в Манчестер, я почувствовал, что со мною творится что-то неладное. Появился насморк. Не говорю, а гундосю. Через день начинается чемпионат мира, а у меня температура полезла в гору.

Команда разместилась в небольшом коттедже. Все уехали на тренировку, а Сергей Андреевич остался лечить меня. Его любовь к медицине многие ощутили на себе.

— Иди сюда! — Тренер зовет меня в ванную. — Лезь!

— Да это ж кипяток, Сергей Андреевич?

— Лезь, кому говорят! Пробовал сам. Летняя водичка, только купаться в такой. И дыши, дыши парами. А я тебе пока чаю заварю. С медом пить будешь.

Продержав меня в ванне около получаса, за которые я успел выпить четыре или пять стаканов чаю с медом, Преображенский наконец смилостивился.

— Ну ладно, выбирайся. Вытрись насухо и надень сухое белье. А теперь, — требует он, — суй ноги сюда. — В толстые шерстяные носки Сергей Андреевич насыпал сухой горчицы.

Я уже укутан, словно мумия. На голове полотенце, лица нет — торчит один нос.

— Откуда горчица, да еще сухая? — бубню.

— Оттуда. Надо, так мы в Манчестере и лапти достанем. Вот станешь сам тренером, тогда и узнаешь, где брать мед, где горчицу. А эти таблетки — вижу, как тренер смахивает со стола пилюли, прописанные мне врачом, — пусть сам доктор лопает по утрам за завтраком вместо бекона.

Лежу. Жарко. Меняю намокшее белье, снова закутываюсь, выпив новую порцию чая.

Поднимаемся рано. С восьми часов взвешивание.

— Ну как, Саша? Не уберег тебя Колесник. Будешь знать теперь, как ослушиваться моих приказов.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич, — голос мой хрипит. — Получше, чем вчера, но видите, как передвигаюсь. Будто шпагу проглотил. Головы не повернуть.

— Вот что, — подумав, советует тренер. — Сейчас приедем, ты отсидись где-нибудь в уголочке. Появись издали, покажись, и точка. Минут за пять до окончания взвесься — и в машину. Ни с кем ни слова. Скажешь «а» — сразу поймут, какой ты тепленький. Кивни головой, буркни себе под нос и проходи мимо. А там посмотрим. Жребий выпадет плохой — будем снимать. Если середнячки в первых двух кругах, — день продержишься, а там видно будет. На поправку уже пошел…

Слушая его наставления, собираю сумку: бандаж, удостоверение личности, термос, борцовские ботинки. Надо бы шнурки в них заменить, порвутся.

— Вас только и ждем! — Начальник команды смотрит на меня вопрошающе. Опережая Преображенского и меня, вставляет: — Сниматься с турнира не думаете? В голос он подпускает озабоченности, но звучит это у него все равно официально. Вот так всегда у него.

— Если бы не первенство мира, запретил бы ему участвовать, — не задумываясь, отвечает ему Сергей Андреевич.

На взвешивании веду себя согласно инструкциям Сергея Андреевича. Издали раскланиваюсь с соперниками: взмах руки, кивок. Вот и все разговоры. Жду жеребьевки. А вот и результаты. В первом круге какой-то тяжеловес из Индии. Ребята они настырные, но грамотности борцовской не хватает. Второй — Бок из ФРГ. Приезжал к нам в СССР и пошатал самого Анатолия Рощина. Дитриха нет. Бок вместо него. Приемлемо. Справляюсь с обоими. А там посмотрим. Дойти бы до финала…

Нервозность заставляет забыть о гриппе. А скорее всего, помогают чай и сухая горчица. Будто и нет недомогания.

Первые два круга прошел удачно. Как там мои основные соперники? Поразительно степенен Ларри Кристоф. Подозвал меня к весам, довольно ухмыляясь, показал на стрелку, которая ушла за цифру 110: мол, смотри, каков теперь я. Вижу, плечи округлились. Но я и без того успел присмотреться к нему. Что-то американец заметно сдал в скорости. Решил поговорить с Сергеем Андреевичем.

— Пока не знаю, — задумчиво произнес он. — Вот так всегда бывает: одно приобретешь — теряешь другое. По-моему, осторожнее стал Ларри, а?

— Вроде того, Сергей Андреевич. Лишних движений Кристоф не делает, но и от боксерской стойки и балетных антраша не отказался.

— Тебе и с ним, и с Ахметовым придется встретиться напоследок.

Машина чемпионата крутится неровно, с перебоем. Наша команда идет пока неплохо. Но что останется после финала? Болезнь все точит и точит. Начинаю нервничать. Долго отдыхаю после каждой схватки. Массажист трудится надо мной в поте лица, его не хватает на всех ребят. Тогда за дело берется Мазур, который приехал в Манчестер в качестве туриста.

День последний. Торчать в зале, измотав свои нервы, невмоготу. Предупредил Сергея Андреевича, что поболтаюсь около спортзала в парке.

Сад оказался одновременно и зверинцем. Вольеры превосходно имитируют естественные условия. Рвы, кустарники, гряды валунов создают ощущение у зрителей, что звери и птицы находятся на свободе. На лужайке, перебирая ножками-тростиночками, паслись лани. Деловито перебегают дорожку белки. Аккуратно расправив белоснежные перья на груди и похлопав черными крыльями фрака, у скамейки замер аист. Он косит глазами. Две пожилые дамы жеманно грызут печенье. Нет, аист не просит милостыни. «Но, если отдыхающим будет угодно…» Чопорно птица склевывает кусочек брошенного лакомства и замирает вновь. Поза его говорит, что аист не попрошайничает, а принимает угощение.

Нет, все же правильно сделал, что решил побродить по парку. Гомон праздношатающейся толпы густеет. Выхожу к бетонному пятачку. На нем юркие автомобильчики налетают друг на друга, таранят в бока, в лоб. Опытные водители увертываются, остальные застревают в пробках. Скрежет «всамделишных» аварий наслаивается на джазовые ритмы. Рядом гаревая дорожка, трибуны. С треском, поднимая шлейфы пыли, носятся мотоциклы. Лица водителей в масках. Дальше на площадке дощатый городишко времен дикого Запада. В центре салун. Из его дверей вываливает ряженая толпа якобы вдрызг пьяных «злодеев». Воздух сотрясается залпами холостых выстрелов. Выдрессированные пони валятся на бок. Отстреливаются переполошенные «горожане». Дождавшись кульминации, появляется «герой». Он совершает серию молниеносных подвигов, почерпнутых из кинобоевиков, и спасает белокурую девицу. Брожу среди толпы. Хлопают пробки, лязгают жестяные банки из-под пива. Целуются напропалую парень с девчонкой. Им никто не помеха. Какое им дело до моих волнений? Стану ли я чемпионом? А почему я? Кристоф тоже об этом мечтает.

Смотрю на часы. Хорошо, что скоро начнется. А то изведу себя сам. Нет, нельзя одному. Хоть бы Медведь был рядом. Тороплюсь в зал. Чемпионат проводился в громадном здании манчестерской городской выставки. Здесь пока еще царит полумрак. Гулкую тишину нарушали покашливание микрофонов, лязг устанавливаемых юпитеров. Переступив щупальца кабелей, направляюсь к раздевалке и чуть не сталкиваюсь с Мазуром, который, прижимая к груди термосы, словно младенцев, стоит, прислушиваясь к происходящему за дверью.

— Что там, Григорич?

— Ребята вернулись из отеля. — Он вздохнул: — Эх, оце смотрю я на вас, бедолаг. Зазря вы так маетесь. Мнэ це и даром не треба. В наше время усе по-другому було. Вот, скажем, у меня случай був. Подходит ко мне раз Збышко и говорит: «Ляжь под меня. Ну, что тебе стоит. Дама моя должна прийтить в цирк. Приятная мне во всех отношениях». Я наотрез…

Вошел Сергей Андреевич.

— Александр Григорьевич, — начал он, уловив общее настроение. — А мне ты рассказывал, что не со Збышко, а с Чуркиным у тебя то было.

— Так это же тебе, Андреич, — протянул ничуть не смутившийся старик. — А хлопцы разве же его знают? И о Збышке-то переспрашивают: кто да кто?

— Саша, — переменил тему тренер, трогая меня за локоть. — Ты остаешься здесь, помогай тут ребятам. Я секундирую. Нужно — Мазур поможет тебе. Раскладка всем ясна? Болгары поджимают. В финале нас восемь. Неплохо-то неплохо, но нам четыре первых обязательно нужны. Иначе…

— Да ты не отчаивайся, Андреич, — вставил Мазур. — Длинно агитируешь. Хлопцы не киселя хлебать приехали.

За тренером хлопнула дверь.

Началось главное… В раздевалку ребята возвращаются возбужденные победой или уставшие от поражения. И те и другие жадно припадают к бутылкам с соками, минеральной водой. Хлопают пробки, оранжевые корки апельсинов летят в корзинку. Потом ребята уходят в зал болеть за оставшихся. Комната опустела. И чем меньше народу оставалось, тем томительней становилось ожидание. Вот уже нас осталось двое. Медведь вытянулся на раскладушке. Поговорить бы с кем. Саша подтягивает ногу, а затем расслабленно разгибает ее. Скрип-скрип, стонет раскладушка. И снова: скрип-скрип. Вот и его черед.

Я остаюсь один. Хожу по комнате, прислушиваясь к водопаду разноголосого гомона, который волнами взлетает под сводами зала. Еще несколько минут, и на ковер выходить мне.

Стоя в углу ослепительно-белого помоста, гляжу и не вижу лиц в черном провале зала. Различаю лишь отдельные пятна, как акварельные рисунки. Автоматически регистрирую действия арбитра. Вот он разносит листки… Вот о чем-то меня спрашивает. Нет, это не судья, а Сергей Андреевич.

— Ты что, перегорел? Вид у тебя отрешенный. Ну, соберись! Сейчас все решается!

Лязгнул гонг. Будто из тумана появился Кристоф. Я ухватился за него, вцепился словно за единственную реальную вещь в этом зыбком мире. Комкал, мял, удивляясь тому, что ничего сделать так и не удается: американец без устали ныряет, проходит мне в ноги.

Перерыв. Я направляюсь в свой «синий» угол. Заметил Сергея Андреевича. Его почему-то ставшие круглыми глаза. Подставляя стул, он затормошил меня:

— Что с тобой? Ведь без твоей победы мы на втором месте, пойми, на втором!

В лицо полетели брызги от мокрого полотенца, которым обмахивал Мазур. Он тяжело влез на помост. Вдвоем они принялись обрабатывать мои еще не уставшие, нет, а какие-то ватные, дряблые бицепцы.

— А ты разве не понял его тактику? — басил старик. — Он ведь знае, шо интервидение сейчас пускать будут, вот| и бэрэжется. Одно дило — чужим глядеть, так воны чего понимают? Другое — родичи.

Оглядываюсь на телекамеры. Их несколько. Они стоят по бокам помоста на треножниках.

На удивление себе заборолся свободнее. Вроде как бы кокон спал.

Ларри продолжал методично атаковать. Принимаю вызов. Иду вплотную к нему. Американец досадует. Он пока не достигает ничего.

Резкая боль в локтевом суставе: Кристоф сделал вид, что проводит «бедро», а на самом деле пытается меня вывести из строя. Даже не потрудился замаскировать свой наскок. Чуть подвернул бок и рванул на излом руку. Это что-то новое в его тактике. Еще три или четыре раза успеваю познакомиться с тайным разделом Кристофа. Ну уж тут я начеку.

Второй перерыв.

— Не рискуй, — говорит тренер, — если что, иди на ничью.

Третий раунд начинаю с того, что сую локтем Ларри под ребра. Он понимает Меня правильно. Свисток судьи! взвизгивает: мол, что за безобразие… Ларри, блеснув зубами, делает ему успокаивающий жест. О'кэй, значит!!

Я ловлю Ларри на свой «секретный» прием, держу несколько секунд за руку, но бросок не произвожу, распускаю захват. Преображенский вытирает меня с головы до ног, целует. Бормочет:

— Молодец, правильно, что не бросал. Следующий турнир у него дома, швырнул бы сейчас — там о таком захвате мечтать бы не пришлось.

Мазур тянется обнять меня. Я весь мокрый: струйки пота бегут по ложбине позвоночника, по лицу, плечам…

— С первым тебя, — подходит Медведь. Силится улыбнуться. Вижу, не сладко ему. Сам-то он проиграл.

— Как же ты?

— Проморгал, не спрашивай.

Манчестерская медаль самая невзрачная из всех. Достаю ее неохотно. Не потому что не горазда собою. Несладко далась она, четвертая золотая по счету.

Быть может, многие из вас не единожды встречали в спортивных отчетах странное сочетание слов: «друзья-соперники». Они попадаются в газетных статьях достаточно часто. Считаю, что в жизни подобное явление встречается крайне редко. Взрастить такое отношение — дело сложное и важное. Взаимоотношения по схеме «друзья-соперники», разумеется, не привилегия спорта. Эта форма товарищеских отношений присуща производству, науке, культуре. Просто в спортивной журналистике к этой формулировке прибегают чаще. Да это и понятно, у нас соперничество друзей представлено более выпукло, наглядно. Зримое соперничество. Не спрятать на ринге корректного отношения к сопернику, не скрыть и неприязни. Конкурируют обычно команды, но чаще всего — двое атлетов. Допустим, один штангист установил в рывке рекорд. Через месяц его товарищ по команде или зарубежный соперник бьет рекорд: в таблицу мировых достижений вновь вносятся поправки. И так из года в год — на очных соревнованиях, на заочных. Вот в такой бескомпромиссной борьбе и надо взрастить древо дружбы. Оно должно быть крепким, с мощными корнями. Хилое не выстоит, сломается от ветров. Именно поэтому хочется остановиться на том, как протекал этот процесс у нас с Александром Медведем.

Свела нас на борцовском ковре армейская служба. Пока мы пробивались в основной состав сборной команды СССР, ничто не мешало нам находиться в преотличнейших отношениях. Мы сдваивали усилия, утверждая себя, утверждая одновременно и то новое, что было вложено в нас тренерами. Но пришло время, когда в тяжелом весе нас осталось лишь двое. Остальные в расчет не принимались. А двоим в спорте тесно: должен быть номер первый и номер второй. Да и на пьедестале почета, на верхней его ступеньке, место для одного. Эту проблему пришлось решать в первую очередь. Каждый из нас, естественно, хотел занять высшую ступень, но чаще всего наши поединки заканчивались вничью, хотя мы не боролись по-настоящему. Мы объясняли безрезультатность наших поединков тем, что слишком хорошо знаем тактико-технические данные друг друга. Действительно, на любом сборе нам ежедневно приходилось то ли отрабатывать технику, то ли проводить тренировочные поединки. Так что возможностей изучить соперника было в преизбытке. Это так. И вместе с тем нашим очным ставкам на официальных состязаниях не хватало азарта, той непримиримости, которая свойственна острому соперничеству. Сколько раз зрители собирались к помосту, на который информатор вызывал нас, но чаще всего они уходили разочарованными. Никто не мог упрекнуть нас в пассивности, только в поединках была та заветная черта, через которую не решались переступить ни он, ни я и о существовании которой даже в самые откровенные минуты мы так друг другу и не признались. Тем самым и преодолевались опасные пороги, но об этом не догадывались даже наши опекуны. Ситуация упростилась с введением дополнительной весовой категории. Саша начал выступать в крупных турнирах в „полутяже", и мы с ним вся кий раз возвращались из зарубежного вояжа с золотыми медалями. Кажется, ничто не предвещало грозы. Но она разразилась через несколько месяцев после Манчестера.

Вернувшись из Англии, мы начали готовиться к лично-командному первенству страны.

Чемпионат СССР проводился в Ереване. Для нас с Александром он начался с обычных гонок. Наперед зная, что в личной встрече будет подписано мирное соглашение, в ходе турнира каждый из нас старался заработать как можно меньше штрафных очков в поединках с другими борцами.

У меня состязания шли со скрипом. Справляться-то со своими соперниками справляюсь, но пока мало чистых побед. Особенно расстроился после поединка с бакинским «тяжем». Особых звезд с неба тот не хватал, но совладать мне с ним было сложно. Он обладал недюжинной силой, а с такими я вообще не любил бороться. Уйдет такой в глухую защиту, ничем его не пробьешь. Медведь таких загонял до беспомощности и преспокойно клал на лопатки. Но то был его козырь, а не мой.

Выиграть-то у бакинца я выиграл, но только по баллам. В итоге у меня появилось штрафное очко. Теперь оставалось ждать, чем закончится встреча бакинца с Медведем.

Саша сразу же предложил своему сопернику бешеный темп. Он понимал, что такой шанс нельзя упустить. Бакинец, задерганный и ошарашенный, уступил вначале балл, затем другой, третий… Судья снял его за пассивность.

Итак, ситуация определилась, изменение в нее могла внести только наша встреча.

Но, как всегда, наше «собеседование» закончилось вничью.

Покидая ковер, я пожал руку Александру, бросил на ходу: «Тебе она нужнее», имея в виду золотую медаль. Саша меня прекрасно понял. Он уходил довольный: первое место ему необходимо было выиграть как никогда. В Ереван он поехал пасмурный и как-то в разговоре заметил:

— Стоило проиграть в Манчестере, как в Минске стали поговаривать, что Медведь, мол, сдавать стал. — Он досадливо поморщился. — Хорош, значится, когда привожу золото. А стоит раз проиграть…

Он не закончил. Да и так было все ясно. Теперь можно сказать, что он поправил свой борцовский авторитет. Турнир не достиг экватора, а ситуация в тяжелой весовой категории вырисовывалась окончательно. Остальные поединки не должны были повлиять на расстановку мест в призовой тройке.

Сожалел ли я о таком исходе? Вероятно, нет. К медалям, выигранным на чемпионатах страны, я относился спокойнее, чем полагалось. Главное, считал я, — побеждать на первенствах мира. Саше же действительно золотая медаль была нужней.

Пошел в раздевалку, вымылся под душем, переоделся, поднимаюсь, не торопясь, на трибуну. Соревнования еще не закончились, надо ждать всех ребят. Обычно мы вместе едем в гостиницу. На ковре боролась последняя пара «тяжей» — москвич Ефимов и борец из Молдавии.

Они старались перетолкать друг друга, не было и намека на попытку проведения приема. Неожиданно у кромки ковра молдавский атлет нырнул в ноги москвичу, зажмурившись от своей «решимости». Атака, естественно, не достигла цели: борцы плюхнулись за ковер, прием не засчитали. Но падение, неловкое и какое-то несуразное, вызвало травму у Ефимова. Он попросил остановить секундомер, показывая на плечо. Подозвали врача. Доктор пожал плечами:

— Может, что и есть, но так ничего не определишь. На ощупь ничего серьезного.

Ефимов настаивал:

— Раз так, — сказал врач, — давайте снимать. Мне, собственно, было безразлично, как закончится этот поединок. Оба борца были предельно неинтересны. Но возмутило поведение земляка. Готовились напряженно, всей командой. Турнир хоть и личный, но и за команду постоять надо. А он чуть охнул — и в кусты. Понимает, что займет далеко не первое место, и под благовидным предлогом хочет выйти из игры.

У выхода увидел Сергея Андреевича, он ждал меня. Борцы, тренеры, судьи гудели, обсуждая прошедший день, прикидывали шансы спортсменов и команд. Для меня эти разговоры потеряли остроту, да и усталость сказывалась.

Мы уже было собрались уходить, когда, запыхавшись, из зала прибежал Ялтырян — второй тренер. Едва переведя дыхание, он выпалил:

— Саша! Медаль-то твоя теперь, знаешь!

— Что значит моя?

— А так. Правила нужно знать, — хитро усмехнувшись, ответил Ялтырян.

— И хочется вам меня разыгрывать, Арам Васильевич. Первое апреля было бы — еще понятно…

— Ты того, не очень, — вступил Преображенский. — Не хотели тебя зря беспокоить. Приедем в гостиницу, разберемся. «Правила» в номере оставил.

— Вы что, мне не верите? — закипятился Ялтырян.

— Да погоди, — остановил его мой тренер. — Верю и не верю. Сколько раз они меняются, что перепуталось все в голове. То так параграф перекрутят, то иначе.

После приезда в отель мы первым делом полезли в «правила». Наконец нашли искомое.

— Вот видите, — торжествовал Арам Васильевич. — Читай, Сашок, читай громче…

— Если у одного из финалистов, — чеканил я, вслушиваясь в смысл, — оказывается большее количество встреч, то штрафные очки, набранные в ходе турнира, в расчет не принимаются… В расчет штрафные не принимаются… не принимаются, — несколько раз повторил я.

— Ага! Прав старик! Все помню без ваших бумажек, — заулыбался Ялтырян.

— Спокойнее, спокойнее. Давайте рассуждать, — начал Сергей Андреевич. — Значит, так. Ефимов из-за травмы снялся. Остались Медведь, Саша и тот молдаванин. Выходит, трое. — Я давно не видел таким тренера. Он вновь пересчитал всех финалистов, как дошкольник загибая пальцы… — Трое, точно, — произнес он уже уверенно. — Глупость получается. Надо будет против этого пункта на Федерации выступить.

— Чего баламутишь, — перебил тренера Арам Васильевич. — «Золото» само плывет ему в руки, а он кочевряжится. Вспомни, в прошлый раз по этому пункту Медведь получил первое место, так чего же ты…

— Тебе все ясно, Саша?

— Яснее некуда, Сергей Андреевич. Мне с утра бороться с молдаванином. Выиграю — он вылетает. А с Медведем мы уже боролись.

— Да ложитесь вы оба спать, стратеги. Будете сейчас еще планировать, как обыграть этого мешка.

— Пора, действительно, на боковую, — поднялся Преображенский вслед за Ялтыряном.

— А если молдаванин утром снимется? «Бронза» у него в кармане, чего ему кости со мною ломать?

Арамыч так и застыл в двери.

— Это как? — выпалил. — Эт-то ва-ри-ант. А мы с тобою, Сергей Андреевич, прохлопали его.

— Все, до утра! А то мы еще какую-нибудь лазейку сочиним и будем ее прокручивать. Все — спать! Тренер прихлопнул ладонью тонюсенькую книжечку правил. — Выключай свет, — приказал он мне.

А Медведь, поговаривают, не хочет больше гонять в полутяже, — уходя, бросил загадочную фразу Ялтырян.

На взвешивание молдаванин появился полусогнувшись. Хватался за живот. Врач его покрутил, повертел и сказал, что ничего существенного.

Александр подошел ко мне, хлопнул по плечу.

— Не долго же пришлось мне радоваться своей медали.

Я ничего не ответил, но подумал: «Наш спор откладывается до следующего раза. Из-за подобной судейской заковыки на прошлом чемпионате пострадал я, на сей раз — он.

Финальный день начался не со взвешивания, а со сплетни. «Иваницкий — москвич. А кто снялся из-за травмы? Тоже москвич, из одной команды ребята-то…»

Говорили другое: «Медведь решил теперь в «тяже» бороться». Так и сказал начальнику команды: «Кто станет первым в Ереване, тот пусть и едет на следующий чемпионат мира в тяжелом весе».

Не будь я сам непосредственным участником событий, не знал бы, чему верить. И то, и другое, и третье могло сойти за правду. И не такие тактические, с позволения сказать, комбинации разыгрывались на ковре.

Да, у Сашки мог наступить кризис. В Манчестере проиграл, на чемпионате Европы ничья с Ахметовым. Да и сгонка — не сахар. Подсушивать себя ему приходится на пять-шесть килограммов. Не много, но все же кому хочется садиться на сухой паек добровольно.

А может, кто другой воду мутит? Кто пустил слух? Хотя постой, их же несколько. Один предназначен мне, другой — ему. Ефимов симулирует болезнь ради земляка— в это-то поверить нетрудно. Но опять верх брали сомнения: «Как после стольких лет… В одной комнате. спим, чуть ли не из одной миски едим… Делимся всем — и вдруг…»

Уезжая, мы обменялись друг с другом лишь сухим протокольным пожатием. Не было улыбок, слов не находили, да и не хотелось пускаться в объяснении.

С Ефимовым я не разговаривал. В самолёте смотрел на него прямо-таки с ненавистью.

— Да не сверли ты его глазами, — одернул меня сидящий рядом Сергей Андреевич. — И не убивайся из-за медали. Слукавил бы, тогда бы и мучился, а чего сейчас тебе ерзать в кресле? Мало ли что нашептывают и будут нашептывать. Это как плата за удачу. Без нее даже скучновато.

Тренеру я отвечать не стал. И это тоже вызвало досаду. Пробовал я из упрямства иногда поступать наперекор его советам, а через год-другой приходилось признаваться, что тренер дело советовал. Но Ефимов не выходил из головы. Вот они — его плотная шея и стриженая голова торчат над спинкой кресла. И борцом-то считался опасным. Контратаковал снизу здорово. Переложил всех наших корифеев одного за другим. И рост громадный. Мне бы его силу. А стабильности нет. Почему это? — спрашиваю Сергея Андреевича.

А потому, что о сбережении думает. До пенсии дожить хочет, — усмехается тренер. — Ему что на велосипеде кататься, что бороться, все едино. Нет у него азартной жилки в характере.

Но мысли о москвиче не уходили. Люди в их крайностях особенно интересовали меня. Хотелось разобрать их по винтику, заглянуть вглубь, догадаться, почему они поступают так, а не этак. Вот Ефимов же. Отлично разбирается в математике. Работает инженером. На тренировку на велосипеде прикатит хоть за полста километров, отработает два часа на помосте, снова сядет на своего стального коня и укатит восвояси. Проделывает вообще массу непонятных мне вещей. Два дня приставал ко мне, совал в руки книжицу о «хатха-йоге», изданную еще в дореволюционную пору. Полистал ее с интересом, но отказался.

— Суток не хватит выполнять все их наставления, — заявил я Ефимову, возвращая ему книженцию.

— Но почему же, удивился тот. — Они же сердце останавливают, живут, пока не надоест. Да йог сядет на монетку, — выпалил он свой последний, как ему казалось, решающий аргумент, — она у него по кишечнику — в желудок, по пищеводу — в рот.

Я смотрел на его бочкообразную грудь, обтянутую толстым свитером. Представил, как пятнадцатикопеечная монета совершает это захватывающее путешествие по внутренностям Ефимова снизу вверх, и наотрез отказался стать его последователем. На него мой отказ — да и не только мой — подействовал ошарашивающе. Он решил взять меня измором и проделывал массу самых невероятных вещей, направленных на то, чтобы перекрыть рекорд долголетия: завел дружбу с «моржами», на зарядку зимой выбегал в одних плавках и босиком. Наверное, все это было не так уж и глупо, но наблюдать, как он, разгоряченный, вбегал после этого в умывальник, крякая, обливался холодной водой, а потом гундел, набирая воду сначала одной ноздрей, а затем другой, и впадал в панику при виде крохотного прыщика, вскочившего у него, — было грустно. Но самым важным «пунктом» у него была сила. Злые языки утверждали, что даже на собственном дне рождения он в одной руке держал вилку, а другой рукой под столом жал теннисный мяч — для укрепления кисти.

— Не понимаю, как он в борьбу подался? — сказал я вслух.

— А зачем она ему нужна? Первого места ему не видать, командные интересы для него — пустой звук. — По интонации, с которой отвечал мне тренер, стало понятно, что размышляли мы с ним об одном и том же. — Ему не то что плечо, свой мизинец дороже всех ваших интересов. Брось, Сашка, заниматься психологической дедукцией. Чужая душа потемки. Может, зря мы про парня худое думаем. Живет по-своему, и точка…

Нет, не просто давалось Сергею Андреевичу внешнее спокойствие. Он шел вперед, не обращая внимания на слухи, не вступая в перебранку. Когда его подопечные выступали на помосте, он редко кому подсказывал. Да и такие случаи можно по пальцам счесть. Он всегда говорил: «Полагайся всегда на самого себя».

Смотрю искоса на профиль тренера. Вот уже и морщинки набежали к уголкам глаз. В белокурых волосах поблескивает седина. В Ереване он украдкой глотал валидол…

С Медведем у нас стали сложные отношения. На людях держались так же, как и прежде, но былой теплоты не стало. А уж тем более взаимной искренности. Выезжали на турниры по-прежнему вместе, но держались отчужденно. Жили в одной комнате скорее по привычке, чем по велению сердца. Газеты же, упоминая о нас, по-прежнему писали «друзья-соперники». Это была инерция.

Наша размолвка длилась почти год. Но разговор у нас все-таки состоялся. Откровенный мужской разговор. После многочисленных «А кто тебе это сказал?.. А не этот ли передал?..» докопались до истины. А она оказалась простой. Наши взаимоотношения, подкрепляемые авторитетом побед, кое-кому начали мешать. Золотой глянец успехов сборной СССР не мог скрыть от наших глаз недочетов. Выступление на олимпиаде мы иначе как провалом не называли. Не стесняясь, мы говорили об этом вслух. Начальник команды пытался нас осадить, и не однажды, да Медведь напомнил ему о подготовке к Токийской олимпиаде, когда все, кроме нас, подошли к Играм перетренированными: «Если бы мы тогда не отказались наотрез от предложенных вами дозировок нагрузки, да если бы Преображенский за нас тогда не стал горой, вы бы и о двух медалях не отрапортовали», — отрезал ему Медведь. Судя по реакции, Александр попал своим замечанием не в бровь, а в глаз начальнику. Этот разговор был незадолго до начала ереванского чемпионата, и в столице Армении начальник команды столкнул нас с Медведем лбами.

В нашем «доброхоте» разобрались. Он ушел с этого поста. С Александром мы вновь стали настоящими друзьями. Не осталось никаких недомолвок, а дружба стала цениться нами еще выше. И она — наше самое главное приобретение спортивных дней.

Неясен и слаб росток дружбы. Должны пройти годы, чтобы вырос он и окреп. Над ним прошумят буйные ветры, пройдут обильные и ласковые дожди, повеют суховеи. Будет зима, но придет и лето. Это знает каждый, кто верит в крепкую мужскую дружбу.

Самолеты, стартуя с бетонных дорожек Шереметьева, делали плавный разворот над березовыми рощами, оранжево-желтыми скатертями полей и брали курс на столицу Баварии. Пассажиры, все в одинаково строгих темно-синих костюмах, занимались вроде бы обычными делами: читали, переговаривались, разгадывали кроссворды. Но одна существенная деталь отличала эти авиарейсы от обычных: тренеров, массажистов, врачей, спортсменов и арбитров ждали Олимпийские игры 1972 года.

Что и как там будет?

— Как, думаешь, встретят? — обращается ко мне Сергей Андреевич. Если так же, как в Мехико-Сити…

Эти трудные старты… «Мехико-Мехико. Трара-ра!!! Мехико-Мехико. Тра-ра-ра!!!» Петардами взрываются возгласы смуглых болельщиков. Фейерверк в черном небе — огненная свистопляска звездного конфетти. Пиршество красок, буйный и зажигательный гитарный перебор. Сомбреро и позументы. Таковы марьячас — бродячие артисты страны ацтеков. Виртуозы. «Синьор, не сыграть ли вам? Мы можем все и где угодно. На свадьбе, свидании, похоронах. Нам ведь ничего не стоит. Вам синьор — десять песо».

В Мехико я впервые приехал не участником, а туристом. Чувствовал себя неуютно. Все время с ребятами — вот они рядом, — а они уже далеко от меня. Уходят своими мыслями в очередной поединок. Сижу на скамейке для запасных. Наблюдаю, как теперь уже в моем весе выступает Саша Медведь. Он уже сквитался с Дитрихом. Долго он ждал этой встречи, с 1961 года, с Иокогамы. Дождался. Теперь расправляется с Кристофом.

Нет, не получилось у Кристофа ничего. Не стал он первым и у себя дома в Толидо в 1966 году. Вновь я сумел его обойти.

А ведь все у парня есть. Рост под 190, вполне приемлемая техника, оптимальный вес—114 кг. Был вроде и характер, но в последнем, наверное, и ошиблись. Вон, как его теснит с ковра Александр. А Александр далеко не в лучшей форме. Выиграв у Ларри, приходит в раздевалку, плюхается на раскладушку без сознания. Еле успеваем его отмассировать для следующей схватки. Ничего не попишешь. Одних укладывает в постель запах сена или клубники, для Медведя нож в сердце — высокогорье. Только тут раскрываются по-настоящему все бойцовские качества спортсмена.

Нет. История не повторяется. Каждая страна — это совсем иное.

Мюнхен встречает нас промозглым ветром. Поеживаемся после московского зноя. По хмурому небу перекатываются набрякшие желваки туч. Равнодушие аэровокзала. Скорее любопытство, чем приветливость таможенников. Ждем багаж. Посадка в автобусы. Петляем по улицам, упорно придерживаясь видного издалека ориентира — телебашни.

Автобус объезжает деревню по петле шоссейной магистрали, ныряет в тоннель. За окнами теперь лишь цоколи зданий. Останавливаемся. Лифтами поднимаемся на первый этаж.

— Меня к себе по старой памяти берешь? — обращаюсь к Медведю.

— А ты что, настроился традицию ломать? Ну уж дудки. Вот отработаю свою третью, последнюю, олимпиаду, тогда разбежимся по разным углам.

Спрашиваю для вида. Мешать, конечно, не буду, знаю, что к чему.

«Тебе легче, — говорят друзья. — Ты не выступаешь». Будь на их месте, думал бы так же, поэтому и не возражаю. Встаю в пять. Самому успеть бы сделать зарядку до пота, зарастать жирком не хочется. День рваный, из кусочков. Вроде все обдумал. Но неожиданности на каждом шагу. Думал, посмотрю толком Олимпиаду. Куда там. Проношусь мимо рядов телевизоров, на ходу подмечая, что там мелькает на экранах. Не пропустить бы своих, своих бы не пропустить! Мне и надо-то всего два поединка Медведя увидеть. Особенно с американцем Тейлором.

Вокруг Криса Тейлора всегда толпа. Он привлекает зевак своим чудовищным весом — под двести килограммов. Ходит, переваливаясь с ноги на ногу. Саша утверждает, что Тейлор резок необычайно.

— При его-то весе? — удивился я.

— Вот это-то и удивительно, — озадаченно промолвил тренер. Крис заявил, что ему нужна в Мюнхене медаль, только золотая.

…Саша на ковре против него словно мальчик. И смех и грех, но двукратный олимпийский чемпион перед Тейлором будто мышь перед горою. Александр кружит вокруг американского «тяжа», непрестанно дергает его. Медведю останавливаться нельзя — Тейлор сомнет. Выхватить американца за ноги тоже нельзя — придавит своей тушей. То запрещено, это… Поди разгрызи такой орешек. Саша уже встречался с ним и знает, что расшатать такую двухцентнерную колоду нелегко. Тейлор прет на Медведя животом, выталкивает его с ковра. Получается, что Медведь не борется. Арбитр в растерянности свистит.

— Да что же за дурак, — негодует, Преображенский. — Ведь выталкивает же, натуральным образом выталкивает Сашку американец.

— Выпихивает, ясно.

Ступенькой ниже нас сидит болгарин Осман Дуралиев. Литая спина, как классная доска. Осман упер локти в колени и весь подался вперед. Ему бы разминаться самому, ведь следующая пара — его.

— Смотри, — дергаю Сергея Андреевича. Тот понимает с полуслова.

— Не удивляйся, Медведь заявил, что последний раз борется. И болгарин сказал, что тоже надумал бросать. Там, — и тренер кивает в сторону оживленно жестикулирующей судейской бригады, — решается и его судьба.

Арбитры расходятся. Тот, что на ковре, подзывает обоих. Мы с Сергеем Андреевичем, будто сговорившись, морщимся, откидываясь назад. Вот сейчас… Судья крутит кистями в воздухе: мол, поактивнее, поактивнее… Информатор объявляет:

— Тейлору сделано замечание за выталкивание.

Ух, отлегает от сердца: очко американцу не дали, у главного арбитра трезвая голова. Тренер замечает:

— Если сейчас Сашок не придумает что-либо, дело обернется худо…

Саша, разумеется, не слышит то, что произносит тренер. Но опыта ему не занимать. Он улучил-таки момент. Взрывается резко, внезапно. Зацепив ногу Тейлора, сажает его на ковер. Крис переваливается на живот. Убирает руки под себя. Складки жира как-то слипаются: он единое целое — под туловище руки не подсунуть. Помыкавшись сверху, Александр нехотя отпускает Тейлора. Снова стойка. Но теперь у Медведя есть очко.

После перерыва Саша повторяет тот же трюк. Еще один балл. Американец пыхтит, пыжится, но победа уже уплыла от него.

Осман Дуралиев так, кажется, и просидел весь поединок все в той же позе. Торопясь к Александру, оглядываюсь на Османа. Встречались когда-то. Тогда он был молод. Лицо тяжело, ничего не выражает: ни радости, ни огорчения.

— Попить бы, — просит Медведь. — Из автомата течет тоненькая струйка апельсинового сока. Булькнув раз, другой, иссякает.

— Пустое дело. Тогда чаю, и погорячей.

Мне алюминиевая крышка термоса обожгла кожу пальцев, а Саша с наслаждением пьет чай, не обращая внимания на его температуру. Хоть и ходит Саша в «тяжах», а тяга сгонщика к воде у него осталась. Даже глаза загорелись.

После победы над Тейлором он явно повеселел.

— Воздуха тут под трибунами маловато, иди пекись на солнце, — умиротворенно говорит он. — Догоню.

Проворные руки массажиста отбивают чечетку на его спине.

На балюстраде, перед входом в зал, толчея, смешение нарядов, цветов, одежды. Тут импровизированная ярмарка. Нет, здесь не торгуют — обмениваются. В ходу значки, медали. Протискиваюсь.

Удивляюсь, по тротуару еще умудряются лавировать велосипедисты. Снимаю куртку. Так легче. Все-таки солнце-то в зените.

— Ченч! — приятного вида парень протягивает значок. Сумка через плечо. Джинсы. Вид подтянутый. Выискивают в карманах, есть ли что у меня. Извиняюсь, что роздал.

Появляется Медведь.

— Давай сначала пообедаем, а потом, если тебе не расхочется, в интерклуб, — говорит он. — Ничего, что перед финалом?

Загадочное сооружение, напоминающее поднятый на высоту второго этажа нефтепровод, поначалу вызывало множество догадок: пневмопочта, кабель с коммуникациями, водопровод. Оказалось, не столь прозаично: это скульптура. Здоровенный удав висит над головой, дразня своей яркой окраской. Столь странный каприз дизайнеров повторен и в интерьере интерклуба. Удав — теперь уже из вельветовой, а не металлической кожи — вьется по полу, свивается в кольца, обвивает балки. На его спине— валиках — сидят, вернее, полулежат посетители, в полутьме вспыхивают угольки сигарет, фиолетовыми зрачками нервно мигают «юпитеры». Цвету вторит надрывный грохот поп-музыки.

Прилипли ко лбу танцующих не то волосы, не то волокна дыма, движения судорожны. Неожиданно снизу из холла прорывается: «Эх, калинка, калинка, калинка моя…» Дробный перестук каблуков, посвист, приговорки.

— Пойдем, это наши, — торопит приятель. Оказывается, ленинградские девчата и парни из молодежного олимпийского лагеря, пустившись в перепляс, решили попробовать здесь свои силы.

— На лестнице вмиг затор, с балконов гроздьями свесились головы. Увлеченные зрители хлопают, отбивают такт… Еще бы, плясовая так и пышет жаром, на славу выдают танцоры. Протискиваемся вниз,

— Может, лучше к игральным автоматам подадимся? — спрашиваю я.

Автоматы в боковых залах первого этажа интерклуба. Шум, треск. Останавливаюсь у рассыпающихся пулеметной трелью застекленных ящиков. Приклад. Гашетка. На экране силуэт самолета появляется неожиданно для стрелка то слева, то справа, то из-за облаков. Палец на пусковом крючке. Щека сливается с ложем. Прицел наведен. Очередь — мимо. Очередь — вспышка. И снова настороженное ожидание «спитфайера». Милитаризованных забав хоть отбавляй. Стреляй себе, хоть до одури.

— А ну ее, эту механику, к аллаху. Пошли спать!

За стеной ворочается Александр. Ему необходимо выспаться, но сон нейдет. С присвистом в другой комнате посапывает Сергей Андреевич.

Я устроился в холле, мне нужно написать репортаж в газету. Стать журналистом — моя мечта.

— У тебя получится, — подбадривает меня Преображенский. Мне хочется верить тренеру, хочется, чтобы он и на этот раз оказался прав.

…Вначале они перебросили через ограду белые сумки с четкими черными буквами «Адидас». Падая на траву, сумки глухо лязгнули металлом. Потом, помогая друг другу, перелезли сами. Шли гуськом, быстро. Загулявший верзила швед бросил им, подбадривая: «Каман-каман, бойс!» Мол, давайте-давайте, малышки, поторапливайтесь. Видимо, он принял их за фанатиков спортивной ходьбы, вышедших на тренировку ни свет ни заря.

Не доходя до бетонной глыбы здания, террористы остановились. Завизжали застежки-молнии: руки торопливо вынимали из сумок автоматы, диски с патронами. На сборку оружия ушли считанные секунды.

В подъезд они вбежали молча. Минуя лифт, кинулись вверх по лестнице на этаж, где разместилась израильская олимпийская команда.

Струя пуль искрошила дверной замок.

Услышав эти выстрелы, я позавидовал шалопаям, тешившимся, по-видимому, на радостях. Мне и в голову не пришло, что спортивный праздник планеты будет омрачен столь трагическими событиями.

С раннего утра зеваки нависли на ограде. Останавливаемся и мы в недоумении, в Олимпийской деревне происходило что-то непонятное. Кинокамеры, краны с телеаппаратурой, цепь солдат бундесвера, броневики, утыканные рыльцами пулеметов.

— Наверное, съемки очередного боевика, — предположил кто-то, — какая-нибудь «бондиана» с веселым названием «Из Олимпийской деревни с любовью».

Худосочный хиппи уже почти на вершине ограды. Ему тоже интересно. «Хальт!» — слышится окрик. Это его сверлят взглядом полицейские, это ему в лоб смотрит немая чернота пистолетного дула. Парень скулит, зацепившись джинсами за ограду, наконец, слезает и растворяется в толпе.

Прервана радиопередача. Скомканы соревнования. Дикторы, сделав краткие сообщения, пугливо исчезают с экранов. Газеты пестрят огромными заголовками: «Пять террористов ворвались в Олимпийскую деревню». «Взяты в залог израильские спортсмены. Есть убитые и раненые». «Голде Меир поставлены условия: если не освободят 200 палестинских узников, томящихся в застенках Иерусалима, к заложникам будут-приняты крайние меры. На ультиматум необходимо ответить до 12.00 дня…»

Все замерло. Все ждут. Трагедия рядом. В двух шагах. Трагедия, которую спешат превратить в фарс предприимчивые дельцы.

«Покупайте сумки «Адидас», «Террористы предпочли нашу спортивную фирму», «Читайте нашу газету! Только мы публикуем предсмертные фотографии заложников», «Марк Спиц, белозубый красавец, семикратный олимпийский чемпион, затребовал с американской военной базы охрану, и лишь тогда стало ясно, что он иудей», «Безобразие, почему министр внутренних дел Баварии не привлекает снайперов бундесвера?», «Не советского ли производства автоматы, которые были у террористов?..»

Торопятся, спешат использовать трагедию как можно выгоднее.

— В Мехико-Сити почти это же случилось накануне, — сухо отмечает Сергей Андреевич, — расстрел студенческой демонстрации. Злая ирония — их убивали на площади Трех культур. Ты не застал, а мы с Медведем видели уже и броневики на перекрестках, и каски военизированной полиции.

Замирает Олимпиада. Огонь в чаше на главном стадионе продолжает гореть. И потому не хочется, чтобы Олимпиада угасла. Но замирает Олимпиада.

— Невмоготу, — заявляет Медведь. — Давайте что-нибудь придумаем.

— Я же предлагал поехать в Дахау, — замечаю я.

— Из огня да в полымя, — говорит Сергей Андреевич. — Впрочем, в этой ситуации как сказать!..

— Едемте, чего там, — неожиданно решается Медведь.

— В Дахау, водитель. Сколько будем ехать?

— Недалеко, — отвечает белобрысый шофер бундесвера, обслуживающий нас. — Хороший город, почти Лас-Вегас.

Молча въезжаем в уютный, ухоженный городок. Развилка.

— Куда дальше? — оборачиваясь, спрашивает водитель.

— В концлагерь, — отвечает тренер.

Нет, водитель не знает, где это. Сейчас посмотрит по указателям, кажется, направо. Наверное, вот эта стена и колючая проволока и есть то, что вы ищете. Спасибо, он подождет в машине. Сколько ждать? Час? Подождет и час.

…Длинные бараки, чистенькие, вылизанные. Их ярусные фанерные кровати — гробы. Они забивают комнату до потолка. На нарах заключенные лежали вповалку. Если-край одеяла после побудки на миллиметр высовывался — виновного вздергивали на дыбу. Если на полу находили соломинку — секли розгами. Если… если….

Сутулясь, проходим по залам музея. Без слов. Всё понятно. Возвращаемся. Водитель точен. Ждет. Александр пытается узнать почему он никогда не был здесь.

— Почему? — переспрашивает солдат. — Нет времени, — следует лаконичный ответ. Молоденький шофер поправляет пилотку под погоном на плече. Ему неполных двадцать.

«Нет времени». Вспоминаю слова, написанные на последнем стенде мемориального музея: «Те, кто не хранит память о прошлом, осуждены пережить его еще раз».

…Аритмия, парализовавшая Олимпиаду, остается позади. Пульс Игр вновь наполняется жизнью.

Успеть бы посмотреть на последний поединок друга. Выиграет ли, проиграет ли — оставит ковер. Ему тоже приходится принимать это решение. Занимаю свое место на трибуне рядом с Ялтыряном. Лицо, пышущее жаром, выдает его с головой.

— Гипертония замучила, проклятая. Не могу волноваться, врач запрещает. А как тут прикажете… — ворчит Ялтырян.

— Вот и сидите спокойненько рядышком, не лезьте в пекло, — я пытаюсь увещевать его.

— Не пойму я тебя, Сашок. И чего ты так рано ушел? Боролся бы себе и боролся.

— Так вы давно бы уже тогда от своего давления в постель слегли.

— И слег бы. Пусть.

Мы схватываемся с ним на эту тему каждый раз, как видимся. Я привык к его укорам. Он готов буквально спать на ковре. Исхлестанный, искромсанный борьбою, он фанатично предан ей и не мыслит себя в другом. Ну как ему объяснишь, что надломилось что-то во мне тогда в Манчестере, что надоело гнаться за медалями. «Одной больше, меньше, ну и что?» Но поэтому ли появилось то настроение? Быть может, захотел уйти, не проиграв, в апогее славы? Да нет же. Человек не может прожить без поражений. Когда учился искусству борьбы, проигрывал ведь даже легковесу Лене Колеснику. Остался бы, дожил до седых волос, нашелся бы молодой, крепкий, кто обязательно одолел бы меня.

— Ведь у тебя, — гнет свою линию Ялтырян, — за пять лет, что ты провел на чемпионатах, ни одного проигранного очка.

— И это вы подсчитали?

— Думаешь, только я один об этом знаю? Это же рекорд, — тянет Арам Васильевич. Он льет елей на душу. Втайне я горжусь этим. Как, наверное, Медведь будет вспоминать свои семь побед на первенствах мира и, может, три олимпийские.

Почему может? Потому что нельзя торопить события. Оба они уже на помосте. Осман Дуралиев даже на ковре продолжает делать разминку. Саша отвернулся от него, слушает наставления Сергея Андреевича.

— Это же представить надо. Ни очка никому. Это же боксер, не пропустивший ни одного удара, вот ты кто. А сына в борьбу отдашь? — продолжает любопытствовать Арам Васильевич.

— Посмотрим. Пусть попробует на зубок и кое-что другое: лыжи, плавание, теннис, хоккей. Не хочу навязывать ему своего.

— Надумаешь, мне отдай, — ворчит Арамыч, — не губи борцовский род.

— Сергей Андреевич обидится, Арам Васильевич, а так бы отдал вам.

…Вот оно, началось. Тело мое напрягается. Я будто срастаюсь с тем Сашей, что на ковре… Финал. Последняя схватка Медведя. Последняя! И всепобедная!

Медведь кружит в центре с поднятыми вверх руками, отвечая на приветствия, становится на колени, целует ковер в знак прощания. Он ли это? Этого ли он хочет? Так. ли надо прощаться с борьбою? Так ли уходят в легенду — нашу, борцовскую? Дерзнет ли кто еще завоевать, как Медведь, десять наград высшей пробы?

Наступает заключительный день Олимпиады. Он выдался холодный, с порывистым ветром. Торопимся в аэропорт: скорее бы домой. Идет посадка в автобусы. Пользуясь тем, что есть еще минута-другая, решаю пройти в последний раз по Олимпийской деревне, проститься с нею навсегда. На углу, дожидаясь автомашин, стоят американские атлеты. У ног чемоданы, сумки, через руку переброшены плащи, звездно-полосатые кепки надвинуты поплотнее. Стоят молча. Разрозненно. Словно команда, потерпевшая поражение. Советская команда завоевала в Мюнхене 50 золотых медалей. Американцы позади в этом негласном состязании. Я знаю, что у них есть отличные спортсмены. Вот тот, например, 130-килограммовый дзюдоист выступил неплохо. Улыбался на пьедестале почета. И вот этот длинный, наголо стриженный пловец. Но сейчас у них у всех чувствовалась какая-то стушеванность.

Я же невольно поймал себя на мысли, что шествую чуть вызывающе, расправив плечи… Ведь победила наша команда, и эта победа принадлежит каждому спортсмену, каждому из нас, даже тем мальчишкам, которые пока еще не знают слова «борьба».

Московскую Олимпиаду я всю провел в Останкино на телецентре. Работы было невпроворот.

И как ни хотелось вырваться в зал, ничего из этого не получилось. Хорошо еще, что нашлась свободная минута и, включив телетрансляцию, я успел захватить концовку финального поединка в тяжёлом весе. Поймал себя на том, что смотрю на телеэкран несколько отрешенно. Вот Сослан Андиев прошел в ноги Адаму Сандурскому. Поляк грузно осел на ковер, но его баскетбольный рост — за два метра — помог ему захватить ноги атакующего. Потянув Сослана на себя, он поставил его на голову, что называется «на попа». Где-то под ложечкой екнуло. Опасно. Даже сжался в комок. Но ситуация изменилась. Сослан успел перебросить ноги и накрыть Сандурского. Мне показалось, что лопатки польского борца чиркнули по помосту. Арбитр поднял тяжеловесов в стойку. Я с интересом вглядываюсь в Сандурского. Надо же, призер чемпионата мира и Европы, а я его вижу в первый раз. Залюбовался борцами: оба рослые, сухие. Сослан сражается, как Саша Медведь, идет плечом вперед, будто вытаскивает тяжело груженую телегу из колдобины.

— В этой весовой категории победитель завоевывает звание олимпийского чемпиона… — прорывается сквозь гул зала голос судьи-информатора. Концовка фразы тонет в аплодисментах, потому что мало кто из сидящих в зале в эти последние секунды боя уже сомневается в конечном исходе поединка. Опять заныло старое — рано ушел, мог бы тоже стать двукратным олимпийским чемпионом. Сослану ведь 28 лет. Интересно, дерзнет ли на большее. Может обойти Медведя. Вот они какие теперь ребятушки.

Затем вдруг поймал себя на том, что думаю уже о своем, телевизионном. Как здорово собран звук с помоста, любой шлепок, прерывистое дыхание, хлопки мокрого махрового полотенца в руках секунданта — все сочно, емко.

На телеэкране бурлила радость. Сослана обнимают, просят автографы. Вот, кажется, его поздравляет старший тренер Юрий Шахмурадов, а это, никак, Леонид Колесник. Окружившие оказались С. Андиеву чуть ли не по пояс, и тем самым еще более подчеркнули гренадерский рост Сослана.

… Слишком далеко ты оказался от того берега, который составлял смысл твоей жизни в молодости. Помнишь, тебя упрекали, что ты не любишь разговоров о борьбе, а ты просто отмалчивался. И это принимали за отчуждение. Но ведь о своих привязанностях было неудобно распространяться на людях.

Выключил телевизор. Надо торопиться в Центральную аппаратную, чтобы подменить дежурного. По пути хотелось найти ответ на что-то, еще не до конца ясное…

И лишь открыв дверь в комнату, войдя в нее, понял: моя теперешняя работа. Как я не замечал этого раньше?! Вот она — Олимпиада-80 на множестве мониторов. И какая на всех разная, своя. Вот на одном из телеэкранов разбегается Виктор Санеев. Доведенный внутренним горением до черноты, он исступленно отталкивается от планки, приземляется в прыжковую яму. Фонтан песка брызгает в экран, хочется отшатнуться от него, чтобы не попал в глаза. А рядом… это же Юрик Варданян, как его подбросила радость. Как он завис в необычном прыжке. И его увешенная железными блинами штанга кажется и мне теперь пушинкой. А тут — соскальзывает с обкладных матов Герхард Вессиг, сам еще не осознавая, что возможно покорение невозможной высоты. Нет, все же познать этот мир не просто. Не испытав борьбы, не смог бы, наверное, так всмотреться в парус и фехтование, конкур и греблю, бокс и стрельбу из лука… Донести все это до других! Тогда считай, что ты выиграл еще один, может, самый решающий поединок.