Приквел

Планета Земля, 2785 год н. э, ближайшая параллельная реальность. Пространственное расстояние в один пимен

Тусклый свет ложился на острые камни, вытягивая черные тени. Они шевелились и дрожали как живые, не в силах оторваться от своих хозяев — больших и малых валунов. Но некоторым это все же удавалось.

— Лезет всякая мелочь, вуивры и гаки… ничего серьезного. Это малый телепорт, зачем он привел нас сюда? — Хеларт вынул меч из ножен и всадил в одну из теней. Та взвизгнула и испустила дух черным смогом. Отвратительная полупрозрачная жижа распростерлась по земле, пачкая носки сапог.

Тени зашевелились сильнее. Перестав притворяться, некоторые выползли из-под камней. Темные пятна ринулись врассыпную, словно испуганные личинки мух. Кое-кого встретило остриё меча, кому-то досталась подошва сапог. Большинство теней кинулось в глубину каменистой долины, стараясь быстрее скрыться от прожигающего взгляда крестоносцев. Никто не стал преследовать их. Храмовники проделали долгий путь, и тратить силы на никчемного врага никто не хотел.

— Он увел нас в другую сторону, — догадался Каллахан. Следовало понять это гораздо раньше, не пришлось бы тогда терять время.

Бледный свет телепорта ложился на его рыхлую вислую кожу, играя бликами на глубоких морщинах. Ему исполнилось уже пятьдесят — для его мира немалый срок. Но в новой реальности он считался еще молодым. Жаль, что юным он себя совсем не чувствовал.

— В этом нет никакого смысла, — Хеларт, не пряча меч в ножны, направился к телепорту вместе с другими братьями. Телепорт изрыгал черные личинки Теней, словно тухлую рвоту. — Инквизитор знает, что мы все равно найдем этого ублюдка. Рано или поздно.

— Они оба знают. Оттянуть неизбежное хочет либо трус, либо безумец. Марбас, безусловно, безумец, но стал он таким не из-за страха. Нас повели по ложному следу не от отчаянья.

— Да они все там с катушек слетели. Ни разу еще не видел нормального Инквизитора.

— И много ты их встречал? — засмеялся Павел, но разрядить напряженную обстановку у него все равно не получилось. — На Инквизитора можно посмотреть только два раза — правым и левым глазом.

— Когда Конор попался Толерину, он выколол ему сразу оба, — возразил Асгред.

— Я и не говорил, что это хорошая шутка.

Братья принялись ломать телепорт. Тот лишился подпорок и завалился набок, прочная оправа из крионановолокна почти сплавилась. Тонкие, словно волос, черные нити скрутились в прочный жгут, внутри когда-то подвижной оправы мерцало бледно-туманное зеркало. Все телепорты давно имели только одну встречную координату. Когда ткань бытия окончательно порвалась, они, все как один, настроились на соседний параллельный мир и не захотели видеть что-то иное. Тысячи тоннелей между мирами, спрятанные в глубине материков по всему миру, из которых лезли тени. Они работали уже десятки лет, наводняя Землю невидимыми монстрами.

За сегодняшний день Каллахан испытал жалость уже во второй раз — жаль, что чистильщиков меньше, чем тварей, заполонивших эту благодатную землю. Он всегда мечтал увидеть стальных драконов, рассекающих небо. Так предвещало ему Пламя, и он ждал этого часа. Это, наконец, случилось. Только он не предполагал, что огнедышащие драконы, покорившие Богов и звезды, окажутся такими беспомощными. Крестоносцам то и дело приходилось охранять транспортники в космопортах, чтобы те не разлетелись на куски от пожирающих ядерную энергию теней. А вместо алмазных сердец, раскаленных до жара солнца, в груди таких драконов ревели двигатели. Не менее жаркие, предполагал Каллахан, да и парочка алмазов внутри них, наверняка, была припасена. Где-то он об этом слышал…

Но кто сказал, что у настоящих драконов не должно быть уязвимых мест? Даже если это хрупкое место — его раскаленное алмазное сердце. И у Великой Матери зубастое вулканическое дитя кусало сосок, а она плакала от боли, кормя ненасытный рот Млечным Путем. На этой планете тоже виднелся Млечный Путь. Вот только до него драконы еще не долетели.

— Какая твердая, зараза, — Асгред явно жалел меч. — Оторн Каллахан, может, этой штуке хватит парочки вспышек вашего Пламени?

— Называй меня Проявитель, рыцарь. Минуло десять весен, как мы здесь, а ты так и не привык, — Каллахан задрал голову к небу. Усталый взгляд прошелся по серым тучам. Над их головами уже давно не было солнца, и несколько дней подряд их преследовали сумерки, сменяющиеся ночью. — Вам придется справиться самим, братья. Сила Пламени должна налиться, как спелый плод. Когда я сорву его, с плеч полетит еще одна голова. Надеюсь, это случится в скором времени.

— Хорошо бы, а то мой меч скоро затупится от этого издевательства. В штабе за такое по голове не погладят, — все рыцари жалели свои мечи, но только Павел постоянно говорил об этом вслух. Его собственный меч достался ему от отца, и он старался не делать лишних щербин в ткани Преданной. Так она хуже считывала ДНК. — Хотя, все лучше, чем лезть руками в эту клоаку. Не хочу, чтобы мои пальцы пощупали это чертово междумирье. Говорят, сиськи у ихних баб страшные, — Павел хохотнул.

— Я встречал такую, — отозвался Хеларт. — У нее было целых три. Все бы ничего, но и хвостов у нее тоже было три.

— Когда ткань бытия натягивается, телепорты перестают поддаваться тлену, — пояснил Кллахан, не отрывая взгляда от небес. В своем мире он изредка читал проповеди, и в новом ему иногда пригождался этот навык. Правда, пользовался он им редко, потому как проповеди читать не любил. — Время останавливается, останавливается и разложение. Что было бы с камнем, если бы его не стачивали ветра и воды? Поэтому телепорты такие прочные. Но не следует страшиться этого, ибо все это не важно. А важно то, что меч — продолжение вашего сердца, память об этом должна быть всегда. Меч находит своего хозяина и на краю земли, но кого ему искать, если хозяин сгинул? Вы все еще живы — так что продолжайте работу. А с Айзеком Исааковичем я поговорю. Писарь действительно дерет мзду не по силам.

По пути сюда они встречали зеленые рощи и еловые просеки, болота утопали во мху и рое комаров, широкие и малые речки разрезали холмистые поля, лисицы душили змей и приносили их своим детям. По пути сюда солнце грело жарко, заставляя краснеть кожу и слезать с лица клочьями, а ветер освежал разгоряченные тела, принося облегчение. Там кипела жизнь, какая есть на самом деле.

Ближе к скалам солнце начало тускнеть, как сердце ветреной девицы. Когда свет иссяк, скалы оказались голыми. Травы, деревьев и всякой жизни становилось все меньше, пока вокруг не осталось ничего, кроме лысых камней, казавшихся почти черными под пасмурным небом. Каллахан предполагал, что, если на небе вновь покажется солнце, свой свет они не изменят. На них не окажется ни мха, жадного до влаги, ни осторожных насекомых, ни содержимого нутра чаек, любивших скалы больше, чем небо. Иссякло солнце — иссякла и жизнь. Всего лишь совпадение, но походило оно на дурное предзнаменование.

— Держи гадину! — Хеларт вонзил меч в большую тьму, успевшую протиснуться в треснувший телепорт.

Совершенно прозрачная, лишь слегка подернутая дымкой, она испустила истошный визг и проявилась, но только лишь наполовину. Где-то внизу стала видна пара сотен бегающих глазок, рассыпанных по подолу тьмы, словно жемчужины. От глазок внутри тени тянулись кишащие жилы с ртами на концах — уже на плоской макушке. Хеларт сделал два точных выпада мечом, пронзив тень насквозь. Она выпустила коричневые полупрозрачные кишки наружу и зашлась черным смогом. Нестерпимая вонь ударила в нос, монстр шлепнулся на землю, как коровье дерьмо.

Хеларт никогда не видел таких, как она, как и не видел многих других. Их было нескончаемое количество, и каждая не походила на другую.

Смрад стоял такой ужасный, что стало интересно, откуда все-таки пахнет. Разглядеть не получилось — он уже пронзил ее и отправил обратно домой. Да и Тень сначала должна была обрести плоть, чтобы показать все свои бугорки и щупальца. Иной раз монстры были такими отвратными, что меч не добирался до них, пока не освободится желудок. Выдернуть в этот мир полностью и сделать их уязвимыми могли только Проявители. Такие, как Каллахан, но тот копил силу и проявлять мелочь не торопился. Приходилось храмовникам махать мечами и сдирать кожу с рук, чтобы достать их между мирами. Ведь в них тоже имелась сила Пламени, но не такая большая, чтобы монстр стал осязаем. Глаза у них не горели, только сердца, как говаривал Проявитель Каллахан.

— Было бы у меня Пламя, я бы не лишился премии, — сказал Хеларт, вонзив меч в трещину в ободе телепорта. — Вот прямо сейчас!

Меч заскрежетал и треснул, но только после того, как от телепорта откололся огромный кусок стали. Слабо потрескивая искрами нановолокна, телепорт зашатался, потом прошелся мигающей рябью по белесой глади. Храмовники навалились втроем и откинули его на камни, разбив по центру. Зеркало вспыхнуло и потухло, швырнув в воздух рой мелких темных мошек. Хеларт чихнул, когда две из них залетели ему в нос. По губе потекла дурно пахнущая жижа и повалил дым, словно храмовник задышал огнем. Послышался громкий смех Павла. Даже рыжий Асгред, всегда серьезный и сосредоточенный, невольно улыбнулся.

— Пламени в тебе вполне достаточно, чтобы прихлопнуть ноздрями парочку теней, — Павел отер вспотевший лоб. — На Арене дадут хорошие чаевые за такие навыки. Только гляди не поубивай их чем-нибудь другим, ха-ха.

— Зависть хуже, чем пьянство, — Хеларт попытался отряхнуть красный крест на тунике, но еще больше его запачкал. Он выругался и сразу помолился в извинение. — Все, из этой дырки уже никто не пролезет. Теперь это просто груда бесполезного нановолокна. Славно я сегодня заработал — штраф, выговор и тройную процентную ставку.

Налитая грузная туча с плоским брюхом преследовала их с самого начала Уральских гор — от горизонта до горизонта. Вот уже больше сотни миль, изо дня в день, из ночи в ночь. За это время с неба не упало ни капли, и не встретилось ни одной птицы по пути. Каллахана это тревожило.

Будь это настоящая туча, она давно бы разродилась каплями дождя. За то время, пока она их преследует, в ней должно накопиться очень много влаги. Проливной ливень мог промочить их насквозь, затопив по щиколотки, но воздух оставался сух и драл горло.

Только безумец будет призывать гиганта, с ужасом подумал Каллахан. Только безумец рискнёт собственной жизнью, чтобы избавиться от ненавистного ему врага. Он наполнил глазницы Пламенем, чтобы увидеть правду. Сквозь призму силы проступили очертания длинных лент, полоскавших бескрайнее небо. Они тянулись за тучей, далеко на горизонте и за горизонт, отстегивая воздух гибкими хлыстами. От лент отставали бесчисленные юркие ниточки, с дальнего расстояния казавшиеся тонкими, словно волоски новорожденного котенка. Плоские живые ленты вырастали из огромного тела тучи, но что находилось внутри нее Проявитель не видел. Да и какой в этом толк? Он разглядел достаточно.

Только один безумец безумен настолько, чтобы вытащить из бездны существо столь же опасное и прожорливое, как и он сам. Марбас — Инквизитор, имя которого он не знал. Пройдет не так много времени, как он доберется до него и выяснит подлинное название этой сущности. Его заставит ответить само Пламя.

Каллахан даже не хотел думать о том, какой величины телепорт понадобился для призыва гиганта.

— Какое жадное облачко, — Павел поравнялся с Проявителем, взглянув туда же, куда и он — на небо. Храмовник развернул ладонь кверху без особой надежды. — Хоть бы одна капля упала.

— Если эта стихия обронит слезы, никому из вас не выжить, — Каллахан держал Пламя в глазницах, растрачивая силу на зрение миров. Белые всполохи вырывались мелкими язычками, лаская кожу прохладным огнем. — Над нами гигант. Он преследует нас с самого начала и набирает силу. Мое Пламя сможет противостоять ему, но не ваше.

— Призванный? — поразился Хеларт, ему не хватало силы, чтобы видеть так же, как Проявитель. — Тогда почему он не прозрачный? На него вряд ли воздействовало Пламя, поэтому он должен находиться сразу в двух мирах. Непроявленные не могут быть видимыми — у них нет мяса.

— Ты забываешь самое главное, отрок, — Каллахан посмотрел на Хеларта, заранее погасив взгляд. Незачем ему было разглядывать чужие грехи. Хеларт был молод, а молодости, будь она даже благословлена прикосновением Пламени, свойственна горячность. — Тени могут прикоснуться к этому миру, но мир ничем не может ответить им, кроме подчинения и смерти. Дождь и гроза, птицы, летящие по небу, пыль и солнечные лучи — все это поглощается гигантом, как вода иссушенным мхом. Он может переломать летящие крылья, но крылья не могут причинить ему вреда — так устроена их природа, и таковы правила. Пока Пламя не выведет его на свет, он продолжит пожирать все, что встретит на своем пути и темнеть.

— В своем мире он должен быть легче пуха, если ему удается держаться в небе и не падать.

— Стало быть, так и есть.

— А в нашем? — в глазах Хеларта проскользнул страх. — Что будет, если он проявится? Отяжелеет или сможет так же лететь, размазав брюхо по воздуху?

— Этого я не знаю, — честно ответил Каллахан, не теряя могильного спокойствия. — До проявления еще очень далеко. Инквизитор важнее. Сила моего Пламени не одолеет Марбаса после сражения с гигантом. Все, что мы можем сейчас — не попадаться гиганту на глаза.

— Но как?

— Этого я тоже не знаю.

Темнота сгущалась. Последние тени отрывались от камней, устав притворяться их продолжением. Чем плотнее становился гигант, тем меньше он пропускал солнца, и постоянные сумерки превращались в глубокую ночь. Что-то зашевелилось неподалеку и сигануло вперед. Халарт метнулся за бесформенной тенью. Он понял, что тварь боится его и бежит от обжигающей силы, чтобы найти добычу попроще, менее опасную — полевых мышей и чешуйчатых змей, спрятавшихся под навесами скал. Монстр жаждет, он явился из своего мира уже смертельно голодным — твари ничем не могли насытиться, даже друг другом.

— Знать бы его имя… — задумчиво прошептал Каллахан, не отрывая взгляда от неба.

Проявитель уже жаждал сражения, но мысли о Марбасе останавливали его — каков смысл биться с деревьями в безудержном селевом потоке, когда необходимо усмирить сам поток? Гигант лишь оружие. Не обрубив запястье, держащее его поводок, им не победить. Марбас призовет еще с десяток таких, и что же им тогда делать? Мир погрузится во тьму, еще большую, чем сейчас. Хотя Каллахан совершенно не знал, возможна ли еще большая тьма в этом мире. Иногда он неделями не видел ни солнца, ни надежды.

Никто из живых существ — ни птицы, ни рыбы, ни люди не могли прикоснуться к Теням в их мире, дотянуться до них могли только храмовники и Проявители — отмеченные Пламенем, обязанные взять в руки меч. Их судьба была предопределена еще в колыбели. Каллахан знал, что Хеларт не хотел сжимать в ладонях стальную рукоять — будучи ребенком он выбрасывал ее на грунтовую дорогу и бежал глазеть на стальных драконов с алмазными сердцами. Маленький Хеларт Уилсон мечтал держать в руках штурвал и летать к богам и небесным мирам, но боги и миры привязали его к земле.

Зря Хеларт погнался за монстром, пытаясь разрубить свой страх надвое: монстра он убил, но страх только усилился. Он стал смердеть так же, как вонючая жижа, выпущенная треснутым лезвием из брюха монстра. Черный смог пополз по земле, увлекая рассечённую тварь обратно в свой мир. Взмах, выпад — Хеларт рубил на куски уже полностью мертвое, все еще надеясь избавиться от натянутого ужаса. Исполнись его мечта, он с таким же проворством держал бы штурвал космолета. Когда он боялся, то всегда глядел на звезды. Они успокаивали его. Но сейчас он не мог даже задрать голову к небу — в такое не поднимется ни один стальной дракон.

Перед глазами Хеларта сверкнул клинок из закаленного стекла и тут же исчез по центру его живота, до самой рукояти. Острие разорвало белую ткань с вышитым алым крестом, пробило броню из ткани Преданной и вошло в живот легко, словно раскаленная медь в сугроб. Белая ткань туники обагрилась красным, смешавшись с алой краской креста.

Он не заметил его, не заметил — тьма вокруг слишком сгустилась, чтобы различить ее оттенки. Рука Инквизитора выросла внезапно, буквально из ниоткуда — слишком белая, чтобы спутать ее с чем-то другим. Когда он показался из-за большого валуна, сжимая тонкой ладонью клинок из каленого хрусталя, Хеларт уже испустил дух.

— Вы перебили всех моих воинов, возьму и я свою долю, — проговорил Инквизитор, брезгливо отбрасывая навалившегося на него Хеларта в сторону вместе с его мечтами. — Все равно от него никакой пользы. У вашего пса треснул меч — еще парочка моих друзей, и от его лезвия остались бы только осколки. Храмовник без меча все равно что труп. Надо же… посмотрите — он действительно мертв.

Инквизитор осклабился, показывая белые зубы, ровно такие же, как и кожа на его руках, и на лице тоже — идеально выточенном, как скульптура из молочного мрамора. Серебряные волосы скрывались под черным капюшоном, сам Инквизитор кутался в балахон, расшитый золотой вышивкой-вязью на незнакомом языке по подолу и бархатным рукавам.

— Асгред, Павел, назад, быстро, — отдал приказ Проявитель, и крестоносцы спрятались за спину Каллахана без дополнительных увещеваний.

В самом начале пути, еще на выходе из Агропояса крестоносцев насчитывалось более дюжины. Угасало солнце, таяло и число воинов в их строю: Олег, Якоб, Дарел, Канси… Ульрих был самым молодым из них — пареньку едва исполнилось пятнадцать, но прочная сила Пламени повела его на острие мечей одним из первых. Он забрал с собой троих из свиты Инквизитора. Теперь храмовников насчитывалось всего четверо, нет… уже трое, однако Инквизитор остался в одиночестве. Толерину некуда было бежать, храмовники настигли бы его в течении нескольких часов.

Каллахан всматривался огненным взглядом в сияющее красотой лицо Инквизитора, гадая, что за тварь поселилась в этом теле. Она не оставила ни единой отметины на его бледных покровах — ни черных вен, проступающих на коже ломаными ветвями дерева, ни язв и рубцов на губах, носу и щеках, ни когтистых рук, покрывшихся чешуей под воздействием Тени внутри захваченного тела. Сущность внутри Инквизитора ничуть его не изменила. «Просто не успела», — догадался Каллахан, он молод и неопытен. Тень Инквизитора еще не пустила глубокие корни в плоть, изуродовав тело до неузнаваемости.

И тем не менее, Толерин убил почти всех, кто отправился охотиться на самых опасных Теней этой реальности. Теней, которых может уничтожить исключительно крепкое Пламя. Такое имелось только у одного Проявителя — его, Каллахана.

Кровь Хеларта обагрила ладони Толерина, окрасив молочные мальцы в светло-алый. Идеальное лицо скривилось, Инквизитор отёр испачканные ладони о бархатную ткань — на месте пятен проступили ожоги. Кровь храмовника разъедала кожу.

— Понял, что некуда бежать и решил забрать с собой как можно больше моих братьев? — подавляя неуместную злость, прогремел Каллахан. Пламя бушевало, вырываясь из глазниц — гнев его готов был спалить Толерина на месте.

— Так бывает всегда, когда бешеному зверю нечего терять, — оскалился Толерин, отбросив мокрый клинок в сторону. Тот звякнул о камни, коснувшись каленым остриём треснувшего лезвия меча. — Загони такого в угол — по-настоящему узнаешь, на что он способен.

— Ты правильно назвал себя. Бешеный зверь в оболочке звездного бога.

— Для этого мира твои рассуждения слишком плесневелые. Оставался бы ты в своем, — ехидство в голосе Толерина дразнило и подначивало Пламя.

Не время… не время… он еще должен рассказать где прячется Марбас и назвать имена.

— ОН где-то рядом, я чувствую.

— Может быть да… а может, и нет, — Толерин радостно тянул губы.

— Ты выглядишь слишком счастливым для того, кому осталось жить всего несколько мгновений.

— Нет ничего приятней, как приговорить к смерти несколько скверных крестоносцев. Эта плата за жизнь в новой реальности.

— Нравится отравлять мир, который вам не принадлежит?

— Нравится. А почему бы и нет? Таким как мы редко дается шанс на новую жизнь, — Толерин мягким движением спустил капюшон с волос, серебряные пряди рассыпались по плечам, словно волны лунного озера. — Вот только ты попутал немного — это наш мир, и уже давно. Мелкие шавки — это армия, а телепорты способ пополнить ряды. Их так много, что никому не справиться. Даже вам. Особенно вам. Дураки. Инквизиторы нужны, чтобы следить за всем этим сбродом. Если бы храмовники пошевелили своими крохотными мозгами, то поняли бы это. — Толерин не стал открывать, на что они рассчитывают, призывая гигантов. — Все ради нашей Королевы. Мы — идеальная система, владеющая миром. Выверенный механизм. Не мешайте нам.

— Крестоносцы появились именно для этого — мешать. Великий Воин призвал меня в другой мир, чтобы восстановить прежнее равновесие. Каждому действию должно быть противодействие, ибо небесные своды всегда находятся в равновесии.

— Отличное равновесие — миллион на одного и дохнуть как мухи.

Проявитель нахмурился.

— Так было у истоков мира, так есть и сейчас, — Каллахан двинулся вперед, удерживая Пламя внутри, но скоро его воли перестанет хватать, и оно убьет Инквизитора. — Глупец. Ты не изменишь предопределения Богов.

— Не удивлен, что все твои подстилки передохли по очереди, — рассмеялся Толерин. — Такого зануду еще поискать. Наверняка, они предпочли окочуриться, чем слушать твои тоскливые проповеди. Просто убийственная скука.

Теперь Каллахан стоял в полуметре от Инквизитора, и тот, не переставая улыбаться, начал медленно сползать на колени. Пламя гнуло волю и выжигало, как костер сухую щепу. Улыбка не спадала с фарфорового лица, превратившись в вымученную, выдолбленную долотом в мраморе. Он не хотел сдаваться — до самого конца.

Каллахан дал волю Пламени, не в силах больше удерживать силу. Белый огонь вырвался далеко за пределы глазниц, ослепив Инквизитора. Из его глаз хлынула кровь, он заплакал черными слезами, но не переставал улыбаться.

— Гигант у нас над головами, — прогремел Каллахан. — Назови его имя.

— Не такой уж это и секрет, — хихикнул Толерин, изнемогая от боли. Он не мог раскрыть глаз. — Крайнон. Ну что, полегчало тебе? Что ты намерен сделать? Сразиться с ним прямо сейчас?

— Слишком много ответов для такого как ты. Марбас специально призвал гиганта, чтобы вымотать меня, а тебя послал, чтобы запутать. Он выигрывает время. Для чего? Что он задумал?

— Как-то это несправедливо. Ты не ответил ни на один мой вопрос, а сам задал целых два. А как же ваша хваленая справедливость?

— Твоя бешеная кровь уже течет тебе в горло, — сказал Каллахан, глядя, как белоснежные зубы Толерана окрасились в черный. — Так ты не сможешь назвать свое имя. Сомкни губы, и не улыбайся так широко.

— Не смей мне приказывать! Мне нет смысла грустить. Жизнь она ведь… хороша. Ха.

— У всех Инквизиторов, которых я отправил в пекло была прочная уверенность, что их снова призовут из бездны. Отравлять этот мир. Ни один из двухсот еще не вернулся. Нет поводов для радости.

— Ты недооцениваешь Марбаса… какая гордыня.

— Они все надеялись на него. Никто не вытащил их, не вытащит и Толерана.

— Обсудим это после его щедрых подарков. Он так долго готовил их для тебя.

— Тогда ты должен знать, где он находится.

— На Лысой горе, где же еще? Прямо как твоя башка, — Толерин задрал голову, с готовностью подставляя виски под ладони Каллахана. Он знал, что будет происходить дальше. — Мы обязательно встретимся, старый, СТАРЫЙ друг. Но роли будут уже другие, — прошипел Инквизитор, не в силах вынести обжигающее прикосновение Проявителя. — Я буду охотником, а ты — добычей. — Кровь из его глаз хлынула сильнее, запачкав черный крест Каллахана на белой тунике.

Красная кровь к красному кресту, черная — к черному. Этот день выдался слишком идеальным, чтобы в нем не было подвоха. Каллахан обхватил голову Толерана ладонями, пытаясь уловить его выжженный взгляд. Все бесполезно. Из глубоких глазниц вываливалось спутанное подгоревшее месиво. Пламя прожигало череп Инквизитора через кожу. Рано. Рано…

— Назови свое имя, — прогудело Пламя из нутра Каллахана. Губы у Проявителя были сомкнуты и перестали шевелиться.

Прямо сейчас… ему нужно… Высшие Тени обнажали естество только с собственным именем. Так они проваливались в бездну без шансов закрепиться в этом мире. Не назвав свое имя, они продолжали шататься по земле, неприкаянно и уныло, не в силах занять чье-то тело, но и не возвращаясь в свой мир. При них оставались только голод и жажда. Такие Тени были опасней, чем все прочие. За ними медленно плелась смерть, протягиваясь длинным следом из крови, гниения и костей.

Инквизитор до онемения сжал челюсть, чтобы не называть своего имени. Зубы его скрипнули и поломались. Боль, невыносимая боль, бьющая в виски… и чувство самосохранения — сильнее любой надежды на Марбаса. Не произноси этих букв… не называй… со звуком твоего имени Пламя изгонит твою сущность из тела, принадлежащего тебе по праву. А дальше только бездна и боль. Ты не хочешь домой — в вечную тюрьму без стен. Ты не самый сильный хищник в ядовитом пекле. Здесь ты один из лучших, там лишь добыча.

Пламя сковывало волю и пекло до костей.

— Тамиморэ, — забулькал Инквизитор, глотая кровь и собственные зубы. — И я тоже не уйду без подарка.

Каллахан потянул голову Тамиморэ на себя, позвонки хрустнули. Проявитель скрутил шею, порвав вены и мышцы. Они почти сразу задубели и стали хрустальными, поэтому оторвать голову оказалось не так сложно, она покатилась по лысому склону и из шеи начала вытекать черная кровь. Ее оказалось не много — сердце Инквизиторов уже давно не билось. Гораздо больше оказалось черного смога, тот струился и струился, и не было этому конца. Проявитель терпеливо ждал, пока он иссякнет. Пламя пристально следило, чтобы в хрустальном теле не осталось ни капли.

Павел и Асгред поравнялись с Каллаханом.

— Надо же, как просто, — цокнул Павел, сплюнув в сторону, по привычке. Он попал Инквизитору прямо в ухо, но по этому поводу расстроился не сильно. — Помнится, точно так же я пытался открутить башку Валдану. Получилось, если честно, не очень квалифицированно. Так, оттянул немного уши. Шея на месте осталась.

— Ты все еще жив? — удивился Асгред, предположив, что Павел просто храбрится и, конечно же, соврал ему.

— Нет, я дохлый перед тобой стою, — покачал головой Павел. Храмовник стоял спиной к неподвижному Хеларту и еще не привык, что его друг умер. — А ты разве не пробовал? Мне кажется, каждому бы захотелось.

— Хотелось… так ведь опасно.

— Совсем не опасно, когда у тебя за спиной Проявитель, — пожал плечами Павел. — Было забавно.

— Я лишь пытался понять веселье молодости, — пояснил Каллахан, пряча Пламя глубоко в глазах. Теперь они были обычные — серые, почти бесцветные, и глядели устало. — Смерть — не игрушка. Не важно, чья она. Таковые потехи я больше поощрять не намерен.

— Ты действительно хотел его убить? — украдкой спросил Асгред, тише, чем обычно, чтобы Каллахан не услышал. Но Проявитель всегда слышал.

— Конечно нет, — ответил Павел. — Просто хотел ощутить, как это.

— И как?

— Круто.

— Круто… — с завистью повторил Асгред, понимая, что ему самому никогда не выпадет такой возможности.

— Нужно похоронить Хеларта, — одернул их Каллахан.

Его беспокоило, что с каждой смертью храмовники дуреют, разговаривая после гибели братьев так, будто ничего не случилось. Скорби не было — дурной знак. Значит, она посеяла свои семена так глубоко, что даст гнилые всходы, расколов души.

— А про какой подарок говорил этот урод? — озадаченно спросил Павел.

Каллахан не сразу его почувствовал — убийство Инквизитора отняло слишком много сил. От сумерек отделилась большая тьма и выросла у них над головами. Когда рыжие волосы на затылке встали дыбом, Асгред резко развернулся, держа меч обеими руками и выставив его вперед. Павел рубанул наотмашь сразу, как только желейное месиво протянуло к нему свое щупальце. То отвалилось и выросло вновь.

Каллахан взглянул вдаль — Тень тянулась, словно жирная гусеница, ползая брюхом и подминая под себя камни. И не было ей конца и края. Они лениво повалилась на бок, вытянув ближайший к храмовникам рот. Потом втянула его в себя, быстро — почти мгновенно, поняв, что ее добыча не еда, а хищник.

— Гигант?! — воскликнул Асгред, отбив лезвием комок сухой грязи.

Жирная, практически невидимая гусеница поднимала камни брюхом, пропускала сквозь себя и кидала в храмовников. Неизвестно, чего она желала больше — забить их насмерть или сбежать отсюда. Гусеница поджимала бока, когда храмовники приближались к ней и избегала мечей. Она была слишком огромной и неповоротливой, чтобы скрыться и найти добычу посговорчивей. Пространство искажалось и плыло сквозь призму ее прозрачного тела.

— Нет, не гигант, — бесцветным голосом ответил Каллахан, зажигая взгляд. Он был тусклым и горел плохо. — Мне нужно время, чтобы проявить ее.

Легко сказать — время… Эти Инквизиторы призывают таких существ, что не знаешь куда и мечом тыкаться. Будь это очередная букашка, через которую насквозь проходит меч, храмовники бы и не задумывались о проявлении. Лезвие вошло с одной стороны, а с другой вышло — вот и вся работа. Павел допускал противника вдвое выше себя, или даже в трое, если до жизненных важных органов можно было достать его любимыми выпадами. А у этого… еще разбери, где перед, а где зад. Острие меча запутается в желейной плоти, только разозлив монстра.

У него получилось увернуться целых два раза, прежде чем тучная плоть подстерегла еще и сзади — тогда Павел оказался в кольце, чувствуя движение невидимых кишок внутри монстра. Знать бы, что и откуда растет… так ведь не видно ничего.

— Павел, два шага ко мне! — взревел Асгред, заскочив на высокий валун, будто не имел веса. Он глядел сверху, на лезвие его меча намотался мокрый клок шевелящихся волос.

Асгред был зорче, чем Павел, а потому пришла пора ему довериться. Глубоко глотнув потяжелевший воздух, Павел вошел в знойную плоть и на секунду потерял дыхание. Шаг в обжигающем пекле, еще один… второй ему дался с трудом, шею обмотало что-то очень склизкое — Павел надеялся, что это хотя бы не сопля. Шевелится… Павел резко сорвал нечто с шеи, пока оно его не задушило. Мелькнула и снова пропала из поля зрения какая-то конечность, не щупальце — похожа на пятку. Монстр, ощутив в своем теле храмовника, взвыл. Даже небольшая сила Пламени в крестоносце причинял ему боль, выжигая внутренности. Голос монстра был похож на бред сумасшедшего. Казалось, шепот непонятных слов вырывался из тысячи ртов.

— Руку! — крикнул Асгред и подал ладонь, Павел схватил ее с охотой.

Асгред втащил Павла наверх. По пути на вершину тело храмовника порвало что-то внутри монстра, но и сам Павел не остался без ран.

— По ладони саданула, — сморщился Павел, глядя на алую кровь.

Потом сплюнул в сторону и обхватил ладонью рукоять. Несколько капель потекло по гарде, заскользило по клинку и сорвалось с лезвия. Монстр зашептал множеством ртов на непонятном языке громче, когда кровь храмовника упала на жирные бока. От этого шепота кожа покрывалась мурашками.

— Я отсюда не слезу, — сказал Павел, сразу поняв, как ему нравится сидеть на вершине.

Если бы он видел то, что видел Асгред, ни за что бы не согласился на эти два шага. Асгред знал, что именно его так ранило — множество мелких зубок в глубоких глотках, идущих к широкому туннелю желудка. Хотя, они были слишком плоскими для зубок… смахивали на ногти. А вытолкали Павла наверх голые пятки — монстр упирался тремя ступнями ему в спину, стараясь быстрее избавиться от источника боли. Вот почему он так легко затащил брата на вершину в два роста от него самого.

Каллахан подошел к самой морде, напомнив себе: осторожно, ты не сможешь сжечь его. Силы хватит только на то, чтобы проявить. Монстр дрыгал десятками ног и ползал на брюхе, пытаясь развернуться. Тогда он смог бы уползти прочь от Пламени. Рты недовольно шептали. «Меркурас дахнан… колен виат». Каллахан понял, что это язык голода, поэтому перестал вслушиваться и приложил ладонь к широкому лбу Тени.

Мясистая плоть заволновалась, пытаясь уклониться от прикосновения, но сила Пламени обездвижила половину толстого туловища. Пламя подсветило глазницы Каллахана белым, оплело ладонь в месте прикосновения. Вспышка, толчок. Белоснежный неон вперился в монстра, стремительно растекаясь по длинным жилам и сердцам. Подсвечивая мириады путей, похожих на трещины в камне, сила пульсировала вместе с биением сердец: тук-тук, тук-тук…

Вот она, настоящая ярость Проявителя, с ужасом подумал Павел. Он не хотел, но прикрыл уши ладонями, осев на камне и зажав меч между колен ровно так же, как Асгред.

— Уууааааооо! — заревел монстр так громко, что перепонки в ушах задрожали.

Асгреду показалось, что его голова сейчас лопнет. Звук шел отовсюду, окутывая, словно в дрожащий кокон: ртов было слишком много и скрыться было негде. Из его носа потекла кровь, храмовник смахнул тугие капли на монстра — чтобы не пропадало. Звук ревел прямо в голове и не имело значения, где сейчас ладони, поэтому он отнял их от ушей. Асгред встал и приготовил меч, готовясь к скорому прыжку. Он замотал головой, пытаясь побороть головокружение.

Не отнимая ладони, Каллахан вливал силу в монстра, выдергивая его плоть из межмирья в текущую реальность. Ууаааоо! Уууу… монстр изнывал от боли и выл, выл. Его плоть утяжелялась, становясь видимой, она уже обрела четкие черты. Вместо желейных боков проступила плотная и толстая, словно китовья, глянцевая кожа, она покрывала и ноги, которые торчали отовсюду. Это были человеческие ноги, точно такие же, что росли из бедер храмовников. Только их было много, больше, чем две и все они имели разный размер. Мужские, детские, женские — многие из них были покрыты длинными волосами, они шевелились и вытягивались. Монстр пытался уползти на этих ногах, перебирая коленями и пальцами на розовых ступнях. Большие сферические глаза с вертикальным зрачком мигали между конечностей, в основном снизу, из-под брюха. Монстр полз и по ним, забивая пыль в веки.

Ничто так не причиняло боль Тени, как сила Пламени. Когда она приходила в этот мир, обретая плоть, испытывала мучения и кричала об этом. Поднимаемые брюхом монстра тяжелые камни замедлились, а затем вовсе остановились, застряв в его плоти прямо в процессе проявления. Гравитация тянула вниз, под собственной тяжестью монстр стал площе, чем был. Текущая реальность сделала его уязвимым и неповоротливым, лишив щита междумирья.

Монстр хрюкал и плевался, булькая камнями внутри. Он с трудом приподнялся на ногах и раскрыл один из огромных ртов, усеянный по окружности колкими костяными ногтями.

«И все-таки я не ошибся, это действительно ногти», — пронеслось в голове Асгреда. По всей видимости, тварь решила проглотить его, потому что раскрыла шевелящуюся бездну и начала всасывать храмовника внутрь резким потоком воздуха. Убей источник боли, и он больше не причинит тебе вреда… Асгред оттолкнулся от валуна пятками и прыгнул вперед.

Сколько людей можно съесть этим ртом? «Они чувствуют только голод и жажду, и больше ничего. Когда он кого-нибудь сожрет, не будет не о ком горевать», — напоминал себе Асгред каждый раз, когда чувствовал жалость перед их болью в новом мире.

Под ногами почувствовалось волнующееся мягкое море. Асгред с трудом удержал равновесие, но все же удержал. Храмовник стоял прямо посреди голых конечностей, которые пинались и выворачивали коленные суставы, пытаясь до него достать. Отметив, что позади еще примерно пятьсот метров плоти, храмовник увернулся от очередного пинка в бок.

Не такой уж он и бескрайний. Главное найти клинком все его сердца и пронзить до основания. На Пламя полагаться не приходилось — Проявитель только что убил Инквизитора и проявил эту тушу, ему нужна долгая молитва, чтобы восстановить силы. Асгред наполнил воздух быстрой сталью.

Павел стащился с валуна неохотно — он хоть и видел теперь, что нужно рубить и куда тыкать, но видимое ему нравилось не особо. Он предпочитал непроявленных тварей, так еда в его слабом желудке задерживалась подольше.

Так уж и быть, как-нибудь в другой раз. Отерев рот здоровой рукой, храмовник принялся уныло отрубать руки и ноги. Детские он пропускал — что они ему сделают, да и жалко как-то. Посмотрел назад, вперед — конечностей много, а будет ли в этом толк? Только разозлит эту тушу, хоть она и не может его достать.

У него не такой зоркий взгляд, как у Асгреда — ему не угадать, где находится сердце. А запомнить, где и что находится в процессе проявления Павел не успел. Голова раскалывалась от крика, да и проворства ему недоставало. Асгред порхал наверху, будто отрастил крылья и вертелся как пчела в полете. По некоторым расчетам пчелы летать не должны, и Асгред, наверняка, из таких — не должен, но летает. Павел досадливо обрубил пятку, толкнувшую его прямо между лопаток и сморщился, когда из дыры в щиколотке полилась не кровь, а дерьмо. В сортах дерьма он разбирался совсем не так хорошо, как Проявители, а потому заморачиваться с названиями не стал.

Вчерашний ужин снова подступил бы к горлу, если б Павел его съел. Завтраком разжиться он тоже не успел, и ограничился кислотой, в очередной раз обжегшей сухое горло. Тварь еще не издохла, а уже так смердит.

— Ты хоть скажи, куда быть, — крикнул Павел Асгреду, задрав голову. Тот мелькал где-то наверху, умудряясь держать равновесие на мягком желе. Монстр раскрывал рты и кричал при каждом ударе лезвия, пытаясь схватить Асгреда вывороченными ногами.

— Бей в бок, — прокричал в ответ Асгред, — Не важно, куда. Сердце отреагирует на боль и начнет пульсировать. Тогда узнаешь, где оно.

— Замётано, — пожал плечами Павел, протянул руку и ткнул куда глаза глядят. — Ну… а дальше что?

Глянцевая китовая кожа цвета шоколадного стекла разошлась в месте удара легко, словно старый пергамент — сверху донизу. В Павла швырнуло поток вонючей черной крови, кишок и уже знакомого ему дерьма.

Над могилой прозвучали две молитвы — старого мира и нового. Каллахан произносил священные слова вдумчиво, вымаливая место для Хеларта в небесных чертогах и вознося хвалу Великому Воину, который в обоих мирах оказался одинаков.

Небольшого роста, телосложения не особо крепкого, Хеларт хорошо бы поместился в кабине пилота и проворно нырял между богами. Понадобилось немного камней, чтобы обложить его по бокам и еще навались несколько десятков сверху. Бледное обескровленное лицо отметилось синим во впалых круглых глазах, прикрытых веснушчатыми веками. Бесцветные губы будто улыбались под вздернутым носом. Давно нестриженые каштановые волосы растрепались ветром и шевелились на белых щеках.

Хеларт был одет точно так же, как и остальные храмовники: легкую броню из ткани Преданной, которая настраивалась на ДНК носителя, кожаные прочные ботинки и белую тунику поверх брони, отмеченную красным крестом.

В этом мире царствовали свои боги, а, значит, меч в его руки Каллахан уже не вложит. Они навалили на Хеларта гору камней, полностью скрыв его тело, а меч воткнули сверху, у самой головы. Треснувшее лезвие разошлось до самой гарды, взявшей теперь на себя роль креста. У лысого подножия Уральских гор не было деревьев, да и выстругать крест из цельного куска древесины никто бы не решился — таких ножей у них с собой не имелось, а острые мечи им еще понадобятся. Веток они тоже нигде не нашли.

В его мире Великий Воин не принимает в небесные чертоги без меча, вложенного в руки. Сказания гласили, что острие меча открывает замочную скважину священных серебряных врат. Но не все верно, что написано на камнях и пергаментах. Уста тоже часто ошибались, а иногда и ведали совсем противоположное. Человек склонен придумывать себе ложную истину, чтобы потом верить в нее. Каллахан все чаще ловил себя на мысли, что узнает правду только после собственной смерти.

Где бы не находился меч — в руках или у изголовья, о чем бы не ведали уста, пергаменты и голограммы, храмовника ему не воскресить. Он мертв, мертв. Еще один его воин, в мече которого они сейчас так нуждаются… Теперь Хеларт знает, что такое истина.

— У Хеларта было храброе и твердое сердце, ему полагается храбрый и твердый крест, — пробурчал Каллахан, навалившись на треснувшее лезвие. Он хотел глубже приладить острие в сухую землю между камней.

Меч его треснул — это правда. Сие видели все, но к твердости сердца лопнувшая сталь Преданной никакого отношения не имела. У многих храмовников душа трещала по швам, а ведь изначально она была прочнее, чем сталь.

— Его не съедят дикие звери? Наверное, нужно было выкопать могилу, — Павел стоял на коленях, прилаживая последние булыжники. Еще один, и бледное лицо Хеларта скроется наполовину.

— Здесь слишком твердая земля, чтобы копать даже неглубокую могилу. У нас нет на это времени, — Каллахан чувствовал, что сумерки сгущаются. Крайнон плыл за ними по пятам и уже начал издавать глухие звуки, похожие на пения глубоководного кита. — Когда гигант начнет проявлять себя, безжизненная земля в здешних местах будет окончательно отравлена. Хищники будут много лет огибать подножие этих гор. Хеларт подвергнется тлению, как и все прочие. Если нам выпадет возможность, мы придем за костями и уже упокоим его достойно подвигам.

«Если хоть кто-то из нас выживет», — вот что означали эти слова. По пути сюда они оставили за собой почти дюжину безымянных могил, и их нахождение знали только трое оставшихся в живых. В случае их гибели тел никто не найдет, связь давно не работала — гигант глушил все сигналы.

Павел отложил в сторону камень, который уже приладил на мертвое лицо и встал. Вернуться не получится, значит, и молчать было нельзя. Хватит делать вид, что он не умер. Со вчерашнего дня Хеларт не произнес ни слова, стало быть, это действительно правда. Он мертв. Привыкнуть бы еще… к сердцу прилипли камни и непонятно ничего. Иеромонах и командир отряда Каллахан прочитал все нужные молитвы, а они — его друзья, не произнесли ни слова. Нечестно с их стороны. Кости Хеларта ждать вечность не будут.

От Павла ужасно смердело. Сначала он старался держаться по ветру, чтобы братья не сильно чуяли запах дерьма, окатившего его с головы до ног. Ветер был слабый и непостоянный: он дул то в спину, то в лицо, то вбок, и только сильнее разносил едкий запах. В конце концов Павел сдался и перестал за ним следить, только снял тунику и сложил ее в рюкзак, оставшись в одной только броне. Он даже не умылся ни разу — они берегли каждую каплю. Зловонная жижа немного подсохла и начала трескаться, появилась надежда, что со временем он сможет ее отодрать.

— Я мог бы долго вспоминать, каким хорошим другом ты был, а каким надоедливым еще больше. Старший инженер говорил, что ты, скорее всего, помрешь от скорости. Точно не от какой-нибудь потусторонней твари. Никто еще не таскал ему столько разбитых мотоциклов, как ты. Он говорил, сколько бы ты не разбил мотоциклов, все равно не догонишь световую. Это не космолет, всего лишь байк… а я говорил, что ты помрешь от своего упрямства. Тебе всегда нужно было поспорить и всегда выйти из спора правым. Никогда так не получается в жизни, все равно нет-нет, да ошибешься. Но тебе нужно было, чтобы всегда. Так не бывает. Помнишь, Миншэй женился на проститутке? Он это по пьяни сделал, он сам мне признался, когда еще раз напился. А ты утверждал, что он этого сделать не мог, иначе бы сила от него ушла. Я просто так согласился с тобой, чтобы ты отстал, даже путевку на поединок не пожалел на которую мы поспорили. Потом я уже с Виктором поспорил на ящик белого крепкого, что ты точно помрешь от упрямства. Виктор забил на скорость. Мы оба ошиблись. Получается, что ты опять выиграл, — оскалившись в улыбке, Павел растер по грязным щекам несколько крупных слез. Он хоронил не первого друга, и на седьмом не выдержал. Его лицо стало еще чумазей. — Да это я просто так говорю… чтобы когда мы встретимся по ту сторону, ты не ворчал, почему я не сказал парочку слов тебе на дорожку. Ну это… вроде как все. Доброго тебе пути.

Асгред сделал то, что не смог Павел — наклонился и поднял камень:

— Ты говорил, что скучаешь по Хлоэ и хотел бы пойти за ней. Я подумал сначала, что это неправда, но, когда ты три года не приближался к женщинам, понял, что не врал. — Асгред примостил камень на последнюю выемку, лицо Хеларта скрылось из виду. — Ты сильно устал за последнее время, друг. Теперь вы отдыхаете с Хлоэ в небесных чертогах, и я рад за тебя. Нам тоже немного осталось — скоро конец пути, а потом мы отдохнем. Мы все отдохнем. Живыми или мертвыми.

После того как могила Хеларта еще немного подросла, рыцари навьючили коней, оседлали их и отправились в путь. Крайнон, словно молчаливая бескрайняя туча, плыл за ними по небу.

Конями они разжились еще у подножия Уральских гор, в сколоченной из стальных листов и треснувшего дерева таверне. Там подавали отвратительное пиво и сосиски совсем не из свинины, как было заявлено. Тогда Крайнон был еще совсем малышом и не привлекал к себе внимания, поэтому к крестоносцам отнеслись с умеренной неприязнью. Если бы хозяин таверны знал, что они снова привели за собой беду, ни за что бы не пустил на порог.

В заклад за четырех не очень молодых кляч они оставили свои байки, два из которых были почти новыми, чуть больше полугода назад вышедших с конвейера. Хеларт и Асгред взяли их еще в самом начале пути, покидая Агропояс. Деваться было некуда. Крутые извилистые тропы не оставили им выбора, копыта лучше справлялись с грязью, неожиданными поворотами и камнями, разбросанными повсюду.

Когда Каллахан почувствовал под собой живого зверя, невольно испытал облегчение. Стальные кони мчали быстро, заставляя кружиться голову, и он так и не смог к ним привыкнуть. Проявитель не мог удержать в себе нутро почти каждый раз, когда слезал с байка после быстрой езды. То ли дело конь. Бока у них круглые и удобные, как раз под обе ноги. Скорость самая нужная, не слишком большая, но и не пешая — любое нутро останется в желудке. И Каллахан всегда знал, когда надобно остановиться, чтобы конь вспенил сухую пыль под ногами теплой струей. По обыкновению своему, они делали это вместе, чтобы не удлинять путь. Проще говоря, Каллахан чувствовал коня и делил с ним все тяготы, и иногда даже пищу, как с братом, а байк ему другом не был.

Под ним фыркал смоляной конь, отгоняя ушами тучу мух, слетевшихся на смердящего Павла. Под Павлом плелся, видимо, совсем лишенный нюха и всякого норова мерин, наполовину рыжий, наполовину белый. Храмовник выбирал его сам — он не любил живых коней точно так же, как Каллахан — стальных. А потому выбрал самого спокойного, что ему сильно пригодилось.

Асгреду досталась дымчатая кобыла в яблоках, полгода как носившая в себе жеребенка. По дороге сюда Асгред то и дело спешивался и шел рядом, когда это было возможно. Хозяину было нечем кормить весь этот выводок — с недавних пор горы совсем облысели, и он решил сбросить ношу в обмен на хороший выкуп. Асгред жалел кобылку, и при первой возможности пересел на нового коня. Такая возможность случилась, когда умер Хеларт. Теперь Асгред ехал на совершенно рыжем, как и он сам, жеребце, ведя под уздцы беременную лошадь.

Крестоносцы держали коней подальше от Теней и телепортов, чтобы те не стали их добычей. Но от того, что наверху, их, скорее всего, уберечь не удастся, с тревогой думал Каллахан.

Храмовники не сразу заметили, что на землю опустилась ночь. Сначала все было серым, как и всегда, потом слабый свет стал еще серее и начал сгущаться, пока плавно не перешел во мрак. Пришлось им остановиться, чтобы не идти вслепую, хотя Каллахан настаивал на продолжении пути. «Яркие глаза осветят наш путь, а повороты укажет мое чутье». Через пару часов «яркие глаза» потухли, Павел с досадой выкинул выдохшуюся батарейку из эрфонового фонаря и выругался. Сделал вид, что расстроен. Однако, он так устал, что был рад этой поломке. Он был бы рад даже если его мерин свернет шею в этой кромешной темени и подохнет на месте, однако не мог показать слабости перед Проявителем.

— Гигант поглотил звезды, — Каллахан задрал голову, убеждаясь в своих словах — небо было совершенно черно, без единой звезды и большой грузной луны, что провожала их у таверны. — Мы дошли, куда надобно. Сделаем привал. Асгред, Хеларт, напоите коней, а я разведу огонь. В сухих ветвях здесь недостатка нет.

— Чем их напоить? — устало спросил Павел, сваливаясь с мерина. У него натерло между ног, и вся промежность горела.

— Водой.

— Откуда ж ее взять? У меня даже собственной слюны нет, чтобы смочить горло от этой вони.

Отодрав корочку от щеки, Павел брезгливо выбросил ее во тьму.

— За этим холмом течет ручей, — Каллахан указал на вершину, увенчанную светло-серым нимбом горизонта. — Я чувствую запах свежей влаги и слышу журчание. Ступайте осторожно и глядите под ноги.

Как и предсказывал Каллахан, за холмом оказался ручей. Он тек в широком устье между пологих склонов, и питался круглый год от снежной шапки на вершине далекой горы. Вдоль неглубоко русла росли редкая трава и кустарники. На удивление, на некоторых из них колючек было меньше, чем листьев. Храмовники напоили лошадей и отпустили их пастись — хоть какая-то еда, другой-то у них не было.

— И как же мы найдем эту Лысую гору? Здесь все лысое, от холмов до полян. Деревья торчат, как сухие руки мертвецов с пальцами врастопырку. Тут любую гору выбирай — найдешь какую-нибудь тварь, забившуюся в пещеру, — Павел побросал вещи на берегу, пробравшись в воду почти до колен. Он даже не умылся толком, сразу сел в прохладную воду, закрыв глаза от удовольствия. Горящая промежность остывала и было приятно, хоть и очень холодно. — Ох… как хорошо-то. Еще несколько километров в этом чертовом седле, и я останусь без яиц.

— Это все с непривычки, — Асгред сочувствовал, хотя и не мог до конца понять Павла. Сам он сел на коня в пять лет и с тех пор не слезал с него. Прошло еще много времени, пока он не попал в этот мир и не пересел на байк. — Нужно расслабить спину, особенно внизу, и ехать податливо. Это не байк. Ты сильно напрягаешься, когда мерин переваливается с ноги на ногу. Нужно переваливаться вместе с ним, если, конечно, это не галоп.

— Повтори свой совет, когда мои яйца полысеют так же, как гора, которую мы ищем.

— Здесь же не всегда было так, — Асгред испачкал сапоги, порхая над многоротым монстром, и сейчас отмывал подошвы от грязи. — Мы пересекали перевал с оторном Каллаханом четыре весны назад. Тогда цвели люцерна и васильки. Деревья еще не были такими корявыми. Когда мы собирали ветки от берез, с них свисали длинные серьги и костер не зажигался, потому что внутри все было мокро. Тут летало много пчел и подмаренники пахли медом.

— Это что за дрянь?

— Растение.

— И откуда только все знаешь.

— Оторн Каллахан научил.

— А называть его Проявителем он не научил?

— Мне так привычней, — Асгред покраснел, но в темноте было незаметно. — Не все оторны в моем мире имели белое Пламя, если честно, только Каллахан. Но все служители Великого Воина назывались так. Иногда я вспоминаю о доме, когда называю оторна оторном.

— Скучаешь?

— Не знаю… не уверен. Может, совсем немного. Там меня знали только как разбойника, а здесь я герой.

Ни навалившаяся усталость, ни скорбь не помешала Павлу рассмеяться так громко, что по склону прошлось эхо. Беременная кобыла вздрогнула, испугавшись, и перешла на другой куст. Остальные кони тоже поволочили ноги вдоль русла, обдирая мордами жесткую траву, кроме мерина — тот, похоже, был еще и глух.

— Тебе следует рассказать о своих догадках тому трактирщику, который забрал четыре отличных байка за несколько полудохлых кляч. Уверен, о нашем геройстве он даже не задумывается, — Павел почувствовал, что достаточно остудил нижнюю часть и вынул ее из воды. — Сколько ты уже здесь? Десять лет? За это время можно было уже догадаться, что храмовников здесь никто не любит. Мы приносим с собой беду, голод и смерть. Если честно, почти всегда смерть, поэтому от нас стараются избавиться прежде, чем кто-то сдох. Люди начинают бежать сразу, как только увидят нас на горизонте. Ох… брр… ну и холод собачий, — Павел вылез из воды и нехотя стал натягивать подштанники, а потом берцы с засохшей грязью на подошве. — Предполагаю, что тот трактирщик плюнул нам в спину на прощание и наградил парочкой проклятий, вот я и натер себе причинное место. Встретить храмовника на своем пути сегодня плохая примета.

— Если бы не мы, они бы умерли. Без нас монстров станет так много, что они съедят всех. Останется только пустыня с червями в песке.

— Вот тут ты прав, — Павел умыл лицо от грязи и начал полоскать тунику в ручье. По воде заклубились мутные разводы. — Только людям плевать на это все. Они живут здесь и сейчас, а не мечтами о чьей-то доблести. Когда они заметили, что с появлением храмовников появляются твари, сложили дважды два и стали избегать нас и, мягко сказать, недолюбливать. И насрать им, что все наоборот: братья никогда не появляются там, где нет этих тварей.

— Люди просто не видят Теней. А когда мы приходим и проявляем их, они их видят.

— В том-то и дело. У людей плоховато с причинно-следственными связями. Или наоборот, как раз-таки очень хорошо, — хохотнул Павел.

— Глупо это как-то.

— Не всем дано вникнуть в тонкости нашего трансцендентального ремесла.

По молчанию брата Павел догадался, что и сам Асгред не совсем понял, что он сказал. Парень был умен, он быстро научился читать, хорошо выучил эсперанто и даже немного русского, но многое в новом мире ему все равно оставалось не понятно.

— Пусть так, — пожал плечами Асгред. — Меня призвал сюда Великий Воин и провел через врата двух миров. Мне приятно думать, что я делаю нужное дело. Лучше быть героем, о котором никто не знает, чем разбойником, о котором пускают слухи даже на краю света.

— Так они с удовольствием пускают о нас слухи, и в них мы хуже, чем разбойники.

— Все равно. Когда-нибудь они поймут.

— Когда-нибудь, — Павел выжал тунику, с удовлетворением оглядев посветлевший красный крест в темноте, насколько мог. — Только сейчас за нами тащится гигант размером с полконтинента и, скорее всего, подмога этого Марбаса. Очень обозленная подмога. Трактирщик уже лишился своих байков, если не своей жизни. Уверен, сейчас он докладывает о нас такие подробности, о которых и сам никогда не догадывался, лишь бы ему сохранили парочку лишних пальцев. Хорошо, что у него не было хорошенькой дочки, не хотел бы я нести на себе такой груз. — Павел огляделся — где его мерин? — Так что слухи о нашей доблести немного откладываются. Пойдем. Каллахан, наверное, уже развел костер. Я задубел в край.

Павел еще накинул броню из ткани Преданной поверх стеганки из шелкового беркада, пока Асгред ловил разбродившихся лошадей, затем они наполнили фляги ключевой водой и пошли на свет огня.

— Пламя подарило нам лисицу и ужа, — известил Каллахан, как только братья привязали лошадей к ближайшей коряге. Беременная Берта фыркала, натыкаясь мордой на колючки, когда срывала листья с наломанных ей Асгредом веток. — Лисица боролась со змеей, чтобы отужинать. К сожалению или счастью, судьба распорядилась иначе. Я поблагодарил несчастное животное за его смерть. Вы набрали воды? Мне нужно помыть руки.

Каллахан использовал половину фляги, чтобы смыть с рук кровь и сполоснуть распотрошенную лисицу с умело спущенной шкурой. Остальное он выпил. Братья уселись у костра прямо на пыльную холодную землю, на их лицах танцевали блики огня. Никто не разговаривал. Прошедший день впитал в себя усталость, голод, холод и страх. Танцующие языки пламени останавливали время, оттягивая грядущее завтра. Никто не хотел нарушать эту спокойную тишину. Слышались только глухие похрапывания засыпающих лошадей и треск сухих веток, ломаемых жаром огня. Вверх клубились дым и искры, тающие над головами. Жар искажал воздух, рисуя причудливые гримасы в темноте ночи.

В то время как Каллахан с Асгредом налегали на лисицу, Павел уделил все свое внимание ужу. Он с удовольствием обглодал ветку со змеей, запеченной до золотистой хрустящей корочки. Соли бы сюда — и никакие утиные потроха в брусничном соусе не сравнятся.

Облизав жирные пальцы, Каллахан встал, подошел к коню и достал из сумки на боку засаленную тряпку, выполнявшую роль носового платка. Остатки жира на пальцах он обтер более тщательно — чтобы ничего не мешало точить меч. Проявитель никогда не вытирал руки о тунику, на которой был вышит его черный крест. Грязь и смерть липли к ней на протяжении всего их пути, но никогда он не чернил ее по собственной воле.

Первые морщины начали появляться к сорока годам, да и облысел он задолго до того, как ему исполнилось полвека. Оторны брились наголо, как только произносили клятву верности Великому Воину. Бриться Каллахану не приходилось — Пламя выжгло волосы на его голове, пробравшись во сне через макушку. Ему едва исполнилось двадцать, когда он впервые покинул родные края — королевство Теллостос, чтобы проповедовать странствующим монахом и предлагать свои боевые услуги. В тот вечер сгорели два дома и сарай, в котором его приютили честные люди. Пламя пожгло еще несколько деревьев, прилегавших к хлюпкой изгороди. Тогда он впервые понял, что честные люди честны не всегда. Проповеди хороши, когда людской желудок полон, в иных случаях можно закончить свою жизнь на вилах.

Каллахан продал своего боевого коня, чтобы выстроить новые дома и новый хлев, как и завещал Воин. Он никогда больше не возвращался в ту деревню. Когда он уходил люди кричали вслед, чтобы он не поджег еще что-нибудь, и в спину ему летел подгнивший картофель. «Чудо», — хотел сказать Каллахан, это было чудо. Ведь Пламя зашлось несмотря на многодневные ливни и мокрую землю, изрытую зеркалами луж и водянистых следов, на сырую древесину и взмокшую солому, на суетливый скот и чутких котов, дремавших на стропилах под потолком. Но такое чудо никому не было нужно. Наверное, поэтому он и не любил вести проповеди — люди любили только те чудеса, что наполняли их ладони и животы.

Еще долго он разглядывал черный крест на белой тунике — крест Проявителя, и не решался облачиться. Так терпеливо ожидать осуществления пророчества, явленного ему Великим Воином, а когда оно совершилось, бояться прикоснуться к символу другого бога… в этом мире смешались недра океана и небо, земля и звезды, луна и солнце. Стальные драконы вселили в него ужас, когда он впервые увидел их. Железные доспехи с жерлом вулкана за спиной заставляли видеть кошмары по ночам. В этих тревожных снах Каллахана запирали в железные гробы и отправляли на зеленую звезду — обитель Безумного бога, где кишели неведомые гады и пели сладкоголосые Жрицы с круглыми чешуйчатыми грудями и змеиными хвостами.

Когда он просыпался, понимал, что мир, в который он попал, не сильно отличается от его кошмаров. Только он был здесь — на земле, по которой ступали люди.

Если здешние рыцари бьются с именем своего бога на устах, то что делать ему — привыкшему обращаться к Воину? И Пламя у них точь-в-точь как у него, и глаза горят белым, показывая суть вещей. Он — Проявитель, сильнейших из сильных, не должен отличаться от братьев, чтобы не смущать сердца.

Суть… именно они была Каллахану недоступна. Воин скрыл ее за плотными печатями из клятв и небесных тайн. Сколько бы он не поджигал взгляд и не спрашивал: «Зачем ты послал меня сюда, к другим богам, которые слились воедино?»

Не ответил ему и Идущий по Небу, ведающий судьбы людей, молчала и Та, что отдает, и Та, что забирает. Переполненный сомнениями, огорченный молчанием богов, Каллахан надел на себя тунику, ожидая гнева Воина. Но ничего не произошло. С неба не сверзилась молния, Пламя не сожгло его нутро и даже мочевой пузырь остался таким же крепким и не подвел его.

«На то воля Воина. Ты привел меня сюда, и твоим путем я пойду», — решил Каллахан, и с тех пор молился двум богам.

— Внимание, ДНК-соответствие выполнено на восемьдесят шесть процентов, эффективность оружия может быть снижена. Пожалуйста, перезапустите устройство и выполните дополнительную калибровку, — программа жаловалась каждый раз, когда вылезали неполадки.

Иногда казалось, что Павел специально играет с мечом, в самом прямом смысле этого слова, чтобы услышать нежный женский голос. Все-таки полгода в походе, без женской ласки, вдали от жен и невест… но играть с мечом в походе, все равно что играть со смертью. ДНК-соответствие должно достигать ста процентов, иначе Тень не пронзить, а тянуться до нее голыми руками — зачастую остаться без них, по локоть или запястье.

«Меч — продолжение твоего сердца», — так сказал Воин рыцарю у истоков времен, и Каллахан еще никогда не видел исполнения его слов в таком неподдельном виде. Не в родном, а в чужом мире, и это поражало еще больше.

Ткань Преданной — сверхпрочная субстанция, чем-то похожая на сталь, только кодируется она ДНК человека. Преданная — все равно что продолжение руки. Каллахан слышал, что ее изобрели для того, чтобы воры не смогли украсть. И что изначально из этой магической субстанции делали унитазы, всяческого рода утварь и крытые стальные колесницы. Что такое унитазы Каллахан узнавал с любопытством, а вот стальные колесницы уже встретил сам, воочию. С концом миров воров только прибавилось, гузнам пришлось привыкнуть к более незатейливым отхожим местам, а Преданной нашлось другое применение.

Сердце, отмеченное силой Пламени, питало плоть, а плоть продолжалась в магической субстанции. Иной раз она была тверже, чем самая прочная сталь. На то она и Преданная — продолжение руки. Меч из такой ткани вбирал в себя силу Пламени и убивал врага, но только если был вложен в ладонь воина. Если во время боя меч терял сцепление с ладонью, он терял и силу. Без прикосновения он был мертв, все равно что не добытая железная руда.

Ты можешь остаться без куска хлеба, без коня и без сапог, но меча лишиться не имеешь права — иначе смерть. При этих мыслях Каллахана часто посещала печаль — сколько таких мечей остались без своих воинов?

— Система барахлит, — пожаловался Павел. — Я сбрасывал настройки уже два раза, но больше девяноста процентов все равно не дает.

Асгред отер жирный рот тыльной стороной ладони:

— Попробуй кровь.

Павел скривился от этих слов, но деваться было некуда. Грязь забивала анализаторы, скашивая проценты, а анализ крови брался одним уколом без потери данных по пути.

— Ненавижу уколы, — проворчал Павел, почувствовав укус комара на ладони.

— Производится калибровка. Это может занять некоторое время. Пожалуйста, подождите.

— Готов стать Проявителем только для того, чтобы не мучиться с этими гребаными настройками, — прыснул Павел, косясь на недоеденную лисицу и крепко сжимая рукоять меча.

Делать это было не обязательно, но Павел пожелал исключить любые угрожающие факторы, даже если выдумал их сам. Чем дольше находишься в походе, тем больше обрастаешь суевериями и обязательными ритуалами, сколько молитв бы не произнес по пути.

— Стальные мечи только у меня и Виктора, — Каллахан положил свой меч на колени, лезвием плашмя. Холодая сталь играла бликами оранжевого огня. Это была не ткань Преданной — настоящая сталь. — Такие клинки требуют много Пламени, но эта сила способна убить Инквизитора.

— Толерану вы открутили башку, — справедливо заметил Павел.

— Толеран не заслуживал клинка. Легкая цель.

— А Марбас… он заслуживает клинка?

— Без меча его не одолеть.

— Значит, достойный противник.

— Трусы прячут взгляд или смотрят в пол, Марбас всегда глядит в упор.

— Если он такой смелый, почему не вышел сразиться, а бежит от нас? — задумчиво спросил Павел, отпустив, наконец, рукоять. После змеи он решил опробовать и лисицу.

— Кроме храбрости он еще и хитер.

— Он, видимо, из тех, кто любит запивать селедку молоком, — усмехнулся Павел. — Отдать вместо себя другого Инкивитора, чтобы приготовить для нас так называемые подарки, это скорее не хитрость, а откровенная насмешка. Если честно, вообще не хочу знать, что он там приготовил, — Павел оторвал руками кусочек жилистого мяса и отправил в рот. — Странно, что этот Толеран не смотрел на ваш меч как шлюха на деньги. Я думал, что он попросит вас сделать фокус перед тем, как вы оторвете ему башку. Не понимаю, почему все Инквизиторы так возбуждаются при виде простой стали. Чего они от вас хотят?

— Вызова, — спокойно ответил Каллахан, наблюдая огонь. — Все они полагают, что вернутся назад. А посему смотрят на сталь и бросают ей вызов. Это способ потешить свою гордость, не более.

— Они так жаждут увидеть перед смертью, как ЭТО случится?

— Почти все.

— Да они натуральные, отбитые психи, — усмехнулся Павел. — Марбасу вы тоже покажете свой фокус?

— Даже если не попросит. Но он попросит.

— Внимание, калибровка окончена. ДНК-соответствие составляет девяносто девять и одна сотая процента. Эффективность достигнута, — голос системы оповещения стал сладким, словно трели соловья. — Коршунов Павел Константинович, штатный храмовник линии Агропояса, сектор 8-б, штурмовой отряд Парнаса. Приятной эксплуатации, пользователь.

Покидая Агропояс, Каллахан не обещал, что кто-то из них вернется назад. Каждый вызвался сам. Имея прекрасные характеристики и боевой опыт, они были выдвинуты штабом кандидатами на отлов Инквизиторов. Слишком уж рискованное предстояло дело, чтобы начальство ставило ультиматумы. Сколько бы штаб не заставлял бросаться на хрустальные кинжалы, количество Инквизиторов от этого не убавлялось. Некоторые понимали, что это путь в один конец.

Без сомнений, он гордился ими. Каждым живым и каждым мертвым. Позади Инквизиторов вилась длинная свита из служителей бездны, и в одиночку ему бы не справиться. У братьев хватало сил, чтобы оторвать хвост длинной ящерице, состоящей из толпы голодных Теней, но ядовитую голову Каллахан должен был обрубить сам. Никому из его братьев не одолеть Инквизитора, и от этого становилось тревожно на душе. Слишком сильны были пришедшие из самых недр, а он — один.

Павел, сероглазый, длинный и бледный, как привидение, с черными, как смола, волосами, вечно растрепанными и прилипшими к лицу, и Асгред, молодой воин двадцати пяти весен с распушенными рыжими волосами до плеч и усыпанными веснушками щеками — вот и все, что у него осталось. Первый был длинен и тощ, второй среднего роста и среднего сложения. Однако оба они шло бок о бок с ним долго и крепко держали меч. Асгред, правда, пробыл с ним дольше всего. Он взял его к себе еще совсем юношей, в своём мире, и они вместе пересекли врата миров. С тех пор он не отходил от Каллахана, вечно таскаясь следом, словно подвязанный пес. Да и сюда он пошел только потому, что не хотел отрываться от своего наставника. Слишком взрослый для ученика — уже весен двенадцать, как рыцарь. Преданность почетна, но губительна. Если бы преданность была тропой, то на ее конце всегда бы ожидала смерть. И повезло, если бы от старости.

Иногда Каллахан кривился при мысли, что воспринимает братьев только как боевые единицы, а их могилы как недопустимые потери. Он знал каждого, но скорбел совсем не так, как положено. Он скорбел по мечам в их ладонях. Шутка ли, он не запомнил лиц, но помнил, как выглядел каждый клинок. Параллельные желоба, идущие вдоль лезвия, синие, как щиты над стальными драконами, гарда у такого меча была выполнена в виде кулаков, расходящихся в стороны — это оружие Дарела. У Якоба в центре гарды мерцал алый рубин, как жертвенная кровь. Канси предпочел соколиные головы вместо рубина и вместо кулаков — он был убежден, что меч не понадобится ему, чтобы венчать могилу крестом. Он не умрет в этом походе.

Меч действительно не понадобился. Крест ему смастерили из сочных березовых веток, ведь его похоронили посреди цветущего леса. В отличие от здешней местности, камней там было совсем мало.

Он помнил и другие мечи, а вот лица — не мог. Даже лицо Хеларта, который умер совсем недавно, расплывалось в его мыслях белесым облаком.

Долгий поход, полный ненависти и крови, в котором черствеет душа. Слишком, слишком мало… ему нужны еще мечи. Двоих не хватит, чтобы навсегда похоронить Марбаса под Лысой горой. Сколько еще Теней пришло ему на подмогу? По дороге сюда они подрезали хвост ящерицы до плеч, оставив Инквизитору всего одного шута и шлюху, которая ничего не умела, кроме как испытывать постоянное желание и трахаться на груде трупов. С такой армией далеко не уйдешь, но он мог призвать еще. О Крайноне над головой Каллахан старался не думать.

— Помнится, весен три или четыре назад цветы здесь торчали из каждой щели. Почему здесь ничего не растет, оторн Каллахан? — обглодав заднюю лисью ногу, Асгред кинул кость за спину, стянул с ноги сапог и сделал то, что следовало бы сделать еще у ручья — вытряхнул из сапога пыль, — Простите… Проявитель Каллахан. — смутился Асгред.

Гладкая рукоять и гарда с лучами, идущими из средокрестия. Из каждого луча выскакивали лезвия — неожиданный подарок для тех, кто держит в поле зрения главный клинок, но не ждет опасности от сжатых пальцев. Таков меч Асгреда. Даже во тьме, не глядя на него, Каллахан мог вспомнить каждую деталь. Однако стоит закрыть глаза, и лицо его ученика, сидящего прямо напротив, начинает расплываться… а ведь они вместе уже больше десяти весен.

Пусть. Пусть… Быть может, он и не помнит их лиц, но Великий Воин сказал: «Меч — продолжение их сердца», и Каллахан утешал себя тем, что помнит, как выглядели их сердца.

— Нынче можешь называть меня, как пожелаешь, — молвил Каллахан, запивая слова ключевой водой. Неизвестно, вернется ли Асгред домой, скорее всего, нет — так пусть ничто не смущает его, и он умрет с сознанием, что все делал верно. — Хочешь называть меня оторном — называй, ежели тебе так по сердцу.

— А разве вам самому не хочется, чтобы вас называли по сану, нареченному Верховным клириком?

— Оторн — имя прошлого мира, оно дается всякому, кто присягнул Воину. А Проявитель — тот, кто вытаскивает на свет тьму и уничтожает ее. В моем мире оторны Пламени не имеют. Наречение Великого Воина крепче, чем Верховного клирика.

— Я понял, Проявитель Каллахан, — смирился Асгред, стряхивая пыль с пяток. — Так почему здесь так сухо? Это яд?

Он с сомнением взглянул в пустой сапог, еще с минуту назад наполненный песком. Потом рассмотрел пятку, освобожденную от носка — вроде, кожа не слезла…

— Яда я не чувствую, — ответил Каллахан. — Здесь побывало нечто иное. Земля такая же, как и прежде, просто лишенная всякой жизни. Корни растений усохли и сморщились, как груди древней старухи. Они мертвы, а посему уже не могут впитать влагу. Древесина растрескалась и не дает почек по весне. Любое семя, обитающее в почве, потеряло способность ко всходам. Их всех что-то убило, но это не яд, — задумчиво произнес Каллахан.

— Это может быть связано с Марбасом и Лысой горой? — с подозрением спросил Асгред.

— Очевидно, что так, — согласно кивнул Каллахан. — Этот Инквизитор часто посещает Уральские горы и творит всякое. Судя по Крайнону в небе, это не первый его эксперимент. Сдается мне, эти горы убил гигант. Я чую его дыхание в прошлом.

— Какое дыхание? — Асгред почувствовал, что волосы зашевелились на его затылке. Уж лучше это был бы яд. — Что ему делать на цветущей земле? Тени ненавидят растительность.

— Гигант убил все, именно потому что ненавидит, — спокойно пояснил Каллахан. — Он иссушил каждый корешок и каждое семечко, а некоторые даже превратил в пыль. Теперь здесь пустыня.

— У ручья есть немного зелени, — подал голос Павел.

— Значит, ей повезло. Думаю, этот гигант — земляное проклятье, оно живет под камнями и песком.

— Никто о нем ничего не слышал, — нахмурился Асгред. — Три весны прошло. — И тут его осенило, кожа на его спине дернулась от страха: — Он набирается сил, чтобы пойти на Агропояс.

— Очевидно, что так.

— Мы должны предупредить об этом…

— Кого? — вновь с великим спокойствием спросил Каллахан, не дав Асгреду договорить. В его взгляде читалась усталость. — Змей под пыльными камнями или немногочисленных шакалов и лисиц, которым не посчастливилось забрести на эту проклятую землю? Крайнон застилает небо, и мы не можем подать весть, а возвращаться назад не имеет смысла. Главное сейчас вовсе не гигант, а тот, кто его призвал. Что толку бороться с раной, если из нее не вынута стрела?

— Но это земля мертва, — пораженно ответил Асгред. — Раньше я встречал здесь яблоки и мед, очень много меда… Медведи лезли на деревья, чтобы разогнать пчел. Мы тоже так делали, помните? А сейчас… здесь ничего нет. Если то же самое угрожает Агропоясу, они должны знать об этом.

— Агропояс — последний оплот. До него еще тысячи километров совершенно разного мира — деревень и городов, хвойных лесов и полей, засеянных пшеницей, рек, пустошей и скал… Сдается мне, люди и сами поймут, что к чему, когда начнет массово гибнуть их урожай. Долину охватит голод и смерть. И когда гигант доберется до Агропояса, он уже будет готов встретить врага, — Каллахан встал. — Агропояс сможет принять всех, кто попросит у него помощи. Но он ничего не сможет сделать, если таких гигантов будет сотня. Нужно убить Инквизитора, и баста. Будьте верны своей присяге, братья, — Каллахан вынул меч из ножен. — Ложитесь спать, завтра тяжелый день.

— Вы не будете спать? — Павел оторвал лицо от мяса.

— Молитва — мой сон. Мне нужно набрать силу.

До ручья Каллахан добирался в полной тьме. Вокруг стояли тишина и спокойствие, и слышалось только тихое журчание воды. Он встал на колени на берегу, посреди редкой травы и колючих кустарников. Вонзил в сухую землю клинок, поставив крест перед собой. Он уже привык, что Воин не гневался.

Слова звучали тихо, шепотом, сливаясь во фразы и целые стихи. Каллахан всегда начинал с молитв своего мира — хвалебных песен, прославляющих величие ярчайших звезд созвездия Жеребца. Десять звезд на небосклоне, и одну невидимую, спустившуюся на землю. Слова текли, словно прохладное питье в глиняную чашку испытывающего жажду. Но взять и поднести ее к губам Каллахан мог только тогда, когда начнет произносить другие молитвы.

Не такие красивые на слух, как другие. В них не было звезд, украшающих корону Плодоносной Матери, и терялись между строк кровавые рубины на шее Жницы Смерти. С его уст срывались грубые слова грубого языка, словно выдолбленного из камня. Некоторые песни, правда, были очень красивы и напоминали ему прежние, что хвалили Врачевателя и Спящего. Он знал, что они назывались псалмы. На неказистые, угловатые звуки русского языка реагировало Пламя, раздуваясь и пыхая, словно костер, в которое вылили масло. Его взгляд зажегся почти сразу, без каких-либо усилий. Сила наполняла его, словно горный воздух легкие, и Каллахан вздохнул глубоко, не в силах испить чашу до дна.

Раз за разом получалось так — он начинал песни Священной Дюжины, но язык его невольно переходил на псалмы, и Пламя разжигалось сильнее. Со временем он поймал себя на мысли, что всегда заканчивает ими. И сейчас, оглядываясь вокруг, Каллахан заметил, как трава потянулась вверх и давно засохшие почки на кустарниках распустились, источая вокруг себя запах свежей зелени. Трава у ручья оживала, росла и тянулась вверх. Таковая сила белого Пламени, заставившего заволноваться Крайнона у него над головой. Несомненно, Пламя этого мира было сильнее, как и его молитвы. Но один вопрос тревожил Каллахана изо дня в день все больше: если молитвы этого мира такие сильные, почему тогда он утопает во тьме?

— Умеренность во сне стяжает Пламя.

Голова Каллахана, серая и лысая, загораживала то, что можно было бы назвать солнцем, если бы оно не было таким же лысым и серым. Так что проснувшись, братья не заметили различий.

— А я бы еще поспал, — не согласился Павел, сонно глядя снизу-вверх на наставника.

Да, то еще утро. Бледное пятно светила с большим трудом прорывалось сквозь свинцово-серое брюхо гиганта, уже совсем не похожего на тучу. Темная рябь проходилась по небу, смахивающая на щетинки и плавники, длинные почерневшие нити свисали с брюха вниз, полоская воздух. И простиралось это до самого горизонта и терялось вдали, насколько хватало глаз. В воздухе пахло гнилью.

— Он не мог проявиться, — с тревогой произнес Асгред, который сразу же проснулся. — Мы не должны видеть его.

— Верно, — согласился Каллахан, поправляя пожитки на коне. Тот фыркал и беспокойно переминался с ноги на ногу. — Моя сила до него не достает, потому как у меня нет цели, чтобы гигант обрел плоть. Крайнон удерживает в своей плоти чужую, ее мы и видим.

Асгред хотел отбросить одеяло, которым укрывался, но рука встретила только воздух. Тут он вспомнил, что укрывал им Берту — беременную кобылу, чтобы она не сильно мерзла ночью. Сам он задубел так, что не сразу размял ноги. Костер давно потух, черные головешки валялись в груде пепла, но совсем не отсырели, как это бывает после холодной ночи. Стояла прохлада раннего утра, но везде было сухо и без росы, даже камни, всегда влажные на рассвете, остались покрыты налетом сухой пыли.

Братья вновь нагрузили лошадей, расседланных с вечера и распутали стреноженные ноги. Нежно было взбодриться. Когда Асгред сделал несколько глотков водки из фляжки на поясе, кровь потекла по телу и снова захотелось жить. Пил он мало и в редких случаях, поэтому внутри оставалась еще целая половина. Павел принялся клянчить, и Асгред позволил ему отпить, хотя до этого всегда отказывал. Свои запасы Павел исчерпал еще на выходе из Агропояса.

— Тсс… тихо, малышка, — Асгред гладил по морде разволновавшуюся Берту, когда та наткнулась на скелет, валявшийся под копытами. — Это всего лишь лисица. Мы съели ее вчера.

Он отвел кобылу подальше от костей, заправив в рюкзак на ее спине скрученное одеяло. Почистить бы ее мягкой щеткой и дать яблока, но у него нет ни того, ни другого.

— Да оставь ты ее в покое, — Павел лихо заскочил на своего мерина, с первого раза, что тот даже удивился. Сделал шаг вперед и помотал головой, будто отгоняя мух. Но мух вокруг не летало — ни единой. — У ручья полно травы, и вода чистая, свежая. Пусть останется там. Что ей делать с нами в походе?

— Я покормил лошадей у ручья пока вы спали, — сказал Каллахан.

— Она может заблудиться, — возразил Асгред, — и не найти дорогу назад. Тут везде пустыня, Берта не сможет прокормиться, если потеряется среди этих камней.

— Асгред прав, кобыла помрёт без присмотра, — поддержал его Каллахан.

— Тут, я вижу, все так уверены, что мы вернемся назад? — улыбнулся Павел, натягивая поводья. Всегда спокойный мерин под ним разволновался и стал суетливым. — Спускаться от ручья до долины проще, чем от Лысой горы. Но дело ваше. Мне не часто выпадал случай пообщаться с живыми лошадьми. У меня всегда были деревянные кони. В детстве… да тихо ты, что с тобой?

Не в силах удержать мерина, Павел качнулся и чуть не вывалился из седла. Каллахан быстро оказался рядом, успокоив животное прикосновением ладони между ушей:

— Их что-то беспокоит, — тревожно сказал он, посылая силу Пламени в разум животного. Мерин пару раз моргнул взглядом и перестал бить копытами по сухой земле, стяжав в сердце спокойствие.

Тут Асгред понял, что кости, лежавшие у ног Берты вовсе не лисьи. Спросонья он не обратил внимания на детали. Какие они широкие… шире, чем могли быть у любой лисицы, и гладкие — настолько, что блестели даже при тусклом солнце. Как не голоден был бы Павел, он не смог бы обглодать их так тщательно, да и сам Асгред не отличался особыми навыками.

— Вот же дрянь, — выругался Павел, когда с неба совсем рядом с ним свалился чей-то скелет.

— Нужно отправляться быстрей, — Каллахан оседлал коня. — Чем ближе мы к Марбасу, тем беспокойней Крайнон. Инквизитор пытается вытянуть из меня силу перед встречей с ним. Он хочет, чтобы я убил гиганта.

— Если честно, мы все этого хотим, — Павел озвучил то, что и Асгред бы желал, только не решился сказать об этом вслух, — даже кони.

Каллахану пришлось обойти всех лошадей, прежде чем они смогли оставить лагерь. Пламеня успокаивало беспокойные разумы, делая норов покладистым и спокойным. Потребовалось не так много силы — это была неизменно малая доля, что у него имелась. Если бы вместо успокоения тревожных душ он убил то, что находится у них над головой, Марбас вычерпал бы его до дна, а на набор новой силы могла уйти неделя. Нет у них столько времени. Нельзя растрачивать Пламя попусту.

Каллахана тревожил подарок, который приготовил ему Инквизитор. Только ли ему он предназначался, или волна тьмы накроет всех, кто придет к Лысой горе? Казалось бы, вопрос очевидный, и ответ на него столь же прост… только крестоносцы не представляют для Марбаса опасности, всей их силы не хватит, чтобы оторвать мизинец от его руки. Зачем тратить свои подарки на тех, кто только смешит тебя? Без сомнения, что подарок этот именной. С его инициалами.

Проявитель мог бы приоткрыть завесу будущего и взглянуть на калейдоскоп миллионов и миллионов вероятностей — больше, чем звезд сверкает на небе. И Пламя бы показало ему единственно верную звезду, что зажжется в их будущем. Тогда Каллахан смог бы узнать и о подарке, и о судьбе своих спутников — Асгреда и Павла, еще слишком молодых, чтобы умирать. Однако… взгляд в будущее отнимет больше сил, чем если бы он исполосовал Крайнона на куски, а будущего все равно не миновать. Желание узнать грядущее — плод страха и гордости, и посему будущее неизменно. Страх и гордость всегда получают причитающиеся им уроки, как бы зорко ты не вглядывался в свою судьбу. Дурная идея. «Мы не проживем дольше, чем нам отведено».

— Ходят слухи, что храмовники рождаются, когда смерть трахает сталь, — нарушил тяжелое молчание Павел. Он был мрачный всю дорогу, и чем больше костей падало с неба, тем больше серело его бледное лицо. До Лысой горы оставалось полдня пути и их преследовал костяной дождь. — Поэтому и ходит за ними костлявая по пятам. Посмотри, Асгред. Все тайное когда-нибудь становится явным. Вот так и выглядит наша сущность — за нашими спинами тянется дорога из костей. Следи, чтобы какая-нибудь не саданула тебе по башке, что свалишься с седла. Мамка дала жизнь, мамка и забрала.

— Какая мамка?

— Смерть. Я же только что сказал, что ходят слухи…

— Я не слышал никаких слухов, — поджал губы Асгред.

— Просто ты слишком молодой.

— Ты младше, — натянуто ответил Асгред, чувствовалось, что и он напряжен.

— Зато в этом мире живу гораздо дольше. С самого рождения.

— Чтобы вернуться домой, нужно иметь другие заслуги, — огрызнулся Асгред. — Получше и покрепче. Уж точно не долгую жизнь в этом мире.

— Это какие? Умение махать мечом или молиться быстрее всех?

— Удача. Самый полезный навык в этом мире.

Не обратив внимание на явный выпад, Павел посмотрел на землю — туда, где сухие ветки кизильника украсили белые кости очередной жертвы.

— И откуда в нем столько? — нахмурился он. — Эта тварь так нажралась, что не пропускает сигналы штаба.

— Крайнон перехватывает вести не поэтому, — возразил Каллахан. — Тело гиганта само по себе препятствует малой и большой почте. Но ты верно подметил, он много поглотил — вероятней всего, всю птицу, что повстречалась по пути, и весь скот, а также воду.

— Получается, внутри него суп, — усмехнулся Павел, — а воняет как выгребная яма. Посмотрите на эти кости, какие они гладкие. Ни единого кусочка на ребрах — все вылизал. Эти человеческие. Не трактирщика ли?

— Почему ты улыбаешься? — нахмурившись, спросил Асгред.

— Могу и поныть — это я тоже умею. Но тебе это понравится не больше. А тебе разве не смешно?

— Если смеяться над смертью, она обязательно за тобой придет.

— А если плакаться, подождет пару минут, пока ты утрешь нос и потом все равно тебя заберет. В суеверия я верил, когда только-только взял в руки меч. А когда начал молиться понял, что ни хрена оно ничего не предсказывается. Как сделаешь — так и будет. Все от тебя зависит. И пускать сопли не имеет смысла.

— Поэтому ты держишь рукоять во время калибровки до последнего, потому что не веришь в суеверия? — съязвил Асгред.

Павел отвернулся, дав понять, что отвечать на вопрос не намерен.

— Она пришла к ним не потому, что они были серьезными. Они пришла, потому что они медленно бегали, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Вон все твои суеверия, запутались в обглоданных костях. Посмотри — этот скелет мертв. Или ты хочешь поспорить?

— Это не суеверие, а уважение, — голос Асгреда натянулся. — Уважаешь смерть — она уважит тебя.

— Угу, и ты помрешь не со спущенными штанами с щупальцем в заднице, а распятым где-нибудь на сухом дереве. Красивее, не спорю, но один хрен результат одинаковый.

— Если Крайнон захочет… если его ненависть перевесит страх боли перед Пламенем, он может протянуть свои щупальца и сожрать нас. Ты так резво дразнишь смерть… неужто тебе совсем не страшно?

— Знаешь, не очень, — поджав уголки бледных губ, покачал головой Павел.

— Надеюсь, тебя просто лихорадит.

— Да что ты, нет же. Я просто выпил пару глотков твоей огненной воды. Она сильно ударила мне в голову, впечатленная твоей щедростью.

— Я не жадный. Водка нужна, чтобы проснуться или согреть кости, а не для развлечения.

— Кости, — рассмеялся Павел. — Вокруг нас полно костей. Разных, я вижу даже детские. Вот им водка уж точно не поможет, сколько не смачивай.

— Да что с тобой не так? — крикнув, не выдержал всегда спокойный и сдержанный Асгред. — Скоро у тебя изо рта яд польется. Мы все тут в одинаковых условиях. И мне, в отличие от тебя, страшно. — Асгреду не стыдно было признаться. А еще он боялся, что Павел потерял всякую осторожность и обрел болезненную храбрость — очень опасную храбрость, от такой появляются сквозные раны на теле. — Это чего нужно лишиться, чтобы совсем перестать бояться и шутить так жестоко? Своих глаз, или, может быть, чувства сострадания?

— Надежды.

На это Асгреду нечего было ответить, и он поджал губы, пришпорив коня. Берта поспешила за ним, боясь отстать.

— Надо было посадить вас обоих за утреннюю молитву, — досадливо сказал Каллахан. — Ссора между братьями перед важным делом — к неудаче. Лучше вам ехать в полном молчании, ежели не можете сказать ничего дельного.

И они молчали до самой Лысой горы. Павел, правда, изредка бормотал что-то под нос, чтобы привести нервы в порядок. Наверное, молитвы, он часто делал так, когда беспокоился. Асгред ехал рядом, но за ним не повторял. Когда показалась гладкая макушка Лысой горы, сверху немного посветлело. Видимо, Крайнон слегка опорожнил нутро и стал более прозрачным. Последнюю кость он сбросил еще пару километров назад.

Чтобы подойти вплотную к горе, предстояло продраться сквозь плотное кольцо сухих кустарников, с ветками такими тонкими, что они могли сойти за колючки. Сама гора сильно отличалась от остальных холмов и возвышенностей, что встречались им по пути — она была низкая и неприметная, с пологой круглой вершиной, похожей на чью-то лысую голову. Когда-то рваная вершина, по всем правилам должная протыкать брюхо неба теперь неестественно закруглялась, как прыщ на носу, на ней не росли даже мертвые кустарники.

— Надо же, действительно лысая, — сухо заметил Павел.

— Его рук дело, — мрачно ответил Каллахан. — Темные дела здесь творились множество весен. Поэтому она такая. Спешимся.

Глядя, как братья молчаливо и скорбно покидают свои седла, Каллахан помедлил. Конь под ним заржал и перемялся с ноги на ногу — чуял опасность. Боится зверье. А каково братьям?

По дороге сюда Проявителя терзали мрачные мысли. Отказавшись однажды от проповедей, он замкнул свои уста, чтобы не смущать людские сердца. Люди не любили проповедей, и к наставлениям относились праздно. «Служитель Воина должен показывать его величие своими делами», — так он решил и не отступал от своего решения ни на шаг. А между тем сердце его черствело. Он сам отказался от живительных речей, больше согревавших его самого, чем всех остальных. Оказавшись среди братьев, уста его оставались сомкнутыми и часто ему недоставало слов, чтобы воодушевить их. Неужто ему и слова для них жаль?

Чего нужно лишиться, чтобы совсем перестать бояться? Надежды — сказал Павел и Каллахан понял, что это его вина. Ему не хватило слов, чтобы сохранить надежду, а ведь он носитель Пламени. За ним они пошли и перед Пламенем умирали.

— Постойте, — остановил братьев клирик, уже ведших коней к зарослям сухого кустарника. Каллахан, наконец, спешился. — Пламя благодарно вам за этот подвиг. — Он подошел вплотную к Асгреду и Павлу, заметив в их уязвимых взглядах доверчивость. — Я так давно не произносил речей, что и забыл, как это. Просто знайте, каждый из вас — каждый кто погиб или дошел до конца есть хранитель жизни, кто бы что не говорил. За нами ходит смерть, потому что мы сами зовем ее за собой, иначе она пошла бы за кем-нибудь другим. Ваша задача хранить, а не уничтожать, и вы ее выполнили сполна. Так говорит Пламя, а людские толки оставьте миру. Приклонитесь, я благословлю вас.

Братья преклонили колени и Каллахан возложил ладонь на их головы. Рыжие волосы Асгреда слегка колыхнулись, когда ему в макушку вошла волна Пламени через ладонь Проявителя, и он так и стоял еще какое-то время, на одном колене, внимая тому, что шептал ему белый огонь. После того, как Каллахан отнял ладонь от черных как смоль волос Павла, тот подался вперед и схватил руку клирика. Он притянул ее к лицу и, закрыв глаза, поцеловал. Руки Павла дрожали, и Каллахан почувствовал мокроту на своей коже. Он ждал терпеливо, ибо не хотел разрушать хрупкую надежду, которую возродил сейчас.

— Бесконечная прелесть. Может, трахните друг друга и я буду уже не нужна?

На лысом булыжнике посреди сухих ветвей кустарников стояла высокая девушка с волосами морской бирюзы, в платье тонком и хрупком, едва прикрывающим бедра. Пышной груди было тесно в тисках кружевной ткани, сквозь которую проступали алые ореолы сосков. Блестящие рассыпчатые локоны спадали на хрупкие плечи, обнимали тонкую талию, заканчивая ласки на крутых бедрах. Платье уходило шлейфом назад, открывая белые длинные ноги до самых бедер. Белья девушка не носила. Снизу-вверх к ней тянулась тысяча сухих ветвей, словно корявые пальцы загубленных любовников. Рядом сидел небольшой уродец в шутовским колпаке, самом что ни наесть настоящем — с бубенчиками на острых концах шапки, и смеялся. Он едва доходил девушке до бедер. Обнимая короткими ручками короткие пятки коротких ножек, он скалил маленькие зубки на маленьком лице с маленьким крючковатым носом. Если уродца еще немного сложить пополам, он вполне сошел бы за шар и мог укатиться прямо с пригорка ярким лоскутным пятном — шутовской кафтан на нем был пестрым, сшитым из ярких заплаток.

— Назови свое имя, — холодно сказал Каллахан, сверкнув белым взглядом.

Павел и Асгред встали, вынув из ножен на поясах мечи.

— Имя! Ха-ха! Имя! — кричал шут, раскачиваясь на камне вперед-назад. Колокольчики на его шапке звенели.

— Так подойди ближе и спроси получше, — рассмеялась девушка. — Мне отсюда плохо слышно.

— Не слышно, нет-нет, — замотал неистово головой шут. — Ничего не слышно, не скажем имя!

Высшая — догадался Каллахан, и слишком маленькое расстояние. Отсюда не достать.

— Хочешь, чтобы я пустил волну и сжег тебя до костей? — Каллахан зажег взгляд.

— Хочу, — девушка рассмеялась голосом звонким и тонким, запрокинув голову назад.

— Нет-нет, не хочу, — испугавшись, шут перестал скалиться и беспокойно завертелся на месте, словно собака, пытающаяся поймать свой хвост. — Не нужно жечь, не любим жар, — он осклабился. — Ты, рыцарь, только маска на лице, с мечом блестящим, как тошнотворный дар… и…и… — паяц замешкался, не сумев придумать хорошую рифму и крякнул от досады.

Девушка с волосами цвета морской волны закатила глаза.

— Ну, давай же, чего ты ждешь? — нахмурила она гладкий лобик, вернув взгляд к Проявителю. — Жмот!

Он хранит каждую каплю силы — она знала это. Она знала, что он пожалеет Пламя на ненужную ему цель, она знала, что может не назвать свое имя и ничего ей за это не будет. Эта шлюха пришла, чтобы проводить его к Инквизитору — иначе зачем она здесь? Марбасу так не терпится встретиться с ним?

— Чье тело ты украла, чтобы нацепить на себя эти тряпки? — громко спросил Каллахан, его голос раздался эхом между камней, но заглох в гуще сухих зарослей.

— Этот разум слаще чем тело, — проворковала девушка голосом бархатным, как лепестки глоксинии. — Если и выбирать одежду, то с содержимым сладким и мягким, чтобы носить было не в тягость. Она даже не кричала, когда я взяла ее. Ее сознание угасало медленно и ей понравилось, — глаза у девушки были такого же цвета, как и ее волосы — зеленые по-морскому. — Хочешь, я назову имя? Эллиэль — так ее звали.

В саду, где орхидеи алые цветут,

И пчёлы сладкий мёд берут,

Танцует дева в светлом платье,

В сиянии лучей и утренних объятий. — пропела она и глаза девушки сверкнули. — Вот, теперь ты знаешь. И чья это вина? Твоя, твоооояяя…

Единственное, что Каллахан мог сейчас себе позволить — узнать правду. Для этого не нужна была растрата силы. Умение распознавать ложь пришло вместе с Пламенем еще много лет назад и стало таким же легким, как дышать.

— Сколько вас? — спросил он, сдерживая в себе бушующее Пламя.

— Нас — легион, — ответила, улыбаясь, девушка и повернулась к нему спиной.

Не боится, сучье отродье. Надеется вернуться назад, если вдруг все-же решу спалить ее, понял Каллахан. Неужто мы стали так слабы? — с огорчением подумал он. Неужели наши молитвы так плохи, что все они плюют и скалятся нам в лицо, зная, что вернутся назад?

«Нет, вовсе не так… просто нас очень мало, а их — легион».

Их действительно много, но здесь, на этой горе, не больше трех-четырех сущностей. Все остальное лишь бравурность и наглая самоуверенность. Девушка соврала, но только наполовину. А Каллахан давно уяснил, что лучшая ложь — это полуправда.

Не удержав внутри, Каллахан позволил Пламени пыхнуть. Глаза зашлись белым, и он пару раз моргнул, пытаясь унять их. Шут на камне взвизгнул, прикрывшись маленькими ручками. Одежда на его теле обуглилась, и он скатился с возвышенности кубарем, кинувшись на четвереньках вслед своей спутнице.

Они принялись продираться сквозь заросли, орудуя мечами направо и налево. Асгред вел за собой лошадей, уверенный, что они им понадобятся. Или ему просто хотелось чувствовать себя быстрым, когда они будут убегать отсюда… Асгред даже не пытался отогнать эти мысли — пусть роятся в голове, он боится и ему не стыдно. Только бы не позволить ногам подчиниться его трусливым намерениям…

Тонкие ветви ломались легко, едва чувствуя касание стали. Из пыли они сделаны что-ли? Лошади шли, сбивая сухостой округлыми боками, сразу почуяв, что уколоться здесь нельзя. Он ложился мелкими палками под ногами, а иногда рассыпался в прах. Воздух наполнился терпкой пылью, царапающей горло. Лошади начали вертеть головами, пытаясь избавиться от тлена в своих ноздрях.

— Дождика бы не помешало, — досадливо сказал Павел, и, видимо, сглазил.

Крайнон над головой заволновался и пошел явственной рябью. Брюхо его сократилось по всему небу, по воздуху прошелся глухой гортанный гул, словно затрубила тысяча широких ржавых труб. Отвратительный, ужасающий звук. Широкие волосяные щупальца толщиной с несколько дубовых бревен отделились от брюха и упали вниз, как склизкие безвольные плети. Они тянулись от самого неба и до земли прозрачными бледными ногами. Что-то позади идущих грохнуло, вверх поднялся ворох пыли, послышался треск деревьев.

— Какая же дрянь, — выругался Павел, оборачиваясь. — Отстойная, отстойная дрянь!

— Жжется… — заморгал Асгред, когда ему в глаз попала капля дождя.

По белой веснушчатой коже потекли крупные бурые капли, пахнущие гнилью. Асгред согнулся, схватившись за лицо. С неба сплошным столбом хлынула гнилая влага. Павел закричал, сорвав со своего мерина одеяло и накинул его на голову. Он еле успел, лошади заржали и встали на дыбы, даже Берта, которой это сделать было труднее всего. Черный и рыжий кони помчались вперёд, снося сухие ветки напрочь, Берта и мерин начали кружить вокруг себя. Где-то вдали слышалось мелодичное пение девицы и дикий смех шута.

— Вперед, быстро! — скомандовал Каллахан, зажигая Пламя, — Нужно найти укрытие.

Бурый дождь начал прожигать ветви, превращая их в дымящиеся спички, которые вот-вот вспыхнут. Вверх тянулся ядовитый дымок, от которого кровь шла из носа. Так что же будет с легкими?

— Оторн Каллахан, это кислота, — Асгред заметил, как дрожат его руки, все в больших красных кровоподтеках — туда попали первые капли.

Но Проявитель ничего не ответил, прокладывая зорким взглядом путь до ближайшего укрытия. Пламя показывало ему дорогу, оно ширилось и пульсировало, превращая кислоту в воду в радиусе пяти метров от Каллахана. Храмовники бежали, прячась в куполе из плотной силы и боялись отстать. Даже кони, не имевшие острого человеческого ума, пошли за белесой пульсацией и не поднимали хвостов, чтобы не выйти за пределы свечения.

Они пришли к отвесным валунам, прилегающим к горе почти вслепую. Асгред забился в щель, над ним нависали рыжие с серым камни — прямо как его волосы сейчас. Серая жижа смешалась с ярко-рыжими локонами, прилипнув ко лбу и щекам. По дороге с его головы слетел подшлемник и сложилась под натиском яда броня, закрывающая голову — кислота прожгла кожу и теперь волосы лезли клочьями. Павел держался за камень над головой, осторожно выглядывая наружу — ничего не видать, хоть глаз выколи.

— Пахнет так, будто дохлую свинью трахнула другая дохлая свинья, потом сожрала и высрала, — в сердцах выпалил Павел.

— Это не далеко от истины, — неожиданно согласился Каллахан. — Мне нужно идти за этой шлюхой, она приведет меня к Марбасу. А вы оставайтесь здесь.

— Здесь? — поразился Асгред, стараясь вытерпеть боль. Он схватил Берту за гриву, пытаясь удержать на месте. Вода вымочила ее с ног до головы, кобыла держалась ближе к проему в скалах. — Марбас не один — как минимум с ним тощая девка и этот уродец… не знаю кто он, на шута похож. И она сказала, что их легион.

— Она соврала, — нахмурился Каллахан. — С теми, что внутри я справлюсь, а те, кто могут появиться снаружи — на вас.

Каллахан не знал, действительно ли желал, чтобы его братья остались здесь из-за того, что ему нужна помощь снаружи. Явится ли кто-нибудь еще, и будут ли мечи крестоносцев так полезны… или просто не хотел, чтобы они погибли. Тот, кто находится под Лысой горой им не по зубам. Скорее всего, Марбас переломит их между делом, как молочные печенья, только чтобы позлить его. Нет, Проявитель не мог так рисковать. А шут и шлюха ему не помеха.

— Оставайтесь здесь, — твердо отчеканил Каллахан. — Это приказ.

Он оставил их под скалами, скрывшись в непроглядной бурой жиже, свергающейся с неба.

Вдали маячило пятно бирюзовых волос, с длинных локонов стекали струи ядовитого дождя, не причиняя девице никакого вреда. Волосы слиплись и обвисли, превратившись в грязные сосульки, но не повылезали с головы, как это случилось с Асгредом. «Грязь не запачкает еще большую грязь, она может ее только приумножить». Если девушке и было больно, она этого никак не показывала.

Паяц-дурак бежал впереди, временами перекатываясь через голову и звеня колокольчиками, он боялся отстать и встретиться с Пламенем. Тогда ничего хорошего не жди. Пламя раздулось еще на несколько метров вперед. Теперь Каллахан походил на большую белесую лампу, нырнувшую под крутой навес скал.

— Не отставай, сладенький, — пропела высоким голосом девушка, теряясь в бесконечном разветвлении туннелей. — Мой милый, миилый, мой родноой, забудь о мире, где жил ты в суетее, и дай мне властвовать в твоей душее…

Она стала походить на приведение, присутствие которого можно почувствовать только по эху в каменных коридорах и теням, отбрасываемым на стены. Исчезла… испарилась, будто ее и не было вовсе. Но Проявитель знал — это лишь игра. Игра по лютой ненависти и желанию унизить Пламя. Нет места панике и гневу, в нужное время она снова появится и укажет верный путь. Путь в бездну.

Что приготовил ему Инквизитор? Эта загадка волновала Каллахана с тех самых пор, как оторванная голова Толерана, валяясь на земле, рассматривала его мертвыми стеклянными глазами. Засада? Капкан? Конечно… а что же еще? Проявитель не сомневался в обмане, но не знал, насколько тот будет лукав. Дюжина теней в тесном тоннеле, которые накинутся на него сразу, как только заманят в ловушку? Марбас не настолько наивен, чтобы попытаться одолеть его мелкими силами. Он знает, что Каллахан накопил Пламя для вспышки такой лютой, что сожжет их всех, без разбору. Так что же это будет? Шипастая ловушка в стене, которая проткнет ему сердце? Пламя и тут поспособствует. Каллахан мог остановить время и сделаться воином настолько быстрым, что за мгновение окажется в ином месте, и открутит голову Марбасу еще до того, как шипы дойдут до его груди. Быть может, это будет новый яд? Неизвестно.

Все это время дорогу ему подсвечивало Пламя. Прошло довольно много времени, прежде чем девушка снова возникла перед его глазами. Над ним сомкнулись две каменные глыбы, по обе стороны стекали крутые стены песчаника, а позади мельтешила тьма. Только теперь он заметил, что шлюха совсем босая и двигалась, почти не касаясь пятками земли. Зрение сути явило Проявителю прозрачные щупальца, идущие из плоти на бедрах. Поэтому движения ее были невесомыми и гибкими, будто она бредет по дну океана. Белоснежная кожа слегка повредилась красными кровоподтеками; Крайнон все же причинил ей вред, но ее как будто это не заботило.

— Умеешь летать? — спросила она лукаво и сделала шаг назад — в дыру в скале.

Но не упала, а медленно опустилась вниз на невидимых щупальцах, теряясь полуголым телом в тисках камней. Паяц скатился в дыру кубарем еще несколько мгновений назад, и теперь слышался его неистовый смех, когда он, стремительно падая вниз, ударялся о выступы и скалы.

Эхо отражалось от камней, гуляя по тоннелям. Каллахан подошел к дыре и посмотрел вниз — темно. Он принялся спускаться под унижения и насмешки. «Старый дурак», — кричал ему дурак, слишком морщинистый, чтобы сойти за ребенка. «Смердящая сопля», «Кривой рыцарь на побегушках»!

Пальцы Каллахана скребли по шершавым стенам, ставшим внезапно мокрыми. Опоры находилось не так много, но Пламя показывало ему каждый уступ. Пятьдесят весен — не шутка. Быть может, этот паяц в чем-то и прав. Он не просто стар, но еще и дурак. Как многое он сделал не так, что хотелось бы исправить…

Вниз, вниз и вниз… Тоннель казался почти отвесным, на очередном уступе сапог соскользнул и Каллахан свалился в дрожащую серость. Через пару метров его спина встретилась с холодным камнем. Еще на полпути тьма под ним рассеялась слабым мерцающим светом, больше похожим на лунный, а такого не встретишь в подгорных пещерах. Если только свет не принадлежит кому-то, кто тебя очень ждет.

— Здравствуй, — послышалось спокойное приветствие откуда-то из глубины мерцания, без эха.

Это была небольшая пещера где-то в глубине горы, возможно, у самого ее основания. Лысая гора не такая большая, чтобы в ней поместилось много тоннелей и потайных мест. Каллахан удивился, что под такой незначительной возвышенностью вообще что-то нашлось. Именно нашлось — тоннели были нерукотворны, скорее всего, Инквизитор просто отыскал их. Спрашивать себя почему Инквизитор встречал его именно здесь было тем же самым, что гадать, какие подарки он для него приготовил.

Инквизитор праздно сидел на выступе одной из скал, словно на стуле, в окружении до смешного нелепой свиты: шута у самых ног, полуголой шлюхи с грудями навыкат по правый бок и верзилы в два его роста — за спиной. Хотя, последний был не настолько нелеп — Каллахан признал это почти сразу. Слишком уж он был высок и крепок. Проявитель встал и отряхнулся. Он не ответил на приветствие.

— Здравствуй, — еще раз поздоровался Инквизитор, вынуждая откликнуться.

— Не могу ответить тебе тем же, — сказал Проявитель. — Я пришел убить тебя, а не врачевать словом.

— Каллахан Пламенеющий, — Инквизитор беспечно мотал носком ботинка, положив ногу на ногу. Руки он тоже скрестил, набережно кинув запястья на колени. — Бескомпромиссный, прямой и яростный, как голодный медведь. Такое у тебя было прозвище в твоем мире?

— Нет.

— Пламенеющий, ха-ха, — шут в ногах Марбаса качался из стороны сторону, позвякивая колокольчиками. В бледно-марающем свете его сморщенное лицо, казалось, принадлежит уродливому трупу. — Пыхает туда-сюда, туда-сюда, и в итоге никуда, — шут накренился вбок, приподнял правую половину задницы и громко испустил ветры. — Никого он не убил, не убил, Крайнон небом закусил!

— Дурак — просто дурак, — Марбас встал и отвесил шуту смачный пинок под зад, ведь тот напрягся еще раз чтобы сделать свою вонючее дело. Он отлетел кубарем, громко визжа. — Ему мозги отшибает каждый раз, когда он ударяется башкой о камни. Не умеет спускаться.

— Пусть тогда не спускается, ежели ударяется.

Он был красив и юн, как и все они. Высокий, даже длинный, и стройный — облегающий комбинезон из нановолокна еще больше вытягивал его жилистую фигуру. Широкие плечи, кудрявые смоляные волосы, спадающие чуть ниже уха, темные сливы глаз, смуглая кожа с острым одернутым носом и кожаные ботинки, начищенные до блеска. На Марбасе не было ни пятнышка пыли, светло-голубое одеяние водопадом лилось по коже, поддаваясь каждому его движению без заломов. По всей видимости, ткань имела свойства, отталкивающие любую грязь. Жаль только, что она не смогла исторгнуть то, что спряталось под ней, подумал Каллахан.

— Я не говорил, что он бормочет всякую ерунду. Дураки часто говорят праву. Они будут посмелее, чем умные, — Марбас сделал шаг вперед. Белесое свечение упало на его лицо — снизу-вверх, злобные тени танцевали на его лице и теле. — Он ведь прав. Крайнон жив, твои люди мертвы, но зато сила сила осталась при тебе. Считаешь, равноценный обмен?

— У меня осталось два воина.

— Всего лишь два воина. Считай, что и они мертвы. Вместе с тобой. И сила твоя — пшик. Хоть что-то бы сделал для этого мира.

— Эти два воина стоят целой армии, — Каллахан пропустил мимо ушей выпад Марбаса в сторону себя. Он пытается задеть его, и нельзя реагировать на ехидные уколы. Только меч Каллахана должен быть таким острым — больше никто и ничто.

— У твоих воинов есть один существенный недостаток — они мужчины.

Девица за спиной Марбока хищно рассмеялась, тряхнув волосами цвета морской волны.

— Ты привел меня сюда, чтобы сказать об этом? — Каллахан огляделся, но не разглядел очертаний ловушек, шипов или кольев, ничего, что могло бы причинить ему вред.

Из стен торчали только булыжники и валуны, кое-где валялись стеклянные склянки от сгоревших свеч, чувствовался запах затхлой еды и того, что вырвалось из задницы дурака. Никаких ловушек, никаких «подарков». Только маленький, размером с велосипедное колесо портал, растянувшийся аккурат под ногами Инквизитора. Это оттуда вырывался тот самый бледно-серебряный свет — единственный источник света в темной тесной пещере. Больше здесь никого и не было, кроме Проявителя и четырёх Теней.

Это портал в пекло, подумалось Каллахану, когда он взглянул на небольшой убогий плевок-зеркало, как будто случайно упавший на землю.

— Зачем он тебе? — спросил Каллахан, само собой, не дождавшись ответа. — Ты даже не поставил его как надобно, как полагается — прямо. Когда порталы падают, они плохо пропускают Теней. Кого ты хочешь призвать?

Портал еле-еле шевелил черными нитями-нановолокнами по острым краям, подтверждая слова Проявителя — он плохо держал координаты и вот-вот норовил потерять связь. Мелкая суетливая рябь приходилась по туманной зеркальной поверхности. Электронная панель настройки трещала и шла искрами.

— Двести инквизиторов ты убил, — Марбас снова не ответил на вопрос, что указывало на раздражение, но голос его все равно оставался удивительно спокойным. — Двести. Внушительная цифра для одного человека. Никто кроме тебя. Я бы похлопал от восторга, только всех их призвал я, и мне, скажем так, немного обидно за свои труды.

— А за тех, кто служил тебе верой и правдой?

— Чем-чем? — удивился Марбас, брови его взлетели вверх, а затем он рассмеялся. — Ну что ты, у нас каждый сам за себя. Над моей смертью они бы тоже не горевали. А, может, и горевали. Ведь если они подохнут вытащить их будет некому.

Каллахан сделал шаг вперед, к Марбасу, но вдруг его что-то остановило. Проявитель внезапно почувствовал жажду, а потом горло его стало сухим, словно пустыня и он сделал шаг назад. Глубоко вдохнув, он сосредоточился и начал раздувать Пламя. Сейчас его радиус достигал десяти метров, и сила была очень плотной. Нужно еще пару десятков, чтобы достать до этой твари. Тогда Марбас перестанет быть таким спокойным, а его свита, скорее всего, сгорит.

Шлюха, шут и верзила заволновались, у Марбаса взгляд сверкнул зеленым — хищно и нетерпеливо, преодолев человеческие краски зрения. Так же нетерпеливо он облизал губы острым розовым языком, глядя на стальное лезвие Каллахана, которое он вынул из ножен мгновение назад. Его спокойствие дало трещину, когда он увидел клинок.

— Покажи мне, — не отрывая взгляда, попросил Марбас. — Я хочу видеть, как ты это делаешь.

— Я показал бы, даже если бы ты не попросил, — ответил Каллахан и поджег клинок.

Пламя сначала зашлось в груди, став ярким и светлым, и прожгло черный крест на груди Каллахана ровно посередине, потом перекинулось на плечо, дошло до локтя, запястья, ладони, а затем влилось в рукоять. Простая сталь, без ДНК-счетчика и неспособная трансформироваться, приняла на себя Пламя и вспыхнула, словно ворох сухих листьев. В глазах Инквизитора отразился свет гораздо более яркий, чем мерцал под ним. На коже заплясали яркие блики и тени на его лице растаяли. Свита Марбаса отшатнулась назад, вдали послышался испуганный визг шута. Вокруг тоже посветлело, и камни потеряли темных спутников за спиной.

«Ибо свет не отбрасывает тени», — подумал Марбас и решил это исправить.

— Держи меч крепче, Каллахан, — ни капли не дрогнув, проговорил он ровно, — иначе ты не получишь моего подарка.

Каллахан хотел сделать шаг вперед, но его вновь что-то остановило. Горло стало еще суше и жажда начала крутить его нутро. Пламя в глубоких глазницах на мгновение дрогнуло. Он опустил голову. Под его ногами, прямо у носков кожаных сапог, стоял стакан воды.

— Стакан воды? — с сомнением сказал Каллахан. — Это и есть твой подарок?

— А ты выпей, и узнаешь, — черные полосы поползли по луновидному лицу Марбаса, разнося темную кровь по венам.

Так бывало, когда тьма вступала в свою силу. На этот раз сила не уступала Пламени Каллахана — Проявитель почувствовал ее мощь, когда упал на ладони, выронив меч. Белое Пламя вспыхнуло на холодной стали, разбросав искры в стороны и потухло. Горло Каллахана сжалось и, казалось, пошло сохлыми трещинами. Он захрипел, не в силах сказать ни слова, перед ним стоял высокий стакан прозрачного стекла, доверху наполненный чистой водой.

— Выпей, — приказал Марбас.

Протянуть руку и сделать глоток… это же так просто. Протянуть руку… сразу уйдет эта раздирающая нутро жажда — у него кишки превратились в труху, и кости в пепел. Нужно их смочить.

— Выпей, — повторил Марбок.

Как же хочется пить… Резким движением руки Каллахан смел стакан в сторону, расплескав воду по полу пещеры. Сухая земля впитала каждую каплю, так и оставшись сухой. Несколько капель попали на кожу Каллахана — это была обычная вода.

Задыхаясь от жажды, Проявитель лихорадочно шарил ладонью по земле в поисках рукояти меча, почти вслепую — Пламя его потухло и в пещере стало практически темно.

— Гнешь меня своими уловками? — прохрипел Каллахан, раздирая словами сухое горло в кровь.

— А что ты думал? Бросишь волну и сожжешь меня? Придется замарать свои белые ладошки.

— Никаких волн. Я все сделаю собственными руками, — Каллахан выплюнул кровь. Сухость изранила его горло. Марбас почуял запах ран.

— Чревоугодие, — сказал он, удовлетворенно скрестив руки на груди. — Алчущий Проявитель — самое нелепое, что можно придумать. Вот такой я плохой изобретатель. Легкое испытание, не удивительно, что ты прошел его без особого напряжения. Как можно захотеть того, чего никогда не пробовал? Когда ты в последний раз наедался и напивался вдоволь?

— Никогда, — ответил Каллахан и встал с мечом в руке.

Он не обманул Марбока, с зажжённым клинком соврать было невозможно. Каллахан попал в храм священной дюжины в королевстве Теллостос, когда ему исполнилось пять весен, и с тех пор никогда не ел, и не пил досыта. А до того бегал босиком по холодным трущобам Псового переулка и голодал.

— Врать ты не умеешь, это мы выяснили, — одобрительно кивнул Марбас.

— Сколько у тебя еще испытаний? — Каллахан взглянул на шлюху и верзилу за его спиной, и Марбас проследил за его взглядом. — Еще шесть? Или больше?

— Какой ты жадный, — рассмеялся Марбас, поманив к себе девушку с морскими волосами. Та заколебалась сначала, но все же сделала несколько неуверенных шагов вперед. — Не бойся, моя птичка… — Инквизитор обратился к Проявителю, не отводя глаз от спутницы: — Думаешь, я постарался только для тебя одного?

— Пламя сильнее жажды, жадности и похоти, — произнес Каллахан, крепко сжимая рукоять. По клинку снова поползло пламя. — Нет в нем ничего того, что ты так упорно ищешь.

В его горле больше не было жажды, кровь потекла по жилам, смешавшись с Пламенем.

— В Пламени нет, а в тебе? — Марбас поцеловал девушку, устроив свои пальцы между ее ног. Сделал это он достаточно легко — белья-то у нее не было. Девушка охнула и в блаженстве откинула голову. По мере мягких движений Инквизитора красные язвы от ядовитого дождя на ее белой коже заживали, и когда девушка достигла пика удовольствия, ее кожа полностью очистилась. Однако, платье осталось все таких же мокрым и грязным, как и волосы. — Умница моя… хорошо… вот так намного лучше. — Марбас снова обернулся к Каллахану. — И все-таки жадность — гнусный порок. Грехами нужно уметь делиться, мой старый друг. Селина, иди. Ты тоже, Громада. Вы знаете, что делать.

Девушка выплыла из пещеры первой, растворившись в темноте за спиной Марбаса. Громада, грузно переваливаясь с ноги на ногу последовал за ней, едва не задевая отвесные каменные своды.

— Вот и хорошо, что они ушли. Селина до сих пор думает, что я верну ее, когда какой-нибудь ублюдок отправит ее назад. Наивность ее самое главное достоинство, — сказал Марбас. — А еще умение кончать в любых обстоятельствах. Удивительная сучка.

— Ты не вернешь ее, потому что умрешь, — ответил Каллахан, приближаясь к Инквизитору с горящим мечом наготове.

Давалось ему это трудно. Пламя разрезало силу Инквизитора легко, а вот самому Каллахану идти было тяжко. Каждая нога весила тонну, ладони обжигала собственная же сталь. Теперь Пламя причиняло боль ему не меньше, чем тьма Инквизитора. Что-то было не так.

— Стакан воды глупый подарок, — сказал Каллахан, будто пытаясь отмести собственную тревогу и боль.

— Это не подарок. Я просто хотел убедиться, что ты достаточно правдив, чтобы умереть вместе со мной.

— Ты вещаешь бред, Инквизитор.

— А мои друзья поверили мне сразу. Всегда считал, что заклятые враги лучше знают друг друга, чем заклятые друзья. Ни за что не поверю, что ты шел сюда в надежде отделаться парой царапин. Как думаешь, зачем этот портал здесь?

— Чтобы призвать теней. Это тоже глупо.

— Ошибаешься. Этот портал нужен, чтобы войти, а не выйти. Я заберу тебя с собой.

Быть может, он шутит? Или спятил? Каллахан почти не сомневался в последнем, но лгать Марбас умел еще лучше, чем сходить с ума. Зрение сути глядело вглубь, но не могло разобрать, есть ли истина в словах этой тени — слишком уж густая в ней плескалась тьма.

— Ты точно спятил, — нахмурился Каллахан. — Ты можешь убить меня, если постараешься, но забрать с собой — никогда. Пламя не войдет в Портал. Это невозможно.

— Ненавижу тебя, — прошипел Марбас, впервые сорвав с себя маску спокойствия. Глаза его горели зеленым огнем. — Ненавижу больше всего на свете. Это ненависть взаимна, может даже не отпираться. — Он усмехнулся, зубы его стали острыми, улыбка растянулась, будто он хотел проглотить Каллахана целиком. — Мы просто обязаны остаться вдвоем. Когда еще выдастся такой крепкий союз? Нам будет хорошо в бездне… мне хорошо. Я умею гореть ярко и научу тебя тому же. По ощущениям — нет ничего отвратительней, но меня будет греть мысль, что твоя слабая душонка воет от боли. Я сам постараюсь, чтобы ты кричал громко.

— Пламя неотделимо от моей плоти и не пройдет с твой мир, Тень.

— Если только не отступит от тебя.

Легкий червь сомнения пробрался в нутро Каллахана, заставив на мгновение поверить Марбасу. Не настолько же он безумен, чтобы говорить от таких вещах. Но нельзя поддаваться. Помни, что ложь удается ему лучше всего.

— Ни разу еще Пламя не покидало Проявителя.

— Ты будешь первый, — Марбас протянул к нему руки и раскрыл ладони. — Рано или поздно ты бы загнал меня в угол. И вот, это случилось. Чего уставился? Делай, что хотел.

Каллахан будто очнулся от морока, сделав еще два шага вперед. Еще пару метров, и острие меча коснется его живота и проткнет насквозь. Как же трудно идти… Пламя звенело в его ушах, и звенело, когда текло по жилам. Глаза болели в глазницах, выжигаемые огнем, голова шла кругом. Все равно что камень ударяется о камень, чтобы выбить искру. Каллахан чувствовал себя между этих двух камней, и Пламя ударяло по нему, выбивая искры из глаз. Боль…

— Что, больно? — Марбас все видел и радовался.

— Да. Больно.

— Почему ты не убил Крайнона? — дошло до слуха Калалхана сквозь туман мыслей. — Отвечай!

— Чтобы хватило сил на тебя, — Каллахан не хотел отвечать, но ответил.

— Врешь, — Марбас отбросил его ответ, как мусор. — Думаешь, я вызвал его, чтобы тебя вымотать? Помни о стакане воды. Говори мне правду!

— Нет… дело совсем не в силах.

— А вот это правда. Не соврал… — выдохнул Марбас, опустив плечи.

— Пламя может заполнить даже пустой сосуд, — Каллахан дошел до Марбаса, прикоснувшись горящим острием к его животу. — Если бы я использовал силу, оно бы все равно наполнило меня, если бы… — Каллахан осекся. — Я не был уверен…

— Тебе не хватило веры?

— Нет, я не мог рисковать…

Партал был совсем рядом — под ними. Он заволновался и блеснул, и, казалось, стал расширяться. Волны иного пространства прорывались сквозь хрупкую пелену границы двух миров, назначенные координаты отправных и принимающих локаций горели ярко, красными цифрами и запятыми.

Марбас сделал шаг вперед. Обхватив обеими руками горящий клинок, он вогнал его себе в живот и насадился на меч, словно резаная свинья на кол.

— Твое сердце обезумело от желания достигнуть цели, — булькал он, теряя кровь из окровавленного черным рта. — Ты пожертвовал всем, чтобы убить меня. Случайными прохожими, птицами, скотом, своими людьми… Спроси себя — почему?

Каллахан мотнул головой, стараясь очнуться от морока. Да только это было совершенно бесполезно — это был не морок, а разящая до кровавого мяса правда.

— Потому что я спасаю мир, — ответил Каллахан и сам себе не поверил. Пламя колыхнулось внутри него и садануло по разуму, рассекая боль болью.

— Врёшь. Снова врешь. Говори правду! — Марбас держал меч обеими руками крепко, из его рта уже начал варить черный смог тонкой струйкой. — Почему ты пожертвовал всем, чтобы убить меня?!

— Потому что я лучший, — честно ответил Каллахан.

— Повтори!

— Я — лучший.

— Да… — удовлетворено кивнул Марбас, и его лицо уже не было таким красивым. Сущность вылезла наружу, изуродовав плоть. Теперь она покрылась волдырями. — Ты прошел все испытания и сохранил свою силу. А теперь утащишь меня в бездну. Потому что ты — лучший, — глаза Марбаса сверкнули, он оскалился в сумасшедшей улыбке, запачканной черной кровью. — Вот оно — гордыня. Единственный грех, которому ты поддался. Полностью, до самых костей. Самый тяжкий грех. Чувствуешь? От тебя отступает Пламя.

— Назови свое имя! — прокричал Каллахан, пока у него еще оставалось время.

— Я Марбас, и мое настоящее имя — Марбас, — ответил Инквизитор и Пламя сказало, что он не соврал. Марбас был тем, кому незачем было скрывать свое настоящее имя, потому что у этого зверя не было соперников, кроме Каллахана. — А ты первый Проявитель, от которого отступит Пламя. Да, ты такой — первый во всем. Мы вместе отправимся в пекло.

Они сцепились, как два хищника, но на этот раз они находились по одну сторону от черты. Пламя охватило их обоих, полностью, с ног до головы. Каллахан завалился набок, усиленно проворачивая все еще горящий меч в животе Марбока. Тот подчинился ему безоговорочно, и не сопротивлялся — знал, что это бесполезно.

— Надо же, до самого конца, — это последнее, что сказал Марбас и последнее, что услышал Каллахан перед тем, как они вместе свалились в зияющий зев портала.

Находясь уже в ином мире и глядя наверх, туда, где еще мерцал прежний, Каллахан чувствовал, как опустело его нутро. Пламя осталось наверху, покинув его душу до самой последней капли.

Когда Пламя отдалилось на достаточное расстояние, Берта снова заволновалась. До сих пор она стояла спокойно, даже покорно, чувствуя, что если пошевелится, может попасть под отравленную стихию. И все же, какая умница эта кобылка… другие лошади давно разбежались кто куда, и наверняка уже сгинули. Асгред погладил Берту по шее, приложив обожженную ядом щеку к теплой шершавой шее. Щетинистая шерсть тягучую влагу пропускала не сразу, так что ей досталось гораздо меньше, чем ему самому.

«Умница, стоит спокойно, все понимает».

— У них еще и музыкальный слух, — сказал Асгред, отвечая своим же мыслям. Разум путался, он не помнил, разговаривал ли с Павлом или действительно ответил самому себе. — Павел, ты знаешь какие-нибудь песни? Надо ее успокоить.

— Что ты несешь? — нахмурился Павел. Он сбросил шлем с головы. Волосы под ним были целы. — Оставь ее. Сейчас Каллахан уйдет и дождь станет снова ядовитым. Что ты хочешь с ней сделать?

Берта переминалась с ноги на ногу, хрипела и фыркала. Как и предсказывал Павел, дождь снова становился ядовитым. Проявитель ушел, и Пламя перестало их защищать.

— Нужно затащить ее сюда… как-нибудь… помоги.

Не обратив внимания на слова Павла, словно пьяный или ополоумевший, Асгред вцепился в гриву Берты, пытаясь удержать кобылу на месте. Та ерзала и вырывалась из его рук, но животным чутьем все еще жалась к проему, царапая шею о камни.

— Из ума выжал, что-ли? — вспылил Павел. — Здесь нет места. В лучшем случае ее задница будет торчать наружу, и что с ней тогда делать? Яд жжется, она и на месте-то не усидит, а на ногах здесь стоять она не сможет. Где ты видел, чтобы животные сидели смирно, когда им больно? А эта еще и беременная! Отпусти ее, говорю!

Павел схватил Асгреда за руку и дернул на себя, пока лошадь не утащила его с собой. Асгред так сильно вцепился в ее гриву, будто его ладони вросли в жесткий конский волос. Когда Берта встала на дыбы, она чуть не оторвала ему руку. Вложив все свои силы в хватку, Павел вцепился в плечи Асгреда и рванул его на себя. Они вместе полетели назад и ударились о камни.

— Очнись, дурак! Нам туда нельзя!

Берта убежала — вдали слышалось ее неистовое ржание.

— Нужно завести ее. Она умрет там, — Асгред вскочил с места, но Павел его остановил.

— Ты сам там подохнешь! — вылупив глаза, наполненные страхом, выпалил он ему в лицо. — Это всего лишь лошадь. Пусть и беременная, черт ее побери, но всего лишь лошадь! За нашими спинами еще тысяча таких лошадей и тысяча беременных женщин. Идиот! Если ты сдохнешь, хрен знает сколько людей еще помрет. Каллахан сказал нам оставаться здесь и охранять вход. Это был приказ! — Павел задышал тяжело и отрывисто. Пары яда проникали под навес скалы. — А приказы… приказы…

— …не обсуждаются, — не своим голосом закончил за него Асгред и шагнул в сплошную стену ядовитого дождя.

— Асгред, твою мать! — слышал он за спиной. — Вернись, сраный ты ублюдок! Асгред!

Идти вперед… идти на ржание… Это Берты, или другого коня? Да, точно ее. Асгред помнил, как кричат обезумевшие матери и шел на этот звук. Они кричали всегда по-разному, описывая оттенки одинаковой боли. Почти всегда — невыносимой. Некоторые выли громко, словно волчицы в лесу, некоторые тихо шептали, не в силах выдавить из горла ни слова, были и такие, кто проклинал пришедших спасти их. Тех, кто обещал помочь и не справился. Их проклинали. Каждый раз Асгред запоминал эти звуки и сейчас прокручивал в голове. Он не хотел, но мысли сами роились по кругу, как неудержимая карусель.

«Мой мальчик. Мой милый маленький мальчик… он больше не хочет сосать грудь. Он кусается, — вспоминал Асгред, чувствуя, что действительно сходит с ума, — Зачем вы пришли сюда? Что хотите с ним сделать? Уходите! Уходите!»

У младенца были черные глаза и черная кровь, и он хотел другой пищи. Мать сидела с обкусанными грудями и кормила его своей кровью, лишь бы он не умер от голода. Когда младенцу отрубили голову, она проклинала их.

Он нашел Берту в двухстах метрах от убежища, между прожжёнными ветками, в луже собственной крови. Она лежала на боку и хрипела, задыхаясь. Шершавая кожа пошла язвами, кобыла изредка сучила ногами, пытаясь выползти из ядовитой лужи, ставшей алой от ее крови.

— Тсс… тихо, милая, — как обычно прошептал ей на ухо Асгред, сам весь в кровавых язвах. Половина его волос слезла еще по дороге сюда. — Сейчас тебе будет немного легче. Потерпи, ведь все будет хорошо. Обещаю.

Он сказал это, потому что она смотрела на него большими глазами, в которых читалась надежда. Поровну с болью и отчаянием — ее болью и его отчаянием.

Обещаю… самое лживое слово, которое ему только доводилось говорить. Когда слышишь от храмовника «обещаю» — знай, он нагло врет. В его мире, казалось, целую вечность назад, рыцарь не имел права произносить это слово, если не намерен сдержать его. В этой проклятой реальности все перевернулось с ног на голову. Однажды крестоносец появится на горизонте и принесет с собой целый ворох опасный слов, и когда он скажет «обещаю», значит, он прячет за пазухой смерть. Не верь храмовникам, и мечам их тоже не верь. Пустое, никчемное слово.

— Обещаю… — шептал Асгред, накрывая Берту своим походным одеялом от кислотного дождя. Оно было слишком коротким и быстро промокло, хотя дождь уже и не был таким сильным. — Обещаю, — говорил он, смешивая это бесполезное слово с молитвой в надежде призвать немного Пламени и облегчить их страдания, — Обещаю… — сказал он в последний раз, когда понял, что молитвы защищают его самого, а на Берту у него просто не хватает сил.

И снова ты соврал. Сколько раз ты топтал рыцарские обеты, только чтобы успокоить тревожные уши, Асгред? Берте не нужны твои слова. Она умерла.

Издохшая лошадь лежала под практически безоблачным небом, ведь Крайнон исторг из себя всю вонь, кости, яд и воду, в которой он растворил всю эту грязь. Теперь он стал почти прозрачным, чтобы начать набивать свое нутро заново. Вдали были видны толстые щупальца, обвившие трупы дохлых коней. Крайнон поднял их в небо, чтобы попытаться насытиться. Он снова хочет есть. Его голод никогда не утолится, сколько бы он не рос и не застилал небо.

Берта продолжала смотреть на него сферическими круглыми глазами, но в них больше не читалось ничего, кроме мертвого упрека. Сознание засасывало в сплошную черноту. На коже застывали ожоги и множились вновь. Они прожигали кожу, достигая сердцевины души.

Я — меч без рукояти. Хищник без зубов и когтей. Рыцарь, нарушивший все свои обеты. В голове дыра, и в груди тоже. Прямо посередине алого креста. В памяти провалы, лихорадочные блики прошлого. Разного прошлого — в основном, конечно, плохого. В нем была смерть и боль. Чужая боль. Во мне смерть — сейчас. Чувствую себя никем… нет, ничем. Заслужил.

В сапоги начало заливать, яд добрался до пяток. К смерти прибавилась боль, на этот раз — своя.

Очнувшись, Асгред обнаружил себя в луже грязи и лошадиной крови, обнимая за шею издохшую Берту. Скоро наступит и их черед, когда голодные щупальца спустятся с неба по их душу. Послышалось тихое шуршание меча, вынимаемого из ножен. Приложив ладонь к круглому животу, Асгред почувствовал движение жеребёнка внутри кобылы. Он внутри и все еще жив… что, если вспороть ей брюхо и достать его оттуда? Он бьется копытами по ту сторону живота и не хочет умирать…

Лихорадочные мысли путали его сознание, и перед глазами маячил образ плачущей женщины с искусанными в кровь грудями. «Проклинаю вас, — кричала она, протягивая к нему руки, — Чтобы вы все передохли!» Моргнув, пытаясь отогнать от себя это видение, Асгред прикоснулся остриём меча к животу кобылы. Полгода… не больше. Сможет ли он выжить, если он вспорет ее брюхо и достанет его из живота матери?

Какой же это бред… Асгред отдернул руку. Какие шансы выжить у полугодовалого жеребенка? А если и выживет, чем ему кормить мальца? Мертвым молоком мертвой матери? Эту жизнь ему не спасти. Пусть этот ребенок останется со своей матерью до конца, незачем ему их разлучать.

О голые камни ударился мокрый клинок, звякнув глухо и скорбно, как плач последней в мире птицы, понявшей, что никогда не призовет свою пару. Асгред откинул меч почти с яростью. Почему его молитвы сохранили жизнь только ему? Это не справедливо. Они всегда делают не то, что ты просишь! Всегда… Он бы пожертвовал своей кожей и последними клоками своих волос, но больше никогда не слышал этих слов… «Будь вы прокляты», — звенело у него в ушах, погружая разум в лихорадочный бред.

«Все на этом свете может сломаться», — сказал как-то ему Хеларт. «Космолеты, компьютеры и броня. Чаще, конечно, ломаются судьбы. Но некоторые можно починить стаканчиком пива». Потом он пил и забывал о любой гадости, которая свалилась на его плечи. «Тебе хорошо, — подумал в отчаянии Асгред, — Ты умер и отдыхаешь теперь. И у тебя всего лишь меч сломался. У меня сломался я сам».

Как задрожала земля он заметил не сразу. Тогда только, когда мимо пронеслось громадное щупальце, бледное, прозрачное и мерзкое, как его вера. Пару дней назад она еще пылала, сейчас же от нее остался только пепел, смоченный в ядовитом дожде. Асгред лежал прямо в луже, оперившись спиной на живот с мёртвым жеребенком внутри. Он даже не пытался нащупать рукоять меча — скоро от него будет пахнуть так же, как он костей на деревьях.

По луже прошлась красная рябь, сначала тихо и мелко, почти незаметно. Вскоре волны стали крупными и уже ударялись о его сапоги. Лысая гора задрожала, и он услышал трубный зов с неба, наполненных страхом и ужасом. Асгред вскочил с места, глядя то на вершину горы, то на Крайнона, дребезжащего брюхом. О чем-то неистово волнуясь, гигант трубил, ревел и хлопал щупальцами. Послышался грохот, заглушивший рев монстра. Грохот перерос в землетрясение, с горы начали сыпаться камни, корявые затрещали и начали терять сухие ветки. Асгред попытался вскочить на ноги, но, не удержавшись, потерял равновесие и приземлился на ладони. На четвереньках он нащупал рукоять меча, готовый напасть на то, чего не видел.

К тому времени, как вершина горы взорвалась, он уже внутренним чутьем знал, куда смотреть. Неистовое течение Белого Пламени пробило толщу камня, сплошным потоком устремившись в небо. Это был широкий плотный столб чистой силы, вонзившийся в ревущего от боли гиганта.

— Проявитель Каллахан, — невольно прошептал Асгред, удивившись, что назвал оторна Проявителем. Потом он посмотрел свои руки и на то, как он стоял — в боевой стойке, держа наготове меч, и снова удивился. Вера его пала, но тело помнит. Поменяй он позу, и даже этого у него не останется. Поэтому Асгред остался стоять, как стоял.

Уже и непонятно было, отчего трясется земля: от разрушающейся горы или от рева гиганта, теряющее свое гнилое нутро. По бескрайнему брюху полыхнуло пламя, окрасив небо в выжигающие взгляд цвета — от горизонта до зенита. Асгред впервые видел, как горит небо. В распахнутых от страха глазах распустились лепестки гигантских огненных цветов — оранжевых, пурпурных, белых и багровых. И длинные языки, почти достигающие острые пики гор. Стало жарко, по вискам Асгреда липкими пальцами побежали струйки пота и ужаса. Он не мог пошевелиться, хоть уже и передумал стоять неподвижно. «Сейчас он проявится и рухнет вниз, — думал Асгред, отчаянно желая убежать и не мог. — Нас придавит. Меня и Павла. Где Павел?»

— Павел! — закричал Асгред, оторвав подошвы от хлюпкой грязи — это все, на что он был способен сейчас. Его голос потонул в реве и всполохах огня.

Асгред зажмурился и отвернулся от неба, чтобы не видеть, что происходит там, наверху. Массивное тело Крайнона, наконец, обретало свои истинные черты и показало то, чего он бы никогда не захотел увидеть.

Рядом свалилось трепещущее щупальце с шипами и присосками, разломав рощу из деревьев и кустарников. Туда же упало несколько его сердец размером с трех или четырех лошадей. По крайней мере, Асгред сделал такой вывод: они трепетали и бились, и в биении этом угадывался ритм.

«Что не пожжет Пламя Проявителя, то рухнет на землю», — повторял про себя Асгред, ни в коем случае не поднимая голову к небу. Но он не угадал.

Вопя что есть сил, Крайнон безуспешно пытался уйти от потока, разрезающего его плоть, словно раскаленная кочерга, кинутая на лед. Он был слишком массивен и грузен, чтобы уйти от столкновения. Пламя проникало в податливую плоть с шипением и упрямством, чистый поток силы не просто проявлял гиганта, он его жег до самых сердец, падающих с неба на землю.

Работая дырявыми плавниками по воздуху что есть сил, гигант начал снижаться под собственной тяжестью и заваливаться набок. Так он и падал — снижался и заваливался, пока Асгред не увидел солнце на горизонте. Вдруг он понял, что гигант не раздавит его. К тому моменту, как он достигнет земли, скорее всего, он окажется уже далеко. Через несколько минут он убедился в этом сам: света становилось все больше, и глаза слезились, отвыкнув от сияния солнца.

Земля затряслась вновь, когда гигант встретился с землей. Может, близко, а, может и далеко отсюда — Асгред не видел этого за пиками гор. Ослепленный, он сейчас не видел ничего. Часто моргая, храмовник пытался привыкнуть с яркому свету дня. «Дым, — пронзила его внезапная мысль. — Он умер, а где же дым? От такой туши должно быть очень много дыма».

Накатывать стало со стороны, где рухнул гигант. Высокие клубы смога, словно черная пылевая буря хоронили под собой горы, деревья, камни, норы и трупы. Асгред и не пытался убежать, потому как знал, что это бесполезно. Эта штука достанет тебя даже в самом тайном укрытии, а крыльев он еще не отрастил. Когда его поглотила черная волна, он услышал свой истошный, надрывный крик.

Яркое солнце согревало раны, заставляя их жечь еще сильнее. На много километров вокруг не было ни облачка — сначала Крайнон выпил всю влагу, а потом унес ее вместе с собой на землю. Еще долго будет жечься… и хотеться пить. Асгред встал с трудом, чувствуя, как множество острых игл вонзаются в горло. Посмертный гигантов смог забил его легкие и глаза, схватил стальными тисками за горло и не давал вздохнуть. Крестоносец очнулся, когда тот ушел в свою реальность, впитавшись в землю без остатка.

Почему он не умер? Любой другой задохнулся бы. Нельзя стоять на пути посмертного дыма — все это знают. Если его много, он обязательно задушит тебя. А тут… вдох-выдох… Асгред удивился, что воздух входит в его легкие, хоть и со свистом. Еще больше он удивился, когда горло раскрылось и он вздохнул свободно, как и всегда. Молитвы, с досадой подумал он, это они виноваты в том, что я не умер. Неохота оставаться жить, когда теряешь веру, так труднее всего найти достойную смерть. Какую он найдет себе — сломанный? Все же, Асгред желал умереть как герой, хоть и не самый великий. А черный дым скрыл бы все его страхи и слабости, и о нем не сказали бы ни единого плохого слова. Проявитель Каллахан произнес бы речь над грудой камней его могилы, и он присоединился бы к своим братьям. Их была дюжина, и он двенадцатый. Или одиннадцатый. Где Павел?

— Павел, — прохрипел Асгред, ломая иглы в горле. — Павел! Проявитель Каллахан!

Каллахан победил Крайнона и убил Инквизитора — в этом Асгред был уверен, иначе Лысая гора не была бы разрушена до основания. Удивительным образом теперь на ее месте лежала только небольшая груда булыжников, а сама она сровнялась с другими холмами, не такими уж и высокими. Под ним не разверзлась земля и не пошла трещинами, на голову не свалились камни. Она просто рухнула и осела вниз, оставив после себя едва видимый бугорок.

Нащупав руками меч, Асгред с трудом сжал его, пальцы болели и не слушались. Кожа на них была обожжена так же, как и на лице. Сцепление с рукоятью меча должно быть полным, иначе прикосновения не получится… они никогда не носили перчаток, даже когда мороз заставлял примерзать кожу к металлу. Что ж, это была меньшая плата за возможность выжить… ноги тоже слушались не так, как хотелось бы. Асгред отправился искать братьев, хромая и стараясь не оглядываться на дохлую Берту за спиной.

— Проявитель Каллахан! Павел! — кричал он, минуя мертвого мерина, лишившегося головы.

Морда его лежала чуть поодаль, закутавшись в длинную чёрную гриву, в которой застряли мелкие обломки веток. Она вылупила глаза и смотрела на него, провожая замутненным взглядом.

В укрытии Асгред никого не нашел, зато услышал громкий смех шута и пошел на звук. Преодолев несколько высоких валунов, он с трудом забрался на один из них и взглянул вниз. Там копошились трое: полуголая девица с волосами цвета морской волны, шут в опаленном кафтане из заплаток и просто неимоверных размеров верзила со стальным шлемом на голове.

Камни, везде камни… Паяц сидел на одном из таких, так же, как и раньше схватившись за собственные башмаки с заостренным загнутым носком, раскачивался взад-вперед и смеялся. Раздетый ровно по пояс, высокий воин в кожаных штанах стоял на одном колене, пытаясь собрать кишки, вываливающиеся из его пуза. Его кровь все еще была алой… она еще не успела стать черной, а вот глаза… они уже горели зеленым. «Тень», — сразу понял Асгред, когда верзиле удалось вынуть меч храмовника из своего нутра и откинуть его в сторону. Рев боли вырвался из его толстой глотки.

Совсем рядом, на высоком плоском камне, почти вертикально вставшем, хрустальными кинжалами был распят Павел. Закаленное стекло пробило его ладони и глотку, не давая сползать телу по камню. Девушка с волосами цвета морской волны вынула сердце из его груди и поедала все еще теплую плоть. Она пробила рукой ткань туники и броню, а потом вынула его сердце. Или это сделал тот верзила? С каждым кусочком красивое девичье лицо все больше пачкалось, красные струйки текли по белоснежным запястьям. Они оставляли длинные ожоги на белоснежной коже, которые тут же заживали, только капля спуститься ниже. Асгред просто стоял и смотрел, пытаясь понять, что видит.

— Проявитель-Проявитель, червей под камнями кормитель! — прокричал шут, спрыгнув с камня через голову. Он хохотал и кружился, а потом начал клянчить кусочек сердца у девицы, но та ему отказала.

— Это мое, — протянула она мелодичным голосом, отпихнув его рукой. — Ищи себе другоое.

— Твое будет моим, — шут подскочил к Асгреду, стоявшему на валуне, глядя на него снизу-вверх, он щурился от солнца и совсем не боялся его. — Готовь свое сердце, облезлая медь, настала твоя скорбная очередь!

«Неужели у него совсем не осталось волос на голове?» — подумал Асгред, даже не удивившись, что думает сейчас о такой ерунде. Вера ушла, и внутри осталась только пустота. Мыслей нет. Тем более — достойных. А он просто оболочка, без целей и желаний. И сейчас ее пустят в расход.

Верзила за его спиной уже почти запихал кишки обратно в пузо и готов был к новой схватке — в одной его руке был меч, а в другой испульсник. Честный поединок в таком случае не предусматривался. Свое оружие Асгред оставил в пожитках на коне, и у него был только меч. Да что сделает импульсник этой скале? Только если несколько дырок в толстой шкуре, но на его подвижность это никак не повлияет. Пока в нем сидит тень, он еще долго будет сохранять боеспособность. Нужно убить его собственной рукой, только так он умрет по-настоящему… огнестрел тут не помощник.

Асгред оглянулся, не зная, что ищет глазами. Ничего, кроме разрухи, трупов и крови он не увидел.

— Он мертв, — неистово верещал шут, прыгая на месте, как обезьяна. — Мертв, мертв!

Дурак говорил не о Павле, и говорил правду — Асгред не имел поводов не признавать, что Проявитель Каллахан мертв. Никто бы не выжил после того, что случилось с горой. Даже он.

Храмовник стоял один, лишь с мечом в руке, без братьев, без наставника и без веры. Наверное, он решил умереть как герой, признаться, Асгред и сам не знал, а посему просто спрыгнул со скалы как умел — легко, как пчелка и оказался прямо перед шутом. Он зарубил его первым, отделив голову от тела. Та покатилась по камням, словно неспелая дыня. Но черный дым не заклубился из крохотного отверстия на шее, и черная кровь не пролилась. Темная невидимая сущность выскочила из горла и поскакала по камням подальше от него.

«Высший», — с досадой подумал Асгред, пожалев, что не спросил у него имя. Ну ничего, его найдет кто-нибудь из его братьев и добьет окончательно. «Или я сам», — пронеслось в голове, но Асгред откинул эту мысль. Крестоносцы без веры долго не живут.

Девка заволновалась, крепко сжав сердце Павла так, что из него брызнула кровь. Она сделала пару кругов на камне, волоча за собой ноги, словно хвост, но не покинула своего места. Несколько раз тревожно посмотрев на верзилу, они крикнула:

— Убей его!

Верзила двинулся вперед, и Асгред порхнул ему навстречу, не чувствуя боли в коленях. Он не знал, умеет ли говорить эта скала, чтобы назвать свое имя. Высший ли он, или его сущность тоже придется догонять его братьям?

Павел здорово потрепал его. Смотри, как он придерживает брюхо, чтобы красно-синие змеи не вывалились из него снова. И все-таки ему пришлось отнять ладони от живота, чтобы взять оружие и замахнуться на Асгреда. Верзила потерял часть своей подвижности и страдал от боли, которую причинило ему лезвие крестоносца, а потому давал ему шанс.

— Назови свое имя, — сказал Асгред, уворачиваясь от рубящего удара.

— М-му, — протянула скала и замолчала.

Да он немой, вдруг осенило Асгреда, он совершенно немой, как глубоководная рыба. Тогда и тянуть незачем. Убить его два раза и дело с концом. Глядишь, он и не будет таким шустрым, как тварь, которая в шуте сидела.

За мгновение оказавшись за спиной верзилы, Асгред вспорхнул на ближайший камень и порезал толстую шею мечом. Та разошлась ровно на треть, но громадина не рухнула, а только промычала что-то недовольное, разбрызгивая кровь.

Наверное, придется немножко повозиться, успела мелькнуть мысль у Асгреда, когда ему прилетел здоровенный кулак в лоб. Прямо снизу и почти ниоткуда. Для неповоротливого он слишком быстрый… Недооценил. Асгред упал на землю, выронив меч, а потом быстро перевернулся вбок, еле увернувшись от выстрела импульсника. На месте, где он только что валялся, образовалась аккуратная земляная воронка.

Удар у этого верзилы будь здоров… Асгред пытался унять звон в ушах. Второй и третий выстрел сделал бы из него кучку окровавленной плоти, смешанной с костями и дерьмом, если бы он не вскочил и не обратился в бегство. Меч остался лежать там, где он его оставил. Верзила медленно шел за ним, кроша камни, за которыми он пытался спрятаться. Один из осколков попал Асгреду в лицо и поранил ему щеку. Ерунда. Кости целы — есть шанс еще помереть героем, в долгом, и достойном бою. Как равный противник.

Нужно пробраться к мечу и попытаться напасть снова, уже зная, что под кулак лучше не подставляться. В общем, Асгред об этом всегда знал, глупо было бы думать, что подставить ухо под кулак — дело, не приносящее никакого вреда. Но все же Асгред держал в поле зрения только оружие, и не думал, что верзила выбросит меч и даст ему по уху сжатым кулаком.

И бежать, как трус, он не намерен. Если его найдут с выстрелом аккурат по середине спины — он умрет от стыда прямо в могиле. Ну ж нет. Подождав, когда выйдет заряд и начнется перезарядка импульсов, Асгред покинул укрытие и устремился к своему мечу. Верзила кинулся за ним, подняв свой меч с земли. Оставалось десять секунд до перезарядки — Асгред считал про себя. Он схватил свой меч и отпрыгнул в сторону, не глядя. Но выстрела почему-то не произошло.

Снова потеряв свои кишки из пуза, за неимением свободных рук, верзила не затолкал их обратно как в прошлый раз, а запутался в них ногами. В одной руке он держал испульсник, в другой меч и при очередном шаге рухнул наземь.

— Му-у, — промычал он, болтая ногами. В воздух вонзился острый запах дерьма. — У-у-у.

Асгред быстро оказался рядом и отрубил ему голову. На это ему потребовалось два рубящих удара и три взмаха — на третьем он увидел, что голова-таки отделилась от тела и успокоился, опустив руки. Черный дым стелился по земле, пачкая сапоги прилипчивой копотью. Сапоги и без того были такими грязными, что Асгред и не расстроился даже.

Надо же… не Высший. Обычная Тень. Умерла и провалилась в свое родное пекло, из которого так сильно жаждала вырваться. Крестоносец почувствовал облегчение, что не нужно гоняться за ней и убивать еще раз. Пожалуй, на это его сил уже не хватит. Слишком он вымотан. Лечь бы здесь и прикрыть глаза… Не верится даже, что все оказалось так просто. Асгред взглянул на Павла — нужно было его похоронить. Друг заслуживал достойную память. Как же он устал…

— Ты знаешь, что от него отступило Пламя? — послышался тонкий соловьиный голосок за спиной.

Асгред обернулся. Девушка вцепилась в сердце, словно в щит, все еще восседая на камне, обнажив голые белые ноги, больше половину груди и розовое лоно. Темные ореолы сосков проглядывали через прозрачную ткань. Девушка боялась и дерзила взглядом одновременно. Не бежала и даже не пыталась сделать это — все равно бы не убежала.

— Мне нужно спрашивать твое имя или сама скажешь? — нахмурился Асгред, подбросив в правой руке рукоять, а потом крепко сжав ее. Почему-то он был уверен, что она точно Высшая.

— От него отступило Пламя.

— Врешь.

— Отступило, и его кинуло в портал вместе с Марбасом. Потому что он оказался слаб.

— Врешь, шлюха!

А ведь он знает, что не врет. Каллахан умер в той горе, и сила его пробила толщу камня и разнесла в клочья Крайнона. Пламя вышло все, до капли, поэтому оно оказалось таким разрушающим. Проявители не уходят, взрываясь белым Пламенем, устремляющимся в небо. Оно покинуло его так же, как тебя — вера. Если пал сам Каллахан, то что — ты? Ничто. Он был наставником, путеводителем, лучшим из лучших. Ты не стоил и его мизинца. Так что не нужно расстраиваться, что у тебя не получилось выжить. Ни у кого из них не получилось.

— Он… он убил Крайнона, — прошептал Асгред, и сам уже не веря своим словам.

— Не он! — взвизгнула она. — Неправда! Не он! Пламя убило, когда отступило от него!

Лживая шлюха… правда из таких уст особенно ужасна.

— Твой хозяин подох. Тоже неправда?

Взгляд ее говорил, что и это правда.

— Тебя уже никто не вытащит из твоей реальности.

Девушка нахмурилась, сверкнув взглядом, задрала голову и раскрыла свои алые губы:

— Когда волна скрываала море, ты плыл ко мне во тьме ночеей

Скорей, скорей беги на волю, ко мне, в объятия скореей…

Асгред мотнул головой, пытаясь стряхнуть морок. Остатки рыжих волос скользнули перед взглядом вместе с остатками мыслей.

— Хватит…

— Иди скорей пока пылают чресла,

Страсть моя чудесна и прелестна…

Что это? Как… как прекрасно. От сладкого голоса ноги подкосились и Асгред упал на колени, пытаясь зажать уши. Безуспешно — сладкие звуки осаждали слух, словно тысяча вооруженных воинов худую лачугу. Они лились и лились, в самое его сердце сладким медом, цветущим желанием, зубастой похотью. А девушка все пела и пела, разжигая в нем огонь волшебным голосом.

«Возьми меня, — пелось в ее сладких речах, — войди в меня, и мы сольемся навечно в сладком соитии. Ты и я — одно целое, навсегда». Они пела иные слова, но Асгред слышал именно эти. Сладкие звуки проникли в разгоряченное сердце и плоть его восстала. Морок затуманил взгляд, желание стянуло нутро в узел и начало печь. В его взгляде слипшиеся грязные локоны стали снова блестящими, волнистыми и пахли свежестью. Платье обрело чистоту только что скроенного кружева, лоно… оно текло сладким нектаром.

«Хватит, замолчи, заткнись»!», — кричал он, умоляя, но она не слушала его и все равно пела.

Не верзила оказался самым страшным врагом. Это она. Шлюха. Нет, не шлюха… прекрасная дева, зовущая в свои врата блаженства. Асгред встал, словно его подняли с земли сильные руки гиганта и двинулся к девушке, ведомый все теми же невидимыми руками.

— Возьми, возьми меня, жаждущий любви путник,

Моя любовь — твоя жизнь, погибель и вечный спутник…

Он смотрел на нее недвижимым зеленым взглядом и желал. Оказавшись совсем рядом, протянул левую руку к тому, чему она звала и почувствовал теплую женскую плоть, пахучая влага текла по его пальцам. От нее тянуло цветами и только что выпавшим снегом.

— Я женат, — выдавил Асгред, не в силах сопротивляться соблазну.

— Полгода в пути, без женской ласки, без женского взгляда — ты заслужил награду, — сказала она, широко расставив ноги и выгнулась, брызнув на его руку своей влагой до самого запястья.

Мощная волна чужого удовольствия окатила Агсреда, заставив его вздрогнуть. Это было ее удовольствие… и она раскрылась, оголив розовые внутренности, готовая подарить ему блаженство, несоизмеримо большее, чем он может выдержать. Чем испытала она сама.

Сладкая влага прожигала кожу до костей — это было жжение желания, заставляющее член в его штанах наливаться кровью и становиться тяжелым, как свинцовые ядра. Так он и умрет — со спущенными штанами, с хреном в шлюхе и с кровью, льющейся из ушей. Она перегрызёт ему глотку сразу же, как он навалится на нее и острые зубы окажутся рядом с его шеей. Уж лучше бы в его спине была дыра от выстрела испульсника.

Асгред одернул руку и развернулся. Он поднял свой меч с земли, положил руку на ближайший плоский камень и рубанул по самое запястье. Его крик смешался с истошным воплем испуганной шлюхи. В одно мгновение у нее выросли клыки такие длинные, что не помещались во рту.

— Ублюдок! — кричала она. — Ненавижу! Сдохни! Сдохни!

Держа правой рукой левую, Асгред стоял на коленях и содрался от боли. Боль… она вонзилась в разум, заставив вспомнить. «Мы зовем за собой смерть, чтобы она не пошла за кем-то другим». Так сказал Каллахан, лучший из лучших. Ну и плевать, как он умер, важно, как он жил. Его слова имели значение. Для него — точно. «Храмовник испытывает боль, чтобы ее не испытал кто-то другой», — подумалось Асгреду, глядя на обрубок руки, из которого сочилась кровь. Наставник сказал бы ему так. Обязательно.

Боль разогнала туман в голове, словно ледяным ветром, и он вновь почувствовал, что в своем рассудке. Он должен сделать это. Ради Каллахана и ради неё, Ольги. Отсеченная рука лежала под ногами, будто никогда ему не принадлежала. В одно мгновение кожа на ней стала серой, пальцы проела влага цвета морской тины из лона визжащей тени. Теперь она пахла не цветами — она пахла морской пеной, тухлой рыбой и сгнившей древесиной, вынесенной на берег.

— Уииааа! — девушка задрала голову, волосы на ее голове взметнулись вверх, словно невесомые.

Она визжала так, что сталь в руках Асгреда завибрировала, задребезжала и полопалась на мелкие куски. Ткань Преданной опала трухой на запачканную ткань туники. Осталась только рукоять с лучами из средокрестия, а клинка не осталось.

— И как ты убьешь меня? Одной рукой? — скалилась она, глядя, как к ней влачится храмовник. — Нет меча, нет! Он лопнул, исчез! Безрукий храмовник, калека!

Асгред подошел к ней вплотную, оказавшись слишком близко — лицом к лицу с ее острыми зубами. Только сейчас он заметил, какие у нее большие глаза — сферические и круглые, будто на него вылупилась рыба. Казалось, в этих желейных сферах плещется море.

— Назови свое имя, — выплюнул он приказ ей прямо в лицо, и она скривилась, не в силах метнуться вперед и перегрызть ему горло.

Пламя храмовника сковало ее, не на давая пошевелиться, и промолчать она тоже не могла — точно так же, как и соврать.

— Нереида, — прошептала она, словно море прошуршало последними волнами лунного прилива.

— Чтобы держать меч, нужна только правая рука, — сказал Асгред и активировал лезвия, спрятанные в лучах средостения рукояти.

Нереида раскрыла рот, простонав свою последнюю мелодию. По алым от крови Павла губам полилась черная кровь. Удар пришелся точно в живот — лезвия пробили плоть и достали почти до самого позвоночника. Чтобы не вдохнуть противный смог, Асгред отстранился сразу, как только понял, что тень в его руках мертва. Он даже смотреть не стал, как та стелется по земле и проваливается в пекло.

Храмовник нашел сердце Павла рядом, на камне, и поднял его. Затем снял брата с высоты, разбив хрустальные клинки теми же лезвиями из средостения.

— Прости друг, что не пришел в себя быстрее, чем тебя закололи, — извинился Асгред, возвращая сердце друга на место. — И за меч тоже прости. Мне придется одолжить его у тебя и поменять настройки. Я верну его, как только мы придем вместе с братьями, и похороним все тела в Агрокомплексе. Мы похороним вас как полагается, обещаю.

Обещаю… опять это слово… на этот раз он исполнит его. Хватит уже повторять его сотни и сотни раз, словно это пустое перо, пущенное по ветру.

Могилу он сделал наспех и так, как мог с одной рукой. Прочитал молитву и погоревал немного. На остальное у него не осталось сил. Язвы жгли голову, на которой, скорее всего, не осталось волос — Асгред провел бы по голове рукой и проверил это, но одной у него не было, а второй он держал меч. Свинцовая усталость текла по жилам, приваривая подошвы к земле. Рана болела, словно сотня ос покусала его ладонь. Он все еще чувствовал ее, словно она была на месте и живая.

Странно, что кровь прекратилась почти сразу же, как он отсек руку. Вытекло не больше половины стакана и жилы его запеклись. Медицинский блок впрыснул под кожу ударную дозу антибиотика, экто-анализатор, встроенный в броню активировался почти сразу, как только включились электронные приборы. Значит, связь со спутником заработала. Глядишь, и его увидят.

Расшевелив непослушное, внезапно отяжелевшее тело, Асгред поднялся с места и побрел мимо камней вперед нетвердой усталой походкой. Предстояла долгая дорога домой. Он не был уверен, что дойдет. Как же… как же он устал… Он упал на колени, потом встал, и потом снова упал. Стал задыхаться. Да что же это такое…

— Жизненные системы в норме. Состояние — удовлетворительное, — нейросеть выдала отчет мгновенно, как только Асгред нажал экстренную кнопку анализа на внешней панели, выведенной на его пояс. Синий экран светился, выдавая данные, полностью не соответствующие его состоянию.

— Тупая железяка, — прохрипел Асгред, не в силах вдохнуть, а потом содрогнулся от внезапной боли, пронзившей его, от макушки до самых пяток.

«Вставай, — сказал он себе, — Вставай и иди, с мечом в руках».

Он встал и пошел, и тело его болело, и свинец заливал мышцы и кости. Для того, чтобы держать меч, нужна только правая рука. Он прекрасно справится и с одной. Правая… она цела, а это все, что ему нужно… «Меч продолжение вашего сердца, помните об этом всегда». Мысли одолевал туман.

— Переоценка экто-статуса, — известила нейросеть, — Пожалуйста, подождите.

Асгред шел, не останавливаясь, с трудом влача ноги. Однако, в какой-то момент что-то лопнуло внутри, и он вдохнул свободно, и испугался этого вдоха. В голове в одно мгновение наступила ясность. Тяжесть в ногах сменилось легкостью, словно от него отлетела какая-то черная туча, мешавшая ему прыгнуть вверх. По венам полилась сила, неизмеримо большая, чем была у него до этого. Она пришла, словно неудержимый поток пробил плотину боли и усталости, накопившейся внутри. И он все шел и шел, не желая останавливаться и сжимал в руках меч. Позади тянулись белые следы, огонь пополз по земле от подошв грязных сапог, поджигая камни.

— Повышение экто-статуса на пять пунктов, на шесть… — проглатывала слова нейросеть, отсылая отрывочные данные в штаб. Голос ее тянулся и шел помехами, и последние слова она сказала уже голосом абсолютно механическим, прямо перед тем, как панель пошла искрами, и схемы полностью перегорели: — Предельная грань экто-долей достигнута. Автоматический перерасчет статуса. Добро пожаловать на новую должность, Проявитель.

Он шел и наблюдал, как заживают язвы на его руках. Чувствовал, как перестает болеть его голова под натиском палящего солнца. Видел, как обрубок левой руки покрылся нежной кожей вместо отвратительной запекшейся раны. Еще секунда, и в его глазницах полыхнуло белое Пламя.

Больше книг на сайте — Knigoed.net