«Роман с расшифровкой» — таково авторское определение жанра, к которому относится эта книга. Это немного похоже на «фокусы с разоблачением».
За художественной частью следует фактологическая, которая позволяет разобраться в том, где проходит граница между беллетристикой и историей; узнать, что придумано, а что было на самом деле.
И выясняется, что многое кажущееся вымыслом является фактом, а реальные прототипы не менее поразительны, чем литературные персонажи.
v 1.0 — BAbook, eBook Applications LLC
v 1.1 - с помощью fb2reduce оптимизированы изображения, встроенные в электронную книгу, вследствие чего серьёзно уменьшен размер fb2-файла. (_reduced.fb2)
В оформлении использованы иллюстрации из свободных источников
©️ Boris Akunin, 2024
©️ BAbook, 2024
— Мы не виделись пять лет. Вы нисколько не изменились, — сказал мистер Селдом после приветствий. Голос скрипуч, взгляд колюч. — Поскольку вы только что подписали в нашем юридическом департаменте предупреждение о неразглашении, сразу перейду к делу. Оно очень непростое… — Он пожевал сухими губами. — Впрочем, учитывая ваши расценки, с простыми делами, полагаю, к вам не обращаются…
— Не сочтите это за претензию, — вставил с улыбкой мистер Фитцрой. Он был из ведомства, которое даже самые серьезные разговоры привыкло проводить в приятной манере. — Вы безусловно стоите ваших денег. Иначе Госдепартамент не обращался бы к вам уже в третий раз, а Казначейство даже в четвертый. Не удивляйтесь. Мы с мистером Селдомом обменялись информацией перед тем, как пригласить вас на этот разговор.
— В двадцатом году при администрации Вилсона вы разыскали пропавшего сотрудника «Бюро сухого закона», — стал бухгалтерским тоном перечислять мистер Селдом, поглядывая через роговые очки в раскрытую папку. — В двадцать шестом при администрации Кулиджа вы расследовали эпидемию самоубийств в налоговом департаменте. В тридцатом при администрации Гувера вы консультировали нас в деле о банкротстве банка «Мидвестерн». — Поднял глаза. — Ну а инцидент тридцать третьего года с фальшивыми десятидолларовыми купюрами был уже при мне. Тогда мы с вами и познакомились.
Мистер Фитцрой перечислять дела, проходившие по его линии, не стал и лишь слегка поклонился, сверкнув моноклем: мол, мы в Госдепе всё помним, за всё благодарны.
— Вы, должно быть, озадачены тем, что на сей раз к вам обращаются сразу два министерства, — продолжил мистер Селдом. Разговор происходил в его кабинете, и по должности он был старше — Deputy Secretary of the Treasury. — Сейчас поймете почему. Видели вы эту новость? Возможно, и пропустили, она была главным образом освещена в калифорнийской прессе.
Он вынул из папки две газетные вырезки.
В первой сообщалось, что 29 июля 1938 года «Гавайский клипер», самолет-амфибия компании «ПанАм», совершавший трансокеанский рейс из США в Китай с пятнадцатью человеками на борту, исчез на дистанции между островом Гуам и Манилой. Ведутся поиски.
Во второй, вчерашней, от 2 августа, — что операция по поиску «Гавайского клипера», в которой участвовали пятнадцать военных кораблей и девять боевых истребителей, завершилась безрезультатно. Ни самолета, ни следов крушения не обнаружено.
— Вас удивляет, что пропавший самолет искали целая военно-морская эскадра, да еще и авиационная эскадрилья, — мягко, будто подсказывая, присовокупил после минутной паузы мистер Фитцрой. — А еще, полагаю, вы не можете взять в толк, какое отношение к этой довольно обычной катастрофе имеют Госдепартамент и Казначейство?
Опять последовала пауза.
— Я и забыл эту вашу манеру не открывать рта, пока вы не выслушаете до конца, — с некоторым раздражением произнес заместитель министра. — Нас в Казначействе, разумеется, интересует не самолет, он принадлежит компании ПанАм. Дело в том, чтó перевозил «Гавайский клипер». Три миллиона долларов в золотых сертификатах. Это очень большие деньги, и это
Чиновник дипломатического ведомства опять учтиво поклонился.
— Не уверен, что вы хорошо разбираетесь в китайских делах — в них, прошу прощения за вульгаризм, черт ногу сломит, поэтому позволю себе сделать небольшую обзорную лекцию. Про то, что в самой большой стране мира после распада Цинской империи много лет шла и до сих пор идет гражданская война, вы, разумеется, знаете. Более или менее демократическое правительство партии Гоминьдан, контролирующее основную часть территории, боролось за власть с региональными военными кликами и с коммунистами. В 1931 году ситуация еще больше усложнилась, потому что в игру включились японцы. Они взяли под свой контроль всю северо-восточную часть страны, Маньчжурию, учредили там марионеточное государство Маньчжоу-го и используют его как базу для постепенного захвата всего Китая. С прошлого года ведется полномасштабная война с применением танков, артиллерии и авиации, причем последняя, учитывая размеры Китая и уязвимость его коммуникаций, особенно важна. Полное господство японцев в воздухе делает их хозяевами положения. Они выигрывают войну. Если Токио сделает весь Китай с его неисчислимыми ресурсами своей колонией, это превратит японскую империю в ведущую державу планеты. Соединенные Штаты допустить такого не могут, поэтому мы оказываем поддержку генералиссимусу Чан Кайши, предводителю Гоминьдана. Еще больше боятся японцев русские, у них с самураями давняя ожесточенная вражда. Поэтому Москва помогает коммунистическому вождю Мао Цзэдуну. До недавнего времени Чан с Мао воевали и с японцами, и между собой. В прошлом году ситуация одновременно упростилась и усложнилась. Мистер Сталин заставил мистера Мао замириться с Чаном, чтобы они вместе противостояли японцам. Гоминьдан как более мощная политическая сила был признан главным центром обороны. Это вроде бы хорошо, но теперь началось соперничество между нами и Советами. Кто будет больше помогать Гоминьдану, тому в конечном итоге, после победы над японцами, достанется Китай, а это, повторю еще раз, залог мирового лидерства. Советский Союз шлет генералиссимусу Чану боевую технику и военных советников. Сталину ведь не нужно для этого заручаться поддержкой Конгресса — что он решит, то и делает. Мы, увы, так не можем. Зато у нас намного больше денег, чем у русских. Мы не отправляем в Китай танки и самолеты, но мы можем оплатить их покупку. И обеспечить выгодные условия военных поставок. Три миллиона долларов были субсидированы Чану для покупки новейших британских бомбардировщиков «Армстронг-Уитворт-Уитли». Мы договорились с англичанами, что те сделают невиданную скидку — поставят за эту сумму 75 боевых машин, которые выше японских по боевым качествам и коренным образом изменят ситуацию на китайско-японском фронте. Пока всё понятно?
Мистер Фитцрой выжидательно наклонил голову. Дождался кивка.
— Отлично. Потому что дальше всё будет непонятно. Как вы знаете, три миллиона долларов Гоминьдан не получил. Сделка не состоится. Возможно, конечно, что просто произошла авария. «Гавайский клипер» — самолет новой модели, а трансокеанские перелеты пока редкость. Но очень уж выгодно исчезновение денег нашим оппонентам.
— Нашим врагам японцам и нашим врагам русским, — уточнил недипломатичный мистер Селдом. — На подозрении у нас и те, и другие. Японцы не хотят усиления китайской армии. Советы — усиления нашего влияния на Гоминьдан. А кроме того русские еще и алчны на твердую валюту. Три миллиона долларов для них — очень аппетитный куш. Одним камнем они сбивают двух птиц: наносят удар по американскому влиянию и получают кучу денег. Русская разведка известна своей наглостью и абсолютным пренебрежением к международному праву. Они постоянно проводят чрезвычайно наглые акции на чужой территории. — Замминистра вынул из папки очередной листок. — В прошлом году они похитили в Париже руководителя белого движения генерала Миллера. В феврале отравили там же, во Франции, сына и помощника Троцкого (это главный враг Сталина). В мае в Роттердаме взорвали руководителя украинских националистов Коновальца. А в Китае у них целая шпионская сеть, ведущая себя весьма агрессивно. Операция по захвату самолета совершенно в их стиле. Их агент мог заставить самолет-амфибию приводниться в месте, где курсировал советский военный корабль.
— А мы в Государственном Департаменте склонны больше подозревать японцев, — вставил тут мистер Фитцрой. — Их разведка по дерзости и авантюризму не уступает советской. Японцам захватить посаженный на воду самолет было бы еще легче, чем русским — в той части Тихого океана японских кораблей, как лягушек в пруду. Знаете японское стихотворение про лягушку?
— На поэзию давайте отвлекаться не будем, — прервал дипломата мистер Селдом. — Лучше суммируем вводные данные. Первое: пропал самолет с нашими деньгами. Второе: имеются двое подозреваемых — NKVD (это русская разведка) и японцы. Третье: деньги нужно найти и вернуть. Четвертое и самое для вас интересное: поскольку задача очень сложна, беспрецедентно высоким будет и гонорар. Десять процентов. Вы слышите? Десять процентов от трех миллионов долларов. — Посмотрел с удивлением. — За помощь в деле о фальшивых банкнотах мы заплатили вам три тысячи, тоже немало, а теперь предлагаем
— Вы изумлены, — догадался тот. — Вы желаете знать, почему правительство Соединенных Штатов хочет поручить политическое дело огромной важности частной детективной компании. Дело в том, что, как вам известно, а может быть и неизвестно, у Соединенных Штатов нет спецслужбы, пригодной для решения подобных проблем. Дискуссия о создании некоего центрального разведывательного ведомства тянется уже очень давно и пока ни к чему не привела. У нас четыре спецслужбы: в нашем Государственном Департаменте, у мистера Селдома в Казначействе, в армии и в военно-морском флоте. Каждая умеет решать задачи по своему профилю. И только. Поэтому еще со времен Линкольна федеральное правительство прибегает к аутсорсингу — привлекает для решения всякого рода нестандартных заданий частные компании. Например, агентство Пинкертона. Почему на сей раз мы обратились не к ним, а к вам? Во-первых, как было сказано, и наш Департамент, и Казначейство с вами в прошлом уже сотрудничали, успешно. А во-вторых, сыграл роль случайный фактор…
Мистер Фитцрой взглянул на мистера Селдома, будто спрашивая разрешения. Мистер Селдом буркнул:
— Не вижу почему нет.
— Вчера вечером мы обсуждали этот инцидент с председателем Сенатского комитета по чрезвычайным ситуациям Гарри Торнтоном. И он назвал вашу кандидатуру, сообщив, что у вас имеется выход на крупного чина НКВД, фамилию которого мистер Торнтон, правда, не запомнил. Он также высказал мнение, что для агентурных операций на территории недружественных государств лучше подходит женщина. Вызывает меньше подозрений. Это действительно так. У нас в дипломатической разведке пользы от женщин гораздо больше, чем от мужчин. Вот я вам расскажу одну давнюю уже историю…
Но мистер Селдом не захотел слушать давнюю историю про дипломатическую разведку и перебил мистера Фитцроя:
— Какого рода отношения связывают вас с председателем комитета по чрезвычайным ситуациям, мисс Ларр?
Сидевшая перед столом сухощавая дама впервые за время давно уже длившейся беседы разомкнула уста — войдя в кабинет, она лишь растянула бледные губы в вежливой улыбке.
— Мы с мистером Торнтоном давние знакомые. Его заказы — и по сенатской должности, и по прежней — агентство «Ларр» выполняло неоднократно. Раз он не рассказал вам, какие это были заказы, то и я, с вашего позволения, не стану.
Голос был ясен и четок, лишен интонаций. Лицо такое же: с правильными, тонкими чертами, но, кажется, совершенно неприспособленное для выражения эмоций. Должно быть из-за этого на щеках, у глаз, подле рта отсутствовали морщины, хоть мисс Ларр определенно была немолода. Впрочем, возраст угадывался с трудом, даже вовсе не угадывался. Бесцветной даме могло быть за пятьдесят, а могло быть и меньше сорока, однако скорее все-таки первое, чем второе — очень уж бесстрастен был взор голубых, всё на свете повидавших глаз.
Ответив на вопрос коротко, но в то же время исчерпывающе, мисс Ларр снова выжидательно замолчала.
— Прежде чем я посвящу вас в подробности, может быть, у вас есть вопросы общего характера? — спросил мистер Селдом с большей обходительностью, чем раньше.
На «прежней должности» Гарри Торнтон был личным помощником губернатора штата Нью-Йорк. Губернатора звали Франклин Делано Рузвельт, и он уже второй срок являлся президентом Соединенных Штатов.
— Почему вы рассматриваете только политические версии и исключаете самую простую — обычный криминал? — спросила мисс Ларр. — Самолет могла захватить американская мафия либо же, учитывая место происшествия, это могла сделать какая-то из китайских триад. Или якудза. Причем последнюю иногда использует японское правительство — как вы меня сейчас, в порядке аутсорсинга. Возможно также, что три миллиона похитила некая группа, не связанная ни с иностранными государствами, ни с организованной преступностью.
Сотрудник Госдепа кивнул:
— Вопрос резонный, но первичное расследование не обнаружило следов «обычного криминала». А вот иностранный след выявлен. И даже два следа — русский и японский. Вы получите все материалы и сможете их изучить, пока же я изложу вам результат наших предварительных изысканий. Быть может, вы хотите сделать это сами, мистер Селдом?
— Нет, это более по вашей части, — поднял ладонь представитель финансового ведомства.
— Тем более что я рассчитываю на помощь Государственного Департамента, если придется работать за границей, — сказала мисс Ларр, обращаясь к мистеру Фитцрою. — У вас ведь есть люди и в Москве, и в Токио.
— Есть-то есть, но… — мистер Фитцрой покривился. — В Советском Союзе за каждым сотрудником нашего посольства ведется плотная слежка. Всякая конспиративная деятельность совершенно невозможна. Что же касается японцев, то тут действовать придется не в Токио, а в Маньчжурии, с которой у США нет дипломатических отношений, а стало быть нет и посольства. Дело в том, что, если операцию провели японцы, то не из центрального правительства, которое все-таки предпочитает играть по правилам, а из Квантунской армии. Она расквартирована в Маньчжурии, и это совершенно автономная политическая сила. Она часто действует самостоятельно, ставя Токио перед фактом. И захват Маньчжурии, и начало большой войны с Китаем были инициированы военным командованием без согласования с кабинетом. У Квантунской армии собственная разведка, славящаяся своим авантюризмом. Инцидент с «Гавайским клиппером» абсолютно в их духе. Так что искать виновных предстоит в Синьцзине, столице Маньчжурской империи. «Доихара-кикан», «Организация Доихары» (таково название разведки по имени ее начальника) плетет свою паутину оттуда.
Мисс Ларр вынула из сумочки блокнот, что-то записала.
— В то же время у русских, в отличие от японцев, управление разведкой предельно централизовано. Все нити всегда тянутся в Москву. Лишь там, в министерстве внутренних дел (так переводится NKVD) принимают все решения и разрабатывают все тайные операции. Известен и человек, руководящий этим направлением, русский Доихара. Это первый заместитель министра Ежова генерал Фриновский, он возглавляет Департамент государственной безопасности. По нашим агентурным сведениям скоро Фриновский получит повышение — будет назначен на должность narkomvoenmor, военно-морского министра. Фактически он уже начал руководить флотом, но при этом продолжает ведать всей оперативной работой NKVD, в том числе зарубежной. Итак, акцию по похищению трех миллионов организовал или генерал Доихара в Синьцзине, или генерал Фриновский в Москве. Вот двое наших подозреваемых. Иных версий нет.
Дама записала и второе имя, однако скептически заметила:
— Это звучит чересчур категорично, сэр.
— Сейчас поймете почему. Взгляните вот сюда, на список людей, которые находились на борту лайнера. Девять членов экипажа и шесть пассажиров. Не удивляйтесь такому соотношению — рейс был особенный, никого лишнего.
Мэри Ларр пододвинула листок, прочитала.
«Пилот Лео Терлецки.
Первый помощник пилота Марк Уокер.
Второй помощник пилота Джордж Дэвис.
Третий помощник пилота Хосе Соседа.
Четвертый помощник пилота Джон Джюэтт.
Инженер-механик Ховард Кокс.
Помощник инженера-механика Т.Б. Тейтум.
Радист Вильям Макгарти.
Стюард Джон Паркер».
— Почему так много людей? — спросила она. — И почему имя пилота подчеркнуто красным карандашом?
— Самолет-амфибия М-130 — настоящее чудо техники и комфорта. Он очень сложен в управлении и пока находится в стадии обкатки. Если благополучно ее пройдет, «ПанАм» откроет регулярные пассажирские рейсы через Атлантику и Тихий океан. Это стратегически важный проект. И капитан Лео Терлецки — один из лучших пилотов компании. В прошлом году случилась поломка, и он сумел посадить самолет на воду залива Сан-Франциско при густом тумане и сильном ветре. Приводниться посреди океана такому асу тоже было бы нетрудно. Но красным его имя подчеркнуто не поэтому.
Мистер Фитцрой вынул следующий листок.
— Это служебная анкета капитана Терлецки. Взгляните.
— Родился в России? Настоящее имя «Лев Филиппович Терлецкий»? Это вы и считаете «русским следом»? — спросила мисс Ларр, рассматривая фотографию: худое, решительное лицо с гвардейскими усиками. — Мало ли из России эмигрировало царских офицеров после революции. Он ведь в прошлом офицер?
— Да, военный летчик царской армии. Но дело не в том, где Терлецки родился. Что вы видите вот здесь, в графе «ближайшие родственники»? Только жену, гражданку США, верно? А теперь посмотрите на справку, составленную уже после инцидента моими сотрудниками, которые тщательно проверили всех находившихся на борту. У Льва-Лео есть близкий родственник, которого он в анкете не указал. И понятно почему. Компания «ПанАм» никогда не доверила бы новинку самолетостроения человеку, чей старший брат Konstantin Filippovich Terletskyi является засекреченным специалистом русского военного флота, главным конструктором советских подводных лодок. А теперь напомню, что генерал Фриновский, глава советского Управления госбезопасности, готовится занять должность морского министра. И что основная зона действий советского флота — Дальний Восток. Плюс еще одно. Терлецки — единственный из членов экипажа, кто был осведомлен о секретной перевозке денег. В качестве командира корабля. Ну, как вы теперь оцениваете версию о русском следе?
— Она несомненна, — ответила мисс Ларр. — Я не понимаю, зачем нужна вторая, японская.
— Сейчас поймете. Смотрим список дальше. Пассажиры. Эдвард Вайман, консультант компании «ПанАм»; трэфик-мэнеджер Кеннет Кеннеди; двое военных врачей — полковник Эрл Маккинли и Фред Майер; майор авиации Ховард Дренч; мистер Уотсон Чой. Двое первых инспектировали ход полета. Двое вторых — бактериологи министерства обороны, летели в командировку. Отношение к доставке денег имели только двое последних. Уотсон Чой — американский китаец, доверенный представитель генералиссимуса Чан Кайши. Принял от нас сумму и перевозил ее в специальном опечатанном портфеле. Майор Дренч сопровождал груз. Это летчик-ас, герой мировой войны, служит советником в штабе гоминьдановской авиации. Прилетал на родину в краткий отпуск и заодно получил это задание — лично от супруги генералиссимуса, которая командует китайскими ВВС. Дренч вне подозрений. А вот это мистер Чой. Внимание на лицо.
На стол легла фотография солидного господина в пиджаке и галстуке.
Мисс Ларр вгляделась, покачала головой.
— Этот человек не может участвовать в ограблении. Он привык к комфорту, привык отдавать приказы, а не выполнять их.
— Вы совершенно правы. Уотсон Чой — один из столпов нью-йоркской китайской общины, весьма обеспеченный и весьма влиятельный господин. Но я показал вам снимок не для психологической диагностики. — Мистер Фитцрой вынул еще несколько фотокарточек. — Взлет «Гавайского клипера» зарегистрирован на кинопленке — это стандартная процедура в процессе испытаний нового самолета. Оператор начал съемку с момента посадки пассажиров. Мои люди распечатали фотографии. Человек в серой шляпе с чемоданом и портфелем — это Чой. Чемодан — его собственный. В портфеле — видите крупно буквы US и там внизу мельче еще должно быть “Treasury” — это секретный груз, только что врученный Чою представителями Казначейства… А вот здесь человек в серой шляпе обернулся назад…
— Это не Чой! — быстро сказала мисс Ларр.
— Именно. Азиат, но не Уотсон Чой. В аэропорт вместо гоминьдановского представителя прибыл кто-то другой. Служащие Казначейства, доставившие деньги, настоящего Чоя прежде не видели. Майор Дренч тоже впервые встретил своего подопечного только перед самым вылетом. Поэтому сомнений ни у кого не возникло. И вот что я вам скажу еще, мадам. Это классический почерк генерал-лейтенанта Доихары. Точно так же была проведена операция в Маньчжурии, в 1928 году, когда был взорван поезд маршала Чжан Цзолиня. Доихара, тогда еще полковник, подменил одного из железнодорожников своим агентом… Ну, что вы скажете про нашу японскую версию?
— Я бы сочла ее единственно убедительной и не стала бы искать другие — если б не знала о «русском следе», — признала владелица детективного агентства.
— Значит, вам ясна дилемма, с которой мы столкнулись. У нас две версии, обе чрезвычайно убедительные. И двое подозреваемых. Японский генерал Кэндзи Доихара, которого пресса за авантюризм и удачливость прозвала «Лоуренсом Маньчжурским», и советский генерал Михаил Фриновский, стратег всех тайных операций НКВД. Вот теперь можете проявить ваши визуально-диагностические способности…
Мистер Фитцрой достал два новых снимка.
— Фриновский у нас есть только в профиль, неважного качества, и то удача. Русские помешаны на секретности… Ну, кто из этих красавцев вам больше нравится? — осведомился мистер Фитцрой, тоже глядя на фигурантов. — Советский бульдог или японский лис?
— Оба нравятся, — медленно сказала мисс Ларр, задумчиво потирая лоб. Там, ровно посередине, была родинка, похожая на индийский бинди, «третий глаз». — Это очень разные люди, но у них есть общая черта: они не признают правил и ни перед чем не останавливаются. И русская, и японская версии должны быть расследованы.
— Вы, естественно, будете вести какую-то одну. Вторую мы поручим агентству «Пинкертон». Оцените, что в первую очередь мы обратились к вашей фирме. Уверен, впрочем, что вы выберете Москву, раз у вас контакт с кем-то из руководителей НКВД. Как я уже сказал, сенатор Торнтон не запомнил имени, лишь что это какой-то высокий чин. Пожалуйста, мисс Ларр, расскажите про вашего русского как можно подробнее. Всё, до мельчайших деталей. Я знаю по опыту нашего сотрудничества, что у вас феноменальная память.
— Своей фамилии он не назвал. То, что это высокий чин, — мое предположение, но я в подобных вещах не ошибаюсь. Человека, который привык отдавать приказы, всегда видно.
Мэри подумала: например, вы, мистер Селдом, — из отдающих приказы, а Фитцрой — из выполняющих, даже если не знать, кто из вас на какой должности.
— Тем более прошу не упускать мелочей, — сдвинул брови младший из ее собеседников, кажется недовольный, что заместитель министра вмешивается в дела не его компетенции. — Я два года, с тридцать третьего до тридцать пятого, проработал в нашем московском посольстве. В моей картотеке — весь высший состав НКВД. Я опознаю ваш контакт по приметам.
«В моей картотеке»? Теперь понятно, где именно работает Фитцрой. Управление информации Госдепа — дипломатическая разведка. Они собирают данные, иногда вербуют агентов влияния, но для проведения активных операций непригодны. Однако главную причину, по которой вы, господа, обратились со своей проблемой в частное агентство, не названа, сказала себе Мэри. Если исполнитель наломает дров или попадется, скандал тоже будет частным. Не межгосударственным. Вам не придется оправдываться перед президентом и устраивать пресс-конференции. И писать ноты протеста по поводу гибели государственного служащего. Потому что ни русские, ни японцы того, кто к ним попался, живым не выпустят.
Лицо мисс Ларр при этом оставалось неподвижным, но взгляд сделался рассеянным, даже несколько сонным.
— Если вы хотите, чтобы я вспомнила всё до мельчайших подробностей, придется минуту подождать, — сказала она, коснувшись пальцем родинки на лбу и, будто в задумчивости, делая легкие вращательные движения.
Эта практика позволяла вызывать из глубинной памяти визуальные картины. Мэри не вспоминала, а видела, даже заново проживала сцены из прошлого, со всеми звуками и запахами. Индийское наименование медитации было длинным и квохтающим. Сама Мэри называла это «включить кино».
Согласно Учению, в каждом человеке есть энергетическая сердцевина — некая физическая точка, через которую можно получить доступ к потаенным ресурсам духа. Китайцы называют ее «Дантянь». Трудность в том, что находиться эта замочная скважина может где угодно и обнаруживать ее, а также добывать ключ умеют очень немногие — те, у кого есть дар и опыт. В свое время Мэри провела три месяца в ашраме на священной горе Кайлас и многому там научилась. Например — «включать кино». Искать заветную точку, правда, не понадобилось — она была прямо на виду, посреди лба. Всегда, с самого раннего детства, Мэри ощущала, что это место — особенное. Да и Е.Б. сказала: «Девочка, у которой на лбу всё написано».
Проблема, однако, была в том, что при массировании родинки по часовой стрелке иногда включалось не то «кино», которое заказываешь. Что-то может сбить, и в проектор попадает не та пленка.
Так произошло и сейчас. Воспоминание о Е.Б. вытянуло из глубинной памяти совсем другой эпизод. На сорок лет раньше, чем нужно.
Мэри не вспоминала, она просто переместилась в Лондон.
Май 1891 года. Ей шестнадцатый год. Она служит в цирке. Номер называется «Малютка-арифмометр». Любой человек из публики может попросить девочку в детском платьице, с трогательными косичками, перемножить трехзначные числа. Дитя немедленно отвечает хрустальным голоском, клоун подсчитывает столбиком на большой черной доске. Ответ правильный, все хлопают.
Беда в том, что Мэри долго отставала по физическому развитию от своего возраста, но за последние полгода вымахала на четыре дюйма и продолжает расти. Пропадает вся изюминка. Кого может поразить подросток, умеющий делать калькуляции в уме? Директор мистер Доггерти сказал: еще один дюйм, и я перевожу тебя в уборщицы.
Нью-йоркский «Гранд-сёркус» приехал на гастроли в Англию. Поставил шатер в Риджент-парке, на территории зоопарка. Лондонцы приходят в зверинец поглазеть на жирафа, похохотать над обезьянами, а в цирк — поглазеть на ковбоев с индейцами и на «Малютку-арифмометр».
Всё очень плохо, но у Мэри есть План. У нее всегда есть План, в любой ситуации.
Ее единственный друг, индеец Ревущий Бык (вообще-то еврей из Бруклина), обучает девочку новому амплуа. «У тебя твердая рука, крепкие нервы и ледяной глаз, — сказал Ревущий Бык. — Научись метко стрелять, и я возьму тебя в шоу».
Мэри купила духовой револьвер и каждую свободную минуту тренируется. Сегодня она запаслась грецкими орехами, любимым лакомством. Условие себе поставила такое: нужно подбросить орех и расколоть его пулькой. Тогда можно съесть. Промазала — стреляй снова.
Мэри упражнялась до глубокой ночи. Слопала два фунта — аж подташнивает.
Решила прогуляться, подышать воздухом. А заодно отработать стрельбу в темноте.
Она всегда любила ночь. Все спят, никто не докучает.
Первые пять лет жизни, когда Мэри еще была Марусей и жила в России, она провела в полусне. Ничего из той поры не помнила, совсем. Будто действительно проспала. А потом вдруг проснулась. И первое, что увидела — одутловатое пучеглазое лицо с яростным взглядом, всверливавшимся прямо в душу. Мать рассказывала, что пятилетней ее водили к знаменитому медиуму госпоже Блаватской, и та пробудила сознание странного ребенка. Маруся заговорила, стала обычной девочкой. Ну, может быть, не вполне обычной, но по крайней мере не сомнамбулой.
Должно быть, за те пять лет Мэри выспалась на всю последующую жизнь. Во всяком случае, никогда потом не спала ночь напролет, как другие. Засыпала — глухо, без сновидений — несколько раз в день, максимум на четверть часа, и всё, для отдыха хватало. Сутки принадлежали ей целиком, без остатка. И самым лучшим временем была ночь.
Она идет по тихой богатенькой улице. С обеих сторон ограды, за ними сады, чернеют крыши чопорных особняков. Луна то выглядывает из-за серых туч, то скрывается.
У Мэри в руке пневматический «смит-вессон». Вот желтый луч осветил афишу на тумбе. На афише изображена танцовщица. Чпок-чпок-чпок-чпок-чпок-чпок. У танцовщицы вокруг головы аккуратным полукругом шесть маленьких дырочек.
Девочка довольна. Вставляет пульки. Идет дальше. Застывает.
Впереди справа на ограде темная фигура.
Снова выглянула луна. Отчетливо видно черную повязку наискось — человек одноглаз. За спиной у него пустой мешок. В руке то ли молоток, то ли топор.
Исчез. Спрыгнул.
Мэри стискивает зубы. Она ненавидит ночных грабителей. Такой же гад пять лет назад залез к ним, убил мать и превратил Марусю Ларцеву в Мэри Ларр, навечно одну на свете.
Она карабкается по изгороди, цепляясь за железные прутья. Смотрит во двор.
Двухэтажный дом. Стены заросли плющом. Внизу два окна светятся.
Черная тень приникает к левому подсвеченному прямоугольнику, минуту остается неподвижной. Потом делает движение. Створка незапертого окна качнулась.
Это не вор, это именно грабитель, думает Мэри. Вор залез бы в темное окно.
Она перебегает через открытое пространство, тоже заглядывает внутрь.
Видит книжные полки, поднимающиеся до самого потолка. На столе оранжевым полушарием светится лампа под абажуром. В кресле с высокой спинкой грузная старуха, обложенная подушками. На седых волосах поигрывают серебряные блики.
— Гляди, что у меня, старая карга, — слышится хриплый, приглушенный голос. — Пикнешь — проломлю башку.
В занесенной руке большой молоток на длинной ручке.
— Какой приятный подарок кармы, — говорит глубокий грудной голос, очень спокойный, с иностранным акцентом. Голос кажется девочке смутно знакомым. Где-то она его уже слышала? — Бейте в висок, если вас не затруднит. И посильней. Мритьормукшия ма’мритат…
Какое мне до этого дело, говорит себе девочка. Правило, по которому она до сих пор жила и благодаря которому выжила — mind your own business[1]. Хочет уйти, чтобы не видеть, как молоток проломит седую голову. Но в это время грабитель с рычанием хватает старуху за воротник, притягивает к себе, и ее лицо попадает в круг света.
Мэри отшатывается.
Это то самое лицо! Первое, которое она увидела, когда очнулась после пятилетнего сна. Горящие глаза навыкате не спутаешь. И голос — вот почему он показался знакомым. Когда-то он произнес: «Сядь рядом со мной, детка», Маруся ощутила сильное, очень неприятное притяжение, разозлилась — и проснулась. Начала жить.
Не пытаясь разгадать загадку, не раздумывая, она лезет через подоконник, соскакивает на пол.
Кричит:
— Эй, ублюдок! У меня «смит-вессон». Я стреляю без промаха.
Грабитель ошарашенно смотрит на пигалицу, на револьвер в тонкой руке. Небритая рожа скалится, единственный глаз сощуривается.
— С таким дулом только горохом стрелять. Дай-ка сюда свою пукалку.
Мэри стреляет в глаз. Глаз делается красным. Раненый зажимает лицо ладонью. Громко орет.
— Я ослеп! Ослеп! А-а-а!
Через минуту вбегают люди, много людей. Мужчины, женщины. Кто-то в халате, кто-то в исподнем.
Испуганные и взволнованные возгласы, вопросы. «Кто этот человек?». «Как ты сюда попала, девочка?». «Боже, он ранен!». «Святой Шива, у нее оружие!». Но большинство собираются возле старухи, наперебой спрашивают, в порядке ли она и что происходит.
Как только старуха начинает говорить, все умолкают.
— Это наш новый брат. Он ослеп. Позаботьтесь о нем: обработайте рану. Думаю, он останется здесь. Вряд ли ему есть куда пойти. А это — та, кому я передам Белый Лотос.
Поворачиваются к Мэри. Смотрят. На лицах — и мужских, и женских — одинаковое выражение благоговейного изумления.
— Уведите раненого и оставьте нас вдвоем, — велит старуха. — И не беспокойтесь. Мне не хуже, чем было раньше.
Она манит Мэри к себе. В комнате никого кроме них нет.
— Я тебя сразу узнала, — говорит старуха. — По родинке. Это «Лун-янь», Драконова Мета. Я читала в китайской священной книге, что у некоторых людей, очень редко, точка «Дантянь» совпадает с «Лун-янь» и наносится прямо на чело. Помню, как ты назвала меня «дурой». — Тихий смех. — Когда я увидела этого несчастного с молотком в руке, я подумала, что карма дарит мне быструю смерть. А настоящий дар кармы, последний, это ты. У меня мало сил и мало времени. Мое сердце бьется неровно, скоро оно остановится. Поэтому не перебивай и слушай. Что успею сказать — скажу.
Она говорит час или полтора, с паузами. Паузы всё чаще и длиннее, голос всё слабее. Мэри мало что понимает, но потом, годы спустя, овладев практикой воскрешения памяти, восстановит каждое слово.
Наконец, обессилев, Блаватская шепотом просит позвонить в колокольчик.
Люди входят сразу же. Должно быть, они стояли за дверью.
— Это моя преемница, — шепчет умирающая. — Объясните ей то, чего я не успела. Научите всему. А потом она научит вас…
Суета. Резкий запах камфоры. Кто-то всхлипывает, кто-то запевает странную, подвывающую молитву.
— Мадам, вы молчите уже три минуты. Мы ждем, — с неудовольствием сказал мистер Селдом.
Мэри объяснила:
— Это восточная методика, позволяющая восстанавливать эпизоды из прошлого. Она работает безотказно, но требует некоторого времени и полной тишины.
— Хорошо-хорошо, — кивнул мистер Фитцрой. — Концентрируйте память. Это очень важно.
Мэри не вернулась в майскую ночь 1891 года, но еще некоторое время думала про Е.Б. и про братство «Белого Лотоса», сообщество людей, постигающих Божественную Мудрость. «Белый Лотос» — это невидимый огонь. Он исходит от Учительницы, ярко озаряя путь ученикам. Передача Белого Лотоса преемнице называется «шактипат». После того как Е.Б. ушла, ее старшая ученица Анна объяснила девочке-циркачке и это, и многое другое.
Но Мэри не хотела никому озарять путь. Она хотела быть одна, и темнота ей нравилась больше яркого света.
— Забери этот ваш Лотос себе, — сказала она Анне. — Делай с ним что хочешь. Считай, что у нас с тобой произошел этот, как его, шактипат.
В братстве никого ни к чему не принуждают и даже не принято уговаривать. Считается, что свобода воли и выбора — главная драгоценность бытия. Поэтому Анна просто поклонилась и произнесла слова благодарности.
В последующие годы Мэри не теряла связи с братством. Она многому научилась благодаря им. Ее не интересовали теософские мудрствования и духовные поиски — только полезные практики Востока. И каждый год накануне Дня Белого Лотоса, годовщины ухода Е.Б., сначала Анна, а потом ее преемница спрашивали, не передумала ли Мэри, не готова ли она возглавить братство.
В сороковой юбилей великого события, в Лондоне, в том же самом особняке на Авеню-роуд, состоялось Большое Поминание. Мэри находилась в Англии по делам агентства и тоже пришла. Там и состоялась встреча, подробности которой сейчас нужно было вспомнить.
Со второй попытки стимуляция точки «Дантянь» включила «кино», которое требовалось.
Мэри переместилась на семь лет назад, в 8 мая 1931 года. Увидела большую сумеречную гостиную. Свет исходит только от лампадки перед портретом Е.Б. Вместо людей — силуэты. Вместо лиц — светлые пятна. Запах курений. Играет индийская флейта. Все переговариваются очень тихо, вполголоса.
Мэри смотрит на портрет, вспоминает Е.Б. Вернее — одно из наставлений, услышанных в ту ночь. Девочка была слишком юна и глупа, чтобы понять смысл сказанного, но глубинная память сохраняет всё. Зерно произрастет, только если упадет на почву, готовую ее принять, — и в правильное время года.
«Живи, как дерево, — сказала Е.Б. — Это основной закон жизни. Есть время набухать почкам, время распускаться листьям, время созревать плодам и время им падать. Не торопи свое дерево, но и не отставай от его роста. Только тогда ты проживешь жизнь сполна».
Мэри Ларр, которой скоро исполнится 56 лет, смотрит на портрет и думает: я перестала быть женщиной, я больше не чувствую любовной тяги, во мне высохла шакти, но это не потеря, а приобретение. Я больше не женщина, я полноценный хомо сапиенс, избавившийся от зависимости. Мне не нужно подпитываться энергией мужчины. Я — дерево в ноябре. Листья опали, ветки голые. Но это значит, что мне нечего терять. Любой ураган мне нипочем. Разве что ударит молния. Но молния в меня уже попадала, и я осталась жива…
За спиной голос. Тихий, почтительный.
— Миссис Ларр?
Мысли о законе дерева прерываются, Мэри оборачивается.
Пожилой мужчина в очках. Седые волосы ежиком. Щурится, пытается разглядеть во мраке ее лицо. Мэри-то отлично видит в темноте. Среди прочих полезных умений в свое время научилась и этому.
— Мисс, — отвечает она. — Не миссис.
— Да-да, конечно, такая женщина не может быть замужем, — быстро говорит мужчина, виновато прижав руку к груди.
«Сач а вумэн кэннот би мэррид». Русский.
— Я всё про вас знаю, — быстро продолжает незнакомец. — В смысле, не всё, конечно, но самое главное. Что вы владеете тайнами Белого Лотоса и, если б захотели, возглавили бы братство. Но вы не хотите. Мы… я надеялся встретить здесь кого-то, кто нам поможет, но даже не надеялся, что увижу саму Мэри Ларр. Это огромная, просто огромная удача!
Говорит он сбивчиво, словно боится, что его не дослушают.
Мэри по своему обыкновению не перебивает, дает собеседнику высказаться.
— Я знаю, что с вами темнить нельзя. Вы видите людей насквозь. Им (человек небрежно показывает вокруг) я назвался чужим именем, представился венгром, но с вами буду как на исповеди. Я из Советского Союза. Приехал в Англию конспиративно, по фальшивым документам. Настоящее мое имя — Александр Барченко. Я — исследователь непознанных тайн природы. Мы, коммунисты, придерживаемся материалистического мировоззрения, в бога не верим, однако это не означает, что мы отрицаем наличие сил и энергий, неведомых современной науке, но известных мудрецам Востока. Мы не боимся искать и экспериментировать. В конце концов само наше государство — небывалый в человеческой истории эксперимент. Вам обязательно нужно побывать у нас. Вы почувствуете, не сможете не почувствовать, что кундалини всего мира переместилась в СССР. Наши ученые проводят смелые эксперименты с нераскрытыми потенциями человеческого мозга, с евгеникой и антропоселекцией, с либидозными ресурсами праны! Лично я консультирую направление, изучающее гипотезу Шамбалы, энергетического фокуса планеты. Мне говорили, что вы были там, на священной горе Кайлас. О, как я мечтаю туда попасть! Мы готовим экспедицию в Тибет, и нам очень нужна помощь такого человека, как вы! Поверьте, вы не пожалеете!
Очередной полоумный искатель Шамбалы, приходит к заключению Мэри. Слушать бред, да еще с таким жутким акцентом, ей надоело.
— У меня нет на вас времени, господин Барченко, — отвечает она по-русски. — Вы мне неинтересны.
Есть люди, с которыми не следует быть вежливыми. Иначе от них не отвяжешься.
Но Барченко не отвязывается.
— Боже, — бормочет он. — Вы говорите на русском, как на родном! И сразу поняли, что я — собеседник не вашего уровня. Меня не обманули. Вы — та, кто нам нужен! Мы приехали сюда не зря!
— Мы? — переспрашивает Мэри.
— Да. Я и мой начальник. Вы совершенно верно определили, что я большой важности не представляю. Я всего лишь консультант. Но мой спутник — иное дело. Я сейчас его приведу. Умоляю, не исчезайте!
И кидается прочь чуть не бегом, расталкивая тихих, вежливых теософов.
Возвращается минут через пять. Мэри по-прежнему смотрит на портрет Е.Б., размышляет про менопаузу и про ноябрь жизни.
— Позвольте представить вам моего дорогого друга, руководителя всего нашего направления, — говорит Барченко.
Необычное лицо. Худое, нервное, с очень высоким лбом и огромными, мерцающими в темноте глазами…
— Ну что, вспомнили? — не выдержал затянувшегося молчания мистер Селдом. — Я в четыре тридцать должен быть у секретаря Казначейства на докладе.
— Вспомнила. Своей фамилии тот человек не назвал, только, по русской традиции, имя с патронимиком — вероятно, ненастоящее. Но я восстановила в памяти внешность, и если мистер Фитцрой покажет мне картотеку высших чинов советской спецслужбы, я без труда опознаю своего собеседника. Он не скрывал, что занимает в секретной полиции ОГПУ ответственную должность и наделен большими полномочиями. Настоятельно приглашал в Москву. Соблазнял не деньгами, а «обменом ценной информацией», которую они накопили за годы своих эзотерических изысканий. Его помощник мистер Барченко написал мне на листке свой адрес. Предложение меня не заинтересовало, но потом я рассказала про эту любопытную беседу мистеру Торнтону. Дело было перед президентской кампанией, Гарри готовил для своего шефа справку по международной обстановке и обратился ко мне за консультацией по России.
— А что за имя и otchestvo назвал ваш лондонский знакомец? — спросил мистер Фитцрой, щегольнув русским словом.
— Глеб Иванович.
Дипломат встрепенулся.
— Худой, лобастый, глаза как два дула, большой рот с сочными губами?
— Да. Вы очень точно его описали.
— Так он представился вам настоящим именем и отчеством! О, это весьма важный господин, всегда очень нас интересовавший! С вами беседовал сам Глеб Иванович Бокий, собственной персоной! И даже конспирироваться не стал. Это значит, что он отнесся к вам с чрезвычайной почтительностью.
— Да, его помощник говорил, что со мной темнить нельзя. Кто же этот Бокий?
— Да-да, кто он? — подхватил мистер Селдом.
— Один из самых засекреченных деятелей НКВД, как теперь называется прежнее ОГПУ. Трехромбовый, по-нашему трехзвездный генерал. По последним агентурным сведениям, от прошлого года, являлся начальником Девятого, специально-секретного отдела. Этот отдел ведает всеми научно-техническими направлениями работы — от лабораторных изысканий до шифровки-дешифровки. Нет ни малейших сомнений, что через генерала Бокия можно выйти и на Фриновского!
Мистер Фитцрой был очень воодушевлен.
— Однако после встречи в Лондоне прошло целых семь лет. За это время многое могло измениться, — засомневался мистер Селдом.
— Это легко проверить, — сказала Мэри. — Я могла бы отправить Александру Барченко телеграмму. Если меня в Москве по-прежнему ждут, он сразу ответит.
Ее собеседники переглянулись.
— Значит ли это, что вы, во-первых, беретесь за дело, и, во-вторых, что вы выбираете русскую версию? — спросил заместитель министра. — Тогда для миссии в Синьцзин мы наймем агентство «Пинкертон».
— Для ответа на первый вопрос я должна понять, какого именно результата вы от меня ждете. Что я должна сделать? Предположим, я добуду доказательства причастности русских к исчезновению самолета. Это не вернет вам трех миллионов.
— Доказательства должны быть настолько неопровержимы, чтобы Государственный Департамент смог предъявить их народному комиссару Литвинову или японскому министру иностранных дел Угаки, — сказал мистер Фитцрой. — И потребовать возврата денег, а также компенсации. Угрожая в противном случае разрывом отношений. В подобных случаях и русские, и японцы дают задний ход. Так было и с требованиями лорда Керзона, предъявленными прежнему наркому Чичерину по делу о преступлениях против британских подданных, и с нашими претензиями к японцам в связи с Шанхайским инцидентом. При наличии неопровержимых улик наши несимпатичные оппоненты пасуют. Три миллиона, конечно, немалые деньги, но товарооборот Советского Союза с США составляет 500 миллионов в год, а с Японией — больше миллиарда.
— Добыть подобные доказательства очень трудно, — чуть сдвинула брови Мэри. — Может быть, даже невозможно.
Мистер Селдом сурово произнес:
— За это вам и обещают триста тысяч долларов. И получите вы их только в том случае, если ко мне вернутся мои три миллиона. Так берется ваше агентство за эту работу или нет?
— Берется, — спокойно ответила Мэри. — Но не за одну версию, а за обе. Глупо будет потратить столько усилий, а потом узнать, что гонорар достался «Пинкертону». Мы примем этот заказ лишь при условии, что он целиком достается компании «Ларр инвестигейшнз».
— Но вы не сможете одновременно отправиться и в Москву, и в Синьцзин! — воскликнул мистер Фитцрой. — Это два противоположных конца света! А ждать, чтобы вы отработали сначала один след и лишь потом другой, мы не можем!
— Ждать не придется. Я займусь русским направлением, а мой сын Эдриан — японским.
Дракон был как живой. Казалось, сейчас расправит перепончатые крылья, разинет огнедышащую пасть и взлетит со спины к потолку. Но художник всё еще был недоволен. Склонив голову, сузив глаза, он изучающе осмотрел татуировку и решил подбавить золота в молнию, которую изрыгало восточное чудище.
Иголка опустилась в баночку с красителем, стала наносить мелкие и частые, безукоризненно точные уколы.
— Эдди, больно! Ты ведь сказал, уже всё! — пискнула девушка. Обнаженная фигура с точеным изгибом бедер была похожа на розовую виолончель. Рыжеватые волосы рассыпались по подушке, в пухлых пальчиках дымилась сигарета.
— Ц-ц-ц, — успокаивающе поцокал мастер. — Потерпи еще немножко. Зато дракон будет сверкать и переливаться. Это пигмент моего собственного изобретения, на порошке из золота 999 пробы. Клиенты будут в восторге.
— Тогда рассказывай что-нибудь интересное, — попросила красавица. — Твой голос меня отвлекает.
Голос у молодого человека действительно был очень приятный — медовый, но в то же время с хрипотцой. Да и сам Эдди смотрелся дивно: светловолосый, синеглазый, похожий на Эррола Флинна, только, без усов и, пожалуй, не такой мужественный — потоньше костью и помягче взглядом. Не капитан Блад и не Робин Гуд, а Принц-Шарман.
Прелестна была и комната, оформленная в азиатском стиле. Диван, на котором происходила деликатная процедура, был отгорожен великолепной ширмой с видом Фудзиямы, а на стене висели японские эротические ксилографии.
— Про что бы тебе рассказать? — пробормотал красавчик Эдди, заканчивая золотить молнию. — Да вот хоть про молнию. Ты знаешь, что я — сын молнии?
Барышня хихикнула.
— Знаю. Когда ты в ударе, меня прямо бьет электричеством.
— Не смейся, Китти. Я правда сын молнии… Первый слой готов. Пусть чуть-чуть подсохнет, а я пока сделаю дракону реснички… Так вот. Отца, я тебе говорил, у меня никогда не было, и я понятия не имею, кто он. Воспитывался я в интернате…
— Поэтому только ты один меня и понимаешь. Я тоже приютская. Кто сиротствовал, потом мается одиночеством до самого гроба, — прочувствованно сказала Китти.
— Ну, у меня был не совсем приют, но да — в детстве я любил быть один. Думал про всякое, воображал. Я русского происхождения…
— Иди ты! — поразилась девушка. — А я не знала. Десятку бы поставила, что ты англичанин. У меня бывают русские клиенты, ты на них совсем не похож.
— Не двигайся. Я же делаю реснички… У русских обращаются не только по имени, но еще прибавляют, как звали отца. Твой папаша, который в тюрьме помер, был Джон, так? Значит, в России тебя называли бы Китти Джоновна. Ну мне и стало интересно, какое у меня отчество. Приезжает мать меня навестить, и я ее спрашиваю…
— У тебя была мать? И сдала родного сына в приют? Вот же сука! Теперь понятно, почему ты никогда про нее не рассказываешь!
— Не вертись. Я про мать не рассказываю, потому что очень долго получится. Она не такая, как другие женщины. Не такая, как вообще все, — поправился Эдди. — Навещала она меня нечасто. Приезжает — спрашиваю: «Какое у меня отчество? Кто мой папа? Чей я сын?» Лет семь мне, наверно, было. А мать говорит: «Ты сын молнии. Грянул гром, с неба упала молния, и на свет появился ты». И больше ничего тогда не рассказала.
— Пошутила наверно.
— Она никогда не шутит. Не умеет. Я потом долго ломал голову — чтó она хотела этим сказать. У нее не всегда поймешь. А оказалось — я через много лет узнал — что она сказала чистую правду.
— Как это?
Китти повернула голову, но Эдди взял ее за затылок, ткнул носом в подушку.
— Замри. Заканчиваю золотить… У нас в роду особенные отношения с молнией. Наследственное проклятье. Прадеда и прабабушку убил разряд, когда они на плоту переправлялись через реку. Бам! И всё.
— Фига себе!
Зазвонил телефон.
— Эдриан Ларр слушает…
— Я вернулась из Вашингтона. Приезжай, — сказал ровный голос.
Мать никогда не тратила лишних слов. Даже здороваясь с очень важными людьми, просто слегка наклоняла голову, а встречаясь с собственным сыном, не делала и этого. Сразу заговаривала о чем-нибудь существенном, будто и не расставались. Так было в детстве, даже когда она исчезала очень надолго.
— Здравствуй, Мэри. Я занят. Прерваться не могу.
Он ответил тоже по-русски, так у них повелось. На всем свете только с матерью Эдриан на этом языке и разговаривал.
Плотно прикрыл ладонью трубку.
— Китти, ты можешь сесть. Но без резких движений. Пигмент сохнет.
Девица села по-турецки лицом к стене, стала с интересом изучать пикантные картинки. Иногда хихикала.
— Ты с очередной любовницей, — как всегда безошибочно определила мать, хотя услышать сказанное никак не могла. — Дело важное. Приезжай немедленно.
— Во-первых, нет ничего важнее, чем быть с любовницей. А во-вторых, некоторые дела нельзя оставлять незаконченными. И это не то дело, о котором ты сейчас подумала. Я должен дозолотить молнию.
Несколько секунд мать молчала. Сдедуктирует или нет?
— Ты делаешь знакомой шлюхе татуировку. Хорошо. Как только закончишь — сразу ко мне.
Как же с ней скучно. Никогда не ошибается! То есть дедукция, конечно, была не бог весть какая сложная. Он сам сказал «дозолотить». Понятно, что татуировку — мать ведь знает про увлечение сына. Приличная жительница города Нью-Йорка татуировать себя не станет — только какая-нибудь гризетка. Элементарно, Уатсон.
— Буду через час… — вздохнул блондин. — Слушай, я тут вспоминаю историю моего рождения. Ты мне рассказывала про молнию, но без подробностей. Можешь еще раз, подетальней?
— Зачем тебе?
Эдриан сахарно улыбнулся, медовым голосом сказал:
— Когда ты хочешь у меня что-то узнать, я не спрашиваю тебя зачем. — Такая у него была повадка: чем резче смысл, тем мягче тон. — Ты хочешь, чтобы впредь спрашивал? Это сильно осложнит нашу коммуникацию.
— Fair enough[2], — признала мать. В разговоре с сыном она иногда соскальзывала на английский. Эдриан — никогда. Он любил аккуратность: по-русски так по-русски. — Хорошо, слушай.
Тронув девушку за плечо, чтоб снова легла, Эдриан прижал трубку к уху плечом, обмакнул иглу в золото.
— Если б я знала, что беременна, ты не появился бы на свет. Я не собиралась заводить ребенка, — обычным спокойным тоном начала Мэри. — Я возвращалась из России через Германию в июле четырнадцатого года. Граница с Францией закрылась, пришлось ехать через Швейцарию. Добиралась я туда на автомобиле — все поезда были заняты мобилизованными. На перевале в Альпах во время грозы прямо в машину попала молния. Шофера убило, я пролежала месяц без сознания. Потом очнулась, но организм долго не приходил в себя. Я спохватилась, что нет месячных, когда делать аборт было уже поздно.
Эдриан наморщил нос. Он был натурой утонченной, материнская привычка называть вещи своими именами его иногда эпатировала.
— Вот и вся история.
— А кто мой отец?
— Молния. Если б не она, ты бы на свет не появился.
И разъединилась.
А Эдриан как раз завершил свой шедевр. Дракон был совершенство — ни убавить, ни прибавить.
— Придется тебе неделю-другую не работать на спине, пока не заживет, — сказал он.
Взволнованная японскими картинками Китти приподнялась на локтях и коленях.
— Потренируемся?
— Не могу. Мне нужно к мамá.
За глаза он запросто мог Мэри так называть. В лицо это было бы невообразимо, только по имени.
Китти немного расстроилась, но не обиделась. Женщины на Эдриана Ларра никогда не обижались.
Как же мы похожи и какие же мы разные, бог знает в который раз подумала Мэри, глядя на сына.
Они сидели друг напротив друга, оба светловолосые, тонкие, с прямыми спинами, с одинаково холодным выражением на непроницаемых лицах. Даже родинка на лбу такая же — наследственная мета Ларцевых.
Но Мэри знала про себя, что холодность ее — внешняя. Как ледяная арктическая шапка, а внизу, под корой, бурлит огонь. Всю жизнь, с детства она держала эту лаву под контролем, но иногда в молодые годы та, бывало, устраивала извержения. В Эдриане же, кажется, внутреннего пламени не было. Во всяком случае оно никогда себя не обнаруживало. Только блестящий лед, только белый снег.
Пугающая мы парочка, если поглядеть со стороны, думала Мэри. Арктика и Антарктика. Или два снеговика, только носы не из морковки.
Эдриан ошибался, полагая, что его мать не умеет шутить. Просто Мэри шутила лишь сама с собой, мысленно. Сын-то со своим английским воспитанием шутил беспрестанно, иногда это ее утомляло.
Вот и сейчас. Она заметила — не с материнской заботой, а как факт:
— У тебя круги под глазами. Такой образ жизни подорвет тебе здоровье.
А он в ответ с веселой улыбкой:
— Не шей ты мне, матушка, красный сарафан. Не изображай родительскую заботу. Переходи сразу к делу.
Сначала Мэри удивилась, что он назвал ее «матушка» — впервые. Потом догадалась: это какая-то фольклорная цитата.
Поразительно все-таки, что русский язык он знал лучше нее, хотя никогда не бывал в России. Невероятно способен к языкам. Вообще феноменально способный. Но столь же феноменально ленивый.
Имя было дано в честь деда. Судя по рассказам покойной матери, Адриан Ларцев был из редкой породы людей, которые в любой ситуации знают, как действовать. Казалось, он никогда не задумывается об этом — просто знает, и всё, говорила мать. Мэри же только и делала, что задумывалась. И иногда ошибалась.
Сын получился не таким, как она, и не таким, как дед. Адриан Ларцев действовал, не думая. Она сосредоточенно думает, потом действует. Эдриан же, кажется, вообще не думает и, не вынуждай обстоятельства, вовсе бы не действовал.
Другая мать винила бы себя — не так воспитала. Но Мэри знала: человек уже рождается на свет неким зверем, верней зверенышем — тигренком, цыпленком, жабенком, слоненком. Воспитание может лишь помочь ему стать хорошим тигром или менее противной жабой. Но основную работу подрастающее человеческое существо должно проделать само. Как в свое время проделала ее Мэри. Жизнь опасна и непредсказуема. Нужно быть сильным и самодостаточным. Это главное умение, и родительская заботливость ему только во вред.
Она не придумала себе эту теорию в самооправдание. Это истина. Да и какая из Мэри Ларр могла получиться мать и воспитательница? Мать должна быть полна любви, воспитательница — терпения. А того, кто не обладает этими дарами, нужно держать от детей подальше. Так Мэри и делала.
Мальчик родился недоношенный, слабый. Его выпаивали каким-то особенным искусственным молоком. Мать отсутствовала.
Шла большая война, и по контракту с британским правительством Мэри провела четыре года в Индии. Там действовало националистическое подполье, организованное агентами кайзера, происходили убийства и акты саботажа, готовилось восстание, которое подорвало бы мощь империи — в общем, работы хватало. Если случались передышки, Мэри отправлялась в Тибет, училась полезным практикам. Мысль о том, чтобы проведать сына в швейцарском санатории, ей в голову не приходила. Зачем?
В Европу она вернулась только в 1919 году, когда были разгромлены последние ячейки подпольной сети. Правда, сразу после этого в Индии развернулось новое антиколониальное движение, уже без германской поддержки, но Мэри это не касалось. Свое задание она выполнила, а Индия пускай живет, как захочет.
Стало быть, сына она первый раз увидела четырехлетним. Писклявый красный лягушонок, которого ей показали после родов, не в счет.
Доктор сказал: мальчик необычный, он не разговаривает, не плачет, не коммуницирует с окружающими, но это не умственная отсталость. Явление редкое, но не уникальное. Мэри не удивилась — в ее раннем детстве, которого она не помнила, было то же самое. Неизвестно, проснулась бы Маруся Ларцева, если б Е.Б. не пробудила в ней кундалини.
Швейцарский доктор про кундалини не слыхивал и в мистику не верил. Он сказал, что в Англии есть лучший в мире интернат для работы с нестандартными детьми — правда, очень дорогой.
Деньги у Мэри были. Не было времени. Предстояла срочная командировка в Латинскую Америку, теперь по контракту с «Юнайтед фрут». Она распорядилась, чтобы Эдриана переправили в чудо-интернат, и проотсутствовала еще два с половиной года. Из Англии писали, что мальчик ожил, заговорил и проявляет невероятные способности — это иногда случается у детей «заторможенного развития». Очнувшись, они быстро наверстывают упущенное — и даже с опережением, будто распрямляется некая пружина.
Первая настоящая встреча с сыном была такой.
Директор интерната привел Мэри в игровую комнату и показал на миниатюрного мальчика, сидевшего вдали от других детей в одиночестве, над шахматной доской.
— Играет сам с собой, потому что у нас ему равных нет. Даже меня Эдриан легко обыгрывает, а я в свое время был чемпионом Кембриджа.
Они подошли.
Мальчик поднял голову.
— Здравствуй, Мэри.
Секунду-другую спокойные синие глаза смотрели на нее, потом снова опустились на доску.
Мэри молчала. В груди стало до боли, обжигающе горячо. Лава пыталась вырваться наружу.
— Он меня узнал… — сказала Мэри в растерянности — состояние это было ей совершенно несвойственно. — И обратился ко мне по-русски!
— У него на тумбочке ваша фотография. А русский язык Эдриан захотел учить сам. Сказал: «Я же русский. Будет странно, если я не знаю своего языка». Любознательность у нас поощряется. А учителя найти было нетрудно — сейчас столько русских эмигрантов. Одним словом поздравляю, миссис Ларр. (Британцу не приходило в голову, что приличная дама, имеющая ребенка, может быть «мисс»). Ваш сын — вундеркинд. Будет чемпионом мира по шахматам. Нам жаль расставаться с Эдрианом, но свою миссию мы выполнили. Пора переводить его в обычное заведение.
В пансионате Бедфорд, где Эдриан пробыл до 12 лет, и позднее, в школе Харроу, он действительно продолжал играть в шахматы и даже занял первое место на чемпионате среди учащихся частных школ, а потом вдруг забросил эту игру и впоследствии никакого интереса к ней не проявлял.
Мэри навещала сына дважды в год, не чаще. И всякий раз сначала долго подготавливала себя. Мучительного ощущения пылающей лавы в груди при этих встречах больше не возникало, но плохая мать чувствовала себя черепахой, вытащенной из панциря, или улиткой, выползшей из скорлупы. Беззащитно, нелепо, фальшиво. Будто это не она, а какая-то другая женщина.
Всякий раз она заставала Эдриана или за книгой, или перед черно-белой доской. И вот однажды — это было в предпоследний год учебы в Харроу — доска оказалась другой. Не восемь на восемь клеток, а девять на девять. И вместо фигур какие-то фишки с иероглифами.
— Здравствуй, Мэри, — приветствовал ее сын без малейшего удивления, с приветливой улыбкой — как обычно. Воспитание у него было отменное, как впрочем у всех пансионеров почтенной школы Бедфорд и еще более почтенной школы Харроу. — Мне наскучили европейские шахматы. Там всё слишком предсказуемо. Это японские шахматы сёги. Они интересны тем, что съеденная фигура противника становится твоим резервом, и ты можешь выставить ее в любой клетке. Просчитать варианты практически невозможно.
Новое увлечение у Эдриана возникло, потому что он подружился с сыном японского посланника, они были соседи по дортуару.
Когда юноша закончил Харроу, Мэри провела с ним взрослый разговор. Она считала, что детство у него и так слишком затянулось. Нельзя формироваться в галантерейных условиях и обстановке искусственной защищенности. Конечно, не следует специально создавать угроз, но по крайней мере человек должен научиться сам принимать решения и потом нести ответственность за свой выбор.
— Тебе восемнадцать лет, — сказала она. — Я знаю, ты вырос в оранжерее, но пора выходить из теплицы в настоящий мир, под открытое небо. Отныне ты взрослый. Решай сам, как тебе жить и что делать. Вот чек на пять тысяч фунтов. Это всё, что ты от меня получишь. Никакой финансовой помощи, никакого наследства не жди. Распорядись этим капиталом по своему усмотрению. Денег довольно, чтобы получить университетское образование и профессию.
— Я поеду, посмотрю мир, — сразу ответил Эдриан. — Заодно пойму, чем хочу заниматься.
— Деньги твои. Жизнь тоже твоя. Хочешь путешествовать — путешествуй. Только одна просьба. Раз в месяц присылай письмо или хотя бы открытку. Чтобы я знала, где ты и что делаешь.
«Если случится беда, телеграфируй», — очень хотелось ей прибавить, но Мэри удержалась. Если случится беда, сын должен справиться с нею сам. Иначе полноценным человеком не станет. Ее саму в юности никакой ангел-хранитель не оберегал.
Эдриан выглядел очень довольным. Не такой уж он особенный, подумала Мэри. Всякий мальчишка обрадовался бы, что можно не учиться, а куролесить по белу свету с кучей денег в кармане. Мысль, что Эдриан не особенный, была приятной.
— Поеду с Такэдой в Японию, а там видно будет, — сразу же решил сын. — У Такэды папаша не то что ты. Заставляет его идти в военное училище. Прокачусь на Дальний Восток. Страна, где изобрели такие шахматы, не может не быть интересной.
Так он в Японии и остался. Раз в месяц приходили открытки из разных мест далекой страны: из Токио, из Киото, из Осаки, из Нагасаки, из каких-то городов, про которые Мэри никогда не слышала. Текст всегда был очень короткий, на английском. (Потом Эдриан объяснил, что всё русское у японцев под подозрением и открытки на этом языке могли бы не дойти). В первый год: «Everything good. Learning the language». Со второго года началось нечто новое: «Everything good. Studying art».
Какое искусство, спросила Мэри в ответной открытке. Fine art, коротко написал сын. Собирается стать художником, решила она. Или искусствоведом. Что ж, это неплохо. Творческий человек может быть сколь угодно странным, никого это не удивит.
Открытки приходили четыре года. Наконец прошлой весной, вместо очередного лаконичного послания, в Нью-Йорке появился сам Эдриан. Он повзрослел, но не возмужал — о нет, ничего мужественного не появилось, если, конечно, не считать глянцевожурнальной смазливости, на которую падки женщины невзыскательного вкуса. Таково было первое впечатление Мэри, а оно всегда оказывалось точным.
— У тебя закончились деньги, — сказала она вместо приветствия, — поэтому ты ко мне и приехал.
— У меня закончились деньги, но приехал я не к тебе, — улыбнулся Эдриан.
Улыбка была обаятельна и даже обворожительна, что матери очень не понравилось. Она относилась к людям, эксплуатирующим свой шарм, с недоверием. Большинство из них непригодны ни для какого серьезного дела.
— Логическое обоснование моего приезда было такое. Мне нужны деньги. Денег больше всего в Америке. Самый денежный город этой страны — Нью-Йорк.
— И как же ты намерен зарабатывать на жизнь? Будешь писать картины? От меня ничего не жди, мы в расчете. Тебе, вероятно, понадобятся деньги на аренду мастерской, холсты, подрамники, мольберты, краски-кисти и прочее. Только в долг, не иначе. Ты — взрослый.
— Мне не понадобится мастерская, равно как и холсты с подрамниками. Я делаю картины на человеческой коже.
И выяснилось, что fine art, которое изучал Эдриан — ирэдзуми, искусство японской татуировки. Он показал альбом с цветными фотографиями. На них были только женщины, демонстрировавшие объективу бабочек, стрекоз, драконов, растения и бог знает что еще на разных частях тела, в том числе укромных.
— Вот мой шедевр, — с гордостью показал Эдриан на живот, где вокруг пупка было изображено колесо сансары. — А на женских грудях кроме меня вообще никто узоров не делает. Посмотри на эти две хризантемы. Если приглядеться, они разные.
Но Мэри смотрела не на груди, а на лицо женщины со снимка. Удлиненные азиатские глаза — не ошибешься — светились страстью.
Шахматист вырос бабником, удивленно подумала Мэри. Как неожиданно.
— Здесь только женщины, — заметила она, перелистывая страницы. — И, кажется, определенного сорта.
— С женщинами, чья профессия любовь, интереснее, у них многому учишься, — объяснил сын. И прибавил: — Я имею в виду психологию и знание людей. А мужские татуировки я не делаю, потому что их наносят на тело только якудза, японские бандиты, и там креативность не поощряется: все рисунки по канонам. Скучно.
— Лучше бы ты зарабатывал этим ремеслом в Японии. На Западе оно будет мало востребовано, — сухо сказала Мэри, возвращая альбом.
— В Японии есть мастера, уровня которых я достигну нескоро, а здесь — никакой конкуренции. Что же касается востребованности, это мы посмотрим, — беззаботно ответил он.
И оказался прав. Заказы от профессионалок любви, стриптизерш, мюзик-холльных танцовщиц и просто любительниц экзотики, вначале редкие, вскоре потекли рекой — слава искусного татуировщика ширилась, его «картины» нравились и женщинам, и их любовникам. Бизнес-способностей у Эдриана, однако, не обнаружилось. Он отказывал заказчицам, которых находил скучными или непривлекательными, а с нескучных и привлекательных не брал денег — дамы благодарили его иным способом.
В долг у матери, надо отдать ему должное, Эдриан не просил, но она видела, что он часто сидит на мели. Щегольский гардероб, приобретенный в более денежные времена, не обновлялся, конфетная физиономия частенько выглядела недокормленной.
Однажды, минувшей зимой, Мэри решила дать сыну приработок. Поступил заказ из Сан-Франциско, от владельца казино, которое пыталась прибрать к рукам якудза, начинавшая осваивать американскую территорию. Делом занялась Масянь, по происхождению китаянка, лучший специалист агентства при операциях категории «increased violence probability» — с повышенной вероятностью насильственных действий.
— Моей Масянь пригодится эксперт по японским реалиям, — сказала Мэри сыну. — Активного участия в расследовании от тебя не потребуется, да от тебя в подобных делах и не будет прока, но ей пригодится твое знание японского underworld — как это по-русски, забыла слово.
— Дна. Но «дном» мир неконвенциональных мужчин и женщин считают только Диккенсы и Максимы Горькие, — с видом заправского эксперта ответил Эдриан. — В Японии существует более красивое название: «мир изогнутых сосен и речных ив». А сколько ты мне будешь платить?
Сговорились на полутора сотнях в неделю плюс бонус при успешном выполнении заказа. Масянь получила инструкцию к опасным акциям мальчика не привлекать.
Но Эдриан всех удивил. Масянь сказала, что он феноменально изобретателен, абсолютно бесстрашен и без него она провозилась бы вдвое дольше.
К сожалению, сын не увлекся ремеслом, к которому имел явные способности. Получив премиальные, весьма солидные, он вернулся к прежнему образу жизни. Мэри на наследника (теперь она мысленно называла его так) не давила — знала, что бесполезно. Ждала правильного момента. И вот он настал.
Про исчезнувший «Гавайский клипер» и существующие версии Эдриан слушал с рассеянным видом, но это ничего — Мэри знала, что он не упустит и не забудет ни одной мелочи. Услышав про Маньчжурию, сын скривился:
— Не поеду. Это жуткая дыра. Ясудзи Такэда говорил, что, если его отправят туда служить, он сделает сэппуку. Слава богу, его распределили в генеральный штаб.
Но когда Мэри назвала сумму гонорара, васильковые глаза шалопая расширились.
— Bully!
— Я знала, что ты заинтересуешься, — ледяным тоном сказала она. — Но учти. Если ответ на эту шараду отыщется не в Синьцзине, а в Москве, ты ничего не получишь. Приз достанется мне.
Расчет оказался верен. Теперь Эдриан заглотил наживку вместе с леской.
— Идет! — воскликнул он. — Я с тобой тоже делиться не стану! Посмотрим, кому повезет больше!
— Успех зависит не от везения, а от способностей, упорства и профессионализма, — назидательно молвила она. — А также слаженной работы команды. Со мной в Москву едет доктор Линкольн, ассистировать, а с тобой отправится Масянь. Это не обсуждается.
— Я ее обожаю. Масянь — прелесть, когда не пытается командовать. Поэтому скажи ей, что на этот раз главный — я. И хоть сегодня в дорогу. Надеюсь, агентство оплатит билеты первого класса. Я люблю путешествовать, как подобает джентльмену.
Мать вздохнула.
Когда по репродуктору объявили номер перрона, на который прибывает поезд, и гурьба носильщиков в фартуках с грохотом покатила свои тележки, Роза повернулась к вокзальному окну, еще раз поправила воротник чудесной импортной жакетки, провела гребешком по стрижке «чикаго». В обычной жизни прихорашиваться и выряжаться — мещанство и пошлость, недостойные современной девушки и комсомолки, но на такой работе иначе нельзя. Ты не просто Роза Былинкина, ты представитель советской страны. По тебе будут судить и о ней.
Роза глубоко вздохнула, бодро сказала сама себе: «Только смелым покоряются моря» и вышла на платформу.
Встречающих было немного, время раннее, восемь утра, да и поезд не из дальних мест — лучший в стране экспресс «Красная стрела», Ленинград — Москва.
И вокзал самый лучший, самый современный. Всё вылизанное, свежекрашенное, вывески на двух языках, русском и английском, маленький эскалатор с уровня на уровень — подарок метростроевцев железнодорожникам к двадцатилетию Октября, двери на качающихся петлях — тоже, как в метро, новейшая американская камера хранения с механическими ячейками, единственная в СССР. А потому что через эти ворота в Москву прибывает 92 % клиентов «Интуриста». Сначала приплывают морем в Ленинград, осматривают достопримечательности старой столицы, потом следуют комфортабельным экспрессом в новую столицу — не только Советского Союза, но всего Нового Мира. Встречаешь группу, ведешь по красивым залам с высоченными потолками. Всюду кумач: знамена, транспаранты, лозунги — нарядно. Потом краем широкой площади, людского муравейника, на станцию метро «Комсомольская», по самодвижущейся лестнице вниз, а там — все ахают — мрамор, мозаика, статуи. И, если группа туркатегории — в «Метрополь» или «Националь». Если класса «люкс» — в сверхсовременный отель «Москва», гордость столицы.
Волновалась Роза ужасно. Жизнь, и всегда-то бывшая «в-схватке-упоительной-лавиною-стремительной», в последнее время взяла темп вовсе головокружительный. За полтора месяца после распределения Роза и к новой работе-то еще не привыкла. После своего англо-германского думала в аспирантуру, но по комсомольской путевке кинули туда, где нужнее — в «Интурист», гидом-переводчицей. Еще не притерлась, не отучилась нервничать перед иностранцами и начальством — и тут опять перемена. Да какая! Четыре дня назад на собрании трудколлектива зачитали секретное постановление.
Государственное акционерное общество «Интурист» передается в ведение НКВД. Со всех взяли расписку о неразглашении.
Отдельно собрали гидов. Зав первого отдела сделал инструктаж, обозначил новые задачи. Теперь отчета по работе с группой мало, нужно будет составлять справку по каждому интуристу. И максимально повысить бдительность, потому что враг готовится к войне, активизирует деятельность, и самый безобидный на вид загранклиент может оказаться шпионом, а то и диверсантом. «Вы отныне всё равно что сотрудники органов, — сказал товарищ Брюханенко. — Каждый пройдет спецкурс оперработы: негласный досмотр личвещей, тренировка наблюдательности, чтение по губам».
Не успела Роза осознать еще один поворот жизни, как следует по этому поводу отволноваться, — снова зовут в первый отдел. Вчера это было.
У товарища Брюханенко сидела какая-то гражданка. На первый взгляд Розе она не понравилась. Очень уж гладкая, ухоженная, разряженная. Причесочка, маникюрчик, даже брови выщипаны. Похожа на артистку Орлову, только волосы темные. Смотрит цепко, но улыбается. Губы накрашены.
Что за дамочка такая, подумала Роза. Жена какого-нибудь большого начальника, то-то Брюхан перед ней стелется. Изогнулся весь.
— Вот она, Былинкина Роза Парфеновна, 1916-го гэ рэ, выпускница Института философии, литературы и истории. Рекомендуется положительно, английский язык хороший.
— Вы выйдите, — сказала ему незнакомка мягким кошачьим голосом. — Мы с товарищем Былинкиной с глазу на глаз поговорим.
— Само собой, товарищ Жильцова.
И выставленный из собственного кабинета заведующий моментально исчез. А обычно ходил по коридорам важный, неторопливый.
Роза, конечно, вся подобралась. Поняла: нет, не жена.
Товарищ Жильцова оглядела Розу с головы до ног, чему-то опять улыбнулась. Сказала неожиданное.
— А ведь вы поэзию любите, по лицу видно. Ну-ка, любимая строфа. Сходу.
Это такой экзамен, проверка, догадалась Роза. И, немножко поколебавшись, продекламировала:
Я понимаю всё. И я не спорю.
Высокий век идет высоким трактом.
Я говорю: "Да здравствует история!"
И головою падаю под трактор.
— Ишь ты. — Точеные брови удивленно приподнялись. — Я ждала Маяковского или Багрицкого. Тоже вроде бы знаю поэзию, а эти стихи слышу впервые. Хорошие.
— Я в ИФЛИ на поэтические вечера хожу. Там парень один мировые стихи сочиняет, — объяснила Роза. — У нас его все знают. Павел Коган такой. Четверокурсник.
Сама думала: «Какая необычная у нее улыбка. Вроде строгая, а в то же время сердечная. Нет, это не дамочка».
— Ро-оза, — протянула товарищ Жильцова, словно пробуя имя на вкус. — Красивое имя.
— Жуткое! Мещанское! Родители у меня были мелкобуржуазные. До революции лавкой владели. — (Лучше сразу объявить, чтобы показать свою честность. Все равно в анкете написано). — Я, правда, отца не помню, он на империалистической погиб. А с матерью я веду воспитательную работу. Это она раньше увлекалась рюшечками-салфеточками, теперь она стопроцентно советский человек. Ну а про имя я решила, что оно не цветочное, а в честь Розы Люксембург.
— Говоришь, родители у тебя были мелкобуржуазные? — рассмеялась товарищ Жильцова, блеснув ровными белыми зубами. — А у меня были крупнобуржуазные. Еще и богомольные. Назвали меня Верой. Но кем ты родилась — чепуха. Главное кем ты стала. И имя мое мне нравится. Веру тоже выбираешь себе сама. Я выбрала.
И посерьезнела.
— Задание тебе будет, Роза Былинкина. Ответственное. И даже сверхответственное. Поступаешь в мое распоряжение. Возражений нет? Готова ты головою пасть под трактор?
Улыбнулась, но коротко, вопросительно.
У Розы пересохло в горле, поэтому она просто кивнула. Испугалась, что недостаточно решительно, и кивнула еще раз, чуть подбородком о грудь не ударилась.
— Тогда давай знакомиться по-настоящему. Я — капитан госбезопасности Жильцова. Имя мое ты знаешь, отчество тебе не понадобится. Меня с отчеством никто не называет, не такая у меня жизнь. Или «товарищ капитан», или просто «Вера». Работаю я в центральном аппарате, подробнее тебе знать не положено. Задание вот какое. Завтра начинаешь работать с туристом-индивидуалом. Верней, туристкой. Американка, некая Мэри Ларр. Махровая такая буржуйка, путешествует с цветной служанкой. Встретишь на вокзале, сопроводишь в гостиницу, потом перевод-экскурсии. Всё как обычно, но гляди в оба. Будь со мной на постоянной связи — я тебе дам номер телефона, запомнишь. Понятно?
— Она враг? — шепотом спросила Роза. — Приезжает, чтоб шпионить?
— Наверняка. А какое у нее задание, это нам с тобой и предстоит выяснить, товарищ Былинкина. «Пасти» госпожу Ларр будут специалисты. Твое дело — потакать всем ее капризам и ничего не упускать. А также выполнять мои поручения.
Отвечать нужно было чётко и бодро.
— Всё поняла. Готова выполнять любые поручения органов!
— Вот и молодец. Первое поручение тебе такое. Вот талоны в распределитель. Оденься поприличней. И сходи в «Метрополь» в салон-парикмахерскую к мастеру Розенблюму, я тебе дам записку. Если ты советская женщина, это не означает, что нужно выглядеть Анкой-пулеметчицей. Особенно перед американской капиталисткой.
Так Роза и обзавелась умопомрачительной розовой жакеткой и стрижкой «чикаго». Притом безо всякой по этому поводу виноватости. Дала партия поручение? Комсомолка Былинкина выполнила.
Загудел приближающийся паровоз. «Красная стрела» прибыла точно по расписанию. Тряхнув головой, Роза подала знак прикрепленному носильщику, двинулась к вагону номер один, где мягкие купе. В руке держала табличку с эмблемой «Интуриста» и надписью “Mrs Larr”.
По лесенке спустилась сухощавая опрятная старушка в толстых очках, с голубоватыми сединами. Улыбнулась неживой американской улыбкой, помахала Розе рукой. Следом пожилая грузная мулатка, пыхтя, тащила багаж: огромный чемодан на колесиках и саквояж.
У, гадина, подумала Роза про старушку. Сама-то налегке.
Сурово сказала:
— Welcome to Moscow, the capital of the USSR. I am your guide. My name is Rosa.
А руку подала мулатке, потому что та вдвойне пролетарий: и служанка, и цветная. Пусть знает, что у нас расизма нет, а человека труда мы уважаем.
— Nice to meet you. My name is Rosa. Let me take the luggage.
— Mawnin'! Howdy! — ответила темнолицая женщина вроде бы на английском, но непонятно.
Чемодан носильщику отдала, саквояж — ни в какую. Освободившейся рукой пожала Розину. И тоже улыбнулась — по-настоящему, во все превосходные зубы, не как хозяйка.
Сказала еще что-то, вроде приветливое, но Роза опять не поняла. В институте ее учили какому-то другому английскому. Разобрала только имя: Пруденс Линкольн. Ходила она вперевалку, на ногах были домашние тапочки. Роза решила, что не позволит голубовласой мымре обращаться с этой бедной женщиной по-барски. Не в Нью-Йорке.
Повела иностранок по вокзалу установленным маршрутом: прямо через главный зал и сразу налево, через подъезд № 8. Потому что дальше уже не так чисто, и на скамейках спят несознательные граждане, в том числе нетрезвые.
Когда проходили мимо двери автоматической камеры хранения, мулатка остановилась:
— Hol' on dar. Needа use the john.
— Sorry? I do not understand.
Кофейный палец показал на табличку «Уборная. WC».
Ситуация была предусмотрена. Здесь находился хороший туалет, который не стыдно показать иностранцу.
Роза предложила оставить саквояж, но мулатка ни в какую — потащила с собой.
— Некоторые люди не умеют терпеть, — заметила мисс Ларр, поджав тонкие губы.
«Некоторые люди»! Это она про негров, расистка. С каждой минутой Роза чувствовала всё большую неприязнь к лощеной старухе. А саквояж, который служанка не выпускает из рук, взяла на заметку. Хорошо бы заглянуть, что там внутри.
Постояли молча. Американка поглядывала вокруг. Кажется, с брезгливым интересом. А может, у них, богатых стерв, всегда такое выражение лица.
Спросила про портреты:
— Это Маркс, это Ленин, это Сталин, я знаю. А кто вон тот круглолицый господин?
— Железный нарком Каганович. Minister of Communication Routes.
— Почему железный?
Появилась тема для беседы — «Развитие системы путей сообщения в СССР», Роза знала этот топик назубок.
Минут десять сыпала фактами и цифрами про размах железнодорожного строительства, а потом, когда вернулась служанка и они двинулись к станции «Комсомольская», перешла на топик «Moscow subway».
— Мы поедем в отель на общественном транспорте? — удивилась миссис Ларр. — Мой ваучер гарантирует транспорт категории «люкс».
— Наш метрополитен и есть транспорт категории «люкс». Сейчас увидите.
И, конечно, метро произвело на иностранок впечатление. Это им не занюханное нью-йоркское.
Простая тетка Пруденс ахала: «Dat look cool!» «Bless grashus!» Надутая мисс Ларр крутила головой, помалкивала. Но видно было, что она тоже под впечатлением. Подземных дворцов, куда за тридцать копеек попадает всякий, нигде на свете больше нет.
На станции «Охотный ряд» вышли, и сразу открылся вид на красавец-отель и на Манежную площадь, закрытую забором.
— Здесь снесли квартал старых домов. Будет широкое открытое пространство для парадов и демонстраций. А направо пролегло новое авеню, Горки-стрит. Скоро по нему откроется автомобильное движение, — выдавала обычный текст Роза, а сама всё посматривала на саквояж. Служанка теперь несла его, прижимая к груди.
Товарищ Жильцова не давала задания произвести досмотр, но если получится, наверняка будет довольна.
Справа, перед новым Домом Совнаркома, прорвало трубу и разлилась лужа, поэтому Роза попросила спутниц смотреть налево, на гостиницу «Москва», и стала рассказывать, что до революции тут были кривые домишки и грязные лавки, а теперь пожалуйста: самый большой и современный отель Европы.
На рецепции туристке вместе с ключами вручили конверт с надписью «Для г-жи Мэри Ларр». Это еще что такое?
— Ах, как нехорошо! — воскликнула миссис Ларр, проглядев записку.
Роза скосилась, но прочесть не могла. А надо было. Очень надо.
— Что-нибудь случилось?
— Да вот.
И американка протянула листок. Роза так и впилась в него глазами. Там по-английски, с грамматическими ошибками: «Дорогая мисс Ларр, у меня обострилась сердечная болезнь, пришлось срочно лечь в больницу. Здесь карантин, навестить меня невозможно. Я очень сожалею. Надеюсь, через два-три дня меня отпустят, и мы увидимся. С вами свяжется моя дочь».
Подпись «Искренне ваш, Александр Барченко».
Роза шевелила губами, запоминая каждое слово.
— Не волнуйтесь, — сказала она. — Советская медицина лучшая на свете. И совершенно бесплатная. Вашего знакомого обязательно вылечат.
— Но что буду делать я? Я специально приехала, чтобы с ним увидеться!
Что-то больно она откровенна для шпионки, подумала Роза. Или они нас, советских людей, совсем за дураков считают.
На всякий случай закинула удочку:
— Я могла бы выяснить, в какой больнице ваш знакомый. Наведалась бы к нему домой, поговорила с дочкой. Только адрес надо знать.
— Спасибо, вы очень милая, — обрадовалась американка. И достала из сумки бумажку.
Не веря удаче, Роза переписала имя: Александр Васильевич Барченко. Адрес, номер телефона.
Ай да Былинкина! Теперь скорей доложиться товарищу Жильцовой.
Поднялись на шестой этаж, и там, в коридоре, случилось небольшое ЧП.
Открылась дверь напротив, тоже «люкс», номер 618. Выглянула постоялица. Роза знала про нее: миссис Шустер, американка. Та еще фифа. Приехала с мужем, он какой-то важный инженер, приглашен автозаводом «ЗИС». Не то для поставки оборудования, не то для наладки. Третью неделю живут. Эта мается одна, уже не знает чем себя занять. «Шоппинг» ей подавай, рестораны, джаз-клубы. А где всё это взять? Ленка Шубина, переводчица, с ней замучилась.
Взглянула миссис Шустер на Пруденс, наморщила нос.
— Боже, а мне говорили, это приличный отель.
Прямо как мистер Твистер: «Там, где сдают номера чернокожим, мы на мгновенье остаться не можем!»
Потом увидела, что Пруденс не одна, а с миссис Ларр, и улыбнулась:
— А, это с вами. Тогда понятно. Очень приятно, я — Глэдис Шустер, ваша соседка. Вы откуда?
Миссис Ларр ей не ответила, вошла в номер. Перефифила фифу. Смолчала и бедняжка Пруденс. Привыкла, наверное.
Роза негритянке сказала, нарочно громко — чтобы стерва услышала:
— У нас в Советском Союзе все люди равны. А дискриминация по расовому признаку является уголовным преступлением. Если будут инциденты, сообщайте мне. Я приму меры.
И обожгла суку миссис Шустер взглядом, да та жалко не увидела — уже закрывала дверь.
А в «люксе» Розе удалось провернуть еще одну штуку, очень лихо.
Миссис Ларр заглянула в ванную, Пруденс покатила в спальню чемоданище, а саквояж остался на стуле. Полминуты у Розы было, не больше, а успела.
Осторожно щелкнула замочком, заглянула внутрь. Вот тебе раз! Пусто. Только на дне конверт. С бьющимся сердцем Роза его — цап. Внутри пачка долларов, толстая. Чуднó использовать этакий баул в качестве кошелька. Американское почтение к деньгам, что ли?
Скрипнула дверь ванной. Роза отскочила.
— Какие будут пожелания? Я всецело в вашем распоряжении. Обзорная экскурсия по Москве? Очень интересная! Называется «Новая столица Нового Мира». А хотите, съездим на Выставку достижений народного хозяйства. Там столько чудес!
— Мне шестьдесят три года, милая, — устало ответила американка. — Нужно отдохнуть. Я позвоню вам, когда немного приду в себя.
Роза, обрадованная, быстренько попрощалась. Скорей к товарищу Жильцовой! Можно, конечно, по телефону, но сведения такие, что лучше лично. До Лубянки десять минут, если бегом.
Добежала за шесть с половиной — сверено по новеньким часикам «ЗиФ», купленным с первой зарплаты. Прохожие оглядывались на прилично одетую гражданку, несущуюся по тротуару словно на сдаче спортнорматива «Готов к труду и обороне». Чудесная прическа «чикаго» растрепалась, но это наплевать.
Зато как свою сотрудницу встретила товарищ Жильцова! Сама спустилась на проходную, буквально через минуту после того, как Роза сказала в трубку «добавочный 38», назвалась и сообщила, что имеет важные новости.
Сегодня товарищ Жильцова была в форме, с тремя шпалами в петлицах, теперь похожая не на Любовь Орлову, а на артистку Попову в роли Любови Яровой.
— Уже с добычей? — сказала она, улыбаясь. — Ну ты у меня молодец, Былинкина. Пойдем, рассказывай.
В коридоре за плечо приобняла, а в лифте собственной расческой привела в порядок Розины волосы.
Задыхаясь, сбивчиво, Былинкина рассказала про американку, про ее служанку, про саквояж с долларами и только потом про главное: про записку от таинственного Барченко. Гордо предъявила блокнот, где адрес и телефон.
Это всё по дороге, еще до кабинета не успели дойти. Кабинет был довольно большой, побольше, чем у Брюханенко. Два окна, из них вид на красивый дом общества «Динамо».
— Садись вон туда, — показала капитан госбезопасности на длинный стол со стульями. Сама подошла к другому столу, письменному, сняла с аппарата без наборного диска трубку, сказала: — Ребята, все ко мне.
А потом расстроила Розу.
— Про Барченко мы знаем. И записку писал наш графолог, специалист по почеркам.
Засмеялась.
— Работаешь ты, Былинкина, с огоньком, по-комсомольски, но все эмоции у тебя на лице написаны. Потому и не предупредила тебя про записку. Нужно было, чтобы американка видела — ты удивлена. И ничего не заподозрила бы. Не расстраивайся. Я потому и выбрала такую помощницу — чтоб светлая, насквозь прозрачная, «как жизнь поэта простодушна, как поцелуй любви мила». Если Мэри Ларр — та, кем мы ее считаем, она, конечно, догадывается, что за ней как за иностранкой будут приглядывать, но должна сделать вывод: к серьезному объекту инженю вроде тебя не приставят. Обычный «интуристовский кадр». Значит, у органов заокеанская старушка интереса не вызвала. Но раз ты, Былинкина, такая умница, введу тебя в курс операции. Заслужила. Можешь задавать вопросы.
— Кто этот Барченко? Почему он не мог написать записку сам? Он враг, да? Мы должны его разоблачить, установить связи? — спросила Роза, польщенная доверием и довольная, что ввернула такое профессиональное выражение.
— Барченко не только разоблачен, но уже и расстрелян, к сожалению. В прошлом году. — Жильцова скорбно скривила сочные губы. — Кабы мы знали, что у него такие любопытные контакты — с самой Мэри Ларр, оставили бы еще пожить.
— А кто она?
— О, Мэри Ларр только выглядит тихой старушенцией. Это начальница очень непростого детективного агентства, личность в профессиональном мире легендарная.
— Как Шерлок Холмс?
— Примерно. Только этот Холмс в юбке получает задания от буржуазных правительств. Как правило — сверхсекретные. И когда Ларр прислала разоблаченному врагу народа Барченко телеграмму, что собирается приехать в Москву, стало нам очень интересно, за каким лешим она едет. Вот это мы, Былинкина, и выясним с твоей помощью. Валяй, спрашивай дальше.
— А кто был Барченко?
— Шустрый субъект, Фигаро-здесь-Фигаро-там. Сочинитель мистических трактатов, фантазер, гипнотизер, спирит. Верил во всякую мистическую дребедень. Но для органов он был человек полезный. Всех знал, всюду был вхож, выполнял секретные задания, в том числе за рубежом.
— За что же его расстреляли?
Капитан вздохнула.
— Не за что, а почему. Потому что машина заработала с перебором, стала захлебываться.
— Какая машина?
— Наша, чекистская. Мы должны быть и бдительны, и безжалостны, вырезать всю гниль. Как сказал нарком Ворошилов: очистить Рабоче-Крестьянскую Красную армию от гнилой гангрены до здорового мяса. Не только армии касается. Всего общества. Притом резать надо, захватывая и здоровую плоть, с запасом. На всякий случай. Как тут не быть перебору? В прошлом году резали широко, очень широко. Потому что международная обстановка сама знаешь какая. Японцы развязали войну в Китае, фашисты в Испании, в Эфиопии. Приказ был: удесятерить бдительность. Вот и удесятерили. Теперь партия дала отбой, но профилактические меры много кого коснулись. Того же Барченки. Ничего не поделаешь, Былинкина. Нам расслабляться нельзя. Во вражеском окружении живем. Добренькими потом будем, когда победим в мировом масштабе. А сейчас мы сильны тем, что общее у нас главнее индивидуального. Для дела ничего и никого не жалко. Если я, член партии с девятнадцатого года, чекистка с почти двадцатилетним стажем, тоже попаду под хирургический скальпель — без вины, ради общей пользы, не пикну. Пойму: так надо.
Сказав про стаж, товарищ Жильцова стукнула себя по груди. Там поблескивали эмалью два знака: «Почетный чекист» и «За беспощадную борьбу с контрреволюцией».
Это она из воспитательных соображений говорит, подумала Роза. Если к Барченко прибыла шпионка, значит, расстреляли его не зря, а такого человека, как товарищ Жильцова, никто никогда не тронет.
В дверь постучали. Вошли трое парней.
— Это мои ближайшие помощники. Трое из ларца, одинаковых с лица, — сказала товарищ Жильцова, хотя вошедшие были совсем не одинаковые.
Один в подпоясанной косоворотке навыпуск, с косым пшеничным чубом. Другой, черноволосый, в юнгштурмовке. Третий постарше, наголо бритый, в пиджаке и галстуке. Но что-то общее в них, пожалуй, все-таки было. Подтянутость, поджарость, какая-то внутренняя собранность.
— Группа, работающая по делу «Таинственная американка», в полном сборе, — с шутливой торжественностью объявила товарищ капитан госбезопасности. — Это, ребята, — Роза, наш инструмент ближнего наблюдения. Знакомься, Былинкина. Василий, человек-отвертка. Кому хочешь башку отвернет. [Про чубатого]. Это Рубен, кличка «Молния». [Про брюнета]. А это Михалыч, глаз-алмаз. Они всё время будут неподалеку, но ты их не увидишь. Как не увидела, когда они вели вашу гоп-компанию от вокзала до гостиницы.
А фамилий не назвала, ни одной, отметила Роза.
— Чего это от вокзала, — прогудел Михалыч басом. — Я американок с Ленинграда пасу. Всю ночь в коридоре под дверью ихнего купе проторчал. Мне бы поспать.
— Не выдавайте оперативных секретов, товарищ сержант госбезопасности, — все так же весело сказала Жильцова. — А ты, Рубенчик, не шарь взглядом по Розиному бюсту. Пока дело не закончено, никаких подкатов. Знаю я тебя.
Все засмеялись, а Роза покраснела. Она тоже заметила, что черноволосый (он был очень, очень ничего) не сводит с нее глаз.
— Ладно, ребята, катитесь. Михалыч, можешь покемарить. В машине.
Когда троица вышла, товарищ капитан сказала, уже без улыбки:
— Я тебе свою гвардию показала, чтоб ты знала: они всегда рядом. Если что — придут на помощь. Спасут.
— От кого? От этой старухи? — удивилась Роза. — Да что она мне может сделать?
— Ты даже не представляешь себе, что она может сделать. Если то, что в нашем досье, правда.
Глаза товарища Жильцовой, только что строгие, снова залучились смешливыми искорками. Поразительно все-таки, как быстро менялось выражение этого красивого лица.
— Как порозовела-то, когда Рубен на твои сиськи пялился! Ты что, девица? Ну и дура. Во-первых, отказываешь себе в одной из лучших радостей жизни. А во-вторых, не владеешь главным женским оружием. Оно тебе очень пригодится, если пойдешь по нашей линии. А чутье подсказывает мне, что это только начало нашей совместной работы. Ничего, Былинкина. Я тебя этой науке обучу. Как и многому другому. Учеба, обещаю, будет интересной.
Подмигнула. Роза ощутила щекочущее волнение под ложечкой — как перед спуском с крутой горы на лыжах. И жизнь хороша, и жить хорошо!
Сжала губы, чтобы не расплылись в улыбке. Сдвинула брови.
— Какие будут приказания, товарищ капитан госбезопасности? Что мне делать дальше?
— Находись в гостинице, в комнате для гидов. Не отходи от телефона. Что бы американке ни понадобилось, исполняй. Будь приветлива, услужлива, мети хвостом. По программе у вас что?
— Обзорка, потом на речном трамвае — «Пять новых мостов через Москву-реку». С посещением Речного вокзала. Как вариант, по желанию, — ВДНХ.
— Вряд ли гражданку Ларр интересуют красоты советской столицы. Ничего. Скоро узнаем, чтó ее интересует. И за второй, за мулаткой, тоже приглядывай. Она может оказаться не просто служанкой. Всё, Былинкина, топай. Возвращайся на боевой пост.
В столицу прибыл сверхсовременный экспресс «Азия» (повышенная комфортность, крейсерская скорость 100 километров в час). Из сияющего синим лаком вагона первого класса к краснокирпичному вокзалу потянулась «чистая» публика: старшие офицеры императорской армии, японские чиновники, маньчжурские и китайские бизнесмены, приличные дамы в европейских платьях и изысканных кимоно, небольшая компания русских, словно сошедшая с картины художника Борисова-Мусатова — такие же застывшие в янтаре мухи ушедшего прошлого. Преобладала японская речь — резкая, уверенная; певучая китайская звучала приглушенно; курлыкающая русская и вовсе едва шелестела. На английскую оглядывались — она здесь была в диковину.
— Move your ass for god’s sake! — громко взывала, оборачиваясь назад, коренастая низкорослая азиатка лет пятидесяти в ядовито-розовом платье и соломенной шляпке, удивительно не идущей ее плоскому скуластому лицу. Без видимого усилия она несла два огромных чемодана. Выговор был стопроцентно нью-йоркский. — Addy, for Chrissake, hurry up!
Обращалась азиатская американка, верней американская азиатка, к изящному молодому блондину (английское кепи с пуговкой на макушке, твидовый пиджак, брюки-гольф), который с любопытством озирался вокруг.
Пара была странная. Кем энергичная, властная особа и ее спутник друг другу приходились, не поймешь. Ясно, что не мать с сыном. Служанка на хозяина не покрикивает. Нарядный красавец на слугу тоже не похож.
По дороге, в вагоне, этот вопрос обсуждали две дамы, сидевшие напротив — супруга директора «Осакского банка» и начальница японской женской гимназии. Они искоса поглядывали на соседей поверх вееров и перешептывались. В конце концов, пришли к выводу, что богатая американская китаянка наняла в эскорты профессионального жиголо. Первая дама шепнула: «Я бы такого тоже наняла». Вторая хихикнула, деликатно прикрыв рот ладонью.
— Гляди, Масянь, тут и на русском есть! — воскликнул блондин, останавливаясь перед вывеской с иероглифами, латиницей и кириллицей: «新京 Hsin-king Синьцзин».
— Эдди, черт тебя побери, да пошевеливайся ты! Мы не на экскурсии!
Помахивая скрипучим саквояжем, Эдди пошел за своей суровой спутницей, но продолжал вертеть головой. Ему всё было интересно.
На привокзальной площади — просторной, идеально круглой, с пышной клумбой посередине — китаянка увидела стоянку такси и двинулась было в ту сторону, но молодой человек закричал:
— Ой, русские дрожки! Я такие видел только на фотографиях! Не хочу на такси, хочу на дрожках! Я решаю, я руководитель группы!
Он показывал на рессорную коляску с бархатным сиденьем — совсем как на картине Крамского «Незнакомка». На козлах, правда сидел не «ванька», а китаец в засаленной куртке.
Вздохнув, Масянь подошла, спросила по-китайски, сколько будет стоить поездка до гостиницы «Ямато».
— Если заплатишь вперед, всего пять юаней, — ответил извозчик. — А нет — тогда по счетчику.
— Ну что ты? Едем! — потребовал Эдриан, не знавший китайского.
— Ты, может, и руководитель группы, но за расходы отвечаю я.
С подозрением поглядев на «счетчик» — сомнительного вида деревянный щиток с мелкими цифрами, торчащий сбоку, Масянь объявила:
— Плачу вперед четыре юаня. Держи. А нет — поедем на такси. Быстрей получится.
Когда возница согласился, назидательно сказала спутнику:
— Учись экономить, Эдди. Деньги любят бережливых.
Коляска проехала по площади мимо новехонького конструктивистского офиса «Маньчжурской железной дороги» и через какие-нибудь двести метров остановилась у ворот. Китаец слез с козел, снял чемоданы.
— В чем дело? — недоуменно спросила Масянь.
— Гостиница «Ямато». Приехали. В ворота на лошадях не пускают.
В глубине двора виднелось красивое здание с флагами и парадным козырьком над входом.
Эдриан засмеялся, очень довольный, что учительница жизни опростоволосилась.
— Ничего не поделаешь, экономистка. Ты заплатила вперед.
Разъяренная китаянка повесила сумочку на локоть, чтоб не мешала, схватила обманщика за ворот.
— Скотина! Тут и одного юаня много! Мы бы дошли пешком! Отдавай деньги!
Руки у нее были сильные, башка возницы моталась туда-сюда, но он не сдавался.
— Уго…вор есть уго…вор.
Неизвестно чем завершилась бы эта дискуссия, если бы события не приняли новый оборот.
Подбежал юркий человечек в надвинутой на глаза кепке, сорвал с локтя сердитой женщины сумочку и пустился наутек.
— Бедняжка, — пробормотал Эдриан, непонятно про кого.
Масянь выпустила жертву своего гнева, быстро наклонилась, приподняла юбку. При этом стало видно, что на левой лодыжке прикреплен чехол с ножом, на правой — кобура с маленьким пистолетом. Молниеносным движением отстегнув кобуру, Масянь распрямилась и без размаха, но мощно и пружинно, по-питчерски, ее метнула.
Воришка несся шустро, он успел отбежать метров на двадцать. Тяжелая кобура стукнула ему точнехонько в затылок, тут-то и выяснилось, кого пожалел Эдриан. Похититель сумочки рухнул на тротуар.
Масянь подошла, забрала свою собственность, а лежащего мстительно лягнула по щиколотке. Тот только взвизгнул.
— Знай, у кого тырить, дерьмо клопиное! — рявкнула на китайском бандитском жаргоне специалистка по силовым методам работы. У Масянь было трудное детство. Она выросла в трущобах Чайнатауна и к тринадцати годам слыла первоклассной «тырщицей». Но однажды на улице залезла в карман к Мэри Ларр, и после этого поменяла свою жизненную карьеру.
Возница времени не терял. Запрыгнул в коляску, хлестнул лошадь и был таков. Эдриан стоял на тротуаре, обмахивался кепи. Маньчжурское солнце пекло изрядно. Самая жара, середина августа. Сюда, на другой конец света, они добирались десять дней. Авиакомпания «ПанАм» сначала доставила сыщиков трансамериканским рейсом в Сан-Франциско, потом трансокеанским (точно на таком же самолете, как пропавший «Гавайский клипер») на Филиппины, но оттуда пришлось путешествовать по-винтажному, пароходом до маньчжурского порта Далянь, по-японски «Дайрэн», по-русски «Дальний». Оттуда — поездом.
— Какой у тебя план? — спросила Масянь, таща чемоданы по аллее ко входу отеля. — Ты обещал, что расскажешь на месте. Ну вот мы на месте. Пора браться за работу.
— У меня план переодеться в летнее. Не люблю потеть, — ответил руководитель группы. — Выпить замороженный дайкири. Немного отдохнуть.
На рецепции мистера Эдриана Ларра, эсквайра (так и было написано: Esquire) ждал сиреневый конверт с золотой монограммой. Портье вручил его с почтительным поклоном.
— Отлично, — сказал Эдди, прочитав записку (на бумаге тоже сияла монограмма). — Ясудзи выполнил обещание. — Первый пункт моего плана сработал.
Масянь недоверчиво взяла, понюхала (письмо благоухало дорогим одеколоном) и лишь потом прочитала.
«Hi Addy. Yasuji’s friend is my friend too. You can always find me at “Balmoral” after 6 pm. Looking forward, Tom»[4].
— Кто это — Том? И Ясудзи?
— Ясудзи — это Такэда, мой приятель, еще по Харроу. Я известил его, что еду в Синьцзин и спросил, не знает ли он там кого-нибудь полезного. У Такэды всюду есть полезные знакомые. Том — его однокашник по офицерскому училищу. Принц императорской крови Томохито Нисигуни. После выпуска назначен адъютантом главнокомандующего Квантунской армии.
— Хоть какая-то от тебя польза, — проворчала Масянь. — Значит, начинаем работать в восемь? А что мы будем делать до вечера?
— Я выпью дайкири — и спать.
— Ну разумеется.
В отличие от никогда не спящей матери Эдриан, как кошка, немедленно засыпал, когда ему было нечем себя занять — то есть почти всегда. Зато, если понадобится, мог обходиться без сна несколько суток.
Пока бонвиван в баре потягивал свой коктейль, Масянь исследовала номер «люкс», распаковалась и немного походила на руках — отличное упражнение, чтобы кровь прилила к голове и активизировала работу мозга.
— Ты на диване, я на кровати, — заявила она, когда явился Эдди. — Тебя хоть где уложи — сразу задрыхнешь, а я женщина пожилая, у меня бессонница.
— Йес мэм, — кротко согласился Эдриан, улегся на узкое ложе и через минуту уже сладко посапывал. Во сне он был похож на златовласого ангела. Но только во сне.
А Масянь времени не теряла. Она отправила в нью-йоркский офис телеграмму о благополучном прибытии, сходила в книжный магазин за картой города и путеводителем, на всякий случай изучила пути эвакуации (номер был специально забронирован на первом этаже, окнами в парк), привела в порядок свой немалый арсенал (подъюбочным оружием он отнюдь не ограничивался), а потом долго изучала топографию Синьцзина, а также историю этого удивительного города — очень коротенькую, всего лишь четырехлетнюю. До 1934 года, когда было провозглашено государство Маньчжоу-го, это был уездный городишко с другим названием. «Синьцзин» означало «Новая Столица», и в путеводителе гордо сообщалось, что в скором времени здесь будет не только административный центр новой страны Маньчжурии, но и столица великого Китая, а стало быть и всего Древнего Мира. The Old World было написано с заглавных букв. По китайским понятиям, всё старое — истинное, всё новое — иллюзорное. Поэтому западный мир как новый, всего лишь двухтысячелетний, почитался временным и ненастоящим.
Идею, что Китай — главная страна мира и в грядущем займет место, достойное этой блистательной цивилизации, читательница одобрила. Она тоже считала Америку скороспелкой, которая не выдержит испытания временем. Какие-нибудь двести-триста лет — и развалится, а Китай пребудет вечно.
В начале восьмого Масянь, не поднимая головы от книжки, кинула в сторону дивана скомканную салфетку. Та накрыла лицо спящего.
— Вставай. Собирайся, — сказала китаянка вскинувшемуся Эдриану. — Знаю я тебя, будешь битый час вертеться перед зеркалом.
Привычки напарника она изучила во время совместной работы в Сан-Франциско. И время рассчитала точно.
Прихорашиваться красавчик закончил без одной минуты восемь. В качестве последнего штриха сунул в петлицу белого смокинга алую гвоздику, выдернутую из вазы. Провел ладонью по идеальному пробору.
— Я пошел. Не скучай.
— Никуда ты один не пойдешь. Мэри приказала не отходить от тебя ни на шаг.
— Как ты себе это представляешь? «Это моя нянька» — так я скажу принцу Нисигуни? Обходился же я без твоей опеки в притонах Сан-Франциско, не пропаду и в этом «Балморале». Очень вероятно, что это клуб, куда женщин вообще не пускают.
Когда Масянь хотела возразить, он поднял голос:
— Кто тут начальник?
Она уступила с нежданной легкостью:
— Ладно-ладно. Ты начальник. Развлекайся со своим принцем. Мне тоже надо отдохнуть.
— То-то.
Окрыленный победой, Эдриан отправился на рецепцию.
— Что такое «Балморал» и где это?
— Мистер Ларр? Эдриан, если позволите? — послышался сбоку бархатный голос, выговаривавший слова на преувеличенно британский манер. — Я Томохито Нисигуни.
Невысокий стройный офицер в безукоризненно сшитом мундире снимал белую перчатку, готовясь к рукопожатию. Приветливая улыбка под тонкими усиками, идеально выстриженные височки, аристократичный нос с горбинкой. Сразу видно — принц, горошину под перины можно не подкладывать.
— Велел позвонить, когда вы прибудете. Я прямо со службы.
Руку пожал крепко, по-европейски.
— Зовите меня «Эдди», ваше высочество, — поклонился Ларр.
— А вы меня «Томми», старина!
Улыбка стала еще шире. Не выпуская правую руку, принц шлепнул нового знакомого по плечу.
— Ясу мне много про вас рассказывал. Я так рад, что вы приехали! В этой дыре поговорить не с кем! Японцы сплошь солдафоны, китайцы не умеют веселиться. Вам сколько лет?
— Двадцать три. А вам?
— Мне тоже, — обрадовался Том. И перешел на японский. — Давай на «ты», на английском не получится. Ясу говорил, что ты по-нашему чешешь лучше чем он. И что ты обыграл в сёги мастера четвертого дана. Правда?
— Я обыграл в сёги всех, с кем когда-либо играл, — уточнил Эдриан. Скромность не входила в число его добродетелей.
Принц захохотал.
— Сделаю это своим девизом. «Обыгрываю всех с кем играю». Причем во все игры.
— И не игры, — добавил Эдриан. Он уже понял, что они отлично сойдутся. — Две звездочки — это капитан?
Знал, что поручик, но надо было перевести разговор на военное.
— Поручик. С прошлого месяца вторую повесили. Чтобы сделать приятное моему папаше. Служака из меня честно говоря так себе.
Но про армейское принцу Тому говорить было скучно, он стал на ходу составлять программу развлечений.
— Отвести душу тут не с кем, но сам город огого какой — если знать правильные места. На самом деле это целых четыре города. Есть японский Синьцзин, китайский Синьцзин, западный Синьцзин и русский Синьцзин. И в каждом свои заповедные уголки. С какого из Синьцзинов начнем?
Эдриан, улыбаясь, пожал плечами.
— Всё такое аппетитное.
— Тогда, если ты не против, я сам составлю маршрут. Сейчас, пока не стемнело, покатаемся — устрою тебе обзорную экскурсию. Потом заедем в китайский район, поглядишь на крысиные бега. Это такая экзотика! Потом в клуб «Балморал», поужинаем по-английски. Завтра начнем с ипподрома. Погоняем по реке на скоростном катере…
— Разве тебе не нужно на службу?
— У меня такая служба, что можно вообще не появляться, — ухмыльнулся поручик. — Меня причислили к штату адъютантов генерала Уэды, это главнокомандующий. Ужасный тип. Черт одноногий!
— Почему одноногий?
— В него террорист бомбу кинул, ногу оторвало. С тех пор Уэда свихнулся. Он не успокоится, пока не заставит всех китайцев кричать «бандзай». И своим офицерам покоя не дает, гоняет в хвост и в гриву. Я долго не выдержал. Написал папе, и меня перевели в свиту к Генри. Там совсем другое дело. Делаю что хочу, а поскольку я ничего не хочу, то ничего и не делаю.
— Кто это — Генри?
— Маньчжурский император Пу И. Бывший великий богдыхан всего Китая. Когда произошла революция, он был ребенком. Жил на приволье, горя не знал, отплясывал чарльстон, все его звали «Генри». А потом, когда наши заграбастали Маньчжурию и решили превратить ее в монархию, бедного Генри сделали императором. Он нормальный парень. Жутко мне завидует, что я свободная птица. Я тебя с ним обязательно познакомлю.
Улыбка Эдриана стала кислой. К дьяволу императора Генри! Все предварительные расчеты строились на том, чтобы через адъютанта главнокомандующего получить ход в штаб Квантунской армии.
Но унывать Ларр не привык. Экскурсия так экскурсия.
Они сели в сияющий черный лимузин с золотой орхидеей на дверце (Том объяснил, что это герб маньчжурского императора). Шофер был в ливрее, пассажиров от него отгораживала стеклянная стенка.
— Что тебе нужно знать про страну Маньчжоу-го? — начал августейший экскурсовод. — Во-первых, она очень большая. В мире ее никто не признал кроме наших союзников, Германии, Испании, Италии, и почему-то Сальвадора с Доминиканой (кажется, мы дали южноамериканцам взятку). Вроде как Маньчжурии и не существует. А страна по территории и населению больше Франции, пятьдесят миллионов жителей. Идея в чем? Огромный Китай неорганизован и хаотичен, в нем вязнешь, как в болоте. А тут, на северо-востоке, мы создаем Китай компактный, образцовый, хорошо управляемый. В качестве экспериментальной площадки и образца для подражания. «Новая Столица» замыслена как идеальный город, будущий центр управления Восточной Азией, а в перспективе и миром. Токио останется мозгом Великой Сферы Сопроцветания, а сердце, качающее кровь по всему гигантскому организму, переместится в Синьцзин. Это — витрина нового азиатоцентричного мира.
Тут принц увидел, что слушатель подавляет зевок. Махнул рукой:
— Ладно, плевать на политику. Я и сам от нее зеваю. Про Синьцзин. Это единственная из современных столиц, которая не переделывается из старого города, а строится заново. Посмотри, какой прямой и широкий проспект. А какие здания — одно к одному! Это Центральная авеню. Сплошь банки, представительства компаний, такой Сити, Бродвей.
Эдди посмотрел. Одобрил. Проспект действительно был хоть куда. О том, что это Азия, напоминали только многочисленные велосипедисты, большинство в конических соломенных шляпах — китайцы. Шофер разгонял их гудками клаксона, но быстро ехать все равно не получалось.
— Вон там — штаб Квантунской армии, — показал Том на огромное здание, увенчанное башней с пагодообразной крышей. — Архитектурный стиль «ампир-жапонэ». Справа универмаг «Минакаи». Отдел мужской одежды очень неплох, прямые поставки из Лондона и Парижа. А сейчас мы повернем направо и попадем из сегодняшнего дня во вчерашний.
Машина поехала через китайские кварталы. Вокруг были двухэтажные дома, густо обвешанные иероглифическими вывесками. Движение совсем замедлилось. Пешеходы перебегали пыльную улицу где хотели, кто-то катил тележки с мелочным товаром, велосипедисты еле вывиливали из-под колес.
— Уходящая натура, — махнул рукой принц. — Скоро ничего этого не останется. Всюду будут прямые трассы и каменные дома. К 1940 году население по плану должно составить миллион человек, а к 1945-му, когда завершится колонизация Китая и Синьцзин станет его столицей, два миллиона. Это будет самый современный мегаполис мира.
Темнело. Там и сям зажглись бумажные фонари — красные, синие, зеленые, оранжевые — и всё вокруг волшебно преобразилось. Исчезли обшарпанность и бедлам, фиолетовый воздух таинственно мерцал золотистыми искорками — это в воздухе кружились пылинки. Сложное сплетение запахов, доносившихся из харчевен, лавок с пряностями и травами, кондитерских и уличных жаровен, наполнило салон.
— Э-э, — принюхался Ларр. — Тянет опиумом. Кто-то не сильно конспирируется.
— У нас и не надо. — Принц стукнул в стекло, чтоб шофер остановился. — Маньчжурия — единственная страна в мире, где опиумокурильни существуют легально. Кто хочет скуриться, и так скурится. У каждого своя карма. Зато какое пополнение бюджета. И нет организованной преступности — ей нечем поживиться. Мы обязательно наведаемся в пару заведений, дружище. Здесь самые роскошные опиумные заведения в мире. Не притоны, а вполне бонтонные клубы. Записываем в завтрашнюю программу?
— Обязательно. А тут у нас что?
— Крысиные бега. Идем!
В полутемном зале галдела толпа, теснилась вокруг ярко освещенного загона. Там по разноцветным дорожкам, отгороженным стеночками, бегали кругами упитанные крысы, на каждой попонка с иероглифом. Ударил гонг — какая-то из спортсменок пробежала дистанцию первой. Разочарованные вопли. В воздух полетели скомканные бумажки — проигравшие выкидывали билетики.
— Как делать ставки? — азартно спросил Ларр. — У меня счастливая цифра семерка. Эй, ставлю на седьмую!
Проворный служитель цапнул у него десятиюаневую купюру, выдал билетик со знаком 七.
По клеточкам рассадили новых крыс. Гонг. Опять понеслись серые тени.
— Гоу, гоу, гоу! — орал Эдди громче всех.
Принц смотрел с завистью. Офицерам в мундире делать ставки не разрешалось.
— А-а-а! — завопил Ларр. — Моя милашка победила! Дайте мне ее, я ее поцелую!
Китайцы со всех сторон тянули к счастливцу руки — потрогать, чтоб зарядиться удачей.
Развернув веером выигранные юани, Эдди запел:
— «Heaven, I’m in heaven!»
Том им любовался.
— Обожаю вас американцев. Вы такие раскованные. Если уж радуетесь, то радуетесь. А мы, японцы, вечно зажимаемся, только бы внимание к себе не привлечь. Ну что, теперь в клуб?
— К черту клуб, поехали куда-нибудь повеселимся! Эту сотню нужно срочно потратить на что-то безответственное, иначе Фортуна обидится. Как у вас тут насчет веселых и красивых девушек?
— Есть бордели, и очень неплохие, на любой вкус. Но я, зараза, в форме. Можем двинуть в дансинг-холл. Танцевать, правда, мне тоже нельзя — устав запрещает…
— Имеет право офицер императорской армии знакомиться с девушками? Устав не запрещает? Тогда вперед! — воскликнул Ларр. — Дорогу его высочеству!
Выигрыш очень повысил Эдриану настроение. Этот барометр и в обычное время неизменно показывал «ясно», а теперь стрелка перешла на «солнечно».
Ужинать не поехали, по предложению Ларра перекусили прямо на улице. Прохожие пялились на двух павлинов — один в белом смокинге, другой в мундире с иголочки — лопающих у тележки, палочками из деревянных мисок, жареную лапшу с креветками. Ливрейный шофер страдал, опустив голову на руль. Принц же заявил, что в жизни не пробовал ничего вкуснее.
Самый лучший синьцзинский дансинг назывался «Мулен-Руж». Оркестр попеременно играл то слоуфокс, то квикстеп. Девушек было много, прехорошенькие китаянки — почти все с модной завивкой «марсельская волна». Танцевали немногие, большинство сидели у стены в ряд.
— Это платные дансинг-гёрлз, — объяснил Том. — Танец стоит пол-юаня.
Ларр минут пять поизучал предложение издали, зрение у него было отменное, а женский характер он умел угадывать даже под густым макияжем.
— Как тебе вон та, в лазоревом платье? — показал он на третью девушку слева.
— Хороша. Но почему именно эта?
— Взгляд.
— Обещающий?
— У них у всех обещающий, но у этой — исполняющий.
Принц воззрился на избранницу приятеля, но ничего особенного не высмотрел.
— Однако фокстротом такую не расшевелишь, — задумчиво молвил эксперт и отправился договариваться с джаз-бандом.
Минуту спустя в пронизываемом разноцветными лучами зале зазвучала тягучая, вкрадчивая «Кумпарсита».
Джентльмен в белом смокинге пригласил лазоревую жиголетту, и они закружились в прерывистом, страстном танце. Были так хороши, что больше никто не осмелился выйти на танцпол. Все смотрели и любовались, а когда танго закончилось, грянули аплодисменты.
Ларр вернулся к приятелю с новой знакомой Джули, невероятно милой (у Эдриана все девушки были невероятно милыми).
— Прости, Том, наши планы на вечер отменяются, — сказал он. — Джули хочет показать мне своих кукол. Представляешь, какая прелесть! Она собирает коллекцию с детства.
Собирательница кукол целомудренно смотрела в сторону.
Его высочество со вздохом молвил:
— Завтра не буду кретином. Приду в штатском. — И шепотом: — Расскажешь потом про кукол. Со всеми подробностями. И выясни, может у нее есть подруга, тоже коллекционерка.
Эдди поднял руку, как бы давая клятву, и повел свой трофей к выходу.
— Мадам будет лугаться, что я не вылаботала нолму, но плевать, — щебетала Джули с прелестным акцентом. — У девушки есть плаво на личную жизнь.
— Не будет она ругаться, — пообещал Эдриан. — На, отдашь ей.
Вынул из кармана крысиный выигрыш, протянул.
— Я за личную жизнь денег не белу, — с достоинством ответила Джули. — Но ты челтовски славный.
Поцеловала его в щеку.
— Эй, такси! — закричал на улице Ларр, и у тротуара сразу притормозила машина, но еще раньше подкатил на велосипеде китаец в низко опущенной шляпе.
— Вали отсюда, — сказал китаец таксисту женским голосом. — Ты, девка, топай назад, откуда пришла. А ты, бездельник, марш со мной.
Это была Масянь. Теперь стало понятно, почему она отпустила подопечного на прогулку без препирательств. Приказ начальницы агентства не отходить от Эдриана ни на шаг был исполнен.
— Ты для чего приехал в Синьцзин? — пилила Масянь молодого человека, одной рукой цепко держа его за рукав, а другой ведя велосипед. — По девкам шляться? Когда твой принц выведет тебя на генерала Доихару?
— Никогда. — Эдди оглядывался назад, на испуганную Джули, подавал ей знаки бровями. — Томми уже не служит в штабе Квантунской армии.
Китаянка остановилась.
— Что же мы будем делать?
— У меня есть план «В», — беспечно ответил шалопай и послал девушке воздушный поцелуй.
Путешествие Нью-Йорк — Ленинград заняло десять дней. До Саутгемптона на американском пароходе «Президент Кулидж», потом до Ленинграда на советском пароходе «Андрей Жданов». Кажется, это петербургский мэр. Странно, конечно — все равно что назвали бы пароход в честь действующего нью-йоркского мэра «Фьорелло Ла Гуардия».
В ответной телеграмме от Барченко сообщалось, что дорогую гостью встретят в порту. И встретили: очень серьезный молодой человек в черном костюме и галстуке, но при этом в кепке. Сказал, что Александр Васильевич ждет в столице, билеты на экспресс приготовлены, отправление через час. И сразу доставил к поезду на черном автомобиле незнакомой модели. Санкт-Петербург, с которым связано столько воспоминаний, Мэри видела только через окно машины. Город мало изменился, только обветшал и погрязнел. Зато много красного цвета: флаги, длинные полотнища с малопонятными лозунгами. Что такое, например, «Даешь пять — в четыре!»? И какая странная мантра «Жить стало лучше, жить стало веселей!», попавшаяся по дороге несколько раз? В каком смысле «веселей»?
Спрашивать сопровождающего было бесполезно. Молодой человек сразу сказал, что на все вопросы ответят в Москве, а его дело только встретить и «проконтролировать посадку на поезд». Всем своим каменным видом он демонстрировал неприступность. Серьезные сотрудники у генерала Бокия, подумала Мэри и переключилась на окружающее. Верней на окружающих — людей на тротуарах, потом на вокзале, потом в поезде. Люди намного интересней зданий и своим видом рассказывают о стране больше, чем архитектура.
Первые впечатления от России, где Мэри не была двадцать четыре года, были озадачивающие. Конечно, за это время очень изменилась вся Европа (Америка меньше), но тут, в России, кажется, произошли не просто перемены, тут полное замещение человеческой фауны. Будто прежних россиян сдуло ураганом и вместо них принесло совсем других. Дореволюционные обитатели делились на «чистую публику», внешне не отличавшуюся от нью-йоркской или лондонской, и простонародье, примерно такое же, как на Сицилии или в Португалии, разве что побольше бородатых и у баб на головах платки. Теперь же люди европейского вида совершенно исчезли. Даже у тех, кто носил шляпу и пиджак с галстуком (на улицах таких было немного — всё больше подпоясанные рубахи навыпуск и кепки), лица, как нечищенный картофель — землистые и грубые. И почти у всех мрачные, озабоченные. Сразу видно: питание здесь скудное и нездоровое, а жизнь тяжелая. Правда, пройдя через плацкартные вагоны экспресса «Красная стрела», Мэри увидела и две веселящиеся компании. В одной, сплошь мужской, пили водку и грозно пели про каких-то псов-атаманов. В другой, молодежной, пили пиво и пели: «Если завтра война, если враг нападет». Веселье и у тех, и у других было шумное, но какое-то преувеличенное — чересчур заливистый хохот, слишком громкие крики. Словно люди демонстрируют себе и окружающим, что жить стало лучше, жить стало веселей.
В воздухе явно витало безумие. Нечто подобное Мэри ощутила, когда в прошлом году была в Германии. Богатая еврейская семья, перебравшаяся в Штаты, наняла агентство вывезти семейные драгоценности, спрятанные в тайнике — на выезде евреев раздевали донага, изымали всё ценное. Особняк теперь занимал гауляйтер, так что пришлось повозиться. Мэри провела в Берлине больше недели, насмотрелась всякого.
Немцы безусловно тоже свихнулись, но по-другому. Гитлер накачал Германию, как воздушный шар, спесью и комплексом превосходства. Сталин же русских, наоборот, будто скомкал и придавил. Немцы раздутые, русские сдутые. Те надувают щеки и пучат глаза, эти поджимают губы и смотрят исподлобья. Но злоба и агрессия совершенно одинаковые, даже когда натужно веселятся. «С нами Сталин родной, и железной рукой нас к победе ведет Ворошилов». Кто поет такое в веселой компании? А берлинцы в пивной распевали хором «All diese Heuchler, wir werfen sie hinaus, Juda entweiche aus unserm deutschen Haus!»[5].
Особенно грустно было смотреть на советских женщин. Природные данные отличные, но как же скверно они одеваются, как неухожены, как уродуют себя! Даже молоденькая переводчица, хорошенькая натуральная блондинка, работающая в большой туристической компании, нарядилась в жуткий блейзер ядовито-розового цвета (при темно-зеленой юбке!) и подстрижена по моде пятилетней давности. Эта прическа совершенно не шла юному свежему личику.
— Славная девочка эта Рози, — сказала Пруденс, когда они с Мэри остались вдвоем. — Как трогательно она кинулась меня защищать от этой неандерталки из 618-го.
На «черном американском» ассистентка разговаривала только на публике, из расовой гордости. Пруденс Линкольн знала одиннадцать языков и имела две докторских степени, по физике и по химии. В агентстве она ведала всей технической сферой. Некоторые ее штуковины, если их запатентовать, сделали бы изобретательницу миллионершей, но Пруденс была равнодушна к деньгам. Ей нравилось жить интересно, а в «Ларр инвестигейшнз» скучать не приходилось.
Одну из самых простых своих разработок, «саундпруф-кавер», Пруденс развернула, накрыла с головой их обеих. Понятно ведь, что в номере прослушка, а тонкая, но плотная синтетическая ткань не пропускает наружу ни единого звука.
Мэри втянула под чехол и саквояж, заглянула внутрь.
— Волосок надорван. Ни одной купюры, однако, не утащила. Не воровка — чекистка. Но очень славная, ты права.
— Запомни: 1863, — сказала Пруденс. — Год отмены рабства. Ячейка 18. Удачно, что у них тут автоматическая камера хранения, прямо как на Сентрал Стейшн. — Прыснула. — Вблизи, нос к носу, ты жутко смешная в этих очках. Похожа на Бетси Тротвуд.
Мэри умела и омолаживаться, и состариваться — в зависимости от обстоятельств. Для поездки в Советский Союз удобнее было второе: старуха привлекает меньше внимания. В паспорте проставлен возраст, очень солидный. Большинство женщин в 63 года так и выглядят. Мэри покрасила волосы в седину, нацепила очки с толстыми стеклами, за которыми глаза выглядят размытыми. Очки были непростые, тоже из арсенала Пруденс Линкольн: без диоптрий, но с изогнутыми, подзеркаленными изнутри линзами. Они обеспечивали задний обзор без поворота головы. Благодаря им по пути от вокзала к отелю Мэри срисовала «хвоста»: лысого мужчину, которого приметила еще в поезде.
— Какую еще Бетси Тротвуд? — спросила Мэри.
— Дремучая ты все-таки. Даже Диккенса не знаешь.
— В детстве мать читала мне только русские книжки. А потом было не до книжек. Это ты у нас читательница. Ладно, к черту литературу. Обсудим ситуацию. Что-то случилось. Барченко вдруг передумал со мной встречаться.
— Или записку писал не он. Давай-ка проверим.
Пруденс вылезла из-под чехла. Вынула ящичек с походной лабораторией, стала колдовать над запиской и лондонской бумажкой с адресом. Помощница была виртуозом дактилоскопии, умела снимать отпечатки с любой поверхности и анализировала их лучше любого полицейского эксперта.
Работая, без умолку болтала — для прослушки.
— Интересно, что в новых зданиях Москвы господствует поздневенецианский классицизм. Как будто всех здешних архитекторов покусал Палладио. Американское посольство по правой стороне площади, которое наша славная Роза гордо назвала «шедевром советского зодчества», — вылитый Палаццо дель Капитаниато в Виченце. Перед поездкой я надеялась, что здесь будет сплошной конструктивизм, Корбюзье-Шмарбюзье, а они увлекаются архаикой…
Мэри не слушала. Думала: как там Эдриан и Масянь?
Снова накрылись «саундпруфом».
— Лондонский листок брали в руки двое. Твой указательный и большой я знаю. На правом и левом нижних углах отпечатки другого человека. Так держат листок, когда вручают его почтительно, обеими руками.
Мэри потерла родинку, включила «кино», кивнула.
— Так и было. Барченко вручил мне бумажку торжественно, с поклоном.
— Теперь записка. Некто, назову его «Номер 1», мужчина, писал текст. Придерживал листок всеми пятью пальцами левой руки. «Номер 2», предположительно женщина, брала страницу вот так — очевидно, читая написанное. Отпечатки Барченко отсутствуют.
— Интересно, — сказала Мэри.
— Что будем делать?
— Наведаюсь по адресу. А ты сиди в номере. «В поле» от тебя в России проку мало. Все будут на тебя пялиться. Помнишь, как в Ленинграде на вокзале к тебе подошли дети и попросили передать привет негритянским пролетариям всего мира?
Мэри сейчас проявляла деликатность. От Пруденс Линкольн с ее сугубо кабинетными талантами «в поле» проку не было бы и в Нью-Йорке. Но ассистентка всё равно надулась.
— Я всегда подозревала, что ты скрытая расистка. Ладно. Гуляй, развлекайся. А я допишу статью про апологию белого супремизма в романе «Унесенные ветром» для еженедельника «Ричмонд Афро-Америкэн».
— Подремлю, пожалуй, — громко сказала Мэри. — Повесь табличку «Не беспокоить».
— Слушаюсь, мэм.
Номер был двухкомнатный. В спальне, где большая кровать, собиралась разместиться Пруденс. Начальнице она оставила диван в гостиной, что, учитывая бессонный образ жизни Мэри Ларр, было справедливо. Но для подслушивающих помощница устроила радиоспектакль: поскрипела пружинами в спальне, потом включила портативный магнитофон собственной конструкции. На ленте — сонное сопение с периодическим всхрапыванием. Хозяйка мирно дрыхнет, служанка издает звуки жизнедеятельности в гостиной. Ничего подозрительного.
Мэри надела самое неприметное платье, в советской цветовой гамме, темно-серое в светло-серый горошек, и парусиновые туфли. Очки сняла.
Выскользнула в пустой коридор. Подсобку она заметила еще по дороге к номеру.
Отлично. Не только ведра-щетки-веники, но и синий халат.
Сняла с батареи выстиранную тряпку, повязала голову
Спустилась по черной лестнице, вышла через служебный выход. Там дежурил милиционер, но на уборщицу с ведром и щеткой в руке он едва взглянул.
Бутафорию Мэри оставила под забором стройки, только продырявила универсальным ножом дно ведра и надломила щетку — чтоб никто не польстился. При возвращении в отель реквизит снова понадобится.
И пошла себе, неприметная, пожилая труженица совка и метлы, от перегороженной Манежной площади вверх по парадной улице Горького, на которой высились новехонькие, еще не заселенные дома и пыхтели паровые катки, разглаживая асфальт.
Путь предстоял не очень близкий, все повороты она изучила и запомнила. Не может же простецкая тетка идти по тротуару, заглядывая в путеводитель «Бедекер».
Один раз, на Sivtsev Vrazhek Street, заколебалась, не обнаружив поворота на Denezhny Lane. Спросила у бойскаута в красном галстуке:
— Милок, а куды ж Денежный переулок-то подевалси?
— Он, бабка, теперь улица Веснина, — ответил славный тинейджер. — Вон туда топай.
После этого Мэри добралась до указанного адреса (улица Plyusctchikha 11) без проблем. Вошла в подворотню, увидела в глубине двора шестиэтажный дом стиля арт-нуво. Перед подъездом на скамейке почему-то сидели две дамы преклонного возраста, тоже в головных платках, оживленно беседовали. Увидев приближающуюся Мэри, замолчали.
Она будто в нерешительности остановилась.
— Ты к комуй-то, гражданка? — спросила с любопытством старуха, несколько похожая на ведьму из-за бородавки на носу.
— Мне в сорок шестую… Это который этаж?
— Пятый. Пёхом надо переть, лифт сломался, — сказала другая, вылитая Гертруда Стайн, только без половины зубов. — А чё те у Мирошниковых надо?
— На пя-атый, — уныло протянула Мэри. — Присесть что ли, передохнуть.
Местные жительницы охотно раздвинулись, освободив место посередине.
— Прибираться пришла? — Ведьма смотрела на рабочий халат. — А с Егоровной чего?
Проделав несложную дедукцию, Мэри кивнула:
— По объявлению я. Прислугу они ищут, Мирошниковы.
Подумала: почему Мирошниковы? Барченко дал фальшивый адрес? Или переехал? Но телеграмма ведь по адресу дошла.
— «Прислугу», — фыркнула Гертруда Стайн. — Ты из бывших что ль? А Егоровну они правильно погнали. Что это за домработница, которая пыль с балкона трясет.
Изображать femme de peuple перед аутентичными простолюдинками было бессмысленно. Мэри не владела соответствующей лексикой.
— Я из бывших, — вздохнула она. — До революции чисто жила. Думала ли, что на старости лет пойду в домработницы [интересное слово].
Гертруда Стайн посочувствовала:
— Оно, конечно. У вашей сестры-лишенки житье не сахар. Ни пенсии, ничего.
— А что они за люди, Мирошниковы?
— Да кто их знает. Три месяца как заселились. Сам смурной такой, в Потребсоюзе какой-то начальник, машина за им заезжает. Она — фря, нос дерет, «здрасьте» не скажет. Намучаешься ты с ней. А детишек у них нету. То ли у ей по женской части что, то ли он негодный.
— Он, — убежденно сказала ведьма. — Рожа как у хряка холощеного.
— Не, это баба его яловая-нестельная, — заспорила Гертруда Стайн, обнаружив явно крестьянское происхождение. — Спереди доска доской и бёдры, как у змеюки. Ни родить, ни выкормить.
— Три месяца как заселились? — прервала Мэри дискуссию о репродуктивности. — А раньше кто там жил?
— В сорок шестой? Никто. Пустая стояла. Как Вурдалака забрали, почитай полгода была с печатью на двери.
— Какого вурдалака? — рассеянно переспросила будущая домработница, будто думая о своем.
— Да жилец был раньше, Барченко. Глазищи, как у вурдалака. Зырк-зырк из-под очков. И ночью свет допоздна. Я когда еще говорила: вражина. Или шпиён, или вредитель. Скумекали наконец, взяли.
Поворотом беседы «бывшая» не заинтересовалась.
— И часто у вас тут лифт ломается?
— Почитай все время стоит.
— Ну их тогда, Мирошниковых этих. — Поднялась. — За такие деньги на пятый этаж таскаться не стану. Бывайте, гражданочки.
Quod erat demonstrandum. Теперь — выяснить, что с генералом Бокием. Похоже, что неразговорчивый ленинградский встречающий в Ленинграде был не от него. Как и лысый сопровождающий в поезде.
Ситуация усложняется.
В гостиницу Мэри попала тем же путем. Правда, только с щеткой — ведро все-таки кто-то подобрал. Милиционер спросил лишь: «Чего там, дождь не идет?»
— Вёдро, — ответила Мэри, тщетно пытаясь сдедуктировать, кому и зачем могло понадобиться дырявое ведро. Так и не хватило аналитических способностей.
Загадка с Бокием решилась проще.
Опять накрылись «саундпруфом». Мэри рассказала о результатах вылазки. Поставила задачу.
— Пара пустяков, — заявила Пруденс. — Телефон здесь прямой, модель «Ericson DBH-1001», я с ним тыщу раз работала. Немножко поколдую в пределах локальной коммутации — будет регистрировать как звонок из другого номера. Дай мне пять минут.
Разобрала гостиничный аппарат, что-то в нем покрутила. Притащила под чехол, натянув длинный провод.
Мэри принесла с прикроватной тумбочки адресную книгу. Нашла: «Справочная Народного комиссариата внутренних дел. К-0-27-00».
— Наркомвнудел, центральная, — сказал строгий женский голос в трубке. — Дежурная Крылова. Слушаю.
— Мне нужно поговорить с комиссаром госбезопасности товарищем Бокий. Срочно, — задыхаясь, протараторила Мэри. — Соедините! Быстрее!
— Назовите добавочный.
— Добавочного не знаю. Дело государственное, срочное! Живее… твою мать! — повысила голос Мэри, зная по опыту, что в России использование обсценной лексики в разговоре с должностным лицом обозначает более высокую степень иерархии и обычно действует безотказно.
— Минуту, — ответила трубка. И замолчала почти на четверть часа.
Ожидая, Мэри протирала косметическим бальзамом лицо. Давеча, готовясь к вылазке, намазалась состаривающим бальзамом — вот изобретение, на котором Пруденс Линкольн точно не разбогатела бы.
Щелчок. Другой голос, мужской. Вкрадчивый.
— Кто спрашивает комиссара госбезопасности Бокия?
— Кто надо, — рявкнула Мэри. — Хватит резину тянуть! Давай товарища Бокия!
— Так я и есть Бокий.
— Не бреши! Я голос Глеб Иваныча знаю! Кончайте волынить, вредители! Время не ждет!
(На пароходе «Андрей Жданов» Мэри посмотрела несколько советских кинофильмов и запомнила кое-какую полезную идиоматику).
— Да вы не волнуйтесь, — замурлыкал голос. — Я все равно что товарищ Бокий, я его помощник. За товарищем комиссаром госбезопасности послано. Он вот-вот подойдет. Вы пока объясните толком, товарищ, что случилось. Вас как зовут?
Пруденс постучала по часам: сворачивайся.
Они уже установили, откуда звонок. Едут. Вот-вот нагрянут — тут до улицы Дзержинского, бывшей Лубянки, рукой подать.
Мэри попрепиралась с фальшивым «помощником» еще минуту и разъединилась.
— Ты на какой номер перенаправила звонок?
— На К-21618. Мы в номере 616, телефон у нас К-21616, так что это скорее всего номер напротив, 618-ый.
Еще через пару минут загрохотало множество ног. Громкий стук — не в эту дверь.
— Немедленно откройте!
Мэри прильнула к глазку.
Из «люкса» высунулась давешняя миссис Шустер. Ее выдернули в коридор, заломили руки, повалили носом на ковер. Она завизжала. Несколько человек в гимнастерках, ремни крест-накрест, толкаясь плечами, ринулись внутрь.
— Больше никого! — доложил один, вернувшись.
Бедную миссис Шустер волокли прочь, она жалобно пищала.
— Мстительная ты, — сказала Мэри помощнице.
Та польщенно улыбнулась.
— Полезное с приятным.
— Приятного мало, — вздохнула Мэри. — Пойдем-ка на балкон. Разговор долгий, под чехлом задохнемся.
Снаружи грохотала стройка, шумели автомобили — прослушки можно было не опасаться.
— Итак. Оба наших «Б.» из игры вышли. И Барченко, и Бокий арестованы. Это плохо. Во-первых, я осталась без контакта, на котором строился весь наш расчет. Во-вторых, за нами усиленно следят. В-третьих, те, кто примчался сюда брать женщину, звонившую Бокию, скоро узнают, что в соседнем номере остановилась американка, которую ведет другая оперативная группа. НКВД — огромная структура, но в обоих случаях нити тянутся к Бокию. Сложить два и два нетрудно. Времени у нас мало, поэтому необходимо ускорение. Я намерена нажать на акселератор…
И объяснила, как именно поддаст газу.
План «В», посвящать в который напарницу Ларр не стал, заключался в том, чтобы с утра отправиться на ипподром. Принц Томми вчера сказал, что имеет верные сведения: во втором забеге надо ставить на кобылу Хонлонг.
Но в начале девятого в номере «люкс» зазвонил телефон.
— Старина, меня дернули на службу. Совсем вылетело из головы — у нас, в смысле у Маньчжурии, сегодня большое событие. Нас признала еще одна страна, Польша. Генри будет торжественно принимать посла Пше… Пже… неважно, в общем польского посла, и я обязан присутствовать. Хочешь, возьму тебя с собой? Посмотришь на шоу и заодно расскажешь, как вчера смотрел коллекцию.
— Конечно хочу! Но у меня проблема, — озабоченно сказал Эдди. — Я не взял с собой черного фрака. Вообще ничего черного не взял. И цилиндра нет.
— У нас не Букингемский дворец, дресс-кода на каждый случай не существует, особенно для иностранцев. Достаточно, чтоб было видно: человек оказал уважение. Одевайся как вчера, никто не удивится, что американец вырядился в белое. Может, у них так принято. Окей, я за тобой заеду через час.
Томми прибыл в парадном мундире, с аксельбантами, на груди полдюжины орденов.
— Какой ты заслуженный! — восхитился Ларр.
— Чепуха, все туземные. Генри говорит, что раз я принц, то должен быть похож на рождественскую елку, в этом и состоит главная работа августейшей персоны.
От лимузина (Эдриан пару раз оглянулся) не отставал бешено крутящий педали велосипедист в большой шляпе. Но у ворот императорской резиденции стоял караул, и Масянь осталась за оградой, что вызвало у Ларра довольную улыбку.
Дворец маньчжурского монарха выглядел не слишком пышно — здание «Японского банка», мимо которого недавно проехала машина, смотрелось гораздо величественней, не говоря уж о штабе Квантунской армии.
Зато внутри можно было ослепнуть от раззолоченных мундиров и усыпанных подозрительно большими алмазами орденов. Принц отвел приятеля в зону для штатских. Эдриан оказался там белой вороной среди черных визиток, морнинг-котов, фраков. На Ларра смотрели со всех сторон, он тоже вертел головой, обаятельно улыбался. Время от времени подходил Томми, шепотом отвечал на вопросы. Их у любознательного Эдди было много.
— А почему тот субъект гоняет императора и императрицу с места на место? Он кто и почему они его слушаются?
Выглядело это действительно странно. Какой-то человек в затрапезном пиджаке, стоявший перед кинокамерой, повелительно тыкал пальцем, и чопорный монарх, в модных очках а-ля Бастер Китон, дисгармонировавших с генеральским мундиром, брал за руку очень красивую, сонную молодую женщину в диадеме, послушно вел в указанном направлении и там, следуя персту, поворачивался то так, то этак.
— Это Амакасу-сан, истинный правитель страны, — объяснил принц. — Вообще-то он всего лишь руководит «Маньчжурской киностудией», но вся здешняя монархия — большой кинопавильон. А кто в кинопавильоне начальник? Продюсер. Амакасу-сан — очень разносторонний человек, в прошлом жандарм, но при этом еще и артистическая натура, нечастое сочетание. У нас его высоко ценят. Командующий Уэда воюет с непослушными китайцами, а господин Амакасу обеспечивает управляемость Маньчжурией и создает ее правильный имидж — это главное, ради чего создана страна.
— А почему императрица все время клюет носом? — был следующий вопрос.
— Ее величество слишком увлекается опиумом. Чем еще заниматься птичке в золотой клетке?
— А почему за спиной у вельмож, которые выстроились в первом ряду, стоят люди в штатском?
— К каждому маньчжурскому министру приставлен японский заместитель. Ты же знаешь нашу древнюю традицию разделять церемониальную функцию и реальную власть. Царствовал микадо, правил сёгун.
— Как в театре Бунраку, — кивнул Эдди. — Красивую куклу водит человек в черном, на которого зрители не обращают внимания.
— Вот-вот, — засмеялся Томми. — Я тоже из рода кукол.
— Который из них «Лоуренс Маньчжурский», генерал Доихара? — спросил во время следующего появления принца Ларр, глядя на шеренгу японских военных во главе с суровым усатым стариком, опиравшимся на костыль. — Я читал про него в журнале «Лайф».
— Доихары тут нет. Ему некогда таскаться по приемам. Паук плетет паутину.
Эдди вздохнул и после этого расспрашивал только про детали интерьера, проявив неплохое знание фарфора эпохи Мин и шелковых пинфэнов эпохи Сун.
Задал вопрос и Томми:
— Мы вечером идем в «Мулен-Руж»? Ты обещал, что Джули познакомит меня с подружкой.
— Конечно. Устроим свое собственное шоу, поживее, чем это.
— Надоел тебе придворный спектакль? Счастливый, ты можешь уйти, а мне тут торчать до самого конца. Еще банкет будет. Потом я, как говорится у нас, августейших особ, переоблачусь и заеду за тобой. Часов в восемь.
— Договорились. Можно отсюда выйти не через парадные ворота? — спросил Эдди.
У него возник план оторваться от няньки и погулять по городу одному.
— Пойдем. Я тебя выведу через калитку для слуг.
Вывел. Попрощались до вечера.
Ларр вышел на непарадную улицу позади дворца, огляделся, нет ли извозчика или велорикши. На такси тут рассчитывать не приходилось. Увы, мимо катили одни велосипедисты.
Один подъехал, приподнял шляпу. Масянь!
— Вычислить твои поступки легче легкого. Куда это ты собрался?
— В гостиницу, — уныло ответил Эдди.
— Садись, по дороге расскажешь, чего ты добился.
Элегантный джентльмен в белом послушно сел на раму. Объяснил, что пока ничего не добился, Доихары на приеме не оказалось, но задействованы еще не все возможности плана «В». Продолжение вечером, а до тех пор можно и поспать. Ночь предвидится бессонной. Рассказывать о подробностях плана Эдриан не стал, лишь заметил, что помощница ему не понадобится.
Но до вечера поспать не удалось. В шестом часу зазвенел телефон. Очень расстроенный Томми сообщил, что его срочно командируют в Токио. Чертову Генри приспичило послать «дорогой старшей сестре», японской императрице, священную нефритовую свинью, которая способствует благополучной беременности. Только что пришло известие, что ее величество опять в положении.
— Генри всё время думает, как бы поглубже лизнуть нашего микадо. Загорелся этой новой идеей, и доставить идиотскую хрюшку (прости меня Будда) должен непременно я, — жаловался Томми. — Что я им, delivery boy[6]? Быстрей чем за неделю не обернусь. Как ты тут будешь без меня?
— Ничего, как-нибудь справлюсь. С обеими, — ответил жестокосердный Эдди. — Счастливого пути, ваше высочество.
И повесил трубку.
— План «В» отменяется, — сообщил он подслушивавшей напарнице. — По не зависящим от меня обстоятельствам.
— Очень хорошо, что этот оболтус уезжает. Не будет отвлекать тебя от работы. С какими это «обеими» ты справишься?
— Две информантки. — Эдриан бестрепетно выдержал полный подозрительности взгляд. — Они понадобятся для плана «С». Но есть проблема.
— Какая?
— Я не могу второй вечер подряд являться в дансинг в одном и том же смокинге. Тем более он испачкался о раму твоего ржавого велосипеда. Неужели нельзя было стащить что-нибудь поновее? Я съезжу в универмаг, который мы давеча проезжали. По виду он не хуже «Селфриджа». Куплю клубный пиджак и что-нибудь неформальное. Дай денег.
— Ну, если ты мне голову морочишь… — Масянь показала небольшой, но убедительный квадратный кулак. — Вместе поедем. Шмотки выбирай сам, но платить буду я.
Вечером Эдриан, умопомрачительно красивый в нейви-блю блейзере, бордовом шейном галстуке, с желтой хризантемой в петлице, сел в автомобиль, предоставленный отелем. Настроение у молодого человека было прекрасное, он напевал модную французскую шансонетку «Tout va très bien, madame la marquise
— В «Мулен-Руж», — велел пассажир шоферу в фуражке с золотыми буквами «Hotel Yamato».
— Слушаюсь, господин.
Накрапывал дождик, мокрый асфальт бликовал разноцветными огоньками, после дневного зноя веяло свежестью и прохладой.
Не доехав до дансинга, машина свернула в темный переулок.
— Куда это вы? — спросил Эдди, оборвав длинную песню на куплете про самоубийство злополучного маркиза.
— Улица пелеклыта, — показал водитель-китаец. Действительно, впереди производились какие-то дорожные работы. — Задняя двель.
Через минуту лимузин остановился у подъезда, над которым светилась электрическая надпись «MOULIN ROUGE. 員工入口[7]».
Шофер вышел, открыл дверцу, но вместо того чтобы выпустить пассажира оттолкнул его и сел сам. Справа в машину влез кто-то еще — этого человека Ларр рассмотреть не успел. Ему на голову натянули мешок.
— Э, в чем дело?! — крикнул Эдриан, но стальное острие кольнуло его в переносицу, и человек справа, близко придвинувшись, шепнул:
— Будешь орать — выкорю граз.
Судя по звуку, за руль сел кто-то третий. Автомобиль тронулся. Пленника крепко держали с двух сторон.
— Я буду сидеть тихо, только снимите мешок, — попросил Ларр. — У меня клаустрофобия.
— Сего у тебя?
— Клаустрофобия. Впадаю в панику, когда сжимается пространство. Начинаю задыхаться, кричать. А-а-а-а!!! — завопил он в целях демонстрации.
Мешок сдернули, но лезвие теперь сверкало перед самым глазом. Раньше по крайней мере этого макабра было не видно.
— Башка не клутить! — прикрикнул лже-шофер, когда Эдриан хотел взглянуть в окно.
Пришлось смотреть вперед — на широкий затылок нового водителя и на проезжую часть. Свет фар выхватил из темно-серой, моросящей тьмы спину велосипедиста. Тот не собирался уступать дорогу, а объехать его в узком переулке было невозможно.
Лишь после нескольких требовательных гудков велосипедист подал в сторону и остановился, пропуская машину вперед.
Эдриан резко согнулся пополам, чтоб не поранили осколки стекла.
— Бам! Бам! — хлопнуло сзади.
Звон. Вскрик слева, хрип справа. Горячие брызги на щеке.
Автомобиль резко остановился. Водитель обернулся, сунул руку под пиджак. Третье «бам!».
Две секунды тишины. Хруст рывком открытой дверцы.
— Ты цел?
— Новый блейзер испорчен, — пожаловался Ларр. — Весь в крови, теперь только выкинуть. Когда меня похитили в Сан-Франциско, ты отработала аккуратней.
— Там было светло, а тут темень и дождь. Хватит болтать. Обыщи этих, а я — переднего.
В карманах у бандитов (если это были бандиты) ничего интересного не нашлось. Только ножи и пистолеты — японские «намбу» армейского образца, которыми, наверное, пользуются преступники всего Китая.
— Один он хочет работать. Самостоятельный! — ворчала Масянь. — Его грохнут, а я отвечай.
Эдриан был задумчив.
— Интересно, что меня не ограбили, а похитили. С какой целью?
Ответ они получили, когда вернулись в номер.
— Гляди-ка.
Ларр взял со стола вырезанную из бумаги человеческую фигурку. На груди красная точка и цифры: 10000.
— Это триада, — озабоченно произнесла Масянь. — Они всегда так делают. Похитят кого-то и присылают бумажного человечка, а на нем обозначена сумма выкупа. Выкуп мы не заплатили, трех бандитов я укокошила. Теперь они тоже должны нас убить, любой ценой — иначе потеряют лицо. Надо поскорее уносить из Синьцзина ноги. Операция отменяется.
— Никуда мы не поедем. Это не триада.
Эдриан скомкал бумажного человечка, кинул в мусорную корзину.
— Шофер был китаец, вместо «r» он произносил «л». Но тот, что сел справа, главный, вместо «l» произносил «р»: «Выкорю граз». Это был японец. Японцев в триады не принимают. Мы остаемся. Просто вместо плана «С» вступает в действие план «D».
Масянь колебалась.
— В чем он заключается, план «D»?
— По-японски звучит красиво: «суйрэн-нагаси». «Кувшинка плывет по течению».
— Какая еще кувшинка?
— Очень красивая, — сказал Эдди, причесывая перед зеркалом растрепавшиеся волосы.
Сразу же после разговора на балконе Мэри вернулась в гостиную и позвонила по внутреннему номеру, оставленному переводчицей.
— Роза, милая, я очень волнуюсь из-за мистера Барченко. Попробуйте дозвониться его дочери, она вряд ли говорит на английском. Скажите, что я очень, очень прошу со мной связаться. Дайте телефон в номер. Только пусть заранее предупредит о времени звонка, нужно чтобы вы были рядом и переводили.
— Хорошо, миссис Ларр, — ответила девочка. — Попробую. Вы главное не волнуйтесь.
Не прошло часа — звонок.
— Роза?
— Нет, — ответил женский голос с резким акцентом. — Это Лариса, дочь Александра Васильевича. Я немножко говорю английский. Папа вас очень ожидал. Завтра утром я к нему поеду. В больницу. Потом можно встречаться, я расскажу про его чувствие. Приезжайте к нам. Адрес у вас есть, да? Плющиха-улица, дом 11, квартира 46. Пятый этаж. В половину дня, двенадцать часов. Что я передавать папе от вас?
— Что я желаю ему скорейшего выздоровления и прошу связать меня с Gleb Ivanovich. Может быть, вы тоже с ним знакомы, с Gleb Ivanovich?
— Нет. Папа никогда не рассказывает свои дела. Он очень любит таинство…таинственность? Хорошо, видеть вас завтра.
Под звуконепроницаемым чехлом Мэри сказала:
— И Бокия, и Барченко в живых уже нет. Иначе эти знали бы, что я говорю по-русски. НКВД понятия не имеет, какого рода отношения связывают меня с «двумя Б». И очень хотят это выяснить. Что касается наших с тобой действий, работаем по плану «С».
— Может, все-таки по плану «B»? — расстроилась Пруденс. — Ну что я там буду сидеть одна, как дура, и психовать?
— План «В» разработан на случай, если Бокий нам не пригодился, но я осталась на легальном положении. Судя по тому, что встреча назначена на квартире, они намерены меня зацапать. Не хотят делать это с шумом, в гостинице.
— Ты ведь не дашь себя зацапать?
— Не думаю. Но перейду в нелегальный режим, а ты тут как жираф в Сибири. Нет-нет, будет план «С».
Переночевали. Пруденс сладко спала на мягкой кровати кинг-сайз, Мэри же провела время с куда большей пользой. Сделала комплекс упражнений «Тигр на охоте». Подышала по системе «Ветер над Гангом». Полежала в горячей ванне, отключив сознание. Покрутила «кино», вызвав из памяти несколько приятных эпизодов прошлого. И, конечно, обдумала в деталях все возможные повороты завтрашних событий.
Утром они завтракали на открытой террасе, в гостиничном кафе «Московские огни». Мэри попробовала кофе (жуткий) и попросила чаю. Ела черный хлеб (очень вкусный) с медом. Любознательная Пруденс заказала локальную экзотику: tvorog, ryazhenka, маленькие толстые панкейки со сметаной, селедочное масло, сосиски «микояновские» с гречневой кашей. У Пруденс была теория, довольно сомнительная, что по местной кухне можно судить о нации.
— Русские — нация кислая, тяжелокровная, со склонностью к мазохизму, — объявила она. — Были такими и раньше, до революции. Это видно по их литературе. Бoльшевики тут ни при чем.
К столику подошла напряженно улыбающаяся Роза. Поздоровалась, с фальшивой бодростью спросила: «На какую хотите экскурсию?» Столь же неправдоподобно изумилась, что намечается поездка на квартиру к мистеру Барченко. Бедняжка совсем не умела притворяться.
— Но сейчас мы должны сходить в американское посольство, отметиться в консульском отделе, — сказала Мэри. — Нет, сопровождать нас не нужно. Вы ведь вчера показали — оно совсем рядом. Во сколько нужно выехать, чтобы в двенадцать мы оказались на улице с непроизносимым названием. Как это читается — Plyustchikha?
Без четверти двенадцать Мэри спустилась из номера в лобби.
— А где миссис Линкольн?
Взгляд у Розы был встревоженный.
— Она не поедет, решила отдохнуть.
Замигала. Знает, что Пруденс из посольства в гостиницу не вернулась. Но ничего не сказала — видимо, не получила на этот счет инструкций.
Сели в черную машину советского производства — точно такую же, как в Ленинграде. Очень похожа на «Форд-B». Мэри и на улицах видела только одну эту модель. Очевидно других легковых автомобилей в СССР не производили.
Настроение у Мэри, как всегда перед интересным поворотом, было приподнятое. Переводчица сидела молча, кусала губы. Нервничала. Скорее всего ее используют втемную и она сама не знает, чего ждать.
Перед подъездом дома 11 сегодня сидели три бабки, причем две вчерашние. Уставились на машину, на вышедших из нее женщин, старую и молодую, с любопытством. Узнать давешнюю «домработницу» в очкастой голубовласой американке было невозможно.
— Ишь, чё деется, — покачала головой Гертруда Стайн. — Целый день ездеют, ездеют.
По этой фразе Мэри догадалась, что к ее появлению тут готовились. Потому «дочь Барченко» и назначила встречу на следующий день. Надо было переселить куда-то хозяев квартиры и прочее.
Она приготовилась подниматься по лестнице на пятый этаж. Не забыть позадыхаться от подъема, пожилая ведь женщина. Но лифт работал — починили. А еще в подъезде, очень чистом, пахло свежей краской.
Значит, еще не решили, арестовывать или нет. Срочный ремонт устроили на случай, если игра продолжится. По советскому обыкновению пускают иностранке пыль в глаза, демонстрируют, как хорошо живут советские люди. Что ж, хоть какая-то польза жильцам от НКВД.
Открыла дверь красивая женщина лет тридцати пяти. Одета со вкусом, не по-туземному. Косметика качественная. Парфюм — «L’Origan».
— Хау-ду-ю-ду, миссис Ларр, вери плезент, — сказала чекистка, очень неплохо изображая смущенную приветливость. — У меня плохой английский. — И Розе: — Вы, товарищ, переводите, пожалуйста.
Протянула руку. Кисть холодная, чувствуется хищная энергетика. Взгляд многослойный.
Фальшивая Лариса болтала что-то про папу и его стенокардию, передавала приветы и прочее, а Роза переводила. Мэри продолжала составлять психологический портрет интересной дамы, не забывая осматривать площадку.
В комнате наскоро сделали редекорацию. На стене заменили фотографии в рамочках. Некоторые не точно совпадают с пятнами на обоях. На снимках Барченко в разном возрасте. Юный студент; на верблюде в горах; уже седой с каким-то стариком в круглой шапочке, судя по мольберту на заднем плане — художником. Это всё неважно. А важно, что дверь справа, очевидно ведущая в соседнюю комнату, плотно прикрыта, и за нею кто-то прячется. У Мэри на такие вещи был встроенный локатор — на то существовала специальная практика «Летучая мышь».
Сели к столу втроем. Там накрыт чай. Шоколадные конфеты с медведями на обертках, печенье, самовар. И металлическая коробочка, медицинского вида.
— Она говорит: «Это уколы для папы. Только что привезли из Кремлевской клиники. Новое лекарство для сердечников, разработано советскими учеными. Завтра отвезу в папину больницу».
Гибкие пальцы с превосходным маникюром достали шприц, будто ненароком оставили его на скатерти. Это приготовлено для меня, подумала Мэри и внутренне улыбнулась. Ну-ну.
— Она говорит: «А когда вы познакомились с папой?», — продолжала переводить Роза. — Говорит: «Я у него спросила, а он засмеялся. Это, говорит, ты у миссис Ларр спроси. Пусть она тебе сама расскажет».
«Лариса» выжидательно смотрела своими лисьими глазами. Потрет Мэри уже составила. Тратить время на ерунду больше незачем.
Очень умна, очень опасна, уверена, что полностью контролирует ситуацию. Самое главное —
Надо перехватить инициативу. Сломать заготовленный сценарий. Это всегда денервирует сверхконтролирующих субъектов, и они совершают ошибки.
— Я одного не пойму, — ровным голосом, со светской улыбкой сказала Мэри. — Лариса или как вас на самом деле. Вы отлично знаете английский. Ошибки, которые вы делаете в грамматике, слишком нарочиты. Мы бы с вами превосходно пообщались напрямую. Задали бы друг другу вопросы и получили бы ответы. Зачем вам понадобилась эта девочка?
Психологический портрет оказался дефектным. Чекистка нисколько не денервировалась. Лишь чуть-чуть дрогнули веки, и улыбка из любезной стала насмешливой. Не изменился и голос.
— Не для перевода, конечно. Вы ведь по-русски говорите не хуже меня. Девочка мне понадобилась вот зачем.
Она за локоть, рванула Розу к себе. Другой рукой схватила со стола шприц и воткнула его переводчице сбоку в шею, вдавила поршень до отказа.
Девушка вскрикнула, забилась. «Лариса» крепко обняла ее за плечи, прижала, успокоительно зацокала. Взгляд уколотой подернулся пленкой, голова опустилась книзу. Тогда чекистка отодвинулась. Тело сползло со стула, затылок ударился о паркет.
Мэри была готова к чему угодно, но не к такому. Она вскочила, и в ту же секунду в комнату ворвались двое крепких парней. Вцепились ей в запястья, насильно усадили и держали крепко, профессионально, с вывертом — не шелохнешься.
Был и третий, выглядывал из коридора. Этого Мэри узнала: бритый — тот что следил.
— Зови милицию, Михалыч. Наряд на месте?
— Ждут за углом. Я мигом.
Бритый исчез.
— Глядите, ребята, не расслабляйтесь. Мисс Ларр — дама серьезная. Это только кажется, что она мухи не обидит. Прицепите-ка ее к стулу. Так будет спокойней, — велела начальница, не сводя взгляда с Мэри. Глаза светились торжеством.
— Не удивляйтесь. Я вами сильно заинтересована. А когда я кем-то или чем-то сильно заинтересована, я копаю на шесть футов под землю, как у вас говорится. Давайте что ли знакомиться по-настоящему. Я не Лариса Барченко, а Вера Жильцова, капитан госбезопасности, это по-вашему полковник. Руковожу Особой группой Наркомвнудела. Да и вы ведь на самом деле не Мэри Ларр, а Мария Адриановна Ларцева. Родились в Ставропольской губернии. У нас в архиве на вас досье еще из дореволюционного Департамента полиции. Читается как роман «Граф Монте-Кристо». Сначала-то телеграмма из Америки врагу народа Барченко попала в отдел… Неважно в какой отдел. Зачем вам знать нашу кухню? Важно, что дело оказалось у меня на контроле.
— Почему? — спросила Мэри. Она была сердита на себя. Недооценила оппонента.
Теперь запястья с двух сторон были пристегнуты к стулу наручниками. Активное сопротивление исключалось. Да и двое агентов, один брюнет, другой с косой прядью, как у Клайда Барроу, свое дело, кажется, знали. Отчего же было не поговорить? Чем больше ясности, тем лучше.
— Потому что у нас тут не африканские джунгли. Про Мэри Ларр и агентство «Ларр инвестигейшнз» мы как-нибудь слыхали, знаем. Враг народа Барченко был тесно связан с другим врагом народа, Бокием, а это субъект специфический. Всё, касающееся Бокия, автоматически попадает на особый контроль. Вы выдали свой интерес к Бокию, когда вчера позвонили в нашу приемную. Ловкий был трюк. Бедная миссис Шустер сидит в спеприемнике, ничего не понимает. Ее мужа, инженера Шустера, тоже пришлось взять. Это на вашей совести.
— Так выпустите их, раз вы знаете, что они ни при чем.
— Увы. Вчера на первичном допросе с дурой немножко перестарались. Возвращать ее вашим в таком виде будет неприлично. А впрочем судьба супругов Шустер в ваших руках. Или они пойдут под суд как члены вашей шпионской группы, или… Но не буду забегать вперед. А то вам будет неинтересно.
Стерва прямо упивалась своей победой. Что ж, пусть выговорится. Мэри сдвинула брови и сжала губы. Изобразила непреклонность.
— Я понимаю. На несчастных Шустеров вам наплевать. Вы ведь приехали в СССР по делу сугубо личному.
Пауза. Проверяет — верно вычислила или нет. Мэри еще больше нахмурилась. Будто насторожилась. На самом деле она пришла в недоумение. О чем это говорит мадам капитан-полковник?
— Да-да, — усмехнулась Жильцова. — Сейчас расскажу, как я раскрутила этот клубок. Сначала послала запрос в архив, что у нас есть на Мэри Ларр. Прислали дореволюционную папку. Секретный отдел Департамента полиции очень вами заинтересовался после того, как вы летом 1914 года наведались в Россию. И затеял расследование вашего предыдущего приезда, в 1906 году. Возникло подозрение о вашей причастности к гибели тайного советника Воронина. Тот в 1881 году отправил в мир иной вашего отца Адриана Ларцева. Полиция искала вас через заграничную агентуру. И нашла бы, если б не революция. Попутно следователь раскопал еще кое-что. Про ваш роман с бывшим полицейским чиновником Гусевым. А также про то, что, будучи высланной из России, вы от Гусева родили сына. Тут-то у меня вся картина и сложилась.
— Да? — спросила Мэри, слушавшая очень внимательно. — И зачем же я по-вашему, приехала в Советский Союз?
Ей действительно стало интересно.
— Для мести. Я же говорю — чистый «Граф Монте-Кристо». Если в 1906 году вы явились в Россию отомстить убийце вашего отца, то теперь вы прибыли отомстить убийце любимого человека. Я и сама ничего никому не прощаю, так что отношусь к вашим принципам с уважением. Вы выдающаяся личность, Мария Адриановна.
Жильцова почтительно склонила голову. А Мэри так ничего и не поняла.
— Какому же убийце я приехала мстить?
— Да бросьте, — рассердилась капитан госбезопасности. — Видите же, я всё знаю. Зачем темнить? Вы узнали, что Гусев был расстрелян в Петрограде во время «красного террора». Приказ подписал Бокий, тогдашний председатель Петрочека. Не знаю, как вы вышли на Барченко, бокиевского клеврета, но понятно, что через него вы собирались добраться и до самого Бокия. Однако дело, за которым вы приехали, уже сделано. Вашего врага Бокия мы расстреляли. Считайте, что это аванс за будущую работу.
— Какую работу?
В дверь сунулась лысая башка Михалыча.
— Версергевна, милиция на лестнице. Запускать?
— Пусть пока подождут.
Голова скрылась.
Мэри была поражена услышанным. Оказывается, мимолетный спутник длинного Пути, однажды пробудивший в ней искру и по чистой случайности ставший отцом Эдриана, двадцать лет назад был расстрелян? Она никогда не вспоминала этого человека, даже лицо без помощи «кино» не воскресила бы. Что-то овальное, бородатое, с собачьими глазами. В Эдриане от отца, кажется, совсем ничего нет. Разве что аккуратность. Тот был большой педант. А подпись Бокия на смертном приговоре — это уж совсем причудливый узор Кармы.
Мэри не стала оспаривать гипотезу мадам Жильцовой. Знать об истинной цели приезда той ни к чему.
— Так что, верно я всё вычислила? — победительно улыбнулась чекистка. — Ну же, имейте великодушие признать это.
— Гипотеза красивая, — признала Мэри. — Только зачем вы убили бедную девушку? Что в шприце? Судя по мгновенному действию батрахотоксин с каким-нибудь ускорителем?
— Нет, это наша собственная разработка. У нас лучшая в мире лаборатория спецсредств. Розу Былинкину убила не я. Ее злодейски умертвила американская шпионка Мэри Ларр. На явке у разоблаченного врага народа Мирошникова. Он и его жена кстати уже дали признательные показания. — Красивое лицо Жильцовой еще больше похорошело от лукавой улыбки. — Органы взяли убийцу прямо на месте преступления. Газетам это очень понравится: коварный шприц с ядом, пронзивший нежное горло комсомолки. Гораздо лучше скучного пистолета или кинжала. Сейчас милиция составит протокол, оформит задержание, а потом сразу передаст арестованную нам. И мы продолжим беседу. Эй, Михалыч, запускай белых фуражек!
Видимо план «D» у Эдриана был разработан недетально. Во всяком случае, спустившись утром в фойе, Ларр пребывал в нерешительности. Закурил сигарилью, побродил между пальмами в кадках.
Портье спросил:
— Не угодно ли джентльмену куда-нибудь отправиться? Наш лимузин в вашем распоряжении. Он ждал вас вчера, но вы уехали на каком-то другом.
Эдриан с подозрением посмотрел на автомобиль, точно такой же, как вчерашний, на шофера в гостиничной фуражке и вежливо отказался.
Снаружи время от времени доносилось потренькивание велосипедного звонка. Это проявляла нетерпение Масянь.
— Ах, разве вы не видите, как мне трудно! — послышался за спиной у Ларра сердитый женский голос, премило пророкотавший на слове struggling.
Стильная дама в шляпке-клош тщетно щелкала зажигалкой, пытаясь раскурить длинную сигарету. Синие глаза из-под густых ресниц смотрели на Эдриана укоризненно, палец с длинным алым ногтем показывал на сигарилью.
«Р» — это звук-лакмус, подумал Ларр. По нему так легко определить национальность.
— Прошу извинить, сударыня, — сказал он по-русски, подавая огонь.
— Вы русский? — поразилась незнакомка.
— Почему это вас так сильно удивило? В Маньчжурии много русских.
— Просто… По виду типичный американец, — несколько смешалась дама.
— Обычно говорят, что я типичный британец. Эдриан Ларр, к вашим услугам. Если угодно, Адриан Адрианович.
Знакомство произошло как бы само собой. Пять минут спустя Адриан Адрианович (так решил назваться Эдриан, не знавший своего отчества) уже веселил Елену Константиновну (так звали синеглазую даму) легкомысленной болтовней. Еще через десять минут они отправились в бар пить коктейли. Всякий, кто поглядел бы со стороны, не усомнился бы, что это давние друзья, а может быть и не только друзья. «Мулен-Руж» был забыт, бедняжке Джули предстояло танцевать с кем-нибудь другим. Очень уж хороша была Елена Константиновна с ее ностальгичной русской речью, бездонными глазами и интригующими впадинками под скулами.
Эдриан быстро и легко знакомился с женщинами, что и неудивительно. Дело было не в конфетной внешности (хотя даже очень умные женщины испытывают слабость к красавцам), а в том, как безошибочно Ларр чувствовал собеседниц. Например, когда он приехал в Японию, вдруг оказалось, что светлые волосы там считаются уродством, а большой по японским меркам нос делает иностранца похожим на водяного черта каппу. В первый же вечер Эдриан услышал, как одна девушка говорит про него подруге: «Вылитый круглоглазый каппа». (Во время плавания Ларр активно учил язык и, обладая феноменальными способностями, уже неплохо понимал по-японски).
Язык и пришел ему на помощь. Прошло всего несколько месяцев, и японки уже не обращали внимания на желтые волосы, на глаза-монеты и на клюв.
Секрет был прост. Во-первых, Эдриан труднообъяснимым, но безошибочным инстинктом чувствовал, имеются ли у него с данным объектом шансы. Некий встроенный светофор зажигал зеленый свет: можно ехать. Во-вторых, если уж поехал, не отвлекайся от дороги. К каждой девушке Эдриан испытывал искренний интерес, ведь женщины бесконечно многообразны, и та, с которой он вступал в диалог, этот лестный интерес чувствовала. Ну а в-третьих, Эдди хотел только одного: сделать вот эту очень интересную, абсолютно уникальную девушку счастливой — пусть ненадолго. Принести ей радость.
Телесные удовольствия безусловно важны, это трансмутация высоких и магических энергий. Эдриан был сын молнии, он мог зарядить током любую скромницу — как в стихотворении Пушкина: «И оживляешься потом все боле, боле — и делишь наконец мой пламень поневоле». Однако начинать знакомство следует не с интереса к женскому телу, а с интереса к женской личности. Даже душа видавшей виды профессионалки отпирается этой отмычкой. Верней, только ею и отпирается.
А еще Ларр всегда был честен. Не сулил любви до гроба и не позволял девушкам влюбляться всерьез. «Любовь состоит из удовольствий и страданий. Со мной только первое. Я не птица, свивающая гнездо. Я бабочка», — предупреждал он, если чувствовал, что отношения могут перейти опасную черту, чреватую сердечной травмой. Некоторых это отпугивало. Но редко. Цветы любят бабочек.
— Милая Елена Константиновна, вы мне несказанно нравитесь. Я никогда еще не встречал такой интересной женщины, — сказал Эдриан новой знакомой, когда пришел момент переходить от разминающей веселой болтовни к доверительности. Сказал очень серьезно. И чистую правду: именно
— Какая вы на самом деле? Что таит этот ускользающий взгляд из-под ресниц, эта очаровательная, но, если приглядеться, печальная и тревожная улыбка?
— Я таю в себе бездны, — кокетливо ответила Елена Константиновна. — Дышу духами и туманами.
Неумные женщины, изображающие фамм-фаталь, так трогательны, подумал Эдриан и ощутил прилив нежности.
— Попудрю носик, — объявила красавица, поднимаясь. — Закажите мне бокал «клико».
Вернулась повеселевшая, печаль и тревожность исчезли, глаза оживленно блестели.
— Продолжайте говорить комплименты, — велела она, пригубливая вино. — Но не пытайтесь раскрыть мою тайну. Пусть я останусь для вас загадкой.
Он удивился.
— Помилуйте, какие загадки? Вы ловите здесь клиентов и только что в туалетной комнате заправились кокаином. Ни первое, ни второе не вызывает у меня ни малейшего осуждения.
Почтительно взял ее тонкую руку, поцеловал запястье.
— Какой заня-атный, — протянула Елена Константиновна. — Люблю занятных. Тогда не будем терять времени. Едем ко мне. Двадцать пять долларов — это со скидкой за то что вы такой занятный. И хорошенький.
— У меня мало принципов, но один из них — не платить за любовь деньгами. Лишь ответной любовью. Поэтому давайте лучше посидим и поговорим. Можете заказать хоть бутылку шампанского — вам ведь нужно поддерживать хорошие отношения с отелем. А когда появится подходящий кандидат в клиенты, вы меня оставите.
— Э, да он голубой, — наморщила нос собеседница. — Могла бы догадаться по галантерейной внешности.
— Уверяю вас, я абсолютно пурпурный.
— Что это значит?
— Разве вы не замечали, что в минуту страстной любви между мужчиной и женщиной воздух становится пурпурно-золотистым? Такая любовь похожа на пышную осень — в багрец и золото одетые леса. Неужели не замечали? Значит, вас никогда еще не любили по-настоящему, как вы того заслуживаете.
Слова лились сами собой. Эдриан уже уловил мелодию этой обворожительной, изломанной, израненной испытаниями, но вопреки всему надеющейся на чудеса женщины. Говорить с ней надо было декоративно и жеманно — чтобы она перестала жеманничать и стала естественной. Но ни малейшего намека на издевательство, упаси боже.
Елена Константиновна смотрела на него внимательно, словно только что увидела и теперь хотела разглядеть получше.
— Какой заня-атный, — повторила она. — К черту деньги. Едемте так. И вина больше не заказывайте. Лучше купите вон у того губастого коки. Больше трех юаней за пакетик не давайте, а то они любят драть с иностранцев.
— Три юаня? Так дешево?
— Это Маньчжурия. Здесь за наркоту не сажают, потому и дешево. Бери такси, едем.
Кажется, Елена Константиновна решила больше не изображать блоковскую незнакомку. Она взяла спутника под руку, повела к выходу.
— Давай возьмем не такси, а велорикшу, — предложил Эдриан. — Хочется туземной экзотики.
Такой у него был уговор с Масянь: он делает что хочет, но под ее присмотром. Шустрая напарница где-то раздобыла трехколесную повозку с кожаным балдахином и мягким сиденьем.
Сели, поехали.
— Расскажи мне про себя. Только без вранья, ладно? — попросил он под мерное стрекотание велосипедных колес. — В тебе, правда, чувствуется загадка. Ты всего на четыре года старше меня, а такое ощущение, что видела и испытала в сто раз больше. Не удивляйся, я угадываю женский возраст по морщинкам в уголках глаз. Тебе двадцать семь.
— Прямо очень занятный. И ему действительно интересно, — удивленно сказала Елена Константиновна. Как у многих одиноких людей у нее привычка разговаривать с собой вслух, подумал Ларр.
Улыбка на бледном лице стала горькой.
— Ну, гляди, сам напросился. Если шлюха начинает жаловаться на судьбу, нашу сестру уже не заткнешь.
— Ты не шлюха. Просто жизнь жестоко с тобой обошлась.
Елена Константиновна погладила его по щеке.
— Ты милый. Поэтому пожалею тебя. Не буду портить наш пурпур нытьем, а то разнюнюсь. Жизнь жестоко обошлась со всеми нами, харбинскими русскими. Жили не тужили до тридцать первого года, а потом пришел японский волк, дунул, и разлетелась наша соломенная избушка, всех раскидало кого куда. Таких, как я, много. Оказываешься на улице, без куска хлеба. Предлагают контракт: кров, деньги, защита. Сажают кого на опиум, кого на героин, кого на коку. А потом выпускают, но ты уже, как собака на поводке. Была барышня Леночка, стала Рэна-байсюнфу. «Байсюнфу» по-японски…
— Я знаю. — Он приобнял ее, осторожно смахнул слезинку, чтоб не потекла краска. — Всё можно исправить. Иногда это очень трудно, но всегда можно.
—
Сделал вид, что сует рикше в карман деньги (на самом деле ткнул в ладонь кукишем), пошел за дамой к небольшому аккуратному дому, окруженному садом. Масянь завертела педалями, умчала. Надо думать, не в дальнюю даль.
Перед дверью Елена Константиновна вдруг перешла на английский:
— Не хочу во время любви говорить по-русски. Это язык нытья и печали.
— Как прикажете, мисс.
В коридоре Эдриан хотел ее обнять, но она отстранилась.
— Нет уж, раз ты не клиент, а любовник, я сама решу когда. Ты купил коки? Давай заправимся. Мне уже пора. Поводок становится всё короче.
Квартирка у «байсюнфу» (по-японски это «покупная женщина») была опрятная, хорошо обставленная, но какая-то безжизненная.
Оба вдохнули белого порошка. Елена Константиновна снова повеселела.
— Разыграем сцену, — объявила она. — Вообразим, что мы молодожены и у нас медовый месяц. Мы посидели в баре, вернулись в свое уютное гнездышко.
— Давай. Хотя тут не очень уютно. Ты ведь здесь не живешь?
— Наблюдательный, — шепнула она ему в ухо. — Это квартира для свиданий, мне ее снимают. Но мы сделаем вид, что это наш дом. Ну пожалуйста…
— Дорогая женушка, — включился в игру Эдриан, — я сгораю от страсти. Зачем мы вообще куда-то отсюда уходим? У нас же медовый месяц, его надо проводить в кровати!
— Ах, разве можно заниматься
Язык у нее немного заплетался, зрачки были расширены.
— Как хорошо ты слушаешь, — опять перешла она на шепот. — Хочется всё-всё тебе рассказать. Даже то, чего нельзя. Может, и расскажу. Потому что ты ужасно милый. Но сначала обними меня.
Потом всё было очень славно, электричество ходило волнами от полюса к полюсу, кровать скрипела и трещала, на тумбочке звякал хрустальными шариками светильник.
— Что ты мне собиралась рассказать? — спросил Эдриан, когда воздух перестал быть пурпурным, и сердце снова забилось ровно.
Но разнеженная любовью и кокаином Елена Константиновна не ответила. Она спала.
Эдди был готов поспать всегда, но только не после любви. После любви положено покурить. Наркотики, как и алкоголь, на него не действовали — разве что начиналась мигрень. Такая уж странная особенность организма. Может быть, разряд молнии, пронзивший Эдриана еще в утробе, навсегда нейтрализовал все иные стимуляторы.
Чтоб не тревожить дымом сон возлюбленной, Ларр тихонько поднялся, закурил у открытого окна. Оно выходило в сад.
— План “D”, говоришь? — раздался снаружи голос Масянь.
Чертыхнувшись, он прикрыл створку. Пошел курить в ванную.
Она была превосходная, с экстравагантной фаянсовой купелью в виде бутона — видимо, предназначалась не только для водных процедур.
Одним из самых любимых времяпрепровождений Эдриана был покурить в горячей, ароматной пене. Он открыл краны, выбрал среди множества флаконов и бутылочек лавандовую соль, женьшеневый релакс-эликсир и вскоре уже блаженствовал, пуская к потолку аккуратные дымные колечки.
Из комнаты донесся возглас. Кажется, Елена Константиновна проснулась.
— Я здесь! — крикнул Эдди. — Присоединяйся.
Никакого ответа. Странно.
Позвал еще раз. Опять ничего.
Тогда вылез, накинул на мокрое тело дамский халат, выглянул.
Спит. Да еще накрылась с головой одеялом.
Снова возгласы. А, это из-за окна. Ларр подошел посмотреть, что там происходит.
Это мычала и рычала Масянь. Двое мужчин в черном пригибали ее к земле, держа за вывернутые руки. Третий, тоже в черном, наводил пистолет.
Масянь проделала акробатический переворот «сансара», высвободилась. Двинула левого в нос локтем, правого кулаком в пах — этот двойной удар по диагонали, Эдди знал, называется «косой дождь». Масянь любила красивые названия.
Третий черный выстрелил два раза. Обе пули попали в голову. Масянь опрокинулась на спину. На лице вместо глаз было две красных дырки.
Ларр закричал.
Двое согнутых не обернулись, они кряхтели от боли, но стрелявший быстро дернул головой. На Эдриана смотрели узкие, неистовые глаза. Под куцыми, а-ля Чарли Чаплин усишками щерились желтые зубы.
Захлопнув окно, Ларр кинулся к кровати.
— Вставай! — закричал он. — Быстрей!
Елена Константиновна не могла не услышать выстрелов, но осталась неподвижной.
Он подбежал. Сдернул одеяло. Замер.
Сначала увидел широко открытые остановившиеся глаза и только потом рассеченное горло, залитое кровью тело, крест-накрест взрезанный живот. Тут же лежал и нож с широким крюкообразным лезвием.
Скорее опустил одеяло. Понял, что уснул в горячей ванне и видит кошмарный сон.
В дверь требовательно стучали. Зычный голос крикнул:
— Кайфан, цзиньтя!
Полиция! Услышала выстрелы! Слава богу!
Он метнулся к двери, открыл.
Трое в форме.
— Там… там… — задыхаясь, показал Ларр на окно.
Первый, офицер, оттолкнув его, бросился через комнату. Эдриан — за ним.
Но под окном никого не было. И люди в черном, и Масянь исчезли. Ларр тряхнул головой — проснуться, проснуться!
Сзади что-то кричали по-китайски.
Один из полицейских стянул с лежащей одеяло, показывал пальцем на окровавленное тело.
Офицер наставил револьвер на Эдриана:
— Руки за спину! Вы арестованы!
Сзади подошли, замкнули на запястьях наручники.
Всего минуту назад Эдриан находился в лавандовом раю и вдруг провалился в ад.
— Ну вот, официальная часть закончена, — с удовлетворением сказала капитан Жильцова, когда протокол был составлен и милиционеры выставлены за дверь — даже не приказом, а коротким, пренебрежительным жестом наманикюренной руки. Служивые тут же взяли под козырек и испарились.
— Вы, ребята, тоже пойдите пока на кухню, покурите.
Вышли и оперативники. Две женщины остались вдвоем. Третья, мертвая, лежала на полу раскинув руки. Милиционеры на нее пугливо посмотрели, но трогать не стали.
— Теперь американское консульство биться за вас не станет. Убийца юной хорошенькой девушки с чистым взглядом для США — ненужный embarrassment. Потом придет наш фотограф и снимет бедняжку в этой трогательной позе.
— И делаюсь советским агентом?
— Не советским, а моим. Личным. Делиться вами я ни с кем не собираюсь. Ни в какие наркоматовские картотеки вы не попадете.
— И что же, вы утаите меня от вашего начальника Фриновского? — скептически спросила Мэри. Ну-ка, как она отреагирует?
Красотка не разочаровала. Немного удивилась:
— Вы знаете, кому подчинены особые группы? А мы-то уверены, что являемся тайной за семью печатями. Очень интересно. Потом расскажете откуда вам это известно. Нет, Мария Адриановна, я вас буду лелеять исключительно для самой себя. Даже Михаил Петрович про нашу дружбу не узнает. Иначе он заграбастает вас в
Мэри немного расстроилась.
— Да чем я так уж ценна? Я не государственный служащий. Доступа к секретной информации не имею.
— Не скромничайте. Вы — кадр огромной ценности. Вы руководите одним из лучших в мире сыскных агентств. Когда мне понадобится что-то выяснить, или кого-то найти, или что-нибудь интересное провернуть за границей, в моем распоряжении будет не агент-одиночка, а высокопрофессиональная структура. В качестве гарантии вашей лояльности у меня останутся материалы дела об убийстве, только в этом случае мы раскроем его не по свежим следам, а некоторое время спустя. Но все неопровержимые доказательства — ваши отпечатки на шприце с ядом и прочее — в запросе об экстрадикции убийцы Госдепу представим. Будут и еще кое-какие дополнительные предохранители.
— Нет, — отрезала Мэри. — «Ларр инвестигейшнз» — дело всей моей жизни. Превратить фирму в советскую агентурную сеть я не позволю.
Жильцова кивнула.
— Я и не ждала, что вы сразу согласитесь. Что ж, у вас будет время подумать. — Громко позвала: — Ребята! Действуем по плану. Везите ее в Санаторий. Это хорошее место для уединенных размышлений, Мария Адриановна. Я вас навещу, когда вы созреете. Пока же прощаюсь. Много дел.
Арестованную увезли на мощном «бьюике-роудмастере», который на светофорах не останавливался, а наоборот ускорял ход, порыкивая сиреной. Мэри сидела сзади между Брюнетом и Клайдом. Руки скованы, охранники настороже. Рулил Бритый, посверкивал голой макушкой. Все молчали.
Мэри мысленно подводила промежуточные итоги операции «Акселератор». Она продвигалась с отклонениями от намеченного фарватера, но общий курс был правильный. Вместо Бокия появился другой выход на генерала Фриновского. Жильцова — несомненно контакт очень высокого уровня. Видно и по ней самой, и по ее помощникам, и по «бьюику». Посмотрим, что это за Санаторий. От чего там лечат, где он находится.
Но где находится заведение с интересным названием, Мэри не узнала. На широком проспекте ей натянули на голову полотняный мешок. Осталось только высчитывать время пути.
Машина ехала двенадцать минут со скоростью шестьдесят, потом (очевидно по шоссе) восемь минут на восьмидесяти и еще семь минут небыстро, подпрыгивая на ухабах грунтовки. Остановилась. Требовательно погудела клаксоном. Скрип железных ворот. Прибыли.
Какое-то ближнее Подмосковье.
Шелест шин по асфальту.
Справа потянули за рукав.
— Выходим.
Пригнули голову, чтоб не стукнулась. Поставили на ноги. Держат с двух сторон.
Пахло свежим загородным воздухом, хвоей. Щебетали птицы.
Шаги.
Ласковый, с протяжцей голос:
— Ну показывайте, показывайте, кого вы мне привезли.
С Мэри сдернули мешок. Она прищурилась от яркого солнца.
Двор, замкнутый высокой каменной стеной. Трехэтажная усадьба с колоннами. Брюхастенький мужчинка в кителе без знаков различия с любопытством смотрел на арестантку снизу вверх.
— Я думал, монстра какая, а это бабуля божий одуванчик. Что ж вы, звери, ее в наручники-то? Отомкните, отомкните. У меня Санаторий, а не тюрьма. Ты ведь брыкаться не будешь, голуба? Мы с тобой отбрыкались, наше дело стариковское.
Это было сказано с добродушной улыбкой на пухлом, морщинистом лице.
Щелкнули наручники. Мэри потерла помятые запястья.
— Вы езжайте себе, ребятки. Верочке я позвоню, когда пациентка вылечится. Думаю, много времени не понадобится.
Он приобнял Мэри за плечо мягкой кошачьей лапой. Повел.
— Давай знакомиться, милая. Ничего, что я на «ты»? Вы мне все тут как родные. Звать меня Никита Никитич, служу я в Санатории комендантом. Можно просто «Никитич», по-домашнему. А ты мне свое имя не называй, это мне ни к чему. — Голос был сладкий, с причмокиванием. Как у вурдалака, примеривающегося вонзить клыки в артерию. — Называться ты у нас будешь Восьмая, по номеру палаты. Заведение у нас малюсенькое, всего-то восемь палат и есть. Четыре на первом этаже, четыре на втором.
Поднялись по ступенькам к массивным, тараном не вышибешь, дверям. Окна отливали тем особым, чуть матовым оттенком, какой бывает у толстых, пуленепробиваемых стекол. Потому и без решеток, догадалась Мэри.
— Я это, я, отворяй, — сказал комендант в заслонку с дырочками.
Двери крякнули, разъехались. Ого, автоматика. Впечатляющий уровень техники для бедной, отсталой страны, подумала Мэри. Но в сферах, считающихся важными, русские не скупятся. Взять то же метро. Нет, определенно я вышла на правильный уровень.
Про то же заговорил и Никитич.
— У нас образцово-показательное заведение. Всё по высшему разряду. Сейчас тебя досмотрят, оформят, а я тебе расскажу.
Завел в комнату, похожую на кабинет врача. Всё белое. Молчаливый человек в крахмальном халате и резиновых перчатках быстро и очень профессионально прощупал на Мэри одежду. Личный досмотр, инвазивный, произвел без раздевания — просто поднял платье, залез, всё прощупал. Мэри поморщилась, но стерпела.
На стол легли изъятые предметы: расческа (в ней игла); носовой платок (пропитан усыпляющим препаратом, который активизируется при смачивании); очки (при необходимости дужки превращались одна в отвертку, другая в сверло); часы «ролекс» (в корпусе пилка). Крахмальный ничего не упустил.
Жалко, что отобрали туфли. Там в каблуках тоже имелось кое-что полезное. Взамен пришлось обуться в кожаные тапочки.
Всё это время комендант не затыкался.
— В палату я тебя после отведу. Сначала устрою небольшую экскурсию. У нас порядок какой? К каждому новому пациенту мы с дорогой душой. Селим на второй этаж. Условия там мировые, всем нравится. Ну а если человек серьезно болеет и выздоравливать не хочет, тогда, делать нечего, спускаем на первый. Там даже койки нету. На голом полу, по-собачьи спят. И нужду тоже справляют по-собачьи, в дыру. И водят на лечебные процедуры. Ты закончил, Лёш? В опись вещички включи. После, когда выписываться будешь, всё вернем, милая. Не беспокойся.
Снова вывел в вестибюль. Показал на железную дверь.
— Палаты первого этажа вон там. Лучше тебе туда не попадать. А сейчас в подвальчик заглянем. Чтоб ты получила представление о лечебных процедурах. С нашим главврачом познакомлю.
Спустились по лестнице. Откуда-то доносилось монотонное мычание.
Никитич толкнул дверь.
Полутемный коридор с низким потолком. Затхлый, сырой запах. Мычание стало громче.
Комендант постучался в комнату с табличкой «Процедурная».
— Кондрат Парменыч, это я! Можно?
— Угу, — ответили с той стороны. Лязгнула щеколда, открылась створка.
Сумрачное помещение заполнял глухой стон, полный долгой, изнуренной муки.
Хмурый очкастый человек в кожаном фартуке посторонился. Под фартуком была только майка. Изо рта торчала дымящаяся папироса.
— Ну как? Не дошел еще? — спросил Никитич. — Я на минутку. Только покажу гражданочке, как вы работаете.
С крюка, закрепленного на потолке, на веревке свисал вниз головой голый человек, мужчина. Страшные звуки издавал он. Капала кровь. На полу поблескивала темная лужа.
— А? — «Главврач» вынул из ушей затычки. — Про этого что ли? Кряхтит пока. Ничего, мне торопиться некуда. Хемингуэя вот читаю. Пьеса «Пятая колонна». Сильная драматургия.
Кивнул на раскрытую книгу.
— Кондрат — человек интеллигентный, — шепнул комендант. — Огромный опыт, ангельское терпение. Лечит самые тяжелые случаи. Но лучше тебе с ним не знакомиться. Это уж от тебя зависит… — И «Главврачу», снова сунувшему в уши затычки: — Ну, работайте, работайте. Не будем мешать.
Второй этаж, тоже запиравшийся на железную, тюремную дверь, выглядел по-гостиничному. Ковровая дорожка, пейзажики на стенах. Охранник за столом, под абажуром, был похож на коридорного. Правда, номера — два слева, два справа — не по-гостиничному заперты на засовы.
— Вот оно, твое гнездышко. Входи, лапушка, не робей. Тебе понравится.
Никитич галантно пропустил ее вперед.
Комната выглядела совсем по-домашнему. Даже с кружевной салфеточкой на столе и горой подушек на кровати. Единственной странностью был унитаз, стоявший прямо у стены, между окон — чтоб был виден снаружи через глазок. Необычны были и сами окна — с зарешеченными форточками. В самих-то окнах наверняка невыбиваемые стекла. Одним словом, тюрьма тюрьмой, только с претензией на уютность.
— Переночуешь на мягоньком, утром покушаешь, питание у нас отменное. А в десять ноль-ноль я к тебе наведаюсь. И задам один-единственный вопрос: звонить товарищу Жильцовой, что ты согласна, или не звонить. На что согласна — мне знать не положено, да я, упаси боже, и знать не желаю. Не расстраивай меня, старика, Восьмая. Соглашайся. Не то переселишься на первый этаж. Два денька поспишь на полу, походишь в дырку. Если и тогда не надумаешь — познакомишься с Главврачом по-настоящему. Поняла?
— Поняла, — сказала Мэри, осматриваясь.
— Вот и умничка. Скажу, чтоб тебе полдник принесли. Сегодня налистники с творогом, пальчики оближешь.
Ушел. Мэри эту змеиную породу хорошо знала. В любой стране такие есть. И всегда при какой-нибудь пакости кормятся.
До ночи Мэри ничего предпринимать не планировала. Поэтому некоторое время поосваивалась в новом пространстве. Проверила окна — да, через них не выберешься. Мебель — на вид обыкновенная, домашняя — вся наглухо привинчена к полу, охранника стулом по башке не стукнешь. Даже трогательно — как будто нет других методов. Где-то недалеко задудел паровоз — а вот это интересно. Машина из города поехала на восток (направления Мэри умела определять и с мешком на голове). Значит, это Казанская или Рязанская железная дорога.
Глазок в двери периодически темнел. «Коридорный» проверял, как себя ведет узница. Это происходило каждые двадцать минут — должно быть, по часам, согласно инструкции. Хорошо, что он такой формалист.
В двери открылось окошко — часть филенки (ого, сердцевина стальная!) откинулась, превратилась в полку. Поднос с чаем и завернутыми трубочкой блинами. Поела. Получать удовольствие от пищи Мэри не умела, поэтому вкусно в Санатории кормят или Никитич врет, определить не могла. Калории и калории, пригодятся.
Поев, Мэри выспалась. Ночь предстояла энергичная, а возраст уже немолодой. На четверть часа отключилась. Проснулась свежая, бодрая.
От нечего делать стала смотреть «кино». Про похожую ситуацию из прошлого. Как в 1900 году, в Палестине, выполняя заказ барона Эдмона де Ротшильда, под видом наложницы проникла в гарем шейха Аш-Шакура, главаря секты фанатичных убийц и лютого врага сионистов. По молодости наделала ошибок, угодила в женскую подземную тюрьму, где в норах обитали ядовитые змеи. Они-то и приканчивали строптивиц — если те сами не умирали от ужаса. Это было еще до ашрама на горе Кайлас, кроме примитивного бокса-савата Мэри ничего не умела. Охранника она задушила палестинской гадюкой — больше было нечем. Шероховатый, упругий канат в сжатых пальцах; запах вековой пыли; хрипение хашишина; горячая пульсация крови в висках — всё было, как наяву. Потом холод ночной пустыни, скрип песка, мерцание звезд и первый луч солнца — как волшебная палочка, превращающая черноту в золото. Красиво.
Когда стемнело, под потолком сама собой загорелась лампа, прикрытая решеткой. Глазок по-прежнему темнел раз в 20 минут.
Выждав до полуночи (и посмотрев за это время еще два увлекательных «кинофильма»), Мэри перевела себя из медитативного состояния «шанти» в деятельное состояние «акáшиа-вúдьюта».
Легла на пол, раскинув руки. Громко вскрикнула. Закрыла глаза, разинула рот.
Легкий скрежет — «коридорный» посмотрел в глазок. Стук заслонки.
— Эй, бабка, ты чего?
Лязг засова. Скрип двери.
Приятная неожиданность. Мэри предполагала, что в подобной ситуации охранник должен звонить на центральный пост — на столике у него телефон. Пришлось бы иметь дело минимум с двумя. А этот, дурачок, сунулся один. Хотя что ему опасаться «божьего одуванчика»?
Ударила наклонившегося недотепу пыром под кадык. Уложила на спину. Ноги перехватила его же ремнем. Руки стянула оторванным рукавом гимнастерки. В качестве кляпа использовала кружевную салфетку.
Веки дрогнули, глаза открылись, наполнились ужасом. Очнулся.
— Полежи пока. Я погуляю и вернусь, — сказала Мэри.
Времени было много. Пригородные поезда ночью все равно не ходят, до Москвы не доберешься. Почему не сделать хорошее дело, не улучшить себе карму?
Начала по порядку, с номера 5. Посмотрела в глазок. На кровати кто-то лежит — больше ничего не видно.
Деликатно постучала. Отодвинула засов. Вошла.
С подушки приподнялся изможденный седобородый старик. Воспаленные глаза моргали.
— Здравствуйте. Меня зовут Мэри Ларр, — вежливо представилась вошедшая. — Собирайтесь. Я выпущу вас на волю.
— Какой славный сон, — пробормотал старик. — Свобода вас встретит радостно у входа… Вот она какая, свобода. Немолодая, но прекрасная…
Польщенная, Мэри объяснила:
— Я не сон. Я американская шпионка. А вы кто? За что вас тут держат?
Узник потер глаза, ущипнул себя за руку и только тогда понял, что всё происходит на самом деле.
— Евгений Карлович Миллер. Бывший генерал-лейтенант. Бывший председатель правительства Севера России. Бывший председатель Русского Общевоинского Союза… Много кем бывший и ставший никем. Как у них в песне поется, только наоборот: кто был всем, тот стал никем.
— Генерал Миллер? Руководитель эмигрантской боевой организации, похищенный в Париже прошлой осенью?
— Он самый, — поклонился старик. — Был заманен на чекистскую явку своим ближайшим товарищем, усыплен хлороформом и доставлен в Советский Союз в сундуке с дырками. Прямиком в кабинет к комиссару госбезопасности Фриновскому.
Мэри отвернулась, чтобы генерал мог одеться.
— Расскажите, пожалуйста, про Фриновского.
— Что про него рассказывать? Извечный русский типаж. Малюта Скуратов. Поглумился, попугал. Схватил за бороду, говорит: «Жить хочешь?» Я отвечаю: делайте со мной что хотите, я про РОВС ни слова не скажу. Засмеялся. Мы, говорит, про твой сраный (пардон) РОВС и так всё знаем. Мне от тебя нужно, чтобы ты, второй после Деникина белый вождь, сказал на журналистской конференции что я тебе велю. Тогда будешь жить-доживать, кефир попивать. А нет — сдохнешь в подвале, под пытками, в собственной блевотине. Подержали меня во внутренней тюрьме на Лубянке. Потом сюда, в Санаторий перевели. Всё время грозят на этаж ниже спустить. К «Главврачу» водят, это здешний палач. Но пока не пытали. Наверно, боятся, что сердце не выдержит.
— А знаете ли вы чекистку Веру Сергеевну Жильцову, капитана безопасности? Красивая такая, ухоженная, лет тридцати пяти?
— Нет, не видел. Только некрасивых, неухоженных мужчин, — грустно усмехнулся старый генерал. — Я думал, что никогда больше не увижу привлекательных женских лиц. Ваш визит — нежданный и щедрый подарок судьбы. Знаете, я лишь на склоне лет научился ценить красоту зрелых дам. По молодости увлекался смазливыми мордашками. Вы чрезвычайно хороши собой, госпожа Ларр.
В такой ситуации за мной еще никогда не приударяли, подумала Мэри. Генерал ей очень понравился. Морщины у него были интересные. Рассказывали о незаурядной жизни.
— Пофлиртовать нам, к сожалению, не удастся, — засмеялась она. — Выведу вас за ворота и расстанемся. Дальше — вы сами по себе. У меня в России дела. Вы оделись?
— Да.
Миллер застегивал пуговицы на манжете. Поправил воротнички. Поклонился.
— Ну вот, принял пристойный вид, а то перед дамой неудобно. Благодарю за великодушное предложение, но бегать мне поздно, не те годы. Достойнее окончить жизнь по-бойцовски, во вражеском плену. Пыток я не боюсь. У меня действительно сердце ни к черту. От болевого шока я умру — с чувством удовлетворения и выполненного долга. Я очень признателен правительству Соединенных Штатов. Высоко ценю, что Америка не забыла о нашем сотрудничестве во времена Гражданской войны. Так и передайте тем, кто вас прислал.
Говорить, что память у Америки короткая и что о белом вожде Америка давным-давно забыла, Мэри не стала. А решение генерала вызывало уважение. Человек, обладающий достоинством, сам выбирает, как ему жить и как умирать.
Попрощалась. Миллер, склонившись, поцеловал даме руку и даже попытался щелкнуть каблуками, но в тапочках получилось беззвучно.
В 6 номер постучала — изнутри крикнули: «Минуту, сейчас открою!» И глазок на этой двери был залеплен сургучом. А засов снаружи все-таки имелся. Странно.
Действительно — открыли изнутри.
На пороге женщина в папильотках и красивом халате. Полная, грудастая. На узницу нисколько не похожа.
— Вы кто? — спросила. Выглянула за дверь. — А где дежурный?
— Я — Восьмая. Вас запирают снаружи, вы запираетесь изнутри. Как это так? — спросила Мэри. — Вы заключенная или нет?
— Еще какая! Без вины виноватая, — горько молвила Шестая. — Вы тоже на «передержке»? Чего это вас в коридор выпускают? Меня вот не выпускают. Кто у вас муж?
Ничего не понимая, Мэри заглянула внутрь. Пианино, на стене фотографии в рамочках.
— Зря вы секретничаете. Вас наверно только завезли? — продолжила загадочная дама. — Скоро поймете: всё, что здесь сказано, здесь и остается. Можем откровенничать друг с другом сколько угодно. Давайте знакомиться. Я Фаина Львовна Абрамсон. Можно просто Фанни. Очень приятно. Будет с кем поговорить, а то с утра до вечера пасьянсы раскладываю, на пианино бренчу да вяжу кофты.
— Мария Адриановна Ларцева. Можно просто Мэри.
— Зря иронизируете, — немного обиделась непонятная особа. — Я не выпендриваюсь, меня с детства зовут «Фанни». Нет, правда, чья вы жена?…Ладно. Расскажу первая.
Она была то ли по натуре болтлива, то ли истосковалась по общению, но стрекотала без остановки. Задавать вопросы не пришлось.
— Мой Зяма назначен начальником резидентуры в Испании. После того, как Никольский выкинул штуку. Слышали наверно? Нет? Ваш что не из Ино?
Мэри покачала головой.
— У них в Ино произошел жуткий скандал. Майор госбезопасности Никольский, — советник в Мадриде, из личной номенклатуры Фриновского, в любимчиках у него ходил — в прошлом месяце взял и удрал. В Америку, представляете? Его вызвали в Москву, собирались сделать сюрприз — наградить орденом Ленина за успехи в разгроме испанских троцкистов, а он испугался, что хотят арестовать, и смылся. Прихватил с собой оперативный фонд, 90 тысяч долларов. И жена вместе с ним, Машка Рожнецкая, жуткая пролаза. Шифровальщицей при муже пристроилась, две инвалютные зарплаты на одну семью получали плюс командировочные по спецнормативам. Ну и комкор Фриновский, гадина, после этого издал приказ по Управлению госбезопасности…
Рассказчица спохватилась:
— Ой. Я этого не говорила, вы не слышали.
— Он и есть гадина, — успокоила ее Мэри. — У меня к Фриновскому тоже счет имеется. После про него поговорим. Вы продолжайте.
— Короче выходит приказ 20–07: с семьей за рубеж больше не посылать. Кто едет в загранку — семью в «карантин» на всё время командировки. Сейчас срочно дом отдыха «Красный Бор» оборудуют. Там условия «люкс», но тоже КПП, охрана, колючая проволока по стене. Я самая первая под приказ попала, поэтому меня пока что сюда, в Санаторий. Сижу, со скуки подыхаю. Гулять только вокруг дома, по часам. На ночь в номере запирают. Кормежка, правда, на уровне и еще можно раз в неделю продуктовый заказ делать, но даже радиоточки нет! Главное, я так обрадовалась. Думала, через Париж поедем, да и в Мадриде, говорят, хоть война, магазины работают, всё есть. А вместо этого… — Фанни горько махнула рукой. — Вы-то куда должны были ехать?
— В Соединенные Штаты.
— Ух ты. Вот обида-то. А всё Фриновский, перестраховщик.
— Ничего. Его скоро переведут в наркомвоенморы. Все говорят.
— А толку-то? Он не дурак. Свою личную номенклатуру нипочем не отдаст. Будет двумя наркоматами вертеть. Его сам Ежов боится, — перешла на шепот Фанни. — Газеты пишут про «Ежовы рукавицы», а настоящая рукавица — Фриновский и держит товарища Ежова вот так. — Она сжала пухлый кулачок. — И не выпустит, можете быть уверены. Давай на «ты», чего мы цирлихи разводим? Нам тут вместе бедовать.
— Давай. Ты с Фриновским лично знакома? Общалась?
— С ним пообщаешься. Глянет — мурашки по коже. Я при нем прямо цепенею вся. Зяма даже ругается потом: хоть бы слово сказала.
— А в гостях у него бывала?
— Шутишь? У него никто из наших не бывает.
— Даже Жильцова? — осторожно спросила Мэри.
— Кто?
И стало ясно, что тратить время на жертву приказа 20–07 больше незачем.
— Ладно, познакомились и пойду. Завтра поболтаем. Спокойной ночи!
— Засов только запри. Дежурный вернется, заметит — ругаться будет.
Остался номер 7. Там не спали. Через глазок было видно: кто-то долговязый, сутулый сидит у стола, низко опустив лохматую голову, ерошит волосы.
На лязг человек нервно дернулся. Уставился воспаленными, расширенными от ужаса глазами, хотя, казалось бы, что страшного в приличной пожилой даме?
— Вы кто? Зачем? — быстро спросил Седьмой.
Вскочил, попятился к стене.
— Я знаю, кто вы и зачем вы пришли! Я про вас слышал! Вы «Медсестра Смерть»! Вы делаете спящим укол, чтобы они не проснулись! Говорят, что вы молодая, а вы старая!
— Так говорить невежливо, — укорила его Мэри, приближаясь.
Ненормальный (а похоже, что это был псих) совсем вжался в угол.
— Но я не сплю, не сплю! Я ночью никогда не сплю! Уходите! И скажите ему, что Зиккуратов никогда, никогда не даст на него показаний! Я пообещал Фриновскому, иначе он меня убил бы. Но я верен товарищу Ежову! Честное слово старого чекиста! Напомните товарищу наркому, как Зиккуратов разоблачил перед органами собственного брата, и Николай Иванович сказал: «Вот поступок настоящего коммуниста». Скажите, пусть он заберет меня отсюда! Меня держат здесь незаконно! Арест не оформлен! Фактически меня похитили! Сняли с поезда, когда я ехал в отпуск! Я могу дать такие показания против Фриновского, что товарищ Ежов его в порошок сотрет!
Нет, не псих. Очень запуган, находится в стрессе.
— Я не виноват! Фриновский устроил мне провокацию! Через свою Жильцову! Она страшный человек! Скрытый враг, я уверен!
Похоже, это наконец тот, кто мне нужен, подумала Мэри. Что ж, «Медсестра Смерть» так «Медсестра Смерть». Видимо это какая-то особа, которая убирает заключенных, если наркому Ежову почему-либо нужно от них по-тихому избавиться. А может быть, это просто страшилка, которой запугивают себя сотрудники НКВД. В ведомствах, сеющих ужас, обычно работают люди, которые сами трясутся от страха, пугаются собственной тени.
Она села к столу.
— Хорошо. Но мое решение будет зависеть от вашей откровенности. — Вспомнила полезную фразу из кино, которое видела на пароходе «Андрей Жданов»: — От того, готовы ли вы разоружиться перед органами.
— Я готов, готов! Я против органов не вооружался!
— Сесть сюда. — Мэри указала стул напротив. — Соблюдем формальности. У меня стопроцентная память. Потом слово в слово запишу в протокол. И передам лично Николаю Ивановичу.
Старый чекист и настоящий коммунист выполнил приказ с такой скоростью, что чуть не опрокинул стул.
— Спасибо! Спасибо! Спрашивайте! Я всё как на духу!
— Имя, анкетные данные.
— Капитан госбезопасности Зиккуратов Семен Левонович, 1900 года рождения, член ВКП(б) с 1921-го, последняя должность — замначальника секретариата наркомвнудела.
— Расскажите о ваших вражеских отношениях с комкором Фриновским.
— У меня нет с ним вражеских отношений! Слово большевика! — Зиккуратов хлопнул себя ладонью по груди — наверное, у него там лежал партбилет. — Я ехал в отпуск, в Цхалтубо. Сел в купе. Вошла Жильцова со своими головорезами из Особотдела. Стали обыскивать. Распороли мне френч. И вынули оттуда какую-то бумагу. Сами ее туда наверняка и зашили! На бумаге моим почерком шпионское донесение в турецкую разведку. Я же по национальности ассириец, вот они и пришили мне статью 58.3. Жильцова говорит: «Выбирай. Или отправишься на конвейер, зубами плеваться, или поедешь в санаторий припухать». Я, конечно, выбрал санаторий. Я же не знал, что это у Второй особгруппы такая тайная тюрьма. Они чего от меня хотят? Чтобы я дал компрометирующие показания на товарища наркома как лицо, ведающее его личной перепиской. На случай, если товарищ нарком вступит в конфликт со своим первым замом по поводу нынешней кадровой перестановки. Фриновский ведь хочет и наркомвоенмором быть, и особгруппы из рук не выпустить. Товарищ Ежов даже не представляет, чем у Фриновского Вторая особая занимается! Я только тут, на допросах у Жильцовой, понял.
— Так расскажите.
— Слушаюсь. Ну, про Первую особую группу майора госбезопасности Энтина известно. Создана для спецопераций за рубежом, все кадры идут по высшей категории секретности, картотека только у начальника Управления госбезопасности — самого Фриновского. И есть Вторая особая группа, капитана Жильцовой. Считается, что она обеспечивает защиту органов от внутренних врагов. А на самом деле, теперь-то я понял, это личная разведка Фриновского. Через нее он проделывает всякие темные дела. Собирает компромат на высший комсостав органов и, я уверен, на руководителей партии и правительства. Это у Фриновского называется «добыть гарантию». Вот они через меня «гарантию» на товарища Ежова и добывают. Если вы меня отсюда вытащите, я дам чистосердечные: что всё, написанное моей рукой, было мне продиктовано Жильцовой под угрозой пытки. И про мои гомосексуальные отношения с товарищем наркомом, и про его сейф с драгоценностями, и про нехорошие слова в адрес товарища Сталина. Вы скажите Николаю Иванычу, что про сейф они знают, его очистить надо.
Достаточно, сказала себе Мэри. Картина ясна. Отдохнула в Санатории и хватит. Пора приступать к делу.
— Всё доложу, — сказала она, поднимаясь. — Ложитесь спать. Сегодня укола не будет.
От облегчения бедняга разрыдался, а Мэри вернулась к себе.
Наклонилась над лежащим охранником. Тот уже очнулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Он часто-часто моргал, она составляла мнение.
— Ты неглуп, — сказала Мэри. — И не трус. Умирать не хочешь. А придется.
Вздрогнул, задергался.
— Нет, я тебя убивать не стану. Зачем? Просто оставлю здесь связанным. Тебя расстреляют свои. За то, что ты дал мне сбежать. У вас ведь тут других наказаний нет. Единственный твой шанс спасти жизнь — бежать вместе со мной. Если согласен — кивни.
Кивнул после короткой паузы. Действительно неглуп.
Она вынула кляп.
— Три вопроса. Первый: как выбраться с этажа? Я сейчас осмотрела дверь и не поняла, как она открывается. Второй: как выбраться из дома? Внизу постовой, да и с выходом, полагаю, тоже непросто. Третий вопрос: как выбраться с территории Санатория? После того как мы окажемся снаружи, ты свободен.
— Вы кто? — сипло спросил связанный. — Троцкистка? Нет, наверно шпионка. Удар профессиональный.
— Шпионка. Американская.
Это сообщение его обрадовало.
— Возьмите меня с собой, а? Хоть в Америку, хоть куда. Я вашим пригожусь. Я много чего знаю. Колодяжин моя фамилия. Сержант госбезопасности.
— Не возьму. Но отпустить отпущу. Беги подальше, прячься. Авось не найдут.
Она развязала его.
Сержант вздохнул. Сказал, потирая онемевшие руки:
— Система тут такая. Ночью изнутри этажную дверь не откроешь. Только снаружи, старший дежурный. Он круглосуточно внизу сидит, вход стережет. Если ЧП, я его по телефону могу вызвать.
— Уже неплохо. Вызывай. Я его уложу. Выйдем и с этажа, и из дома.
— Нет, из дома не выйдем. На ночь выход запирают еще и снаружи. Открыть может только комендант. Старший дежурный ему звонить должен.
— А ты коменданта вызвать можешь?
— Нет, только старшего.
— Что ж, значит, он вызовет.
— Не, — качнул головой сержант. — Сегодня Омельченко. Он тупой. Сдохнет, но не позвонит.
Мэри задумалась.
— Оружие твое где?
— Внутри объекта не положено.
— Жаль. Окна всюду непробиваемые и, конечно, не открываются?
— Само собой.
— Ладно. Пойдем, вызовешь Омельченко. С тупыми я тоже умею разговаривать.
Перед тем как позвонить, Колодяжин немного помедлил. На всякий случай Мэри держала кулак «трилистником»: три согнутых средних пальца выставлены вперед. Удар получается максимально точный, сфокусированный.
Но сержант не подвел. Он действительно был не дурак.
— Мирон, чего-то мне того… — хрипло просипел он в трубку. — …Плывет всё… Голова огнем… Съел что-то, не знаю… Или болезнь какая… Вырублюсь сейчас…
И уронил трубку, чтобы стукнулась о стол. Послышался быстрый голос, говоривший что-то неразборчивое. Потом гудки.
— Сейчас прибежит. Мне что делать?
— На полу раскинься. Чтоб от двери сразу было видно.
Мэри встала сбоку от входа.
Через минуту послышался топот. Скрежет. Вошел плотный человек с таким широким загривком, что Мэри передумала бить по шейным позвонкам. Шеи у Омельченко, собственно, не было, голова росла прямо из плеч, как у кабана. Вывернула ему правую руку, сломала запястье. Хруст, крик. Проделала то же с левой рукой. Крик перешел в вопль. Это пускай. Никто кроме коридорного с первого этажа не услышит, а тому кроме этого же Омельченки звонить некому.
Тупые люди не понимают логических аргументов, но хорошо усваивают физические. Поэтому Мэри дала калеке полминутки поматериться и повыть, а когда стоны стали потише, ткнула пальцем в нервный узел под ключицей. Зажала уши. Подождала, чтобы разинутая пасть закрылась.
Спросила:
— Еще хочешь?
Замотал головой. Закрылся руками. Кисти висели, словно тряпишные.
— Сейчас мы спустимся вниз и ты вызовешь Никитича. Скажешь ему: «Позвонил Колодяжин со второго. Говорит, Восьмая померла». Повтори.
Молчит, хлопает глазами.
Мэри погрозила пальцем. Тем самым, которым нанесла удар.
— «Колодяжин докладывает. Восьмая померла», — быстро сказал Омельченко.
— Ну, можно и так. Идем.
Внизу она сама подала ему трубку. Другую руку положила на глаз, слегка надавила.
— Скажешь не то — я тебе ноготь прямо в мозг воткну.
Второй глаз, открытый, косился на нее с ужасом.
— Извиняюсь, товарищ начальник. Чэпэ у нас. Колодяжин докладывает, Восьмая померла…
— Вот зараза! Точно померла? — спросил на том конце тоненький голос.
— Не могу знать, не поднимался…
Мэри одобрительно кивнула. Боль и страх — отличное лекарство от тупости.
— Может, живая еще? Сейчас придем с Зотовым. Позвони Колодяжину, пусть искусственное дыхание попробует.
— Слушаюсь.
Рассоединился.
— Кто это Зотов?
— Главврач.
— Он же палач?
— И врач тоже.
Маленький подарок судьбы, сказала себе Мэри. Одна из радостей жизни — избавлять мироздание от особенно гнусных тварей. Собиралась избавить мироздание от липкого паука Никитича, а тут еще и этот читатель Хемингуэя в качестве бонуса.
— Не убьете? — жалобно спросил Омельченко. — Я же всё сделал, как велено.
Все-таки он был тугодум, не то что сержант. Вперед не заглядывал. Может, ему зачтут сломанные врагами руки и не расстреляют, а просто посадят. Хотя вряд ли. Очень уж крупное у НКВД выйдет «чэпэ».
— Колодяжин, этого — на второй этаж, запереть. И назад сюда. Пулей!
Успел — как раз послышался громкий голос из-за двери:
— Отпирай, Омельченко! Это мы! Отсюда я уже открыл.
Вошли двое. Мэри не увидели, она спряталась за створкой.
— Колодяжин? — удивился комендант. — А Омельченко где?
— Сам с Восьмой возится, мне не доверил, — ответил умница сержант.
«Главврача», видно, подняли с постели — он был в кальсонах и бязевой рубахе. В руке держал маленький чемоданчик.
Мэри шагнула вперед, нанесла смертельный удар под затылок. Жалко, конечно, что мерзавец, мучивший людей, сдох мгновенно и без мук. С другой стороны, если верна гипотеза о переселении душ, покойник не успел хоть чуть-чуть очистить свою карму предсмертным страданием и реинкарнируется в какое-нибудь животное низшего порядка.
Вот Никитичу шанс на частичное очищение Мэри предоставила. Сбила с ног, понажимала на разные чувствительные места, дала поорать.
Спросила:
— Еще или хватит?
— Хва… тит… — просипел комендант.
— Хочешь, чтобы я ушла и оставила тебя в покое?
— Да! Да!
Сжавшийся, подвывающий от испуга и боли человечек уже не напоминал вкрадчивого упыря, сладостно причмокивавшего при виде новой жертвы.
— Как попасть за ворота? А чтоб ты побыстрее соображал…
Она занесла палец.
— Я вас отведу! — быстро сказал Никитич. — Мне откроют! Только мне самому, больше никому! Инструкция!
— Хорошо. Но учти: пикнуть не успеешь. Ты видел, как я это делаю.
Мэри кивнула на труп.
Комендант затряс головой: нет-нет-нет!
Можно было ему верить. Этот геройствовать не станет.
— Мы с Никитичем рядом. Ты — конвоир, сзади, — проинструктировала она сержанта.
Через двор шли так: Мэри спокойно, Никитич семенил рядом, приговаривая «всё сделаю, всё сделаю», сзади топал сержант.
Перед воротами она шепнула:
— Ты любишь пациентов обнимать. Ну-ка!
Дрожащая рука легла ей на плечо.
— Открывайте, открывайте! — крикнул Никитич вверх, в луч прожектора. — Ведем дорогую гостью на прогулку по ночному лесу. Живо, живо!
— Слушаюсь, — ответил прожектор.
Загрохотали ворота.
На той стороне темнели деревья.
— Проводишь нас, — тихо сказала Мэри.
Комендант по-собачьи заскулил. Был уверен: сейчас убьют.
Но убивать его Мэри передумала. Пускай свои шлепнут. Но сначала, как у них заведено, пусть поочищают ему карму. В следующей жизни спасибо скажет.
Стиснула артерию, уложила бесчувственное тело на мох. Через час очнется.
Колодяжина рядом уже не было. Он времени зря не терял — не прощаясь, понесся прочь, во тьму. Может, и сумеет исчезнуть. Парень он смышленый, а страна большая, и порядку в ней немного.
Да черт с ним. Тут своих дел — только начать и кончить.
Эдриана выволокли из квартиры в чем был, то есть в одном халате, затолкнули в закрытый кузов полицейского фургона, приковали к стене.
— Я ее не убивал! Возьмите отпечатки пальцев с ножа, и увидите. Это сделали люди в черном, которые стреляли. Вы ведь прибыли на выстрелы. Но у меня нет огнестрельного оружия, — пробовал Эдди втолковать офицеру с чаплинскими усиками, но тот велел ему shut up.
Времени опомниться, хоть немного прийти в себя после смерти самого близкого человека (а Масянь была Эдриану ближе матери) и женщины, с которой он только что занимался самым живым делом на свете, не было.
Он был раздавлен, потрясен — и больше всего тем, что жизнь, к которой он привык относиться как к нелепому, но в общем занятному аттракциону, вроде «чертова колеса», оказалась «комнатой ужасов». Он видел такую в Кони-Айленде — с завывающими привидениями, говорящими скелетами, Синей Бородой и Джеком-Потрошителем. Очень смеялся.
Высадили у какого-то большого здания, которое Эдриан не рассмотрел — конвоир ударил его по затылку, чтоб не поднимал головы.
Заперли в маленькой, глухой камере. Под высоким потолком горела лампочка.
Несколько часов он просидел на деревянной скамейке, смотрел в стену. На ней была коряво нацарапана голая женщина. Эдриан не мог оторвать взгляда, ему казалось, что рисунок шевелится и даже шепчет: «Ты такой заня-атный». Это был не сон — галлюцинация.
Грохот. В окошко сунули чашку чая и миску мокрого риса. Ларр даже не повернул головы.
Вскоре после этого отвели в кабинет для допросов. Допрашивал Чарли Чаплин. В углу сидел еще один человек, в штатском.
После стандартных вопросов: имя, гражданство и прочее (их задал полицейский) Эдриан снова сказал про отпечатки и выстрелы.
Тут заговорил штатский — тоже на английском, но с японским, а не китайским акцентом.
— Хватит врать, Рарр! Мы сдерари экспертизу. На рукоятке ножа ваши парьцы. По закону это висерица! И никакой консур за вас не заступится, ведь Америка не признара Маньчжоу-го!
Эдриан вспомнил объяснения принца Томми: здесь к каждому китайскому начальнику приставлен заместитель-японец.
— Тогда я требую адвоката. И повторной дактилоскопии в его присутствии.
— Я и есть ваш адвокат, — улыбнулся штатский. — В Маньчжоу-го защиту арестованным предоставряет государство, беспратно. Потому что это самая гуманная страна в мире. И говорю вам как юрист: вас ждет петря.
— Что ждет? — не сразу понял Эдди. — А, петля.
Дверь без стука распахнулась, вошел невысокий, стремительный человек в японской военной форме. Допрашивающие вскочили, вытянулись по струнке.
Ларр узнал вошедшего по фотографии: генерал-лейтенант Кэндзи Доихара, собственной персоной.
И шок будто сдуло порывом ветра. Жизнь все-таки аттракцион «чертово колесо», оно то спускает человека вниз, в преисподнюю, то подбрасывает к облакам — чтоб перехватило дыханье.
— Почему арестованный в женском халате? Где его одежда? — сурово спросил «Лоуренс Маньчжурский» по-японски.
Занятное лицо. Глаза как у шкодливого кота. Тоже любитель аттракционов, подумал Эдриан. Ему стало интересно, что последует дальше.
— Ко мне в кабинет его. Немедленно. И доставить туда одежду.
Генерал развернулся, вышел.
Началась суета. Чаплин стал звонить куда-то, «адвокат» выбежал, через несколько минут вернулся с конвоем. Конвой был не маньчжурский — японский.
Ларра повели по коридору к лифту. Очень красивому, с панелями красного дерева и зеркалом. Эдриан посмотрел на себя, поморщился — фи, какой мизерабль — и отвернулся.
На четвертом, последнем этаже было удивительно. Похоже на дорогой рёкан, японскую гостиницу: в коридоре висят гравюры укиёэ и свитки с каллиграфией, бонсаи на подставках, на каждой двери криптомериевая табличка с мудреной надписью. «Обитель озарений», «Обитель истины», «Обитель размышлений», читал Эдди. В «Обители нимф» («Нюмпэ-до») стрекотали печатные машинки.
Дверь «Обители размышлений» открылась — оттуда вышел офицер — оказалось, что это обычная комната для совещаний. За длинным столом сидели несколько военных, смотрели на доску со фотографиями. Офицер с недоумением уставился на гайдзина в женском халате. Эдриан сдержанно поклонился.
Это несомненно и есть «Доихара-кикан», «Организация Доихары», собственный «абвер» Квантунской армии. Неудивительно, что сотрудники такой нестандартной спецслужбы действуют нестандартно, нарушая все правила — как их нарушали старинные ниндзя.
В самом дальнем конце перед дверью с табличкой «Обитель Хатимана» за столиком с двумя телефонами каменно сидел капитан в аксельбантах. Напротив вдоль стены ряд стульев. Должно быть, здесь дожидаются вызванные к «Хатиману», богу войны. Очень по-японски, подумал Эдриан: не приемная за закрытой дверью, а открытое пространство. Адъютант, око начальника, имеет возможность наблюдать за перемещениями сотрудников по коридору, и те постоянно чувствуют себя под присмотром.
Каменный капитан, прямой и негнущийся, словно статуя Командора, поднялся, открыл дверь.
Эдриан вошел, осмотрелся.
Неожиданно. После совершенно японского, стопроцентно патриотического коридора — западный, технократический кабинет, будто здесь работает директор банка или менеджер крупной компании. Полки с папками, географические карты, графики. Кожаные кресла. Письменный стол с металлической лампой, сепаратором для бумаг и новейшим калькулятором «Однер». Не обитель Хатимана, а офис Гарримана, главы американского Комитета предпринимателей — Эдриан однажды побывал у большого человека с матерью, которая пыталась заинтересовать сына перспективным заказом. Эдди не заинтересовался, дело было скучное — что-то про махинации на бирже.
В глубине еще одна дверь, окованная сталью, со сверхсовременным цифровым замком. Самого Хатимана-Гарримана нет. Кабинет пуст.
На одном из кресел Ларр увидел свою одежду. Тут же на полу — штиблеты с перламутровыми пуговками, сверху аккуратно положены носки.
Скинул чертов халат, и в ту же секунду стальная дверь отворилась.
Вышел генерал Доихара, с улыбкой глядя на совершенно голого Эдриана.
— Не стесняйтесь, — сказал генерал по-японски. — Передо мной все люди как голенькие.
А Ларр и не думал стесняться. Он сначала разложил все предметы одежды в нужном порядке — от трусов до шейного галстука, и только потом не торопясь оделся, причем галстук повязывал долго и тщательно, перед зеркалом. Эта процедура требует сосредоточенности.
Доихара оценивающе рассматривал арестанта, присев на краешек стола, что для большого японского начальника было диковинно — обычно они чопорны.
— Вы хорошо сложены для маменькиного сынка, — одобрительно заметил «самый хищный ястреб Японской империи», как было написано в журнале «Лайф». — И не проявляете нервозности, что похвально. Не удивляйтесь, что я обращаюсь к вам на японском. Я всё про вас знаю, Рару-сан. Человек я занятой, поэтому для экономии времени давайте условимся: я говорю, вы слушаете.
Эдриан кивнул, приглаживая ладонью волосы. Металлическая расческа, лежавшая во внутреннем кармане блейзера, исчезла. Вероятно ее сочли опасным предметом.
— Присядем.
Жест в сторону кожаных кресел.
Сели лицом друг к другу. Эдди — нога на ногу, с вежливой улыбкой, будто пришел со светским, немного скучным визитом. Генерал нахмурился — очевидно не привык к такой манере поведения.
— Я — Доихара. Вы наверняка обо мне читали или слышали, — сказал он и сделал паузу. Удивился — фамилия на собеседника эффекта не произвела. — Не слышали? Я руковожу организацией, которая среди прочего обеспечивает безопасность маньчжурской столицы, потому что здесь находится главный штаб Квантунской армии. В Синьцзин приезжает очень мало туристов из недружественных стран. Единицы. И за каждым, разумеется, устанавливается наблюдение. Это во-первых. Во-вторых, мои люди охраняют высоких особ, и в том числе единственного члена императорской фамилии, который находится в городе — принца Нисигуни. Когда у его высочества внезапно появился закадычный американский приятель, мои люди немедленно отправили радиозапрос в Токио, нет ли в центральном аппарате данных на мистера Эдриана Ларра. И оказалось, что есть. Вы долго жили в Японии, и Кэмпэйтай, наша жандармерия, завела на вас досье — как на всех иностранцев, проявляющих интерес к нашей стране. Досье прислали сюда по фототелеграфу. Мой сотрудник обнаружил там нечто любопытное, доложил мне, и я решил заняться вами лично…
Снова пауза — Доихара ждал реакции, но Эдриан лишь учтиво кивнул.
— Вы не желаете узнать, почему вами решил лично заняться начальник такой серьезной организации?
— Мы ведь договорились, что я буду только слушать, — напомнил Эдди.
— Чутье меня не подвело. — Генерал усмехнулся. — Оно никогда меня не подводит. Вы никакой не турист. Турист после случившегося дрожал бы от страха.
Ларр объяснил:
— У меня врожденная атараксия, органическая неспособность тревожиться по какому-либо поводу. Психологическая аномалия. Но продолжайте, прошу вас.
— Что ж, тогда я убираю из голоса интонацию скрытой угрозы, — рассмеялся японец. — И перехожу в тональность деловой прямоты. Сначала я планировал увезти вас в тихое место, хорошенько попугать, а потом уже потолковать. Использовал местную структуру, услугами которой мы иногда пользуемся. Но вы оказались куда как непросты. И с превосходной негласной охраной. Три пули — три трупа. Телохранительница-женщина — это элегантно. Хотя неудивительно, учитывая специфику вашей фирмы. Ваша матушка отдает предпочтение сотрудникам женского пола, не так ли?
На сей раз Эдриан даже не кивнул. Он просто слушал.
— Я тоже высоко ценю агентов женского пола, — продолжил Доихара, кажется, сдерживая раздражение. — Они намного эффективней и опасней агентов-мужчин. Поэтому на втором этапе операции мной была поставлена двойная задача: убрать вашу охранницу, а вас заполучить со всеми потрохами. В буквальном смысле, — засмеялся генерал и, дотянувшись до стола, взял оттуда фотографии.
Увидев на снимках раскромсанное тело бедной Елены Константиновны, Эдриан отвернулся.
— Заманить в ловушку такого любителя сладостей было нетрудно. У нас превосходная служба, работающая с проститутками. Это недорогой расходный материал, ради такого улова не жалко… Ну вот, Рару-сан, теперь вы можете задать вопрос, который вас сейчас больше всего занимает: почему вами занимается сам Доихара?
— Вы узнали, что моя мать руководит детективным агентством, и хотите знать, почему я прибыл в Синьцзин. Должен вас разочаровать. Я прибыл в Синьцзин именно как турист. Развлекаться. Я вообще турист. Это мое Дао. Впечатления и развлечения — единственное, что меня интересует. Если б ваше досье составляли хорошие профессионалы, там это было бы написано. Мать приставила ко мне свою сотрудницу для охраны и ни для чего другого.
Генерал вздохнул.
— Ваше досье составляли хорошие профессионалы. И там написано, что Эдриан Рару — прожигатель жизни, который ничем кроме женщин и веселья не интересуется. Поэтому я верю в то, что вы просто турист.
— Зачем же генерал-лейтенант тратит время на «прожигателя жизни»? В чем моя великая ценность?
— Отвечу. В вас нынешнем особой ценности нет. Но я всегда смотрю в будущее. И вижу огромный потенциал.
— Какой?
— Ваша мать руководит одним из лучших сыскных агентств в США. Когда у нас начнется война с Америкой (а это неизбежно), ваше правительство обязательно включит «Ларр инвестигейшнз» в систему органов безопасности, как это было сделано во время предыдущей мировой войны с агентством «Пинкертон». Вы, американцы, очень отстаете от других держав по части разведки и контрразведки. Привыкли чувствовать себя за океанами в безопасности. Но это будет война нового типа — война теневых маневров. Нет ни малейших сомнений, что ваша матушка с ее дарованиями станет одной из ключевых фигур американских спецслужб. А вы с вашим знанием нашей истории и нашего языка будете привлечены к работе на японском направлении. Тут-то вы и проявите свою ценность.
Ларр пожал плечами.
— Я откажусь на вас работать. Мне это неинтересно.
—
— Я не умею бояться. Но умирать в двадцать три года в мои планы не входит. Я намерен узнать жизнь как можно лучше и получить от этого процесса максимум удовольствия.
— Тогда вас отныне будет интересовать то, что интересует меня, — жестко сказал генерал. — Иначе ваш процесс знакомства с жизнью продлится недолго и будет наполнен сплошными неудовольствиями.
— Ситуация, из которой нет выхода, называется «матом», — констатировал Эдди, использовав термин из японских шахмат: «цуми». — Естественно я предпочту продолжить знакомство с жизнью, даже если она приняла такой непредвиденный оборот.
— Вы легко согласились, потому что думаете: это всего лишь «о-утэ». — Генерал усмехнулся, тоже употребив термин из сёги — «шах». — Вы думаете, что просто подпишете документ о сотрудничестве, а потом, вернувшись в Америку, сообщите об этом в ваше ФБР. Увы, Рару-кун, тебе придется подтвердить серьезность намерений более надежным образом. — Он перешел с «сан» на фамильярное «кун» и с вежливого «аната» на «омаэ», самое грубое из японских «ты». — У нас в подвале сидит твой соотечественник, американский летчик, сражавшийся за Гоминьдан. Его сбили еще полгода назад, я держу его как раз для такого случая. Ты его повесишь. Под кинокамеру. Процедура неприятная, но выбирай: или вешаешь ты, или вешают тебя. Должен сказать, что это вообще принципиальный выбор жизненного Пути. Для всякого человека. — Доихара перешел на философский тон. — Жизнь суровая штука. Только такой выбор она и предоставляет: или ты, или тебя. Может быть когда-нибудь в светлом будущем, когда Восемь Углов Мира объединятся под Одной Крышей и войны уйдут в прошлое, правила изменятся, но пока дела обстоят так. У меня нет сомнений, чтó ты выберешь. Но интересно будет посмотреть, насколько ты будешь тверд. Предварительно, по агентурным данным, я был уверен, что ты — изнеженный слабак, но сейчас уже не знаю. Ты отлично держишься. Если заключать пари, я поставлю на то, что ты вздернешь соотечественника без сантиментов. И потом, когда войдешь во вкус интересной игры, к которой я тебя приобщаю, будешь мне благодарен за этот экзамен. Мы отлично поработаем вместе. Кстати об играх. В досье написано, что ты хорошо играешь в сёги. Я тоже люблю эту игру, она построена на той же логике, что диверсионно-разведывательная работа. А кроме того манера игры в сёги отлично раскрывает природу человека и уровень его интеллекта. Сыграем?
Удивительный генерал встал, вынул из стола лакированную шкатулку.
Расстелил парчовое поле с клетками, расставил фигурки с вырезанными иероглифами.
Стиль игры у Доихары был агрессивный, нахрапистый, насчет раскрытия природы он не ошибся. Эдди без труда заманил неосторожного противника в ловушку и поставил «цуми» на двадцать первом ходу.
Любопытно, что большой человек разозлился и, кажется, раззадорился — особенно тем, что мат застал его врасплох. Не привык проигрывать.
— Что ж, интеллект у тебя острый, — сказал он, покусывая нижнюю губу. Лицо раскраснелось, глаза прищурились. — Но мы, японцы, выше ума ценим иное качество: бесстрашие. Сыграем-ка в другую игру. Заодно проверим твою атараксию…
Он вынул из кармана маленький «кольт-детектив-спешл». Откинул барабан, высыпал пять патронов, один оставил.
— Когда я был в Сибири во время русской гражданской войны, один белый офицер, мой подчиненный, показал мне отличную штуку. Его должны были отдать под трибунал за проступок. А он говорит: «У нас в полку в таких случаях офицера прощали, если он сыграет в «уранскую руретку».
— Какую рулетку? — переспросил Эдди, поняв второе слово, но не первое.
— Уранскую. Офицер был уран.
— А, улан.
— Он взял револьвер, оставил один патрон, покрутил барабан, приставил к виску и нажал спуск. Мне так понравилась эта бесстрашная игра с судьбой, что я отменил трибунал. С тех пор иногда я и сам играю в уланскую рулетку. Просто чтобы испытать крепость нервов. И чтобы проверить, не отвернулась ли от меня судьба. Это мой наркотик. Сыграем?
Ларр с изумлением смотрел на генерала — полоумный он или просто рисуется? Не всерьез же это!
— Думаешь шучу? — оскалил зубы Доихара. Его лицо из красного стало белым.
И полоумный, и рисуется, но всерьез, понял Эдди.
Генерал вертанул барабан, вскинул руку, приложил дуло ко лбу. Щелкнул курок.
Суженные глаза затуманились счастьем.
—
Он поднял ствол к потолку. Щелкнул раз, второй. На третий грянул выстрел. С потолка посыпалась белая труха. В кабинет вбежал адъютант.
Доихара махнул рукой: всё нормально. Он был будто во хмелю. Блестел глазами, похохатывал.
— Вот что такое японское бесстрашие. Знать, что смерть всегда рядом, и презирать ее. Что ты думаешь про эту игру, мальчик?
— Я думаю, что современный мир похож на самолет, которым управляют психи, — ответил Эдриан. — И что этот самолет вот-вот сорвется в штопор.
— Так оно и есть, — засмеялся Доихара. — Гитлер псих, Муссолини псих, Сталин псих, а самые психованные психи — мы, японцы. Или мы сделаем «мертвую петлю» и удержимся в небе, или мир погибнет, ну и черт с ним. Так что, сыграешь в уланскую рулетку?
Вынул пустую гильзу, вставил новый патрон. Протянул револьвер собеседнику.
Краем глаза Эдди увидел, что адъютант вынимает из кобуры пистолет — на случай, если американец решит выпустить пулю в начальника.
Пожав плечами, Ларр приставил дуло к виску, щелкнул, положил револьвер на стол. Этот наркотик на него не подействовал, как и все другие.
— Что дальше?
Генерал был поражен.
— Я никогда не видел, чтобы в уланскую рулетку играли так… небрежно. Это в корне меняет мое представление о тебе.
Он перешел с «омаэ» на «кими» — тоже «ты», но не грубое, а приязненное, дружеское.
— 14,294 % — риск небольшой, — объяснил Эдриан. Он считал в уме очень быстро — наследственный дар плюс привычка к просчету шахматных комбинаций. — Но только эта игра в России называется «
— Ты знаешь русский? — опять изумился Доихара.
— А что, в моем досье не сказано? Я американец русского происхождения.
— Нет. Очевидно, живя в Японии, ты об этом не упоминал.
Генерал вынул патрон, показал.
— На этот раз я вставил холостой, видишь? Я легко рискую собственной жизнью, но не жизнью ценных агентов. А ты оказался еще ценней, чем я думал.
Голос Доихары был проникновенен, взгляд полон искренней приязни.
— Я не буду подвергать тебя унизительной проверке на лояльность. Тебе не придется становиться палачом. Это для низменных натур, а ты той же породы, что я. Просто ты еще совсем молод и сам не знаешь, на что способен. Я научу тебя понимать самое себя и получать высшее наслаждение от жизни. Ты будешь одним из моих учеников. У нас в Японии, как ты знаешь, отношения между учителем и учеником значат больше, чем отношения между отцом и сыном. Нечасто встретишь человека, обладающего такими задатками, как ты. Я включу тебя в мой «Золотой Фонд».
— Спасибо, — вежливо поблагодарил Эдди. — А что это такое?
— Это мои самые лучшие агенты. Мои любимые ученики. Люди, которых я уважаю и которым полностью доверяю. Пойдем. Я покажу тебе то, что видели очень немногие.
Доихара торжественно подошел к стальной двери, набрал четыре цифры, не пряча их от Ларра: 1223.
— 23 декабря — день моей смерти. Его определил по звездам великий прорицатель Шао Юн Двадцать Седьмой, когда я посетил его обитель. Поэтому во все дни кроме 23 декабря я играю в «уланскую рулетку» без опаски, — подмигнул странный человек.
Маленькое помещение без окон. Вся стена напротив входа закрыта еще одной стальной дверцей, тоже с цифровым замком.
— Это сейф, где хранится моя секретная картотека, и его открыть потрудней. Здесь комбинация более сложная. Но от тебя, мой мальчик, у меня секретов нет… Сейчас, надо сосредоточиться. Малейшее колебание в наборе и зазвучит сирена, от которой мы оглохнем.
Аккуратными, точными движениями он установил шесть круглых рычажков на 318031.
Ларр не верил своим глазам. Сезам открывался сам собой.
Дары удачи сыпались, как из рога изобилия.
— Вот мои сокровища. — Генерал любовно провел рукой по полкам. — Четыре китайских отдела: «Гоминьдан», «Красные», «Маньчжоу-го» и «Бандиты» — это средние и мелкие региональные клики, которых так много в этой беспорядочной стране. Два русских отдела: большой касается Советского Союза, поменьше — русских эмигрантов. Вот здесь, в категории «Запад», всё по Британии, Америке, Франции, Германии и всякой мелочи. Скоро я вынесу Америку в отдельный сектор, и ты будешь главной его звездой.
— А что такое «Токумука», «Особый сектор»? — спросил Эдриан.
— Сектор боевых акций. Вот здесь — предметный каталог. Здесь — персональный: агенты моего «Золотого фонда».
Доихара нежно погладил корешки папок. Вместо имен там были названия, в основном цветочно-плодовые: «Сакура-1», «Хризантема-4», «Хурма», «Лимон-2». Но попадались и имена знаменитых самураев или ниндзя исторических времен.
— Ботаника — это «интеллектуалы», вояки — это «акционисты», — объяснил генерал.
— А кем буду я?
— «Интеллектуалом», конечно. Пока ты, правда, еще зеленая почка. — Рассмеялся. — Но я выращу из тебя кактус. Да, ты будешь Кактус.
— Почему кактус?
— Самое несентиментальное растение. В тебе угадывается полное отсутствие внутренней влаги. И задатки стальной воли. Все в пустыне сдохнут, а ты выживешь. И не утратишь остроты колючек. У тебя на глазах убили телохранительницу-китаянку, зарезали любовницу, а ты сохранил ледяное спокойствие.
Просто ты не воспитывался в дорогих английских пансионах, где с ранних лет вдалбливают: у настоящего джентльмена все чувства остаются внутри, подумал Эдриан, но разубеждать генерала не стал.
— У тебя начинается настоящая жизнь, мой будущий Кактус. И начнется она, как положено — с обучения.
Оставшись одна (неподвижное тело коменданта Никитича не в счет), Мэри Ларр взглянула на свою ситуацию со стороны, как предписывал «логический протокол», разработанный агентством «Ларр инвестигейшнз».
В темном подмосковном лесу (где в точности — неизвестно) идет по дорожке старушка, всем своим видом демонстрирующая: «я — иностранка». Происходит это в стране, пораженной патологической шпиономанией и подозрительностью — особенно по отношению к иностранцам. Через несколько часов на старушку, вероятно, будет объявлен розыск, которым займется самая мощная спецслужба планеты. Во всех подразделениях грозного немецкого Гестапо десять тысяч сотрудников; в НКВД, согласно справке Госдепа, больше двадцати тысяч одних только оперативников.
Что ж, ситуация непростая.
Следующий пункт: сформулировать задачу. Задача не в том, чтобы уйти от энкаведешных ищеек, а в том, чтобы разыскать самую опасную из них. Посадить на поводок, нацепить намордник и через эту суку (ищейка женского пола) выйти на ее хозяина, которого боится даже «железный нарком» Ежов. При этом нет ни денег, ни документов, ни необходимого инструментария.
Далее теория предписывала двинуться от широкого к узкому, к детализации. Поделить задачу, кажущуюся совершенно невыполнимой, на этапы, каждый этап — на субъэтапы. Тогда любая цель окажется достижимой.
Этапов всего два. Первый: обезопаситься от охотников. Второй: самой стать охотницей.
В первом этапе четыре субъэтапа.
— Изменить приметы, по которым оперативники будут разыскивать беглянку.
— Перестать быть «белой вороной».
— Обеспечить базу.
— Получить необходимые техсредства.
Настроение у Мэри было приподнятое. Она любила эту стадию работы.
Когда лесок закончился и в тусклом лунном свете заблестели железнодорожные рельсы (Мэри двигалась в ту сторону, откуда давеча загудел поезд), план уже сложился.
Судя по луне, сейчас третий час ночи. Светает в начале шестого. После этого любой бдительный пионер, увидев в неположенном месте иностранку, донесет в милицию. Но пионеры пока спят и пробудятся нескоро.
Она дошла по рельсам до пустой пригородной станции. Поняла, где находится: «Ухтомская» Казанской железной дороги. Первая электричка в сторону Москвы в 5.48. Но на электричке мы не поедем. Все будут пялиться, да и билет купить не на что.
Мэри пошла по железнодорожной насыпи дальше. Километра через полтора дорога делала довольно крутой поворот.
Стала ждать. Первый прошедший мимо поезд состоял из одних цистерн. Пропустила. Еще через полчаса приблизился и сбросил скорость на повороте обычный товарняк.
Она подоткнула юбку, разбежалась, подпрыгнула, зацепилась за поручень последнего вагона. Вагон оказался неудачный, без задней площадки. Пришлось сесть на буфер.
Если бы кто-то увидел эту картину — перекрестился бы. На железной штуковине, как ведьма на помеле, восседала старуха в развевающемся платье, с торчащими дыбом седыми волосами.
Поезд доехал то станции «Москва-товарная». Транспортную схему советской столицы Мэри хранила в своей замечательной памяти. До Площади трех вокзалов отсюда 4 километра.
Шла безлюдными улицами, держась поближе к домам. До Ленинградского добралась без приключений.
На вокзале было сонно. Люди дремали на лавках. Зевающего милиционера Мэри обошла стороной.
Вот та самая дверь с надписями на русском и английском. Пруденс сказала, что оставила вынутый из саквояжа «work kit»[8] в ячейке 18, код 1863.
Волшебная холщовая сумка с полевым инструментарием была на месте.
В пустом туалете Мэри произвела операцию по омоложению. Сунула голову под кран с водой, предварительно намазав волосы красителем-«молния», протерла лицо разглаживателем морщин (оба изобретения принадлежали Пруденс, косметическая промышленность их оторвала бы с руками). Подумала, что похожа на сказочного Иванушку: «И такой он стал пригожий, что ни в сказке сказать, ни пером описать». Из зеркала смотрела мокрая, свежая шатенка, которой по советским меркам никто не дал бы больше тридцати пяти, а главное — никакой оперативник не опознал бы в ней беглую старуху-американку.
Первый субъэтап преодолен.
Туземной одежды Пруденс в «ките» не припасла, а следовало нарядиться во что-то по-советски блеклое, мешковатое, иначе будут пялиться. Это совершенно ни к чему.
«Красная стрела» прибывает в 8.05. Тогда можно будет смешаться с прибывшей из Ленинграда публикой, на «интуристку» никто не обратит внимания.
Оставшееся время Мэри провела, запершись в кабинке. Чтобы не скучать, крутила ностальгическое «кино» про довоенную Belle Epoque, когда Ленинград еще назывался Санкт-Петербургом и никто в России не принимал хорошо одетых дам за иностранок. Когда стучали в дверь, не отрываясь от воспоминаний, рыкала: «Отвали, занято!»
Вот объявили о прибытии поезда.
Метод, опробованный в отеле, пригодился и здесь. Она вышла в наполнившийся людьми зал, поискала подсобку. Заглянула в дверь с табличкой «Хозблок. Раздевалка» и приклеенным плакатом «Уважай труд уборщицы!». Внутри никого — утренняя смена уже началась. В шкафчиках одежда, в которой cleaning ladies приходят из дому, чтобы переодеться и переобуться в рабочее. Мэри выбрала ситцевое платье цвета «туман над Темзой» и фасона «саван». На ногах неизвестная спонсорша носила старые галоши, причем как раз седьмого сайза — отлично. Всё лучше, чем санаторные тапочки. Головной убор не понадобится — после умывальника прическа все равно отсутствует. Тяжелую сумку — на спину, а-ля рюкзак, для того и предусмотрены длинные лямки. Получилась абсолютно аутентичная советская гражданка, никто не задержит взгляда.
Свою собственную одежду Мэри оставила в шкафчике. Если владелица галош не дура, возьмет себе. Если дура и сдаст находку «куда следует» — тоже нестрашно. Пусть НКВД думает, что объект розыска отправился обратным рейсом в Ленинград.
Второй субъэтап пройден. Теперь третий — опорная база.
С этим тоже проблем возникнуть не должно. Город большой, приезжих много, отелей мало.
На площади, у выхода из вокзала, прибывших пассажиров с обеих сторон зазывали: «Койка, сдается койка!», «Чистая комната, с горячей водой!». Тут же шли negotiations — почем, да нельзя ли подешевле.
Походила, порасспрашивала и Мэри. Выбрала отдельную комнату в переулке на «Кировской». У сдатчика, немолодого дядьки с интересными железными зубами, была хорошая физиономия — сразу видно: за копейку удавится. Когда попросил паспорт «на времпрописку», Мэри пообещала накинуть десятку — и лэндлорд настаивать не стал.
Комната оказалась вполне сносная. Грязная и тесная, попахивающая клопами, но зато окно выходит во двор. И второй этаж. При необходимости можно уйти через окно. Обычный человек, прыгнув с такой высоты, переломал бы ноги, но Мэри Ларр владела техникой кошачьего приземления.
Вот и всё. Операция вышла на второй этап: «Охота на охотницу».
Четверть часа поспав на полу (воспользоваться клопиной кроватью не рискнула), Мэри начала составлять субъэтапизацию.
Как отыскать в трехмиллионном городе персону, адрес которой вряд ли дадут в справочном бюро?
Где проживает мисс (вряд ли миссис) Жильцова, неизвестно. Куда ходит на службу — тоже. Скорее всего на Лубянку, а может быть и нет. Да если и на Лубянку — там несколько подъездов, выходящих на разные улицы. И особенно не понаблюдаешь — сама попадешь под наблюдение.
Одна голова хорошо, а две лучше.
Мэри собрала портативный передатчик, одно из последних изобретений Пруденс. Вышла на связь.
«Наконец-то. Сижу тут как дура без дела, волнуюсь», — пропищала морзянка в наушнике.
Поняв задачу, помощница несколько минут безмолвствовала, а когда снова вышла в эфир, точки-тире сложились в нечто неожиданное, к делу отношения не имеющее.
«Вчера прибыл твой знакомый Чарльз Линдберг. С женой».
Мэри действительно когда-то пересекалась с Чарльзом Линдбергом по профессиональной линии, но какое отношение всемирно известный авиатор имеет к мисс Жильцовой?
«И что?»
«Принимают на высшем уровне. Линдберги остановились в резиденции нашего посла».
Опять пауза. Пруденс любила тестировать начальницу на сообразительность.
«Сдаюсь», — отстучала Мэри, минуту-другую тщетно понапрягав мозг.
«Подсказываю. Охота на тигрицу».
И снова замолчала, садистка.
Но теперь кое-что забрезжило.
Десять лет назад Мэри взяла подругу с собой в ашрам. Материалистка Пруденс индийской мистикой не увлеклась, от вегетарианского питания пришла в негодование и вместо того, чтобы постигать мудрость древней культуры, предпочитала разъезжать по окрестностям — пока начальница прочищает себе падмы. Из очередной поездки Пруденс вернулась с поразительной историей.
В джунглях завелась тигрица-людоедка, держала в ужасе несколько деревень. Крестьяне извели хищницу по древней методе. Купили у «неприкасаемых» десятилетнюю девочку. Посадили связанную на поляне, где несколько раз видели тигрицу. Подождали, чтобы та задрала жертву, подкрались к чавкающему зверю и забили дубинами.
Чету Линдбергов НКВД несомненно «пасет» по высшему разряду — для обеспечения безопасности.
«Поняла», — отбила Мэри. «Что потребуется?»
«Убедить».
Обсудили детали. Назначили время и место — его Пруденс выбрала по карте города. Провести несложную, но рассчитанную по секундам операцию можно было только в темноте, поэтому до вечера у Мэри образовалось свободное время.
Она провела его, гуляя по городу. Без гида и без конкретной цели — исключительно из страноведческого интереса.
Постояла в очереди за какими-то «беляшами», которые почему-то продавали не более двух «в одни руки». Хотелось послушать повседневные разговоры.
Впереди обсуждали позавчерашний воскресник, который «опять сожрал весь выходной». Что такое «воскресник» Мэри знала — это когда коллеги или члены комьюнити в воскресный день добровольно выполняют какую-нибудь общественно полезную работу. Получается, что недобровольно? А зачем тогда выходить? В России даже в крепостные времена крестьян по воскресеньям на барщину не гоняли.
Сзади женщина вполголоса уныло сетовала подруге на какой-то «заём»: и так зарплата триста пятьдесят, так еще вынь да положь 80 рубликов на ихнюю пятилетку. Слушательница шепнула (слух у Мэри был превосходный): «Потише ты, у этой впереди ушки на макушке». «Ой, — испугалась рассказчица. — Ну их, беляши. Пойдем, а?» И ушли.
Беляш оказался пережареной лепешкой с мясной начинкой. Мэри понюхала и выкинула, хотя была голодна. Зашла в столовую со звучным названием «Мособщепит» (очевидно, какой-то фудчейн), потянула носом воздух и решила, что лучше купит в булочной хлеба.
Сходила в кино, на новую комедию «Волга-Волга». Сюжета не поняла, большинство шуток тоже. Перед основной картиной показывали ньюсрил «Союзкиножурнал» — о судебном процессе над каким-то «Право-троцкистским блоком». Гневный репортаж завершился титром: «Приговор фашистской нечисти приведен в исполнение». Настроения это зрителям не испортило. Во время комедии зал покатывался со смеху.
Собиралась купить что-нибудь поудобнее кожаных галош. Но в магазине «Обувь» на Кузнецком Мосту продавались только две модели: туфли-лодочки и грубые ботинки. Померила — какая-то пытка испанской инквизиции. Лучше уж остаться в разношенных опорках.
Как они его терпят, думала Мэри, разглядывая на Центральном Телеграфе гигантский фотопортрет усатого мужчины, про которого и без психологической диагностики можно было сказать: это убийца. Царя ведь они свергли, а при царе жилось и свободнее, и безопаснее.
Но социально-политические рассуждения были не по ее части. Прав древний мудрец, еще две с половиной тысячи лет назад сказавший: «Не борись с неправедностью мира, борись с неправедностью в себе».
Купила городскую газету «Московская правда». Большая статья «Почему в продаже нет капусты?». «Преступления японских варваров в Китае» (как там Эдриан и Масянь?). И внизу первой полосы то, что надо: «Чарльз Линдберг в Москве».
«Известный американский летчик Чарльз Линдберг прилетел в Москву на маленьком спортивном самолете с мотором мощностью 200 лош. сил из Лондона через Варшаву вместе с женой. Чета Линдбергов собирается посетить авиапарад, который состоится в День авиации 18 августа на Тушинском аэродроме». Реклама праздника и фотография: американские гости в окружении советских генералов. Все улыбаются. Чарльз и Энн за шесть лет очень изменились.
Вечером немного уставшая от сайт-сиинга Мэри медитировала в своей клопиной комнате. Вспоминала печальную историю 1932 года.
Когда у звездной четы, любимцев прессы — молодого героя-авиатора и его умопомрачительной красавицы-жены — неизвестные похитили полуторагодовалого сына и потребовали огромный выкуп, Линдберги заметались, не зная, к кому обратиться: в полицию или в сыскное агентство «Ларр». Выбрали полицию, поскольку сам Гувер, директор ФБР, обещал подключить к поиску все свои ресурсы. От услуг Мэри супруги отказались еще и потому, что она не давала твердых обещаний спасти сына — только разыскать преступников, а Гувер сулил несбыточное. В результате и ребенка не спасли, и арестовали человека, по убеждению Мэри, к преступлению непричастного. Отправили на электрический стул, чтобы спасти лицо, а настоящие похитители остались безнаказанными. Неудивительно, что у Энн Линдберг на газетном снимке лицо человека, навсегда отвыкшего улыбаться.
В полночь Мэри ждала в назначенном месте, возле дома 21 на перекрестке улицы Воровского с Борисоглебским переулком. Все трое — и Воровский, и Борис, и Глеб — были жертвами политических убийств. Такая уж страна.
Из-за угла выехал «нэш-амбассадор» с американским флажком на бампере. Не остановился, но замедлил ход. Открылась задняя дверца. Запрыгнув, Мэри упала на пол, ударилась головой о колени вольно раскинувшейся Пруденс.
— Привет, — сказала та. И шоферу: — Теперь газу.
Оглянулась, удовлетворенно кивнула.
— А вот и машина сопровождения. Не заметили. Ты лежи, не высовывайся. И слушай. Мы едем в «Спаса-хаус». Это резиденция посла. Вернее, временного поверенного Александера Кирка, у которого остановились Линдберги. Мистер Кирк уже получил из Госдепа указание оказывать нам полное содействие, но со звездной парочкой тебе придется договариваться самой. Линдберг из тех, кто не станет выслушивать инструкции от представительницы «низшей расы». — Пруденс хмыкнула. — И вообще Линдберг идиот, иначе в тридцать втором он не отказался бы от твоей помощи. Общение с идиотами — это above my pay grade[9].
— Что за человек Кирк?
— Не расист, но тоже фрукт. Экзотический. Сама увидишь.
Как выглядит резиденция снаружи, Мэри так и не узнала. На подъезде вжалась в пол, чтоб не заметил постовой милиционер. Слышала, как открываются ворота, как шуршит гравий. Громыхнуло железо — автомобиль въехал в гараж.
— Вылезай, пройдем через служебный, — сказала Пруденс. — До революции здесь жил какой-то банкир. Его убили. Наши взяли дом в аренду несколько лет назад. Теперь это витрина AWL.
— Витрина чего?
— Американского образа жизни. Америка в своем любимом амплуа: пускаем пыль в глаза. Здесь проводят самые шикарные приемы в Москве.
Через коридорчик с низким потолком они вышли в парадный вестибюль.
— Ничего себе! — удивилась Мэри. — Я и не думала, что у Госдепа такие бюджеты на представительство.
Обстановка была роскошней, чем в Белом Доме. Намного. На мраморном полу шелковые ковры изысканного пепельного цвета, стены обтянуты жемчужным муаром, вдоль широкой лестницы порфировые статуи, да не дореволюционные, а в стиле арт-деко, и каждая — произведение искусства.
— Не у Госдепа. У мистера Кирка. Он очень богат. Я думаю, его потому и назначили временным послом, чтобы он на свои деньги обустроил резиденцию в стратегически важной иностранной столице. А когда декорирование закончится, назначат кого-нибудь посерьезней, потому что мистер Кирк…
Пруденс не договорила. По лестнице спускался дворецкий в серой ливрее с серебряным позументом.
— Мисс Ларр, господин шарждафэр ожидает вас, — торжественно объявил он с британским и даже букингемским выговором, который диковинно контрастировал с черным лицом.
— Привет, бро, а со своей сис уже можно не здороваться? — спросила Пруденс на максимально густом Black American.
Даже не удостоив ее взглядом, дворецкий важно направился вверх по ступенькам, но предварительно изысканным жестом предложил Мэри следовать за ним.
— Ну, веди в свою хижину, дядя Том, — довольно громко проворчала Пруденс.
— Посол примет нас среди ночи? — тихо спросила Мэри. Она думала, что разговор состоится только утром.
— Он чокнутый вроде тебя. По ночам не спит. Посольские мне про него понарассказали такого… — Пруденс перешла на шепот. — Он холостой. Всю жизнь прожил с мамой, которую боготворил. Она повсюду его сопровождала. Кирк рассказывает, что пошел на дипломатическую службу только ради мамочки — чтобы в заграничных поездках таможенники не совали нос в ее чемоданы. Пару лет назад старушка померла, и с тех пор Кирк носит траур. Он чудак каких мало. Доставил на поезде с прежнего места службы какую-то особенную корову, она живет в посольском саду, где высеян специальный клевер. Другого молока Кирк не пьет. Способности у него блестящие, за полгода выучил русский язык, помнит наизусть все дипломатические ноты, депеши и циркуляры, работает по 18 часов в сутки, спит прямо в кабинете, но полномочным послом его вряд ли когда-нибудь назначат. Слишком чудной. А по-моему, это было очень хорошее решение — отправить в чокнутую страну чокнутого посланника.
— Мисс Мэри Ларр с сопровождающей, сэр, — провозгласил дворецкий, открыв высокую дверь.
— Благодарю, Марио, — ответил грассирующий голос.
Из-за письменного стола поднялся несказанно элегантный джентльмен с тонкими усиками, аккуратнейшей прической и гвоздикой в петлице. Пиджак, галстук и даже гвоздика были серые. Тут вообще почти всё было этого нейтрального цвета, в разных оттенках. Чернела лишь траурная повязка на рукаве.
— Мисс Ларр, счастлив знакомству, — сделал учтивый поклон поверенный — и поклонился еще раз: — С мисс Линкольн я уже имел удовольствие встречаться.
Заинтригованная странным колером цветка в петлице, Мэри подошла ближе и увидела, что гвоздика искусственная. Тут всюду в фарфоровых вазах были букеты из серых искусственных цветов.
— Моя покойная матушка признавала только серое, — объяснил мистер Кирк, проследив за взглядом. — Пестрое — для плебеев, говорила она. Бонапарт окружал себя раззолоченными мундирами, но сам всегда носил серый сюртук. Я вижу, вы тоже предпочитаете неброскую мешковатую элегантность. — Он достал из кармашка моноколь и с интересом изучил платье, украденное у вокзальной уборщицы. Опустил взгляд ниже. — Какие оригинальные у вас туфли!
И когда Мэри уже окончательно решила, что имеет дело с недоумком, тем же жеманным тоном продолжил:
— Поправьте меня, моя дорогая мисс Ларр, если я составил неверное представление о вашем проэкте. Вы хотите, чтобы чету Линдберг повсюду сопровождала ваша чудесная помощница мисс Линкольн. НКВД немедленно обратит на нее внимание и заинтересуется. Когда выяснится, что это ваша ассистентка, нашедшая убежище в посольстве, доложат госпоже Жильцовой. На глазах у высоких гостей чекисты арестовывать мисс Линкольн не станут, но агенты Жильцовой будут ее «пасти», а вы, в свою очередь, сядете на хвост им, и они приведут вас к своей начальнице.
Он фрик, но отнюдь не недоумок, поняла Мэри. «Проэкт» был изложен с идеальной ясностью и лаконичностью.
— Проблема только в том, чтобы Линдберги согласились на роль подсадных уток. Боюсь, с этим будут сложности. Я поговорил с моим дорогим гостем и получил категорический отказ. — Холеная, наманикюренная рука сделала жест балетной утонченности, обозначавший разочарование и обескураженность. — «Никакой помощи продавшаяся евреям администрация Рузвельта от Чарльза Линдберга не получит», было мне сказано. У милейшего Чарльза несколько трескучая манера выражаться, а когда он высказывается на политические темы, мне слышится явственный немецкий акцент, если вы понимаете, что я имею в виду.
— Понимаю, — сказала Мэри. — Но я сумею убедить мистера Линдберга. Однако нужно, чтобы при разговоре присутствовала миссис Линдберг.
— Да, милейшая Энн поумнее милейшего Чарльза, — кивнул Кирк, вновь продемонстрировав проницательность. — Полагаю, мы вместе позавтракаем, тогда и поговорим? Для вас и мисс Линкольн приготовлены комнаты в гостевом крыле, по соседству с президентским апартаментом, где остановились Линдберги. Завтра в восемь тридцать. Уверяю, вы никогда не пробовали таких сливок!
— Благодарю. Спокойной ночи, — попрощалась Мэри.
Но когда «дядя Том» отвел их в гостевой номер и удалился, она сказала подруге:
— Ждать до утра мы не будем. Я — к Линдбергам. Одна.
— Понятно. Разговор белых людей, — ухмыльнулась Пруденс. — Без нас, «мятущихся дикарей, наполовину бесов, наполовину людей».
— А?
— Это Киплинг, невежа. Стихотворение «Бремя белого человека».
Мэри отмахнулась. Она уже мысленно конструировала предстоящую беседу. С Чарльзом нужно сразу брать быка за рога, с Энн же лучше…
В высокую дверь с бронзовым полосатогрудым орлом (можно подумать, что здесь когда-нибудь действительно может остановиться президент США) она постучала громко и резко.
Корифей критических ситуаций и наркоман адреналина открыл буквально через десять секунд, не спрашивая кто это. Должно быть пулей выскочил из кровати и сразу ринулся навстречу опасностям.
— Что такое? Пожар? Напали красные? — спросил высокий, стройный красавец. Он был в пунцовой пижаме, с сеточкой на светлых волосах. Узнал. Заморгал светло-голубыми глазами. — Мисс Ларр?! Откуда?! И почему вы так странно одеты?
— Нам нужно поговорить, — спокойно сказала Мэри. — Вы отказали господину посланнику, но мне вы не откажете. Речь идет об интересах Америки, а не об интересах администрации Рузвельта.
Учтивостью бравый летчик не отличался.
— Вы с ума сошли, ломиться среди ночи? — На высоком и чистом, почти мальчишеском лбу прорезалась сердитая складка. — А, вы и есть агент, о котором говорил Кирк! Так вы теперь работаете на правительство? Ну и зря. Но от меня вы этого не дождетесь. Чтоб я, Чарльз Линдберг, был прикрытием для ваших махинаций? Ни за что и никогда!
— Чарли, кто там? Что случилось? — донесся нежный голос.
— Это Мэри Ларр! Вы помните меня, миссис Линдберг?
Легкие шаги. Дверь открылась шире. Прелестная миссис Линдберг, даже поднятая ночью, с кровати, была дивно хороша. И настоящая леди. Поверх пеньюара она надела шелковый халат и даже успела перетянуть пышные волосы шелковой лентой.
— Боже, — прошептала она. — Вы что-то выяснили по нашему делу?
Прекрасное лицо сильно изменилось, вблизи это было видно. В углах рта появились две скорбные морщинки, взгляд траурный, навсегда погасший. После гибели первенца Энн родила еще двоих, но от ужасной трагедии так и не оправилась.
— Да нет, она хочет, чтобы за нами по Москве всюду таскалась ее сотрудница! Для каких-то их мутных делишек! Еще и черная! Я ни за что на это не соглашусь!
Мэри перестала обращать на Чарльза внимание.
— Вы ведь знаете или по крайней мере подозреваете, что настоящие убийцы вашего сына не найдены, — обратилась она к жене. — Я уверена, что это было дело рук не одиночки, а группы. Сразу после похищения они хладнокровно умертвили ребенка, потом получили выкуп и исчезли. Живут припеваючи, уверенные в своей безнаказанности.
— Я все время об этом думаю. Каждый день и каждую ночь. Сейчас тоже не спала, думала. — В траурных глазах загорелись искорки. — Никогда себе не прощу, что не убедила Чарли выбрать вашу фирму. Что вы предлагаете, мисс Ларр?
— Всё то же. Мои услуги. Я найду убийц. И они понесут заслуженную кару.
Энн грустно покачала головой.
— Правосудие никогда не признает, что совершило ошибку и отправило на электрический стул невиновного. Это вызовет скандал, которого никто не захочет.
— А я не имею в виду судебное разбирательство. Вернее сказать, судьями будете вы с Чарльзом. Я найду и задержу убийц. Представлю вам доказательства. И, если вы сочтете их убедительными, приведу приговор в исполнение.
Летчик ошеломленно уставился на Мэри.
— Она сумасшедшая!
А миссис Линдберг тихо произнесла:
— Договорились. Мы сделаем то, чего вы хотите.
Протянула тонкую белую руку и сжала пальцы Мэри. Рукопожатие было совсем не дамским, сильным и крепким.
Авиатор хотел что-то возразить, но Энн тем же нежным голосом сказала:
— Заткнись, Чарли. Может быть, наконец, я смогу спать по ночам.
Удача тут была ни при чем. Нет никакой удачи. Есть правильно рассчитанные комбинации.
Этюд был разработан с учетом слабости собственных фигур. В игре сёги этот стиль называется «Кувшинка, плывущая по течению», он же «Пчелка прилетает на цветок».
Задача: 1) получить доступ к «Организации Доихары», а еще лучше к самому Доихаре, раз самые ответственные и секретные операции он курирует лично; 2) добыть доказательства причастности к исчезновению «Гавайского клипера».
Способ выполнения задачи: привлечь к себе внимание квантунской спецслужбы и войти с нею в продуктивный контакт.
Не было никаких сомнений, что единственный член императорской фамилии, обитающий в Синьцзине, находится под опекой «Кикана». Нужно не расставаться с принцем, вести себя как можно шумнее, и бдительные спецслужбисты непременно начнут выяснять, что за американец вьется вокруг его высочества. Запрос в Токио выявит связь мистера Ларра с детективным агентством «Ларр инвестигейшнз», сработает тревожная сигнализация, и пчелка с жужжанием сядет на цветок.
Всё так и вышло, да с результатом, превзошедшим ожидания. Но чего Эдриан не учел — это агрессивности данного вида пчел. Японские пчелы не жужжат, а сразу жалят, причем насмерть. Правила и обыкновения западных разведок для Доихары не существуют — как не существуют они для Абвера или для НКВД. Миром правят психопаты, человеческая жизнь для них — мелкая разменная монета.
Да, Ларр провел свой этюд и успешно разыграл комбинацию, но победа, добытая такой ценой, хуже поражения.
Неуклюжая попытка похищения якобы триадами якобы ради выкупа была понятна и ожидаема. Затем последовала вполне традиционная «медовая ловушка» с использованием продажной красотки. На квартире наверняка была установлена подслушивающая аппаратура. Недаром Елена Константиновна перед дверью предложила перейти на английский — это чтобы ее кукловоды, вряд ли знающие русский, могли следить за содержанием разговоров. Бедняжка, в постели она шепотом пообещала «рассказать то, чего нельзя». Не успела. Пчела сменила тактику, выпустила жало. Японцы заметили, что за квартирой наблюдает Масянь, и решили больше не церемониться — разгадать загадку подозрительного американца.
Эдриан не ожидал такой свирепости. Он просчитался. Из-за этого погибли две женщины. Ах, Масянь, Масянь… И бедная, бедная «Рэна-байсюнфу»…
Угрызаться и терзаться Ларр умел очень хорошо — сказывались русские гены.
Чертов идиот, самоуверенный кретин! Ведь ты знаешь законы самурайской этики! Она распространяется только на своих, с чужими можно поступать как угодно. Приличные, благовоспитанные, даже рыцарственные у себя в стране японские военные творят в Китае чудовищные вещи — потому что иностранцы не вполне люди. Прошлой зимой, захватив гоминьдановскую столицу Нанкин, японцы устроили многодневную оргию убийств, изнасилований, истязаний, умертвили десятки тысяч беззащитных китайцев, в том числе детей. Офицеры, наверняка галантные с японскими дамами и почтительные с японскими стариками, соревновались между собой, кто больше снесет китайских голов. Газеты писали, что рекордсмен срубил сто пятьдесят.
И всё это никак не противоречит моральному кодексу Бусидо. Как у германских нацистов — Jedem das seine. Только у современных самураев «евреями» считаются все нации кроме собственной.
А как можно было не учесть самурайский канон «катакиути», мести врагу! Масянь застрелила трех агентов. Отомстить для «Кикана» было делом чести.
Но даже самобичевание у Ларра контролировалось рациональностью. Как только генерал Доихара появился на допросе собственной персоной, Эдриан немедленно перестал каяться. Сосредоточился на деле. Нельзя было допустить, чтобы Масянь погибла зря. У него будет своё собственное катакиути — выполнить задание, ради которого Масянь отдала свою жизнь.
И Эдриан целиком сконцентрировался на объекте.
Доихара оказался еще опасней, чем можно было предположить. Изобретательный и цепкий, азартный и холодный, непредсказуемый и методичный, авантюрный и расчетливый — всё вместе. Действительно Лоуренс Маньчжурский, игрок на рулетке Кармы, художник Зла. Но общение выявило два свойства, за которые можно зацепиться, которые можно использовать. Во-первых, это адреналиновый опиоман, одержимый подсознательной тягой к суициду, которая туманит ему разум. А во-вторых, как многие интриганы, Доихара считает себя великим психологом и манипулятором. Таким человеком и самим нетрудно манипулировать: главное, чтобы он всё время чувствовал себя умнее.
Эдриан, разумеется, обратил внимание на то, что во второй раз генерал вставляет в барабан патрон, вынув его из лежащей на столе коробки. Зачем начальнику большого учреждения держать на своем письменном столе боеприпасы? Только если на то есть особая причина. Например, заранее приготовлен трюк, который наверняка применяется не в первый раз. С первым патроном тоже был какой-то фокус. Если рассмотреть револьвер получше, наверняка обнаружится, что это не простой «кольт-детектив-спешл», а что у него, допустим, вместо шомпола второе дуло, меньшего калибра. Из этого второго дула и был произведен эффектный выстрел в потолок. При самурайской любви к инструментам убийства у генерал-лейтенанта и начальника современных ниндзя могло бы быть личное оружие получше, чем пушка за 30 долларов, с какими ходят мелкие полицейские агенты.
Но огонек безумия, загоревшийся в прищуренных глазах, был неподдельный. Приставив к виску дуло, Доихара возбудился — должно быть, вообразил, что опасность настоящая. Он фантазер. Полезное качество, с которым можно работать.
Когда Эдриан сказал про самолет, управляемый психами, он не подыгрывал собеседнику. Действительно так думал. У коллективного человечества и всегда-то с разумом большие проблемы, но иногда случаются приступы тотального помутнения, и тогда на поверхность выныривают опасные сумасшедшие наихудшего сорта — маньяки, которые, если их вовремя не остановить, угробят всё живое. Сейчас, в год от рождества Христова 1938-й, именно такой момент. И может быть, время, когда маньяков можно остановить, уже упущено. Но это не причина класть на доску короля и сдаваться. Партия должна быть доведена до конца и выиграна.
Лить слезы по Масянь и винить себя за трагический просчет будем после, пока же дебют отыгран с результатом, на который не приходилось даже надеяться. Определилась конкретная цель: полка «Токумука» в стальном шкафу, код от которого известен. Как и комбинация, отпирающая дверь в секретную комнату. Если операцию провели люди «Кикана», доказательства будут в сейфе. Всего-то и остается — найти способ проникнуть в хранилище незамеченным.
Однако это «всего-то» оказалось задачей очень трудной. Возможно, даже неразрешимой. С каждым днем Ларр всё больше в этом убеждался.
По приказу генерала он ускоренно обучался шпионскому ремеслу — приобретал навыки, которые впоследствии пригодятся, чтобы пакостить дядюшке Сэму на благо императору Хирохито. Спецкурс назывался «Инабикари», «Молния».
Каждый день к восьми утра сибарит должен был являться в «Кикан» и в отель возвращался только поздним вечером, поспать.
После ареста у Ларра не было возможности рассмотреть, куда именно его везут. Теперь же он знал, здание находится на огороженной территории, за высоким забором. У ворот шлагбаум и круглосуточная охрана. В главный корпус, где расположена «Обитель Хатимана», тоже так просто не войдешь: на первом этаже КПП и забранные стальными решетками окна. Для того чтобы попасть на начальственно-оперативный этаж, требуется миновать еще один пост. Перед входом в кабинет генерала всегда, даже ночью сидит дежурный адъютант.
На то, чтобы собрать все эти неутешительные сведения, у Эдриана ушла целая неделя.
Впрочем не сказать, чтобы время было потрачено впустую. Ларр много чему научился.
Онси, «Дорогой Учитель» (так теперь называл он Доихару) лично утвердил программу для «дорогого ученика».
— Корифеем ниндзюцу за такой короткий срок ты не станешь, но базовые знания получишь, — сказал генерал. («Ниндзюцу» — искусство шпионского клана ниндзя).
Учебный день состоял из четырех уроков: с восьми до десяти; с одиннадцати до тринадцати; с четырнадцати до шестнадцати; с семнадцати до девятнадцати. В перерывах — медитация. Вместо обеда — подавление чувства голода.
Первый урок — боевая подготовка. Горячее, холодное, взрывчатое оружие плюс «детское каратэ» — отработка приемов, не требующих силы, ловкости и гибкости. (Очень полезно — особенно для человека, слишком ленивого, чтоб изнурять себя спортом).
Второй урок — спецтехника. Работа с микрофотографированием, звукозаписывающей аппаратурой, радиопередатчиком и прочее. (Весьма познавательно. Мини-аппарат «Минолта», замаскированный под сигаретную пачку, Эдриан теперь носил в кармане и фотографировал им всё подряд — тренировался).
Третий урок — химия и медицина. Яды, реактивы для дешифровки-расшифровки, усыпляющие и, наоборот, мобилизующие препараты, экстренное самолечение и хирургические операции на себе, импровизированный допрос с пытками при отсутствии специнструментов. (Всё кроме ядов и пыток пригодится).
Четвертый урок, самый занятный, — гримировка и изменение внешности. (Этими изысками Эдди занимался с особенным удовольствием).
После занятий, почти каждый вечер, Доихара возил «дорогого ученика» ужинать, и это был пятый урок, урок «Ямато-дамасии» — «бесстрашного, дерзкого и неукротимого японского духа», которым должен был проникнуться Эдди. Вообще-то к традиционным японским ценностям эти наставления имели довольно отдаленное отношение. Генерал преподавал молодому человеку «Доихара-дамасии», свою собственную философию.
— Тому, что ты должен уметь в этом мире, тебя научат инструкторы, — говорил онси. — Я научу тебя этот мир понимать.
И учил. Эдриан внимал урокам с интересом.
За ужином во французском ресторане, потягивая «шабли», генерал рассуждал о закате Запада и восходе Востока, что естественно и неизбежно, ибо таково движение Солнца.
— Запад привык пренебрежительно относиться к Востоку, недооценивать его, принижать, а то и вовсе игнорировать. Они всегда уверены, что самые главные события происходят у них. То же и сейчас. Их газеты подробно описывают маленькую войну в Испании, на которой погибло максимум триста тысяч человек, и почти ничего не пишут о войне в Китае, где жертв никто толком не подсчитывает, а это миллионы и миллионы. Да разве дело в количестве жертв? Дело в том, что настоящий тайфун, разметавший весь мировой порядок, зародился здесь, а они этого даже не поняли. Великие потрясения начались не в 1914 году и не в 1917-м, а в 1911-м, когда грянула китайская революция и рухнула Цинская империя. Тайфун с тех пор не стихал. Они там у себя после Испании будут грызться еще несколько лет, перекроят границы, да и успокоятся, а Китай, придя в движение, уже не остановится, пока не превратит в Поднебесную весь мир. Здесь всё происходит небыстро, Китай торопиться не умеет. Пройдет еще сто или даже двести лет, прежде чем Париж, Москва и Нью-Йорк перейдут на иероглифы, но это исторически неизбежно, и находиться у истоков этого грандиозного процесса — великая, пьянящая миссия. — Когда Доихара произносил эти слова, глаза у него действительно затуманились, как будто он пил не легкое белое вино, а водку или крепкий
В этом месте прочувствованной речи у впечатлительного Эдди сами собой сузились глаза, а на лице появилось выражение свирепой сосредоточенности, подобающей настоящему самураю.
В немецком биргартене, за пивом и сосисками с кислой капустой, генерал философствовал о политиках-романтиках и политиках-прагматиках.
— Только недалекие люди считают, что в мире сейчас столкнулись две системы: ультралевая и ультраправая, а оппортунистический капитализм оказался между двух огней. Дело не в идеологиях, дело опять-таки в духе. Противоречие между Гитлером и Сталиным не в том, что первый — нацист, а второй — коммунист. Гитлер — романтик, мистик, который намерен перестроить мир в соответствии со своими фантазиями. Сталин же прагматик, он порвал с романтизмом Ленина и Троцкого, он приспосабливает свои планы и намерения к реальности. Это подобно столкновению Инь и Ян, огня и льда. Кто победит? О, это будет зависеть от множества обстоятельств. От того, на чьей стороне окажется негорячий и нехолодный Запад. От того, насколько испепеляющим будет германский огонь и растает ли от него советский лед. А больше всего это будет зависеть от нас, японцев. У нас, мой мальчик, тоже романтики ведут бой с прагматиками, и кто возьмет верх, пока неизвестно. Вот кто, по-твоему, я — романтик или прагматик?
— Прагматичный романтик.
— Ошибаешься. Я романтичный прагматик. Нужно быть железно прагматичным в стратегии и воздушно фантазийным в тактике. — Генерал дунул на пену в кружке. — Легким, как эти пузырьки. Все задачи, которые я ставлю, достижимы. Я не гонюсь за химерами. Наши токийские романтики хотят поймать журавля в небе — победить Америку. Очень рискованное предприятие. Если Япония в него ввяжется, будет игра в уланскую рулетку. Ты — моя инвестиция в эту авантюрную эскападу, если она осуществится. Я чувствую в тебе задатки выдающегося игрока. Может быть, ты станешь той золотой крупинкой, которая упадет на чашу весов и склонит их в нашу сторону. Но сегодня все мои усилия направлены на то, чтобы Япония не гонялась за журавлем, а съела синицу — Россию. Медведь повернут к нам своей толстой, плохо защищенной задницей. Основные силы нашей армии расположены здесь, в Маньчжурии. Всего-то и нужно — скоординировать действия с Германией, и мы задерем медведя с двух сторон. Я только что провел операцию, которой очень горжусь. Я продемонстрировал токийским скептикам, что русская синица у нас на ладони, надо только сжать пальцы. А ты, вернувшись в США, обеспечишь меня дополнительными аргументами: будешь поставлять нам сведения о мощности американской экономики, о возможности ее быстрого перевода на военные рельсы, о прочности американского патриотизма. Ты ведь не хочешь, чтобы Америка стала объектом нашего нападения?
— Не хочу, — честно ответил Эдриан.
— Ну так помоги и Японии, и Америке. Помоги
Ларр проникновенно кивал, внутренне восхищаясь сенсеем. Большой начальник не жалел времени и усилий, чтобы эмоционально и психологически привязать к себе малозначительного молокососа. Разговаривал с ним не как с агентом, а как с единомышленником и равноправным соратником. Можно не сомневаться, что точно так же Доихара выстраивает отношения со всеми кадрами «Золотого фонда». Выкладывается на сто процентов, по-японски. Зато потом, подкупленные доверием и уважением такого человека, они становятся не агентами спецслужбы, а агентами лично Доихары. Любимыми учениками своего дорогого онси.
— Могу ли я спросить, что это за операция, которой вы гордитесь, сенсей? — спросил Эдриан. — Как вам удалось заполучить русскую синицу?
— Ты ничего не упускаешь. Молодец, — похвалил его Доихара. — Завтра мы ужинаем в русском ресторане. Увидишь сам.
— Это тоже урок. Важный, — сказал генерал следующим вечером в машине. — Ты увидишь, что в моем «Золотом фонде» не только ученики и вовсе необязательно любимые. Еще есть агенты, которых я высоко ценю за полезность, хотя по-человечески они мне могут быть отвратительны. Запомни, мой мальчик: если нужно выбирать между пользой для дела и приятностью для души, всегда выбирай пользу. Это залог успеха. Когда некто высокополезный оказывается еще и мил твоему сердцу — как ты мил мне — это щедрый подарок Кармы, так его и воспринимай. Но полезность на первом месте. Рюсикофу, которого я тебе сейчас покажу, в прошлой инкарнации был скорпионом, а в следующей родится мышью. Но бывают ситуации, в которых скорпион ценнее сокола, а мышь, как известно, способна убить слона, вгрызшись ему в хобот.
— Кто это — Рюсикофу? — спросил заинтригованный Эдди.
— Агент Мышь. Мой бывший оппонент, начальник советской разведки и контрразведки на всем Дальнем Востоке. Тоже генерал-лейтенант, как я. У них это называется «комиссар государственной безопасности». Мы долгое время соперничали, кто кого переиграет. Русский локомотив несется не на том топливе, что наш, японский. Мы разгоняемся на самурайском духе, они — на страхе. Это мощный уголь, но высокорасходный. Чтобы поддерживать скорость, Сталину приходится кидать в топку много людей. Остальные от страха выкладываются по полной, чтобы тоже не сгореть. И вот мои агенты сообщают, что Рюсикофу занервничал, не настал ли его черед отправиться в топку. Я закидываю удочку: сообщаю, что мы его примем с распростертыми объятьями. Господин комиссар заглатывает наживку. Сообщает подчиненным, что у него конспиративная встреча с секретным агентом ночью на маньчжурской границе. И уходит к нам!
Доихара горделиво улыбнулся — и тут было чем гордиться.
— Такого в истории еще не бывало, — почтительно сказал Ларр. — Невероятно!
— Если б дело было только в том, что Рюсикофу перебежал на нашу сторону! Ну, выдал бы свою шпионскую сеть, сообщил бы всякого рода полезные сведения. Русские создали бы новую сеть, а сведения скоро устарели бы. Но произошло нечто намного более важное. Исторически важное! — Генерал поднял вверх ладони — японский жест ликования. — Рюсикофу раскрыл мне план «Маки-мираж» — дезинформационную операцию, которой НКВД долго морочило нам голову, и очень успешно. Они убедили нас, что держат на Дальнем Востоке гораздо больше войск, чем на самом деле. И что эти части превосходно оснащены боевой техникой. Тоже неправда. Сотни тысяч штыков, тысячи танков и самолетов существуют в основном на бумаге. Нам специально подкидывали эту якобы секретную информацию, и мы верили. После разоблачений Мыши, месяц назад, мы решили проверить, правду ли он говорит, и провели пробную военную операцию на границе у озера Хасан. Рюсикофу не обманул! Русская армия оказалась бумажным тигром. Наши войска нанесли ей поражение, понеся при этом небольшие потери. Русские в панике. Сталин уже снял дальневосточного командующего маршала Бурюхеру. А в Токио теперь берет верх наша,
Лимузин остановился возле бревенчатого дома в русском стиле — с резными наличниками, островерхим крыльцом и коньком на крыше. На вывеске алой вязью написано «Терем-теремок», и тут же иероглифами: «紅樓», «Красный терем». Сочетание славянской сказочности с китайской классикой, «Сном в красном тереме», было рассчитано и на русских, и на азиатских клиентов.
— Есть еще одна причина, по которой я тебе показываю этого агента, — тихо сказал Доихара, когда они шли ко входу. — Ты не только американец, но и русский. Это значит, ты увидишь то, чего, может быть, не вижу я. Что за человек Рюсикофу? Мне нужно знать твое мнение. По содержанию нашей беседы ты поймешь, почему мне так важно не ошибиться в оценке этой личности.
Немножко переигрывает, подумал Эдриан. Еще один дефект: считает себя умнее всех.
Сдвинул брови, как бы проникнувшись важностью задания.
— Если он уже здесь, покажите мне его.
Они остановились у входа в зал. Сразу было видно, где сидят китайские компании, а где японские. Китайцы галдели, японцы держались церемонно. Эдриан знал, что потом дети страны Ямато напьются и станут шумнее китайцев, но не в начале вечера.
— Вон он, Рюсикофу, — показал Доихара на дальний столик. — Ну-ка, что ты про него скажешь? Хороший агент способен составить психологический портрет по внешности.
Там сидели двое. Красивая японка в кимоно что-то втолковывала черноволосому мужчине с маленькими усиками. Он сосредоточенно слушал, кивал. Маленькие глазки тревожно шарили по сторонам, но генерала пока не заметили — Доихара сегодня был в скромной пиджачной паре, в глаза не бросался.
— Быстро соображает, хитер, беспринципен. Такой в «уланскую рулетку» играть не станет, — объявил Ларр свой предварительный вердикт, не рискуя ошибиться. Только таким и мог быть перебежчик из НКВД.
— В одном ты ошибся. Принцип у него есть, железный. Принцип таракана, который уцелеет в любых условиях. Рюсикофу — настоящий гений выживания. Если устроить тараканьи бега, будет чемпионом. Но бежать он будет туда, куда я его направлю. И очень быстро. Он знает, что НКВД на него охотится, и единственный, кто способен его спасти — я.
— А с ним кто?
— Агент Имори. [Это означало «Саламандра»]. Назначена к нему любовницей, а заодно приглядывает. Она кадровая, из нашего женского контингента. Стальная женщина. Классом намного выше твоей русской — та была внештатная.
Должно быть, на лице Эдриана что-то отразилось. Доихара вздохнул:
— Извини. Ты тогда был для меня просто объект. Сейчас бы я так с тобой не поступил.
Когда старший извиняется перед младшим — это по японским понятиям знак истинного благородства.
— Я понимаю, сенсей, — поклонился Ларр. Сегодня на уроке «детского каратэ» он освоил хороший прием: удар без замаха большим пальцем в глаз. А потом добить парализованного болью противника, вколотив ему носовую кость в мозг.
Отогнав сладостную мысль, Эдди пошел за сенсеем знакомиться с мышью-тараканом и его спутницей.
Увидев приближающегося Доихару, брюнет вскочил. Небрежно поданную руку пожал двумя ладонями, на Ларра взглянул нервно.
— Мой приемный сын, имя вы знать не надо. Я он секреты нет. Говорить про всё.
По-русски генерал говорил своеобразно. Слов знал немало, но склонениями, спряжениями, падежами и прочими деталями пренебрегал. И ничего — получалось понятно.
— Люшков, — представился бывший комиссар государственной безопасности.
Ах вот что такое «Рюсикофу».
— Меня зовут Томоко Огава, прошу любить и жаловать, — склонила голову Саламандра. Посмотреть на нее — декоративная кукла.
— Приемный сын его превосходительства, — ответил Эдриан, пожимая потную руку перебежчика.
При звуках чистой русской речи в глазах Люшкова мелькнула тревога. Люди этого склада, чувствуя опасность, становятся разговорчивы. Особенно если им задавать нервирующие вопросы.
— Как вы думаете, НКВД уже знает, что вы находитесь в Синьцзине? — спросил Ларр.
— Наверняка. Дальний Восток теперь курирует Фриновский, это самый страшный человек в нашей системе. Когда стало известно, что мы поступаем под его контроль, я понял: нужно бежать. Он вычистит всех прежних и посадит своих. Фриновский уже приказал арестовать моих бывших подчиненных. Но этого ему мало. Он обязательно должен притащить Сталину дохлую мышь — меня. Не сомневаюсь, что в Маньчжурию брошены десятки новых агентов — вместо тех, о которых я сообщил его превосходительству. Но с таким покровителем я ничего не боюсь.
Угодливая улыбка, адресованная Доихаре.
Знает, что его кодовая кличка «Мышь», и не протестует, отметил Эдриан. Такие субъекты не умеют обижаться на тех, от кого зависят.
Саламандра, как подобает хорошо воспитанной японке, грациозно разлила мужчинам водки. Все выпили. Доихара с аппетитом захрустел соленым огурцом и тут же стал намазывать горчицей ломтик сала.
— Обожать русский еда. Каждый вкус очень сирьный. Сореный — это сореный, кисрый — это кисрый. Еще водка!
Снова выпили. Потом третий раз, четвертый.
Эдриан не любил плотную, утомительную русскую кухню, поэтому опрокидывал рюмку за рюмкой не закусывая и, как всегда, не пьянея. Томоко едва пригубливала. Двое остальных быстро хмелели. У Доихары заблестели глаза, он раскраснелся. Люшков, наоборот, бледнел. Два противоположных темперамента, думал Эдди. Форвард и голкипер, игрок и бухгалтер, оса и таракан.
— Спроси его, как победить Советский Союз, — велел генерал по-японски. — Ответ будет интересный.
Ларр повторил вопрос на русском.
— Очень просто, — ответил Люшков. — Я уже объяснял его превосходительству. Вся система держится на одном человеке. Это главная конструкционная особенность советского государства. Если в правильный момент убить Сталина, всё рассыплется.
Доихара подмигнул.
— Убить Старин возможно? Кто возможно?
— Я могу организовать операцию. Если меня обеспечат необходимыми ресурсами. Единственная сложность — понадобится агент-самоубийца.
— Для нас, японцев, это не сложность, — сказал генерал и снова выпил. — У меня есть человек в Москве. Поручик Обэ. Выдает себя за китайского коммуниста, учится в Университете Трудящихся Востока. Настоящий самурай. Будет счастлив.
Так я тебе и поверил, что ты выдашь внедренного агента, подумал Ларр. Опять игры в доверительность.
— А как победить Америку? — спросил он Люшкова.
— Очень трудно. В Советском Союзе, Германии или Италии достаточно избавиться от диктатора. Но в Соединенных Штатах убийство президента ничего не даст, лишь мобилизует систему. Победить США можно только через разрушение экономики путем радикализации рабочего движения. Мы в свое время разрабатывали в Москве методологию. Это долгая и сложная работа.
— А как победить Японию?
— Мы прорабатывали и этот вопрос. Пришли к заключению: это невозможно. Япония сильна духом, единством и организованностью. Только если утопить острова вместе со всем народом. Кстати, имелся такой проект, фантастический. Был у нас один деятель, Бокий, большой выдумщик. Предлагал провести лабораторные разработки подводных океанских взрывов колоссальной мощности, которые вызовут цепную реакцию землетрясений и цунами. Отложили на будущее — технические возможности пока не позволяют.
После ресторана, когда генерал заботливо подвозил любимого ученика до отеля, спросил снова:
— Так что ты думаешь про агента Мышь?
— Про то, что он может организовать покушение на Сталина — врет. Набивает себе цену. Надеется на то, что Япония отложит операцию до начала войны, а война то ли будет, то ли нет… Мышь тем временем приготовит себе какую-то щель и смоется.
Доихара нахмурился.
— Врет? Возможно. Но смоется вряд ли. От Саламандры не уйдешь. Лапа у нее мягкая, но когтистая. Прихлопнет.
Кажется, слова Эдриана его встревожили — поставили под сомнение какие-то планы.
— Вот что, мой дорогой ученик. Мне нравится проводить с тобой время, но наши вечерние встречи пока заканчиваются. Очень много работы. Однако не расстраивайся. Я передам тебя другому учителю. Вернее учительнице. Обещаю, она тебе понравится.
Толкнул локтем в бок, хохотнул. Он был изрядно навеселе.
— Тоже из моего «Золотого Фонда». Агентурная кличка «Принцесса».
— Когда и где я с ней встречусь?
— Она сама тебя найдет. Подаст условный знак — вот так проведет рукой по левой брови. Принцесса будет тебя опекать и обучать.
А понадобится — прихлопнет, подумал Эдди.
— Ну как тебе Шашлычник? — спросил Булька, когда они вышли от Ëжика.
У него была привычка всем давать клички. «Ëжиком» он называл наркома, потому что Ежов маленький и весь ощетиненный. Шашлычником окрестил нового первого зама Берию, которому сдавал дела перед уходом в военно-морской наркомат. Что он сам — Булька, конечно, не догадывался. Прозвище придумала Вера и вслух его, конечно, никогда не произносила. Начальник был очень похож на пса из рассказа Льва Толстого «Булька». Толстовский Булька вцепился медведю в ухо своими мощными челюстями, повис и оторвать было невозможно. Таков же и Фриновский. Ухватит — не выпустит.
— Сладкий и гадкий, — небрежно ответила Вера. — Проблем с ним не будет.
Наврала. Комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия произвел на нее большое впечатление. Настолько большое, что нужно было как следует поразмыслить. Кажется, в жизни намечался очередной поворот. Ошибиться нельзя.
Булька знакомил нового первого зама, своего сменщика, с ближайшими помощниками. Вчера с начальником Особой загрангруппы, сегодня с начальницей Особой внутренней группы. В присутствии наркома напрямую заявил, что оставляет кураторство над двумя этими структурами за собой, потому что майор Энтин будет по совместительству вести военно-морскую разведку, а капитан Жильцова — военно-морскую контрразведку. Сослался на соответствующее распоряжение Самого, и оно действительно имелось.
Ëжик кивал, поддакивал. Боялся Бульку. Шашлычник сладко улыбался, глаза из-под пенсне то и дело поглядывали на Веру. Очень ей этот взгляд не понравился. Она, конечно, собрала по своим каналам информацию про грузина. На прямую конфронтацию он ни с кем никогда не идет. Но всякий, кто ему мешал — всякий, без единого исключения — долго на свете не задерживался.
А взгляд его маленьких черных глаз, проникавший прямо в мозг, был Вере очень хорошо знаком. Вороненый зрак Смерти. Один раз обожжет холодом — запомнишь на всю жизнь.
В первый раз Вера заглянула в зрачки смерти пятнадцати лет от роду. В семнадцатом это было, летом. Смольный институт закрыли. Передали здание Петросовету, пансионерок отправили по домам.
Дом у Веры был — огромная квартира на Кронверкском проспекте. Отца в марте убили на собственном заводе забастовщики. Полез, дурак, выступать перед ними, стал орать и грозить. Получил камнем в висок. Вера на похоронах не плакала. На отца она была в многолетней непрощающей обиде. После смерти матери он переселил дочку в институт и не забирал даже на каникулы — сплавлял к родственникам. Наверное, Вера напоминала ему покойницу, растравляла рану.
Потом-то Вера поняла: это хорошо, что мама умерла. Она была добрая, мягкая, ничему полезному, годному для новой жизни не научила бы. Говорила: «Главное — вера, надежда и любовь». Мама осталась в кисейном прошлом, и правильно. В железном настоящем есть место только вере — в себя, а надежда и любовь ослабляют. Ни ту, ни другую гниль в душу пускать нельзя. Сгинешь.
Закрытие Смольного института Веру не расстроило. Она собиралась стать сама себе хозяйкой, зажить в квартире как взрослая. Опять же была не одна — позвала с собой единственную подругу Зину Трегубскую. У той отец до революции был полтавский вице-губернатор, а теперь непонятно. Писем из дому Трегубская с весны не получала. Может, ее домашних поубивали. Или уехали куда-нибудь от революции. «А и черт с ними», — беспечно говорила Зина. Она была лихая и бесстрашная, все девочки завидовали Вере, что Трегубская выбрала ее в подруги.
Идея жить вдвоем и делать что захочешь была Зинина. «Будем продавать фарфор, серебро, картины-скульптуры и прочее барахло какое у вас там есть, — говорила она. — Накупим платьев, сделаем дамские прически, никто не догадается, сколько нам лет. На таксомоторах будем ездить, в рестораны ходить, в дансинги, на скачках играть. Каждый день, Жильцова, у нас будет Масленица, а иначе зачем жить на свете?»
Но в отцовскую квартиру их не пустили. Ее экспроприировал какой-то фабзавком. Всё, что можно, оттуда уже растащили.
Вера растерялась, а Зина — нет. Не ной, говорит, Жильцова, у вас вроде и дача есть? Поехали поглядим.
Сестрорецкий загородный дом стоял пустой. И весь дачный поселок тоже был пуст. Соседи, Беклемишевы, укладывали вещи в грузовой автомобиль. Константин Аполлонович, директор банка, сказал: «Барышни, здесь оставаться нельзя. Мы последние, все остальные уже уехали. В округе завелась шайка. Вырезают дачников целыми семьями, никого в живых не оставляют, даже детей. Женщин и девочек перед этим… — Запнулся, не закончил. — А полиции теперь нет. Верочка, вам и вашей подруге нужно ехать с нами».
Но ехать им было некуда, а шайки Трегубская не испугалась.
Две недели они жили в безлюдном поселке. Зинка наловчилась одним ударом сшибать замки. Заходили в дома, брали нетяжелое, годное для продажи. Укладывали в садовую тачку. В Сестрорецк на толкучий базар приезжали на повозках финны, покупали задешево всё подряд: скатерти, подушки, рыболовные принадлежности, посуду. Трегубская завела порядок: по четным числам добываем деньги, по нечетным тратим. Через день ездили в Питер, пили в уличных кафе шоколад с пирожными, покупали всякую всячину. Возвращались последним поездом. Потягивали ликер при свечах (электричества не было), строили планы: накопить денег и уехать через Гельсингфорс в Швецию. Спали в одной постели, болтали допоздна. Было весело.
Однажды ночью кто-то сорвал с Веры одеяло. Она открыла глаза — и ослепла. Прямо в лицо светил фонарик.
— Це-це-це, какие цыпы, — произнес хриплый голос. — Выбирайте, девки. Или мы вас сначала вздрючим, а потом кокнем. Или сначала кокнем, а потом вздрючим. Нам по-всякому годно.
Налетчиков было трое.
Вера заледенела от ужаса, но Трегубская пугаться не умела.
— Меня сначала кокните, пожалуйста, — сказала Зина и попробовала соскочить с кровати.
Но человек с фонариком схватил ее за ворот ночной рубашки, притянул к себе и ударил по голове топориком на короткой ручке. Полетели горячие брызги.
Убийца наклонился над Верой. Вместо глаз у него были две черные дыры, из которых изливался ледяной холод. Это была Смерть.
— Тебя тоже сначала кокнуть?
— Нет, меня сначала вздрючить, — быстро ответила Вера, делая главный в своей жизни выбор.
На обрызганной кровью кровати она долго, отчаянно сражалась со Смертью. Ничего не умела, но очень старалась. И победила. На рассвете, когда мужчины устали, возник спор: убивать ее или нет. Двое хотели убить, но главный, его звали Цепень, не дал. Он сказал: «Девка огонь, будет у нас шмарой, хазу греть».
«Хаза» у шайки Цепня была на лесной мызе. Там Вера прошла ускоренный ликбез выживания и сделала свою первую карьеру. Начинала «шмарой» и «грелкой»: обслуживала телом всю банду и готовила еду. Держали ее на длинной собачьей цепи, заковали в ошейник. Можно было разбить цепь камнем и сбежать, когда Цепень уводил своих на промысел, но куда? К кому? В России везде было страшно, и с каждым днем всё страшней.
И Вера открыла для себя главный закон выживания в страшные времена. Бегать от страшного нельзя. Наоборот, нужно прилепиться к самому-самому страшному — к Смерти и оказаться в оке тайфуна. Тогда, может быть, уцелеешь.
Цепень был очень страшный. Иногда ей казалось, что он не человек, а ходячая Смерть. Каждое утро, когда банда возвращалась с охоты, от Цепня пахло свежей кровью.
Но Вера сказала себе: «Моя фамилия — Жильцова. Я жила, живу и буду жить, что бы ни случилось».
Второй закон выживания был — одомашнить Смерть. Как древние люди одомашнили волка и превратили его из хищника в сторожевую собаку.
Вера нашла в кухонном шкафу кулинарную книгу графини Молоховец и однажды встретила шайку утром у богато накрытого стола. Цепь с себя сбила: глядите, убегать я не собираюсь. Больше ее не приковывали. Это была первая победа.
Второй карьерный скачок произошел, когда она из «шмары» стала «марухой». Цепню расхотелось делить ее с остальными.
Третьей, верхней ступени Вера достигла, когда ее взяли в «артельщицы», начали брать с собой «на дело». Для этого пришлось доказать свою полезность.
Раньше шайка бродила по окрестным деревням и поселкам наугад. Иногда возвращалась с пустяковым хабаром. С каждым днем находить дома, в которых кто-то еще живет, становилось трудней. Пригороды столицы стремительно пустели. Дачники или возвращались в Петроград или вообще покидали гибнущую страну — особенно с ноября, когда Россия окончательно развалилась.
Вера предложила Цепню работать по-другому. Днем она присматривала цель. Знакомилась с хозяевами — милой, воспитанной барышне это легко. Решала, годная «пасека» или нет. Если годная, ночью приводила своих. Зимой, когда дачи окончательно обезлюдели, стали работать и в городе.
Научилась убивать. Без этого остальные не считали бы ее ровней. Кто решил, что во что бы то ни стало выживет, должен быть готов отнять чужую жизнь. Смерть щадит только тех, кто ею не брезгует.
Страшную зиму восемнадцатого года, голодную и холодную, Вера прожила в сытости и тепле. Банда разрослась, в ней теперь было полтора десятка «работников». Цепня они называли «хозяином», его подругу — «хозяйкой». Только так и можно выжить в страшное разбойное время — быть страшным разбойником, как в начале семнадцатого века, в эпоху Смуты, думала Вера, вспоминая институтские уроки истории.
Она прозевала момент, когда появился новый эпицентр Смерти, пострашнее бандитов.
Как-то раз, уже летом, шайка совершила налет на склад, где хранились изъятые у буржуазии ценности, и угодила в засаду. По случайности. Чекисты ждали не их, а анархистов, прознав, что те собираются совершить «экс». Но анархисты, поскольку они анархисты, перепились и не явились. Зато цепневские попали как кур в ощип. Вышибли двери, ввалились гурьбой — и оказались под дулами двух ручных пулеметов. Сам Цепень ушел, реакция у него была, как у рыси, но остальных обезоружили, выстроили у стены.
Хмурый, сутулый человек в кожаной фуражке, командовавший чекистами, произнес всего одно слово, непонятное: «Корба».
Другой, небритый, в длинной кавалерийской шинели, вынул маузер и пошел вдоль шеренги. Стрелял в лоб, налетчики один за другим падали.
Тут-то Вера и поняла, где теперь угнездилась Смерть.
Хмурый был Голиков, начальник оперотдела Петрочека. Корба — его помощник, исполнявший приговоры. Это Вера узнала потом.
Она стояла в строю обреченных последней. Когда Смерть приблизилась и уставилась прямо в лицо черным зраком дула, Вера громко сказала:
— Вы упустили главаря. Это Цепень. Тот самый. Я вас на него выведу. Там схрон с награбленным. Золото, мануфактура, консервы.
Вывела. Цепень открыл дверь на ее голос, получил пулю, и та карьера у Веры закончилась, началась другая.
С тех пор — а миновало двадцать лет — эпицентр Страха в стране оставался неизменным. Обновлялось только название: ВЧК, ОГПУ, НКВД, но организация, распределявшая Смерть — то выборочно, то огульно — была одна и та же.
Правда, люди, которых следовало держаться, на своем месте долго не выживали. Очень уж причудливо и яростно метался по стране тайфун. Оставаться все время в его безопасном оке — для этого требовался большой талант, и у Веры он был.
Голиков, при котором она выросла из осведомительниц в старшие уполномоченные, сгорел быстро — не понял, дурак, что нужно решительней рвать с левоэсеровским прошлым. Вера же про это и просигнализировала. Потом были другие начальники. Все они высоко ценили товарища Жильцову. Всех она вовремя утилизировала — когда приходил нужный момент. Ни разу не ошиблась.
Это была опасная игра, азартная и пьянящая. Со временем Вера вошла во вкус. Бояться не перестала, нет — бесстрашие притупляет инстинкты, но научилась ценить острое наслаждение балансировки на грани, танца на лезвии, скольжения по кромке.
Оружие, недоступное другим эквилибристам (а в органах их было много) — принадлежность к женскому полу — когда-то, с Цепнем, спасло жизнь. Помогало оно и теперь. Не открытие, конечно. Женщины использовали физическую привлекательность для выживания и преуспевания с незапамятных времен, но в шинельно-кумачовых советских джунглях свирепые тигры, не избалованные сексуальными изысками, в руках умелой дрессировщицы становились пластилиновыми — лепи из них что захочешь. А кроме того в самцовских драках за верховенство «баб» не трогали. Разве что сама попадешь под когтистую лапу. Так не будь дурой, не попадай.
В страшном лесу, где под каждым кустом гнили трупы и белели костями скелеты, побочный продукт естественного отбора, надо было держать ухо востро и всё время втягивать ноздрями воздух. Направление ветра постоянно менялось, правила тоже.
До начала тридцатых было время экспериментаторов и интеллектуалов — таких как Артузов, Пильнау, Агранов, Бокий. Вера про себя называла их «доберман-пинчерами». Они были быстрыми, изящными и фактурными, жертву хватали за горло, но без команды не перегрызали. Потом наступила более грубая эпоха, верх взяли питдоги — порода, специально выведенная для собачьих боев. Почуяв это раньше всех, Вера выбрала самого цепкого барбоса — Михаила Фриновского. Сдала ему на растерзание своего предыдущего покровителя, начальника специально-секретного отдела Бокия (ах, какой это был мужчина!) — продемонстрировала свою преданность. Потом продемонстрировала свою профессиональную полезность — и получила Особую группу. Завершила процесс приручения постелью — продемонстрировала свою приятность.
Однако сегодняшняя беседа в наркомовском кабинете подала Вере сигнал «опасность». Смертельная. Правила снова меняются. Время питдогов заканчивается. Похоже, на смену собачьим приходят кошачьи. В мягкой повадке и лучистых глазах нового первого зама ощущалась тигриная вкрадчивость.
Какой Булька идиот! Отговаривала же она его идти в наркомвоенморы, убеждала, что это ошибка, что нельзя выпускать из рук рычаги — обязательно кто-нибудь перехватит. Не послушал. Сказал: «Ничего ты, Верунчик, не понимаешь. С Гитлером наш договорится, фюрер ему нравится. Споются. И останутся только японцы. Ключ — не на западе, на востоке. А восток — это Тихий океан, флот. У кого флот, тот и будет царь горы. За Наркомвнуделом будешь доглядывать ты. Если кто-нибудь станет борзеть — свернешь шею. Ты ведь у меня умница».
Именно потому что умница, Вера и включила тревогу.
Обнадеживало, что грузин задержал свой котовий взгляд на ее гимнастерке, обтягивающей бюст. Ценитель красоты — это отлично.
Методология отработана. Притащить в зубах мышь — Фриновского, на блюдечке. Доказать новому начальнику свою незаменимость в качестве руководительницы Особой группы. Соединить полезность с приятностью. И всё, Смерть снова на поводке. Можно жить дальше.
Эх, как всё было бы просто, если б не «гарантия».
Питдог держал Веру крепко, не вырвешься. После первой же случки (более изысканным словом половые привычки Бульки назвать было трудно), еще не отдышавшись, он сказал: «Хочешь быть совсем моей? Чтоб я тебе верил и тебя не опасался? Тот, кого я опасаюсь, долго на свете не живет». «Конечно, я хочу быть твоей и только твоей, больше всего на свете», — разумеется, ответила Вера. Тогда он объяснил про «гарантии» и продиктовал письмо.
Оно лежит у Бульки в сейфе, вместе с другими «гарантиями» и прочими секретами. Если Фриновского арестуют, сейф вскроют. И ничто — ни ум, ни привлекательность — Веру не спасут. «Теперь я сгорю — ты тоже сгоришь», — сказал Булька. Так и есть.
Вот о чем Вера думала в глухой предрассветный час, по дороге из наркомата домой — даже не о сбежавшей американке, поисками которой занималась все последние дни.
Дело она взяла на личный контроль из-за Бокия. Не хватало еще, чтобы ниточку, ведущую из-за границы к Барченке, бокиевскому помощнику, зацепил кто-то другой. Мало ли до чего докопаются, если снова поднимут благополучно закрытое дело. Например, до того, что у врага народа была связь с капитаном госбезопасности Жильцовой. Свои интимности Вера всегда оберегала, никто посторонний не знал, с кем она кувыркается в постели. Члену партии и заслуженному чекисту моральная неустойчивость не к лицу.
Была и еще одна идея, перспективная. Если сделать своим личным агентом владелицу американского сыскного агентства, это выход из внутренней сферы во внешнюю. Экспансия на территорию Особой загрангруппы, которой руководит майор госбезопасности Зиновий Ильич Энтин, давний соперник и недоброжелатель. И потом, шажок за шажком, дожимать его. Камень на камень, кирпич на кирпич, кончится Энтин Зиновий Ильич.
Но операция «Американка» пошла наперекосяк. Недооценила Вера тихую пожилую леди. Знала, что имеет дело с серьезным кадром, но обманулась внешностью. Думала, что это умная, хитрая старуха, а это баба Яга — Костяная Нога. Устроила погром в Санатории. Всю охрану вместе с комендантом пришлось в землю закопать, назначить новую. Чтоб не выносить сор из избы. Объект повышенной секретности, числится за Особой группой, никто ничего не узнает, но все равно ЧП. У капитана госбезопасности Жильцовой брака в работе быть не должно.
Ничего. Никуда американка не денется. Ее помощница под контролем. Раз она перестала осторожничать, получила задание сопровождать Линдбергов, значит, рано или поздно совершит ошибку. Например, отлучится в уборную. А там сердечный приступ, увезли на «скорой». И поможет найти свою начальницу, никуда не денется. Рано или поздно Баба Яга высунется из чащи. Учитывая новые обстоятельства, нужно будет сразу же ее дематериализовать. Не до экспансии. Уцелеть бы.
— Сиди, жди, — сказала Вера шоферу, выходя из машины у подъезда. — Переоденусь, сделаю пару звонков и спущусь. Бутербродов тебе принесу, ты же не обедал. С колбасой, без масла, так? И подарок захвачу для твоей Марьянки, ей же завтра пять лет.
С сотрудниками она всегда была по-сестрински заботлива, памятлива на мелочи. Это нетрудно, а люди ценят.
— Спасибо, Версергевна, — растрогался Михалыч. Он имел собственных подчиненных, но возить начальницу никому не доверял. За ним Вера была как за каменной стеной. Слежку не прозевает, из ловушки вырулит. Пытался уже Зиновий Ильич устроить дорогой коллеге дорожную аварию. Чует, что Вера к нему подбирается.
Дежурная по подъезду улыбчиво поздоровалась.
— Товарищ Жильцова, вам пакет.
Вынула из ячейки обычный конверт.
В лифте Вера рассмотрела — удивилась. Без сургучных печатей, без штемпелей, без маркировки. Никогда таких не было. Открыть дома, в резиновых перчатках. Говорят, у Энтина в лаборатории разработали ядовитый реактив. Наносится на бумагу, впитывается через подушечки пальцев.
Привычно проверила контрольную нитку на двери. Вошла.
Квартира у Веры была из жиллимита высшего комсостава НКВД. Три комнаты.
Стянула чертовы сапоги, сняла форму. Открыла платяной шкаф, прикинула: зеленое шелковое, белый поясок, чесучовый пиджак, туфли тоже белые. Но сначала душ.
Нет, сначала непонятный конверт.
В перчатках, осторожно, разрезала. Вытянула одну-единственную страничку. Сморгнула.
На страничке было написано: «Shall we continue?»[10]
После ужина в «Тереме-теремке» Эдриан снова спал на кровати, где провела две последние ночи своей жизни Масянь. Он велел прислуге не менять белье. От Масянь не осталось ни запаха, ни даже приставшего к наволочке волоска, но молодой человек надеялся, что может быть, здесь она явится ему во сне. Нет, не приснилась. Исчезла и из этого мира, и из мира сновидений. Остались только вещи в шкафу да чемоданчик с разнообразными профессиональными инструментами, назначение большинства которых Ларру было неизвестно. Он сказал «дорогому учителю» в первый же день их трогательной дружбы, что хочет предать тело напарницы погребению. Доихара ответил, что его люди следов не оставляют. Тех, кто должен исчезнуть, кажется, сжигают, а впрочем он подобными мелочами никогда не интересовался — нужно доверять подчиненным.
Вот огонь Эдриану снился. Ослепительно яркий, но такой холодный, что спящий дрожал под пуховым одеялом. Пламя приснилось и в эту ночь, но впервые оно не леденило, а согревало кровь. Потому что Эдди во сне вдруг догадался: огонь и есть Масянь. Это она прощается с ним, и теперь, когда он это понял, больше уже не приснится.
Он пробудился с лицом мокрым от слез. Было очень рано, солнце еще не взошло, а лишь наполнило комнату предутренним светом, и на этом розовом фоне выделялся силуэт человека, сидящего перед кроватью в кресле.
Эдриан протер глаза, но видение не исчезло, а наоборот стало более явственным. В спальне с каждой секундой делалось всё светлее.
Кто-то сидел, положив ногу на ногу. Посверкивал остроносый лаковый штиблет, складка на брючине была идеальной, правая рука элегантно подпирала подбородок.
Ларр сунул руку под подушку. Он клал туда на ночь маленький плоский «баярд», взятый из чемоданчика Масянь. Но оружие пропало.
Незнакомец поднял левую руку — в ней, небрежно зацепленный пальцем за спусковую скобу, покачивался «баярд».
— Что вам нужно? — спросил Эдриан по-английски.
Правая рука провела по левой брови. Это был условный жест, про который говорил Доихара.
Ларр перешел на японский:
— Я думал, будет женщина… Как вы сюда попали? И зачем вошли, когда я сплю?
Лившийся из окна свет стал из розового золотистым, лицо сидящего обрело четкость. Оно было очень красивым и очень странным — как у бесполых красавцев в японских комиксах.
Странным был и голос — мелодичный и в то же время хриплый. Речь, однако, не женская, а мужская, грубоватая — на японском это две совершенно разных манеры изъясняться, не перепутаешь.
— Я могу быть и женщиной. В зависимости от ситуации. Или настроения. Сегодня с утра захотелось быть мужчиной. Попал я сюда, потому что живу в этом же отеле, в «Императорском люксе», и у меня мастер-ключ, отпирающий все номера. Вошел я сюда, пока ты спишь, потому что у спящего лицо, которое не притворяется. Хочешь человека понять — посмотри, каков он во сне. Ты во сне шевелишь губами и плачешь. Это интересно. Видишь, я ответил на твои вопросы. Учитель для того и нужен, чтобы отвечать на вопросы ученика.
— Мне нужно встать и одеться. Отвернитесь. Я сплю голым.
— Ну и вставай. Я ведь сейчас мужчина. Твою душу голой я видел. Посмотрю и на тело. Оно тоже многое рассказывает.
Еще один любитель стриптиза, вроде Доихары. Ну как угодно. Эдди скинул одеяло. Застенчивость, особенно перед женщинами (а это, несмотря на костюм и мужское местоимение «орэ» несомненно была женщина), ему тем более была несвойственна.
Он потянулся, неторопливо прошел в сторону ванной. Андрогин наблюдал с интересом.
— Д. прав. Ты не то, чем кажешься на первый взгляд. И совсем не такой, как во сне.
Агент «Принцесса» повернул — или повернула — голову. Теперь лицо было ярко освещено солнцем. И оказалось знакомым.
— Погодите! — воскликнул Ларр. — «Принцесса» — не просто агентурная кличка. Вы действительно принцесса! Я видел ваши фотографии в журналах! Вы «Китайская Мата Хари»!
Такое лицо, раз увидев, не забудешь.
Токийские журналы с упоением живописали поразительную биографию китайской принцессы, которая выросла в семье японского разведчика и сама стала звездой шпионажа. Участвовала во многих рискованных акциях, командовала диверсионными отрядами, провела операцию по доставке «императора Генри» в японскую зону и совершила еще бог знает какие чудеса. Про Ëсико Кавасиму — вот как ее зовут — даже выходят бульварные романы в ярких обложках. Героиню изображают то в военной форме, то в элегантном дамском платье, то в кимоно, то в китайском придворном наряде.
Ничего удивительного, что «Лоуренс Маньчжурский» числит в «Золотом Фонде» своих агентов «Китайскую Мату Хари».
Губы поразительного агента (изящного рисунка, категорически немужские) растянулись в улыбке. «Принцессе» — верней принцессе безо всяких кавычек — кажется, было лестно, что даже американец про нее знает.
— Встретимся через полчаса за завтраком. Пусть тебя проведут к столику капитана Кавасимы, — молвило диковинное существо, еще раз скользнуло взглядом сверху вниз по фигуре Эдриана и проследовало к выходу.
Рука картинно покачивалась, на ней посверкивал перстень с крупным камнем. Ларр вспомнил и китайское имя красавицы-красавца: Дунчжэнь, «Бриллиант Востока».
Принявший душ, приодевшийся и причесанный, Эдриан спустился в ресторан и был тут же препровожден к столику капитана, к которому в отеле явно относились с особенным почтением.
Столик располагался в углу, на отдалении от остальных, но сидел там не давешний красавчик, а молодая японка в невероятно изысканном черно-серебряном кимоно, обмахивалась алым веером.
— Вы переоделись, — пробормотал Ларр, когда она опустила веер и оказалась всё тем же агентом «Принцесса», только теперь безусловно и несомненно женского пола. Трудно было даже вообразить, что эта утонченная хризантема может вести себя по-мужски и разговаривать с солдатской грубоватостью.
— Ара! Он не только хорош собой, но еще и проницателен, — насмешливо пропела Ëсико безо всякой хрипотцы, на женственнейшем японском («ара!» восклицают только дамы галантерейного воспитания). — После того как я рассмотрела вашу анатомию, у меня сменилось настроение. Захотелось побыть женщиной. Садитесь, прошу вас.
Она взяла из вазы крупную виноградину и не съела ее, а медленно высосала из кожицы, глядя на молодого человека из-под опущенных длинных ресниц. Получилось очень эротично.
— Никогда бы не поверил, что вы можете быть мужчиной, — честно признался Эдди.
— Я и женщина, и мужчина. Я — всё, кем хочу быть. Японец и японка, китаец и китаянка, a gentleman and a lady, un français ou une française, — без малейшего акцента сменила она три языка. — Я люблю быть разной.
А больше всего ты любишь говорить о самой себе и вызывать изумленное восхищение, подумал Эдди, придав лицу изумленно-восхищенное выражение. И немедленно настроился изумленно восхищаться и восхищенно изумляться по-настоящему. Во-первых, таков был его всегдашний modus operandi с женщинами, а во-вторых, Кавасима-сан безусловно заслуживала если не восхищения, то во всяком случае изумления.
Нужно было дать возможность красавице попышнее распустить перья.
— Я думал, что генерал Доихара — полиглот. Кроме японского знает китайский и русский, но вы, кажется, владеете еще большим количеством языков.
— Д. говорит на десяти языках, но плохо, — пренебрежительно взмахнула она ломтиком апельсина. — Ему медведь на ухо наступил. А у меня идеальный слух. Мое истинное признание — музыка. Я пишу песни и сама их пою, выпускаю пластинки.
А еще ты не любишь, когда при тебе восхищаются кем-то другим, продолжил составлять психологический портрет Эдди. И нажал еще на одну клавишу. Пусть-ка расскажет что-нибудь полезное про Доихару.
— Ну, думаю, по части перевоплощений господин генерал вам не уступит. Судзуки-сенсей, который преподает мне искусство гримировки, рассказал, что Доихара-доно виртуозно умеет менять свою внешность. Однажды он за три недели скинул двенадцать килограммов и мимическими упражнениями совершенно изменил рисунок морщин на лице. Вот что такое железная воля. Он говорил, что только благодаря ей сделал блестящую карьеру, хоть происходит из очень бедной семьи.
— Самого интересного про себя Д. всегда не рассказывает. Знаете, с чего началась его блестящая карьера? Он подарил родную сестру, пятнадцатилетнюю девочку, в наложницы чиновному старику. Сначала нащелкал пикантных фотографий, распалил у старого сластолюбца аппетит, а потом сделал живой подарок. Д. любит порассуждать о самурайском духе, но он антисамурай. Служит только себе, ни перед чем не останавливается, ради успеха никого и ничего не пожалеет. Только не подумайте, что я его осуждаю. Я в точности такая же. Мы с ним знаем друг другу цену. При необходимости он не задумываясь продаст меня, а я его.
Очень познавательно, сказал себе Эдриан, а вслух произнес:
— Никогда не встречал такой женщины, как вы, Ëсико-сан.
Сказано опять было совершенно искренне. Как уже говорилось, Эдди никогда не врал женщинам.
Когда красивый мужчина и красивая женщина изо всех сил пытаются соблазнить друг друга, результата долго ждать не приходится.
— Как женщину вы меня еще не знаете. — Ëсико бросила на скатерть салфетку. — Но это мы сейчас исправим. Пойдем ко мне в номер, виноградинка. Я тебя высосу.
Что ж. Эдриан узнал ее как женщину. И как женщина «китайская Мата Хари» ему совсем не понравилась. Он его не только высосала, но и исщипала, исцарапала, искусала. В разгар любовных неистовств он ощутил себя плюшевой игрушкой, которую грызет и треплет раззадорившаяся собака.
Нарычавшись и навизжавшись, агент Принцесса сыто отвалилась, а истерзанный Эдриан твердо пообещал себе, что больше она его в постель никогда не заманит.
Ëсико-то, кажется, осталась довольна. Напевала международный шлягер «Bei mir bist du schön» и по-кошачьи жмурилась, подставляя раскрасневшееся лицо солнечному лучу.
— Ты езжай, тебе пора на уроки, а я посплю, — лениво сказала она. — Заеду за тобой в «Кикан» после занятий. Научу тебя кое-чему, что тебе завтра пригодится. Это будет твоя награда за любовное усердие.
— А что будет завтра?
— Вечером расскажу. — Она зевнула, сверкнув белейшими зубками, с остротой которых Эдди недавно познакомился. — A bientôt.
Вечером Ëсико предстала перед ним парижанкой: прическа а-ля Жозефин Бейкер, белый брючный костюм «Шанель» с бирюзовым галстуком, высокие лаковые сапоги. Во двор «Кикана» она въехала на красном кабриолете «альфа-ромео» (часовой взял под козырек), требовательно погудела в клаксон. Сказала:
— Садись, у нас большая программа.
И сразу огорошила новостью:
— Твое обучение закончено. Завтра тебе предстоит экзамен.
— По которому из предметов?
— На твердость духа. Д. считает, что это твое слабое место. Ты слишком мягок. Сентиментальничал из-за убитой телохранительницы. Д. тебе не излагал свою теорию Твердости и Мягкости?
— Нет, — настороженно ответил Ларр.
— Завтра изложит. Тот же Инь-Ян, ничего особенного. Сила — это добро, Слабость — это зло. Всё мягкое надо в себе искоренять, всё твердое культивировать. Типично мужская чушь. Разумеется, мягкость сильнее твердости, но спорить с Д. не имеет смысла. Надо закатывать глаза и восторгаться его мудростью.
Как в разговоре с тобой надо восторгаться остротой и смелостью твоего ума, подумал Эдриан и восторженно посмотрел на учительницу.
— Д. в свое время и меня на твердость проэкзаменовал. Потому что я принцесса, изнеженное создание. — Она фыркнула. — Принцессы — самые несентиментальные существа на свете, но откуда ему, плебею, это знать?
— А что это был за экзамен?
Она небрежно махнула пальцами, не снимая руку с руля.
— Ехали с ним вот так же в автомобиле по людной шанхайской улице. Я за рулем — Д. водить машину не умеет. Болтаем о какой-то чепухе. Вдруг он вынимает гранату. Говорит: «Кинь в толпу». И смотрит — чтó я. Я говорю: «Выдерните чеку и дайте сюда». Взяла, швырнула на тротуар, где толпа гуще. И — на педаль газа. Сзади грохот, вопли. В газетах потом написали, что красные устроили очередной терракт.
— Ты бросила гранату в уличную толпу? — пролепетал Эдриан.
Ëсико пожала плечами.
— Это Китай. Десятком людей больше, десятком меньше. Но в образцовом городе Синьцзине Д. таких фокусов устраивать не станет. Придумает что-нибудь менее шумное. Ты главное будь готов, не растеряйся.
Все-таки Доихара намерен сделать меня палачом, содрогнулся Ларр.
— Ты сказала, у нас большая программа? — спросил он, изобразив безразличие. Вполне вероятно, что Принцесса не фрондирует против Доихары, а выполняет его задание: проверяет реакцию «ученика».
— Сначала мы едем в «Сад золотых видений». Это клуб с лучшим в мире опиумным меню. После коктейля «Ласковый Дракон» эротические ощущения десятикратно обостряются. Ты убедишься в этом, когда мы приедем в отель. Сегодняшние утренние наслаждения покажутся тебе детской игрой. А завтра, во время экзамена, воспоминания о Рае помогут тебе с успехом пройти через испытание Адом. Глубокое заблуждение стремиться к одним только удовольствиям. Нужно перемежать их муками, тогда блаженство становится сильнее. Правильно устроенная жизнь — это чередование Рая и Ада.
Она остановила «альфа-ромео» около особняка в китайском стиле, бросила ключи валету:
— Подашь машину через два часа.
Наряженному мандарином привратнику сказала:
— Я заказала «Звездный кабинет».
Прошли через полутемный зал, где под золоченым потолком покачивался сиреневый дым, а за низкими столиками полулежали на подушках люди. Одни курили, другие потягивали напитки из затейливых фарфоровых кувшинчиков. У стены располагался бар — не вполне обычный: на полках не бутылки с алкоголем, а такие же кувшинчики. Никто не разговаривал, звучала журчащая китайская музыка.
Коридор, поворот — еще один зал, теперь шумный. Европейский интерьер, квартет шарашит лихой джиттербаг, за обычными столиками кричат и хохочут оживленные посетители, кто-то танцует.
— Тут подают кокаин, — пренебрежительно объяснила Ëсико. — Это для людишек с убогим воображением.
Они оказались в небольшой комнате. Стены, потолок и даже пол там были густо-синего цвета, украшенные золотыми звездочками. Наверху медленно вращался мозаичный зеркальный шар, звездочки вспыхивали, по шелковым обоям порхали блики.
Официант с поклоном подал меню, но Ëсико отмахнулась.
— Не нужно. Легкую закуску и два «Ласковых Дракона».
— Я бы всё же посмотрел меню. Интересно, — сказал Эдриан.
Она закурила длинную сигарету. Табак был какой-то особенный, с изысканным ароматом и необычайно густым дымом. Ëсико то исчезала в голубоватых клубах, то вновь выплывала из тумана, словно призрак. Ларр внимательно читал трехъязычное меню, где подробно объяснялся эффект, производимый каждым зельем. «Ласковый Дракон» сулил «обострение тактильных ощущений до степени экстаза», гарантировал «неутомимость вожделений» и «стимуляцию чувственных фантазий». И тут же приписка: «Если вы повесите на дверь табличку «Не беспокоить», официант без вызова не войдет».
— Мы не будем вешать табличку «Не беспокоить», — сказала Ëсико, покосившись на меню. — Не удивлюсь, если «Кикан» ведет здесь тайную фотосъемку. Поедем проявлять чувственные фантазии ко мне в номер.
Ну уж нет, поежился Эдриан.
У него в мозгу включился chess clock, отсчитывал время.
Во-первых, к черту китайскую Мату Хари с ее экстазами. Во-вторых, до завтра в Синьцзине оставаться ни в коем случае нельзя. Всё должно быть исполнено нынче ночью.
Официант принес блюдо с китайскими закусками и два кувшинчика.
— «Ласковый Дракон», как заказывали.
— Пойду попудрю носик, — сказал Эдриан и вышел в коридор.
В тихом опиумном зале у барной стойки попросил один «Волшебный сон» («погружение в обитель сладких грез с полным отключением от суетной реальности»). Сунул кувшинчик в карман.
Вернувшись в «Звездный кабинет», дождался, когда Ëсико в очередной раз исчезнет в облаке табачного дыма и быстро подменил ей кувшинчик.
Чокнулись. Выпили. Вкус у «Ласкового Дракона» был так себе, напоминал жидкий жасминовый чай. Но судя по щекотанию в висках, начавшемуся почти сразу же, эффект у наркотика был сильный. Впрочем Эдди знал, что для него всё щекотанием в висках и ограничится.
— Я думал, что Доихара-доно меня уже испытал и признал своим, — пожаловался он, сделав вид, что заплетается язык. — Он даже показал мне сейф, где хранит свои секреты. И код не прятал. А получается, что я еще должен демонстрировать ему свою твердость.
Ëсико зашлась тихим смехом, никак не могла остановиться.
— Ой, он и с тобой разыграл свой старый трюк. Четыре года назад, когда я удостоилась попасть в его «Золотой фонд», он дурил меня точно так же.
— Но я видел комбинацию замка и двери, и сейфа!
— Дверь в потайную комнату можно и взломать, поэтому код от нее важности не имеет. День его смерти, да-да, помню. Какое-то декабря — Она опять захихикала. — Но комбинацию сейфового замка никто кроме самого Д. не знает.
— А я знаю! — Ларр покачнулся на стуле. — Я видел! 318031!
— Он меняет код каждый день. По какой-то системе, известной ему одному. У меня было 81019. Я, как дура, за пом. ни…ла. Как ду…ра…
Взгляд Ëсико мутнел, речь становилась тягучей. Она засыпала.
— Ты уверена, что было пять цифр, а не шесть?
Пришлось повторить вопрос громче, только тогда она ответила:
— Восемь… один… ноль… один… девять…
Голова клонилась к плечу, на устах появилась мечтательная улыбка.
— Что еще ты помнишь? Про тот день?
Потряс ее за плечо.
— Была красивая ранняя осень… Октябрь… Золотая листва… Золото… Золото…
И чертов «Волшебный сон» окончательно унес принцессу шпионажа в обитель сладких грез.
Эдриан Ларр вышел из «Звездного кабинета», яростно ероша волосы. Проклятье, проклятье! Код фальшивый!
Но задание в любом случае нужно выполнить сегодня. И поскорее уносить ноги из города японских принцев, китайских принцесс и маньчжурских лоуренсов.
Первые два дня были потрачены впустую. Пруденс повсюду сопровождала звездную чету: на встречу с курсантами Академии имени Жуковского, на самолетостроительный завод, на встречу с военным министром Ворошиловым, на балет «The Three Fat Men» в Большой театр, на стройку небоскреба «Дом Советов», который будет выше Эмпайр Стейт Билдинга; ездила за город в образцово-показательный истребительный полк; присутствовала на концерте хора Красной Армии.
Вечером Пруденс перечисляла свои страдания. Как все пялились на ее черное лицо, как угощали тяжелой мясной пищей и пытались напоить водкой, как косился и кривил губы расистский ублюдок Чарли. За «амбассадором», который мистер Кирк любезно предоставил в распоряжение героя, не таясь, следовал автомобиль с людьми в штатском, но по мнению опытной Пруденс, это были обычные охранники, оберегающие высоких иностранных гостей.
На третий день состоялся помпезный Праздник авиации, ради которого, собственно, и прилетел Линдберг. На окраине Москвы, где находилось огромное пустое поле, собралась толпа в полмиллиона человек. Красная Армия демонстрировала свои военно-воздушные силы. По небу поодиночке, звеньями, эскадрильями, целыми полками летали истребители и бомбардировщики. Крутили фигуры высшего пилотажа, синхронно маневрировали, палили по аэростатам. Проволокли на канатах колоссальный портрет вождя в фуражке.
Все, задрав головы, глядели в небо. Одна только Мэри, человек-невидимка в своем, вернее несвоем «неброско элегантном» платье, вверх не смотрела. Она пробралась через скопище до самого оцепления, окружавшего правительственную трибуну. Там был и человек с портрета, но не колоссальный, а довольно низенький. Тыкал пальцем в облака, что-то говорил, вокруг дружно кивали какие-то плотные, мясистые люди, младшие вожди. Сбоку, среди сплошных кителей-френчей, среди фуражек, выделялись жемчужный таксидо Линдберга и бирюзовая шляпка Энн. Рядом торчала Пруденс. Мэри подумала, что, если б на трибуну посмотрел кто-нибудь, не имеющий представления о земной цивилизации, например инопланетянин, наверняка подумал бы, что главная персона здесь — особь с коричневым лицом, а остальные, белолицые существа ее свита. Мысль была мимолетная, да и на трибуну Мэри взглянула мельком. Ее интересовали не те, кто наверху, а те, кто внизу, под помостом.
Там, среди военных гимнастерок и штатских костюмов, всевозможных адъютантов, секретарей, телохранителей, она обнаружила еще одного человека, равнодушного к авиации. Человек не сводил глаз с американцев, и физиономия у него была знакомая. Один из тех, кто сопровождал арестованную американку в Санаторий. Брюнет. Бинго! Рыбка клюнула.
По окончании авиапарада брюнет последовал за Линдбергами, держась на осторожном расстоянии. Они сели в машину — он тоже, в неприметный советский «седан». За рулем там сидел еще один старинный приятель, лысый агент, которого капитан Жильцова назвала «Михалычем».
Больше делать здесь было нечего.
Вечером, уже обзаведясь колесами (пришлось угнать машину), Мэри ждала около Спаса-хаус. Туда после праздничного банкета должны были вернуться Линдберги, а стало быть, и пасущие их агенты Особой группы.
Так и вышло. Сопроводили, развернулись, покатили в ночь — время было уже к полуночи.
Мэри — следом, на точно такой же черной «эмке».
Как и можно было предположить, чекисты приехали на Лубянку. Машину они оставили у тротуара. Оба вошли в подъезд № 6. Место работы мисс Жильцовой установлено.
Дальнейшее — рутина и терпение. Пруденс в таких случаях цитировала африканскую поговорку: «С терпением и камень сваришь».
Следующие три дня Мэри провела на наблюдательном посту, в кабинете директорши гастронома, расположенного напротив подъезда № 6. Варила камень.
Устроилась с комфортом, в кресле у окна. Директорша деликатно отсутствовала. В первое утро Мэри сунула ей в нос «корочку», отобранную в Санатории у старшего дежурного. Фотографию прикрыла пальцем, да испуганная завмагом и не посмотрела.
— Оперуполномоченный Омельченко. Вы, товарищ Крюкова (фамилия была на табличке), член партии, мы вам доверяем. Магазин у вас режимный, сами понимаете, в каком месте находитесь. Временный пост у вас будет. И чтоб никто ничего.
— Всё поняла, товарищ, — шепотом ответила директорша.
И потом появлялась дважды в день, лично приносила чаю и «покушать». На ночь оставляла ключ от служебного входа.
Работали в советской тайной полиции странно. Ночью свет в окнах горел почти до рассвета. Зато утром, часов до одиннадцати, никого. Потом начинают подтягиваться мелкие сошки — те, кто ходят на службу пешком. К двенадцати прибывают автомобили, привозят начальников. Ранг понятен по марке машины. Если на «эмке» — средний. Если на иностранной — высокий. Жильцову привозил памятный по поездке в санаторий «бьюик». В первый день в 11.45. Во второй — в 11.29. В третий — в 12.05. За рулем всегда сидел Михалыч. Жильцова была элегантна даже в форме, сшитой хорошим портным. Несколько раз куда-то ездила в течение дня, но вечером неизменно возвращалась на службу и находилась там до глубокой ночи.
В четвертую ночь Мэри установила домашний адрес Жильцовой, очень просто. Сидела не в гастрономе, а в новоугнанной «эмке». Дождалась, когда, перед самым рассветом выйдет подопечная, проводила «бьюик» до красивого дома на улице Маркса и Энгельса. Жильцова попрощалась с шофером за руку. Свет нигде не зажегся, стало быть квартира выходит окнами на другую сторону, во двор. Какой номер — непонятно.
В подъезде, на первом этаже кто-то сидел. Круглосуточное дежурство. Так просто не проникнешь.
Ладно, пусть камень поварится еще денек.
Наутро, дождавшись, когда капитан госбезопасности уедет на службу, Мэри зашла в подъезд, сказала консьержке, верней «вахтеру» (на табличке было написано «вахтпункт»):
— Пакет для товарища Жильцовой.
Купила пакет в писчебумажном магазине, надписала крупными печатными буквами.
— Нету ее. Ложьте на стол. Вернется — передам, — сказала суровая тетка в беретке.
За спиной у нее деревянная полка. Конверт лег в ячейку 21. Вот и номер квартиры.
— Извиняюсь, гражданка. Где у вас тут уборная? — спросила Мэри.
— В домуправлении, первый подъезд. Но посторонних не пускают. Около метро есть, туда иди.
— Ага.
Еще два с половиной часа африканского терпения. Потом тетке самой понадобилось откликнуться на зов природы. Подъезд она заперла на ключ, но это были пустяки, два поворота универсальной отмычкой из походного набора Пруденс Линкольн.
Дверь в квартиру 21 была защищена от проникновения ненамного сложней. Простодушная ниточка в верхнем углу. Делается так: нижний кончик аккуратно отлепляешь, намазываешь клеем (он в наборе тоже имелся, а как же). Когда дверь закроется, кончик опустится и снова присохнет.
Времени было много. Мэри изучила обиталище занимательной мисс Ж. безо всякой торопливости, основательно.
Несколько скорректировала первоначальную оценку. Место обитания, даже такое намеренно обезличенное — ни альбома с фотографиями, ни личных писем — сообщает о человеке не меньше, чем его внешний вид и личное общение.
Подбор книг на полках, например, был красноречив. Художественной прозы ноль (прагматизм), марксистской литературы тоже нет (не фанатичка). Есть справочники, словари, инструкция по новейшей японской гимнастике макко-хо (может быть, владеет навыками рукопашного боя — надо это учесть), «Здоровое питание», «Правильное дыхание» и еще несколько пособий в том же духе (хочет долго жить — отлично).
Что еще сообщила квартира о Вере Жильцовой? Она постоянно настороже, никогда не расслабляется. До маниакальности аккуратна. Судя по вскрытой и наполовину пустой коробке противозачаточных диафрагм (made in USA), ведет активную женскую жизнь, но, если и есть постоянный любовник, никаких следов его посещений не обнаруживается. Интимные свидания происходят не здесь.
Подобного рода сведений Мэри собрала много — словно прочитала о Вере Сергеевне Жильцовой целый трактат. И поняла, как с нею нужно разговаривать, чтоб сэкономить время и добиться нужного результата.
Успела и отдохнуть, и «кино» посмотреть, и спланировать, как будет эвакуироваться из СССР. По предварительному плану, в случае перехода на нелегальное положение, приготовлены два «коридора»: северный (на латвийской границе) и южный (на румынской). Пожалуй, через латвийский удобней.
Что касается Пруденс, ее переправят в контейнере с дипломатическими пломбами.
Жильцова вернулась домой в половине четвертого пополуночи.
Вскрыла конверт, прочла записку. Пробормотала:
— Это еще что?
Тогда Мэри вышла из-за большущего шкафа-гардероба (внутри — впечатляющий набор дамских туалетов очень недурного, а для советской гражданки даже превосходного вкуса). Сказала то же самое, что было написано в записке, по-русски:
— Продолжим нашу беседу?
Капитан посмотрела на дуло «беретты», потом в глаза Мэри. Веки дрогнули, сузились. Зрачки расширились. После секундной заминки очень быстро произнесла:
— Вы чего-то от меня хотите, иначе сразу убили бы. Я всё сделаю, отвечу на любые вопросы. При условии, что вы оставите меня в живых. Я хотела сделать вас своим агентом. Теперь готова быть вашим.
Психологический диагноз подтвердился. Легко иметь дело с людьми, которые быстро соображают, не имеют убеждений и хотят во что бы то ни стало выжить.
— Меня интересует Первая особая группа, ведущая операции за рубежом. Кто ей руководит?
— Майор госбезопасности Зиновий Энтин, — сразу ответила Жильцова, успешно пройдя первый тест. Ту же фамилию назвал и злосчастный узник Зиккуратов.
— Как мне на него выйти? Что он за человек? Такой же, как вы, прагматик? Или упертый коммунист?
Снова короткая пауза. По взгляду Жильцовой было видно: в ее мозгу происходит напряженная работа.
— Я не только выведу вас на Энтина. Я доставлю его куда прикажете. Но для дела будет лучше, если вы объясните мне задачу целиком. Рассматривайте меня как вашу помощницу. Поверьте, я очень хорошая помощница.
Не сомневаюсь, подумала Мэри. Вопрос только, как ты себя поведешь не под дулом пистолета. Ты всегда и при любых обстоятельствах будешь помогать только самой себе.
— Вам нужна уверенность, что я не выйду из-под вашего контроля, — понимающе кивнула сообразительная товарищ Жильцова. — Есть два рычага, обеспечивающие сотрудничество: страх и взаимная выгода. Второй надежней первого. Энтин — мой заклятый враг, он пытался меня убить и будет пытаться вновь. Можете быть уверены: я сделаю всё, чтоб от него избавиться.
Говорит правду, вон как глаза блеснули, подумала Мэри. Но надежнее иметь оба рычага: и выгоду, и страх.
Она убрала пистолет. Не держать же его все время в руке.
— Вы видели, как я обошлась с охраной вашего Санатория? Оружие мне не понадобилось. Я очень хорошо умею убивать и без него.
— Ни на шаг от вас не отойду, — снова схватила на лету Жильцова. — Вы сможете убить меня в любой момент. Поверьте: я рисковать жизнью не стану. И ради кого? Ради Энтина?
Да, эта рисковать своей жизнью не станет, но глаз с нее спускать нельзя. Ни на мгновение. Мэри колебалась.
— Объясните, чего вы хотите от Энтина? Его люди что-то натворили у вас в Америке?
Решение было принято. Информаторов, подобных Жильцовой, эффективнее использовать не в темную, а в светлую.
— Да, натворили.
Коротко, без лишних подробностей, Мэри рассказала про исчезновение американского самолета c тремя миллионами, предназначавшимися генералиссимусу Чан Кайши.
— Нужны доказательства советского вмешательства. Я доставлю Энтина в Америку живьем. Вы избавитесь от соперника, а мы получим свидетеля.
Капитан госбезопасности почтительно склонила голову.
— После Санатория и после того, как вы меня выследили, не сомневаюсь: вы можете это сделать. Но…
Она замолчала — что-то прикидывала. Это продолжалось недолго, всего несколько секунд.
— Во-первых, от Энтина вы ничего не добьетесь. Он именно что упертый. Никаких показаний он вам не даст. Вы ведь не мы, методов физвоздействия не применяете. А во-вторых, такого масштаба операции, тем более на Тихом океане, курирует лично первый заместитель наркома Фриновский. Тут не уровень Энтина. Фриновского же похитить не сумеете даже вы, у него круглосуточная охрана. Однако есть другая возможность.
Жильцова заговорила еще быстрей, уголок рта у нее нервно задергался.
— Сверхсекретную информацию Фриновский хранит у себя дома. Данные по самым важным агентам и самым важным операциям. Если ваш самолет его рук дело, можете не сомневаться: у Фриновского всё зафиксировано и положено в папочку. Это будет самое лучшее, неопровержимое доказательство. Квартира комиссара госбезопасности охраняется и документы лежат в сейфе, но всё же это проще и надежнее, чем похищать Энтина.
— Вы до такой степени прониклись интересами Соединенных Штатов, что ради них готовы вывести из-под удара вашего врага Энтина? — скептически спросила Мэри.
— Если вы проникнете в сейф Фриновского… наши интересы совпадут не на сто, а на двести процентов! — Жильцова пришла в возбуждение. — Я всё, всё для вас сделаю! Помогу всем, чем только смогу! Вы возьмете из сейфа то, что вам нужно, а мне отдадите конверт, который там лежит. На нем инициалы «Ж. В.».
— Что-то компрометирующее?
— Мой смертный приговор. Вы спасете мне жизнь.
Эта идея была несравненно лучше первоначальной. И нет сомнений: ради собственного спасения товарищ Жильцова разобьется в лепешку и перевернет горы — выражаясь на английском, пробежит через кирпичную стену.
— Хорошо. It’s a deal[11]. Если я найду в сейфе то, что мне нужно, я заберу оттуда конверт с вашими инициалами. Слово Мари Ларр.
— Не просто заберите, оставьте вместо него другой такой же… Иначе подозрительно. На всех у Фриновского есть «гарантии», а на начальницу Второй особгруппы нет… — Жильцова обращалась не к Мэри, а говорила сама с собой. Ее трясло от волнения. — Я сейчас подготовлю…
Она открыла секретер, вынула пустой конверт, написала на нем две буквы. Потом подошла к стене, тронула раму картины с какими-то медведями, что-то щелкнуло. Картина оказалась дверцей. Тайник был устроен ловко, Мэри при осмотре его не обнаружила.
— Что бы положить, что бы положить… — бормотала Жильцова. — А, вот…
Вынула какие-то фотокарточки. Мэри взглянула — порнография. Товарищ капитан госбезопасности нагишом, в непристойных позах.
— Ваш знакомый снимал, Бокий. Большой был проказник, — деловито сказала хозяйка квартиры, очень довольная своей идеей. — Как знала, что пригодятся. Пускай найдут при обыске. Аморалка — это не 58-ая пункт 8. И правдоподобно. Опять же, пусть полюбуются. Мне за себя стесняться не приходится…
Мэри была озадачена.
— При каком обыске?
— Это к нашему делу не относится. Едем, не будем терять времени.
— Куда?
— На Кропоткинскую, к дому Фриновского. Пока на улицах темно и пусто. Прикинем, как туда проникнуть.
Жильцова прямо рвалась в бой. Золото, а не помощница.
Дом 31 по Кропоткинской улице был недавней постройки, в стиле, который многоученая Пруденс назвала «поздневенецианским»: колонны, арки, лепнина.
— Спецпроект, жилое здание для руководства НКВД, — рассказывала Жильцова. Она сама сидела за рулем «бьюика», водителя отпустила. Свидетели в таком деле исключались. — У первого зама девятикомнатные апартаменты на последнем этаже. Фриновский любит быть выше всех, царем горы.
— Какой горы?
Мэри смотрела на темные окна в бинокль.
— Игра такая, детская. Все мужчины — подростки, — наморщила нос чекистка. — Во всяком случае те мужчины, с которыми меня сталкивала судьба. Меряются своими отростками и обязательно хотят быть сверху.
Сама себе таких подбираешь, подумала Мэри.
— Про охрану расскажите.
— Спецавтомобиль перед домом вы видите. Он всегда здесь. Дежурный наряд. В подъезде тоже пост. И в самой квартире обязательно кто-то, круглосуточно. Все из Первого отдела, он обеспечивает охрану правительства. Профессионалы высшего класса.
— Значит, через парадное не войти. Черный ход в доме есть?
— Да, со двора. Заперт на ключ. Открыть, я полагаю, будет несложно, но проблема в том, что с черной лестницы в квартиры попасть не получится. Лестница служебная — для ухода за коммуникациями и за лифтом. Наверху выходит на чердак. Честно говоря не представляю, как проникнуть в квартиру Фриновского.
Навес крыши широкий, выступает метра на два от стены; расстояние сверху до окна примерно два с половиной, регистрировала Мэри, не отрываясь от окуляров.
— Семья?
— В Крыму. Август же. Кроме самого Фриновского и дежурного охранника никого не должно быть. Он сейчас дома, спит. На службу уезжает в двенадцатом часу.
— Тогда делать здесь пока нечего. — Мэри убрала бинокль. — И больше мне от вас ничего не нужно. Подвезите меня до метро. Оно ведь скоро откроется?
— А когда вы собираетесь провести операцию? — нервно спросила Жильцова. — Времени немного. Через два-три дня будет объявлено о назначении Фриновского наркомом флота, и он переедет отсюда. Наркому положен особняк. Проникнуть туда будет еще труднее.
— Завтра вечером. Как только подготовлюсь.
— Помните, что вы обещали подменить конверты. Принесете мой — я в долгу не останусь. Обеспечу безопасный переход через границу и для вас, и для вашей сотрудницы.
— Это не понадобится.
Машина ехала вдоль улицы, где дворники уже мели тротуары. Стекла верхних этажей по левой стороне были розовыми и оранжевыми.
— Остановите здесь. Пройду до метро дворами.
На самом деле она собиралась идти к себе на Кировскую пешком.
Жильцова затормозила. Смотрела настороженно. Видимо испугалась, что страшная американка, выяснив всё, что ей требовалось, сейчас уберет отработанного информатора.
— Чем я еще могу быть вам полезна? Я много что знаю. У Фриновского от меня мало секретов. Он мой любовник.
— Я догадалась, — кивнула Мэри. — Потому и фотокарточки в конверте. Чем объясняется особый интерес Фриновского к Дальнему Востоку?
— Всё объясню. У нас в НКВД две группы влияния, «немецкая» и «японская». Каждая пытается склонить на свою сторону товарища Сталина. Одни докладывают, что приоритетное направление — фашист-ская Германия, другие — что самурайская Япония. Фриновский принадлежит к «японской» фракции. Он лично курирует всё, что происходит на Дальнем Востоке. Добился поста наркомвоенмора, это укрепит его позиции. Сейчас были бои с японцами на озере Хасан. Газеты пишут, что мы вломили самураям, а на самом деле наоборот. Маршалу Блюхеру, который раньше распоряжался на Дальнем Востоке и лидировал в «японской» фракции, теперь конец. Не сегодня-завтра его арестуют. Отныне всем там будет заправлять военно-морской наркомат. И если наши дела в Китае пойдут в гору, Фриновский — царь горы. Вот почему я уверена, что операция по захвату самолета с деньгами — его личная инициатива.
Последние элементы паззла встали на место.
— Завтра ночью, как только закончу операцию, позвоню, — сказала Мэри, открывая дверцу. — Назовите телефонный номер, я запомню.
Это даже нельзя назвать громким словом «операция», так всё просто и неинтересно, думала Мэри следующей ночью, раскачиваясь на шелковой лестнице, спущенной с козырька крыши. Пруденс, обожающая рассказы об опасных приключениях, будет разочарована. Внизу сияли фонари пустынной Кропоткинской улицы.
Опять я похожа на ведьму, летящую на помеле, сказала себе Мэри. Я, собственно, и есть ведьма. В средние века меня сожгли бы на костре.
Амплитуда маятникоподобного раскачивания постепенно увеличивалась. Одетая в черное, сливающаяся с ночным воздухом Мэри ухватилась за форточку. Встала на оконный карниз, изогнулась змеей, втянулась внутрь. Конец лестницы привязала к шпингалету — предстояло тем же путем возвращаться.
В общем чепуха, а не проникновение. Хваленый «профессионал высшего класса», охранник из Первого отдела, сладко дрых — правда, не на диване, а за столом, положив голову на сложенные руки. Удар пальцем в межпозвоночный нервный узел под бычьим затылком, и сон перешел в синкоп. Когда очнется, подумает, что затекла шея, потому и саднит.
Не заставил потрудиться и сейф. Обыкновенный механический «Шервуд», позавчерашний день техники. Даже в банках какого-нибудь штата Южная Дакота такие уже не используют. Стоило из-за этого тащить на спине тяжелый SBS, safe-breaking set!
Интересное началось, когда стальная дверца открылась.
Тайная бухгалтерия главного чекистского паука содержалась в идеальном порядке.
Электричество Мэри не включала, чтобы не привлечь внимание наряда в «спецавтомобиле». Подсвечивала себе фонариком.
Две секции, левая и правая. В каждой по четыре полки. Наклейки, надписанные аккуратным почерком.
Слева наверху печатными буквами «СВОИ», справа «ЗГ». Должно быть, «заграница». Наскоро, просто из любопытства, Мэри провела лучом по левым полкам, сверху вниз. «СНК» (а, Совет народных комиссаров), «ЦК», «НКВД» и последняя «Гарантии».
На трех верхних полках папки разной толщины, на корешках фамилии, в строгом алфавитном порядке. На нижней в основном конверты, запечатанные. И на них только инициалы. Вероятно, доверенные сотрудники, и преданность каждого гарантируется каким-нибудь компроматом. Нашла конверт «Ж.В.», заменила.
Любопытно, на какой узде Фриновский держит начальницу Особой группы.
Вскрыла.
План какого-то дома под названием «Ближняя дача». От руки нарисованы стрелочки. Красивым женским почерком в нескольких местах приписано: «Проникнуть отсюда», «Убрать внутр. охрану», «Отключить сигнализацию». На одной из комнат (судя по изображению кровати, это была спальня) — «Объект здесь».
Похоже, Фриновский заставил Жильцову изобразить план убийства Сталина прямо в резиденции. Да, с такой удавкой Вере Сергеевне есть из-за чего нервничать.
Отдавать конверт капитану безопасности Мэри сразу передумала. Во-первых, заключая сделку, она сказала: «Если я найду в сейфе то, что мне нужно, я заберу оттуда конверт» — и всё. Отдать конверт Жильцовой не обещала. Во-вторых, пригодится на будущее. Может быть, придется снова работать в СССР. Полезно держать на поводке столь осведомленную и оборотистую особу.
Ну а теперь — за дело.
Справа полки «Восток», «Германия», «Польша», «Запад». Приоритеты понятны. США, Великобритания, Франция и остальные страны, почитающие себя самыми передовыми, все вместе взятые для Фриновского значат меньше Польши. Не говоря уж о «Востоке».
На полке «Восток» четыре наклейки. «Япония» и «Китай» занимают много места, «Маньчжурия» поменьше, «Монголия» совсем чуть-чуть.
Что у нас по Китаю?
«Гоминьдан», «КПК», «Региональные клики», «Военные советники», «Агенты», «Триады»… А, вот.
Картонная коробка «Спецоперации».
Внутри несколько десятков пакетов. Мэри перенесла их на стол, стала разбирать. Рядом тихо постанывал в забытьи охранник.
«Операция Посол», «Операция Шанхайский Умник», «Операция Ухань-4», «Операция Маки-мираж», «Операция Динамит», «Операция Вставная челюсть»… Много всего и всё ужасно интересное, но вникать некогда.
Искомое нашлось в середине стопки. «Операция Самолет».
Сердце азартно дрогнуло. Оно у Мэри было мало впечатлительное, пульс учащался только от физических нагрузок, но при выходе на цель всегда оживлялось — особенно, если было непонятно, достигнута она или нет. Вдруг это какой-то другой самолет?
Но самолет оказался тот самый, «Гавайский клипер».
Расшифрованное донесение от агента «Евнух» о том, что между Сун Мэйлин (это жена генералиссимуса Чан Кайши, министр авиации), американцами и британцами достигнуто соглашение о закупке боевых самолетов. Еще одно донесение, с той же подписью, содержало подробности: сумма, сроки, метод доставки. Упомянуто, что деньги примет и доставит Уотсон Чой, представитель генералиссимуса в США, и что Сун Мэйлин выбирает, кого откомандировать для сопровождения.
Мэри перелистывала страницы, всё больше хмурясь. Квитанции, схемы, какие-то невразумительные записки с аббревиатурами и инициалами. Карта океана к западу от Манилы, красный крестик в море с припиской: «Здесь эсминец «Клара Цеткин» подберет Сокола». Примерно в этом месте пропал «Гавайский клипер». Всё это прекрасно, но твердым доказательством не является. Обычные листочки с машинописным текстом, даже без грифа, или вообще непонятно что. Мистера Фитцроя и мистера Селдома это не устроит.
Но самым последним лежал листок, читая который Мэри улыбнулась. Сердце снова забилось ровно, 60 ударов в минуту.
Бланк с шапкой «Первый заместитель Народного Комиссара Внутренних Дел комиссар государственной безопасности 3 ранга М.П. Фриновский».
В строке адресата коротко, без должности «Тов. И.В. Сталину».
Гриф «Сверхсекретно».
РАПОРТ
Довожу до Вашего сведения, что по моему распоряжению и под моим личным руководством успешно осуществлена оперативная разработка с кодовым названием «Самолет», о которой я докладывал Вам устно.
В результате операции успешно выполнена тройная задача:
1. Сорвана закупка британских бомбардировщиков на деньги правительства США.
2. Подорвано доверие Чан Кайши к западному блоку.
3. Экспроприировано 3.000.000 (три миллиона) долларов США в золотых сертификатах, не поддающихся идентификации.
Прошу Вашей санкции на представление агента «Сокол» к секретному награждению золотой звездой «Герой СССР» — в порядке исключения и невзирая на гражданство».
Внизу разборчивая подпись «М.Фриновский» и даже печать.
Роскошно! Просто идеально! Теперь понятна и запись на карте. Агент Сокол захватил самолет-амфибию и заставил приводниться в точке, где курсировал советский эсминец. «Клипер» утопили, экипаж и пассажиров убили.
Непонятно только вот что. Почему рапорт до сих пор не отправлен? И почему не проставлено число?
Приглядевшись, Мэри увидела около пунктов 1 и 2 едва заметные крестики, сделанные простым карандашом, а около пункта 3 знак вопроса.
Ах вот в чем дело. По первым двум пунктам Фриновский подтверждение уже получил, но похищенные сертификаты еще не доставлены. Должно быть, эсминец плывет на базу каким-нибудь долгим, извилистым путем, в режиме радиомолчания. Как только миллионы поступят, рапорт отправится к адресату.
Оставалось только выяснить, кто таков агент «Сокол» с неподходящим для награждения гражданством.
Она вернулась к несгораемому шкафу. «Агенты» обнаружились между «Военными советниками» и «Триадами». Буква «С». Сармат, Сибарит, Следопыт, Сова, ага — Сокол.
При взгляде на фотографию ларчик окончательно открылся. Это лицо Мэри уже видела. Майор Дренч, герой мировой войны, американский военный советник при штабе авиации Гоминьдана. Добровольно вызвался сопровождать ценный груз. В досье были и сведения о вербовке. Ее осуществил агент «Княжна». Очевидно какая-нибудь чекистская фам-фаталь заманила бравого летчика в honey trap[12], и он прилип, как муха на липучку. История древняя, как мир.
Досье Мэри тоже взяла с собой, как и весь пакет «Самолет».
Лезла по лестнице обратно на крышу, обдуваемая ночным ветерком, думала про родительское: сколько денег из гонорара отдать сыну. Обижать не хочется, ведь он не виноват, что отправился по ложному следу. Но и много давать нельзя — Эдриан снова уйдет в dolce far niente[13]. Надо будет посоветоваться с Масянь, она лучше знает мальчика и больше разбирается в педагогике.
Действия Эдриана Ларра после того, как он покинул «Сад золотых видений», выглядели загадочно.
Шахматные часы щелкали, цейтнот неумолимо приближался, а молодой человек, казалось, никуда не торопится. Он беззаботно покурил, дожидаясь, пока валет подгонит красный «альфа-ромео». И отправился кататься по Синьцзину.
Сначала заехал на вокзал, изучил расписание поездов. Полюбовался красочной рекламой пароходства «P&O»: «Из порта Далянь — во все стороны света!».
Это еще можно было бы понять, но с вокзала Эдди отправился кататься по китайским торговым кварталам, которые, несмотря на поздний вечер, бурлили жизнью. Лавки и харчевни были открыты, из питейных заведений доносилась музыка, по улицам бродили крикливые компании.
Ларр заглянул в магазин с веселым названием «Радужный феникс», вышел с довольно большой, но, кажется, совсем нетяжелой картонной коробкой и — наоборот — небольшой, но тяжелой бронзовой статуэткой Лэйгуна, бога грома. Коробка была разрисована аляпистыми семицветными радугами, Лэйгун свирепо пучил глаза.
Дальше началось еще более странное.
Эдриан выехал в японскую часть города, тихую и пустынную. Разогнался по широкому Центральному проспекту, странно виляя по мостовой. На перекрестке чуть не сшиб регулировщика. Тот отчаянно засвистел вслед открытому кабриолету, за рулем которого сидел то ли пьяный, то ли обкуренный гуляка с развевающимися по ветру светлыми волосами. На площади Минами, где тоже стоял полицейский, Эдриан исполнил этот трюк еще раз и со скрежетом, под заливистый свист, повернул в сторону реки Итунхэ. «Надеюсь, ребята, вы меня запомните», — пробормотал он.
На мосту лихач затормозил. Огляделся. Убедился, что вокруг ни души. Вывернул руль, придавил педаль газа бронзовой статуэткой. «Надеюсь, ты вывалишься при падении», — сказал Эдди богу грома. С интересом понаблюдал, как красивый автомобиль проламывает ограду и красиво падает вниз, как красиво вскидывается фонтан воды.
Держа подмышкой коробку, Ларр зашагал в обратном направлении, в сторону центра, не коротким маршрутом, а выбирая улицы потемнее. Из-за этого до «Кикана» он добирался не менее получаса, хотя дорога была недальняя, по прямой километра полтора.
— Дебют, миттельшпиль, эндшпиль, — шептал Эдриан. — Главное, конечно, эндшпиль, вот где головоломка, но может быть, я до эндшпиля не доживу и тогда ломать голову не придется…
Он остановился на углу, откуда было видно ворота со шлагбаумом и часового в будке.
— Дебют: надо попасть на территорию, — настроил себя Эдди.
У него был пропуск, по которому пускали в любое время суток, но ведь бедняга Ларр, ошалевший от «Ласкового Дракона», упал с моста в быстрые воды реки Итунхэ и потоп.
Но на то и была куплена радужная коробка.
Рядом темнело маленькое дощатое сооружение — газетный киоск с закрытыми на ночь ставнями. Эдриан сшиб висячий замок рукояткой «баярда». Зашел. Чем-то пошуршал, щелкнул зажигалкой. Вышел без коробки, прикуривая сигарилью.
Встал за киоском, чтоб не попасться на глаза часовому, но время от времени высовывался, поглядывал на шлагбаум.
Со вкусом затянулся табачным дымом. Возможно, это последняя сигарилья в жизни. Нужно сполна ею насладиться.
Когда в киоске начало потрескивать, Эдриан с сожалением бросил недокуренную сигарилью и перебежал в тень дома, находившегося прямо напротив КПП.
Щели киоска засветились. Треск становился громче. Часовой повернул голову, пытаясь понять, что за шум и откуда.
Тут шутихи и ракеты наконец полыхнули все разом. Киоск затрясся, запрыгал, загрохотал. Внутри запылали газеты. Что-то лопнуло. Покосилась и слетела с петли ставня. Разноцветные вспышки, яркое пламя, искристые сполохи. Вкось и вверх полетели золотые протуберанцы, лопнул огненный шар, рассыпались сияющие брызги.
Зрелище было завораживающе прекрасным.
Часовой и заворожился. Разинул рот так широко, что было видно даже через улицу.
Киоск, не переставая грохотать, вспыхнул факелом. Дозорный, встрепенувшись, наклонился над телефоном.
Тогда Эдриан, пригнувшись, пробежал по мостовой к воротам, проскользнул под шлагбаумом и нырнул в темноту.
— Дебют отыгран, — сказал Ларр сам себе. — Теперь миттельшпиль — в быстром темпе.
Но прежде чем направиться к главному корпусу, присмотрел путь отхода. Одно из деревьев парка примыкало к стене. Вскарабкаться, спрыгнуть, и поминай как звали. Если, конечно, партия не закончится преждевременным матом…
Через двери в корпус входить нельзя, там еще один часовой. Но, обдумывая будущую операцию, Эдди заранее, еще несколько дней назад, облюбовал на торце здания водосточную трубу. По ней и полез. Сначала довольно резво, но между вторым и третьим этажом посмотрел вниз — замутило.
Насчет атараксии он Доихаре наврал. Напуганный молнией еще в материнской утробе, Эдди родился на свет жутким трусом. Количество его патологических страхов не поддавалось исчислению. Клаустрофобия и агорафобия, аквафобия и аэрофобия, арахнофобия и земмифобия — настоящая энциклопедия фобий. И акрофобия, боязнь высоты, занимала в этом списке одно из самых почетных мест.
По коже побежали противные мурашки, словно под рубашку забралось множество мерзких сороконожек (Эдди, конечно же, страдал и инсектофобией).
Но настоящий шахматист умеет всё оборачивать себе на пользу. Даже страх. Всякая сильная эмоция, если правильно ее использовать, не парализует, а наоборот динамизирует. Нужно просто представить, что кожу щекочут не сороконожки, а пузырьки шампанского. Заткнуть пробку покрепче, чтобы они бесновались внутри. И превращаешься в ракетный двигатель. Если ты выдрессировал страх, стал его укротителем, бояться очень приятно. Одно из самых острых удовольствий.
Поэтому Эдди посматривал вниз, пугался, получал заряд бодрости и карабкался всё выше. Жизнь была прекрасна.
Форточки на четвертом этаже все были нараспашку — конец августа, жарко. Ларр пугливо ступил на парапет, задохнулся от вскипевших пузырьков шампанского, ухватился за подоконник, просеменил, вцепился в раму. На стекле плясали цветные пятна — должно быть, с газетного киоска слетела крыша и фейерверки лупили в небо.
Подтянулся, просунулся в узкий прямоугольник. Повернул шпингалет. Окно открылось. Эдриан спрыгнул на пол.
Это была уборная. Неромантично. Зато не придется возиться с запертой дверью. Он прихватил из рабочего набора Масянь уни-отмычку, однако принцип ее действия знал лишь теоретически.
Осторожно выглянул в коридор через щелку.
Офицер, дежуривший перед «Обителью Хатимана», сидел прямой, как палка. Не спал, даже книжку не читал. Воротник застегнут на крючки, руки сложены перед собой. Чертов самурай!
Но на столе, как и предполагалось, чайник. Где японец, там и чай. Особенно ночью — какая-нибудь бодрящая заварка.
Эдриан посмотрел на часы. С момента, когда часовой у ворот начал названивать в пожарную охрану, прошло шестнадцать минут. Хоть пожарные не японцы, а китайцы, но пора бы им уже прибыть.
Грохот фейерверков сюда доносился приглушенно. Адъютант не обращал на дальний шум внимания. Но когда загудела, приближаясь, сирена, встрепенулся. Действия в случае пожара несомненно были предусмотрены инструкцией, намертво впечатанной в казенную башку.
Повернул голову. Увидел в торцевом окне коридора отсветы. Вскочил. Исчез в кабинете.
Сняв для беззвучности штиблеты, Ларр кинулся к столу.
— За оградой? Значит, опасности нет? — слышался голос из-за двери. — Позвоните и доложите, когда огонь потушат.
Вернувшись в туалет, Эдриан велел себе запастись терпением. Но оно не понадобилось. Едва сев на стул, офицер потянулся за чайником. Попил и через пять минут уже спал.
Когда Ларр, стуча каблуками (теперь осторожничать было незачем), проходил мимо, суровая физиономия спящего светилась мечтательной улыбкой. «Волшебный сон» из недопитого Ëсико Кавасимой кувшинчика навеял суровому вояке златые грезы. Должно быть, самураю, снилось что он совершает харакири в присутствии самого микадо.
— Миттельшпиль отыгран, — сказал вслух Эдди. — Остается эндшпиль.
В генеральском кабинете он не задержался. Сразу прошел к окованной сталью двери, бестрепетной рукой набрал 1223. Замок открылся. Ëсико была права — с первой комбинацией Доихара не мудрствует.
Но перед сейфом Ларр надолго замер. Ошибешься — сработает сирена, и всё закончится. Было очень, очень страшно. Пришлось подождать, пока ужас не трансформируется в экстаз.
Каким может быть постоянно меняющийся код из шести, да пускай бы и из пяти цифр, чтобы Доихара мог набирать его, не путаясь?
Что двигается размеренно, не сбиваясь с пути?
Время. Дни.
Генерал допустил «любимого ученика» в свою сокровищницу, набрав комбинацию 318031. Это произошло 13 августа 1938 года. Ëсико сказала, что была здесь четыре года назад, в октябре 1934 года, и код был пятизначным: 81019.
Гипотеза Эдриана заключалась в том, что генерал каждый день попросту выставляет дату. То есть не совсем попросту — в обратном порядке.
1938 год по японскому летоисчислению — тринадцатый год эры Сёва, отсчитываемой от восшествия на престол императора Хирохито. Японцы пишут сначала год, потом месяц, потом число. Получается 13-08-13. Если записать шиворот-навыворот, получится как раз 31-80-31. Ëсико была здесь в 9 году Сёва, в 10 месяце и, видимо, 18 числа. Поэтому 81-01-9.
«И бездны мрачной на краю», — подбодрил себя гордый внук славян. Поверил алгеброй гармонию. Вдохнул полную грудь воздуха. Протянул руку. Повернул рычажки.
Бинго! Тяжелая дверь с тихим лязгом приоткрылась.
Шах королю. Но мат ли?
Спешить было некуда. Адъютант пребывал в ином, сказочном мире и вернется оттуда нескоро. Ночной экспресс «Синьцзин-Далянь» отправится только в три пятнадцать.
Эдриан неторопливо, со вкусом приступил к исследованию раздела «Токумука»: особые акции и операции.
Десятки и десятки папок с цветистыми названиями. Три первые, справа налево (так полагалось по-японски): «Колесница в ад», «Анна Каренина», «Икэбана». Чертов любитель красивостей! В каждую папку пришлось залезть, чтобы понять, о чем речь.
В ад на колеснице отправился прежний маньчжурский правитель маршал Чжан Цзолинь, взорванный в собственном салон-вагоне. «Анной Карениной» оказалась жена управляющего директора КВЖД, которую накачали героином и положили под колеса поезда — она мешала каким-то японским планам, вникать было некогда. «Икэбана» — имитация серии убийств, якобы совершенных сексуальным маньяком на различных станциях Южно-Маньчжурской железной дороги. Кажется, с целью обрушения акций компании «Мантэцу», владелицы ЮМЖД. Все три дела относились к 1928 году (июнь, август, осень). Очевидно, Доихара тогда специализировался на железных дорогах.
Задача облегчилась. Стало понятно, что папки разложены в хронологическом порядке.
Ларр зашел с другой стороны, правой, и почти сразу же, после двух совсем свежих, августовских папок, связанных с вербовкой советских пленных, взятых в боях у озера Хасан, обнаружил то, что надеялся найти. Даже и название было без околичностей: «Гавайский клипер». Должно быть, имя чудо-самолета показалось генералу достаточно красивым.
Волнуясь (но очень, очень приятно), Эдди сел со своей добычей к столу.
Расшифровка нескольких донесений агента «Мимоза» из ставки Чан Кайши о сделке по поставке английских бомбардировщиков на американские деньги.
Рапорт Доихары главнокомандующему Квантунской армии. В конце — предложение по разработке спецоперации по «хайбэн» опасной инициативы через изъятие американской субсидии. Интересный термин. Вообще-то «хайбэн» — это «дефекация». Красным карандашом собственноручная резолюция генерала Кэнкити Уэды: «Исполнить. Доложить».
Отлично!
Превосходный миниаппарат «Минолта» тихонько пощелкивал затвором.
Что у нас дальше?
Распоряжение Доихары поручить разработку операции «Американскому сектору». Выходит, генерал наврал — американский сектор в «Кикане» уже существует. Надо будет потом найти его на полках и сфотографировать данные. Пригодятся.
Вот оно, то самое! Документальное, подробное подтверждение. План начальника сектора подполковника Сайто о похищении Ван-Сун Чоя (Уотсона Чоя), гоминьдановского представителя в США, по дороге в аэропорт, и замене его на агента Хаттори Хандзо. Это, конечно, агентурная кличка. Хаттори Хандзо — легендарный ниндзя шестнадцатого века, прославившийся тем, что умел волшебным образом появляться и исчезать.
На подлете к Филиппинским островам японский военный самолет-амфибия «Каваниси-97», оснащенный бортовым радаром, войдет с «Гавайским клипером» в визуальный контакт, после чего Хаттори Хандзо заставит американца сесть на воду и ликвидирует всех находящихся на борту. «Каваниси» доставит агента и «сумму» на засекреченную японскую военную базу, расположенную на атолле Улитхи. «Клипер» будет взорван.
Последним документом в папке — от 3 августа — было донесение того же подполковника Сайто о том, что «Гавайский клипер» в пункт назначения не прилетел, а значит, операция успешно проведена, однако атолл Улитхи во избежание пеленгации не поддерживает радиосвязи со штабом и когда вернется Хаттори Хандзо, пока неизвестно. Как только агент явится, господину генералу будет немедленно доложено.
Теперь оставалось разобраться с таинственным агентом.
Эдриан переместился к полке «Золотого фонда» и надолго там застрял. Потому что во-первых, из любопытства, сунул нос в папку «Кактус», почитал про себя. Ничего нового не узнал — кроме характеристики от секретной полиции кэмпэйтай. «Легкомысленный прожигатель жизни, ни интереса, ни оперативной ценности не представляющий, но может быть использован для давления на мать». На полях жирный знак вопроса: Доихара усомнился в мнении тойкийских коллег. Несколько снимков скрытой камерой, сделанных еще в Японии. Непристойных. Приятно было вспомнить хорошее.
Разыскал Эдди, само собой, и папку агента «Принцесса». Вот где было по-настоящему интересно. Какие приключения! Действительно Мата Хари. И даже Жанна д’Арк. А еще Эдриану стало Принцессу жалко. Оказывается приемный отец, ас разведки, изнасиловал Ëсико, когда она была еще подростком. Понятно, почему бедняжка стала моральной инвалидкой и сексуальной извращенкой. Права современная психологическая наука — все травмы из детства.
Однако пришлось остановиться. Время было уже позднее. А еще спускаться по жуткой водосточной трубе, красться через парк, лезть через забор, пешком топать до вокзала.
Вчитываться в досье Хаттори Хандзо было уже некогда. Послужной список у агента-«акциониста» такой длинный — не хватит пленки. Ларр снял только первую страницу, где общие сведения: 1896 г.р., м.р. Формоза, звание «капитан», семьи нет, квалификационная категория «высшая», асексуален, интеллектуальный уровень «выше среднего», вредные привычки — «садистские наклонности» и т. д. и т. п. Всё это значения не имеет. Главное — на фотокарточке то же лицо, которое снял при посадке оператор «ПанАм».
Задание выполнено, и выполнено блестяще, сказал себе Эдди. Скромность в число его достоинств не входила.
Ползя по трубе, он храбрился. В парке был сосредоточен — чтоб в последний момент не запалиться. Через ограду перелез менее ловко, чем хотелось бы — порвал брюки. Зато на тихих ночных улицах, двигаясь к вокзалу, расслабился и предался сладостным мыслям.
В мягком кресле чудесного экспресса «Азия» он выспится. Завтра в полдень отплывет на британском пароходе в Шанхай. В это время люди Доихары еще будут искать утопленника в мутных водах реки Итунхэ.
Из Шанхая, правда, придется добираться до дома по воздуху (бедная аэрофобия!), зато возвращение в Нью-Йорк будет триумфальным. Утереть нос мамочке так приятно. Триста тысяч долларов нужно инвестировать под восемь процентов годовых, это две тысячи в месяц. Можно жить-не тужить в свое удовольствие до конца дней. И никогда, никогда больше не работать.
В сущности нужно застрелиться, думал Лев Филиппович, глядя на пышные облака, очень похожие на присыпанные пудрой пончики. Стюард Джон только что принес разогретые донатсы, от них в желудке стало тяжело, а во рту приторно.
В сущности нужно было застрелиться еще двадцать лет назад, когда развалилась Россия и начался нескончаемый бег непонятно куда и зачем. Ведь собирался же, сжимал в руке рукоятку «маузера» двадцатичетырехлетний поручик, с которого солдатня только что сорвала погоны. Получилась бы короткая, но красивая жизнь вместо унизительной тягомотины. Но лучше поздно, чем никогда. И лучше самому, чем с бетонным грузилом на ногах на дне Сан-Францискской бухты, как сулят итальянские ублюдки.
Никого не обездолишь, никто не заплачет. Разве что жена на похоронах — и то из приличия, чтоб одобрили знакомые. Раньше думал, что нет ничего хуже одиночества. В двадцать шестом, когда удалось выйти на след брата и отправить ему в Москву весточку, а в ответ пришло истерическое письмо «забудь-никогда-больше-не-пиши-иначе-погубишь», разрыдался от безысходной заброшенности. А есть штука похуже одиночества — жить под одной крышей с целлулоидной козой. Она ни в чем не виновата, уж какая есть, такая есть. Это он, идиот, новый иммигрант, влюбился в Американскую Американку, а потом за то же самое ее и возненавидел. Для жены нет Аллаха кроме Накопительного Счета, и Мортгидж — Пророк Его. Но на счете всего 4350 долларов. А долг перед ублюдками — 32 тысячи, и каждый месяц увеличивается на 10 процентов.
В юности у Лёвы Терлецкого было две мечты: Свобода и Богатство (которое есть высшая степень свободы, свобода-люкс). Во имя Свободы он стал авиатором. В те времена это означало подниматься в небо одному, отрываться от земли и цепких людишек, парить вольным соколом. И вот нате вам: торчишь в стальном ящике с восемью другими членами экипажа, друг у друга на голове. Хуже, чем в тюремной камере. Поодиночке в гражданской авиации теперь летают только на «кукурузниках». С тамошней зарплатой жену и ее Аллаха не улестить.
Еще коварней обошлась со Львом Филипповичем вторая мечта. Становиться капиталистом он не собирался, не имел склонности к муравьиному скопидомчеству. Верил в Фортуну, в Счастливый Случай, всю жизнь возлагал на сей алтарь подношения. В офицерской молодости играл на скачках, холостяком просаживал все наличные в казино, утаивал от жены премиальные — носил букмейкерам. На этом себя и сгубил. Гадина Марио шепнул, что есть «верняк», надо ставить на Дубину Джексона, потому что в третьем раунде чемпион Большой Чарли Скотт «ляжет». И предложил «плечо»: на каждый поставленный доллар контора добавляет девять, а с выигрыша возьмет только половину. Лев Филиппович поставил тысячу. Но Большой Чарли вынес Дубину Джексона нокаутом на первой же минуте. И защелкал счетчик.
Нет, застрелиться будет нечестно по отношению к Козе, сказал себе Лев Филиппович. Ублюдки начнут выколачивать долг с нее. Он и так перед нею кругом подлец, но становиться ее палачом? До этого мы еще не докатились. И не докатимся.
Он перевел взгляд с облаков на серебристо-чешуйчатую гладь океана и прищурился. Возникла новая мысль. А что если вывернуть штурвал, уйти в штопор и… Никто не успеет ничего понять. Через минуту всё кончится: тоска, мука, страх. Коза получит от «ПанАма» компенсацию, да выплату от страховой компании. Жизнь у Льва Терлецкого была хреновая, так хоть уйдет достойно.
— Лео, д-давай я тебя с-сменю, уже д-двенадцать, — сказал веснушчатый Марк Уокер, второй пилот. Он был тяжелый заика, и оба его сына-близнеца, пятилетние Мо и Джо, тоже заикались и тоже были веснушчатые.
Лев Филиппович оторвал взгляд от соблазнительной поверхности моря. Ничего себе «достойный уход» — угробить еще четырнадцать человек, осиротить четырнадцать семей. Тяжелая судьба не предполагает легкого финала. Надо будет придумать в Маниле что-то другое. В любом случае возвращаться в Сан-Франциско нельзя. Ублюдки сказали: «Это последняя отсрочка». Неисправным должникам мафия сначала ломает пальцы. Потом ноги. Потом берется за членов семьи. Тридцать две тысячи долларов — огромные деньги, взять их неоткуда…
— Пусть Вилли отправит сводку, и сменимся, — сказал он вслух.
И опять, наверное в сотый раз за время полета, стал думать про черный портфель, который вез китаец с последнего ряда.
— Почему только шесть пассажиров? — удивился Лев Филиппович, когда перед вылетом получил список. В «Клипер» садились тридцать шесть, билеты стоили по триста долларов, и на каждый был лист ожидания. Многие хотели добраться до Гавайев всего за четырнадцать часов, а оттуда за десять часов до Гуама и еще за двенадцать до Филиппин. Пароход тратил на этот маршрут почти три недели.
— Рейс абонирован федералами, — ответил Мак-Грегор, менеджер трансокеанских полетов. Объяснил, что осуществляется доставка денежного перевода китайскому правительству. Три миллиона «золотыми сертификатами». Груз доставляет эмиссар генералиссимуса Чан Кайши, сопровождаемый офицером-американцем. На борту будут также два представителя «ПанАма» и двое военных врачей — этих попросил захватить Департамент Обороны.
Каждый раз, проходя через салон, Лев Филиппович косился на портфель, неизменно лежавший на коленях у угрюмого китайца. Его спутник майор Дренч, худой, дерганый брюнет с нервным тиком на ястребином лице, тоже был мрачен. Между собой они не разговаривали. На промежуточной остановке Лев Филиппович пытался с Дренчем поговорить про войну. Тоже ведь (Мак-Грегор рассказал) боевой летчик, воевал на Западном фронте, обоим есть что вспомнить, ну и вообще все старые авиаторы — как братья. Лев Филиппович сказал, кивнув на футляр «маузера», что висел у майора на поясе: «К-девяносто шестой? Нам на фронте выдавали такие же. Вот были времена, а? Ни тебе пушек, ни пулеметов, палишь по вражескому аэроплану из пистолета». Невежа в ответ сквозь зубы: «У меня инструкция ни с кем в разговоры не вступать». Ну и черт с тобой.
Три миллиона, господи… Это же представить невозможно — как можно было бы жить, имея такие деньжищи. ТРИ МИЛЛИОНА! Будто у тебя волшебная палочка, которая превращает любое помещение в дворец, любую еду в изысканнейшее яство, мужчин — в слуг, женщин — в ослепительных красавиц…
— Глядите, у нас компания! — сказал инженер-механик Кокс. — Это японец, «Каваниси H6K», модель 97, военный. Что он тут, интересно, делает? Ближайший японский аэродром на Тайване.
Все повернули головы влево. Большой самолет с шасси-поплавками шел параллельным курсом. Огромная редкость — встретить кого-то над простором океана.
Японец покачал крыльями. Потом еще раз и еще. Вежливый.
Лев Филиппович сделал то же самое. «Каваниси» ушел вверх, к высоким облакам. Скорость у него была в полтора раза выше, чем у пассажирского «М-130».
— Сводка готова. Передаю, — доложил радист. И в микрофон: — Манила, Манила, рейс 229, докладываю. Находимся в точке N. 12°27, E 130°40, высота 9100 футов, температура за бортом 13 Цельсия, ветер 19 узлов, скорость 112 узлов, с северо-востока приближается буря, полету не угрожает, расчетное время прибытия через четыре часа.
— Всё, садись. Пойду отолью.
Лев Филиппович уступил место второму пилоту. Вышел в салон, разминая затекшее плечо.
Врачи и «панамовские» начальники дрыхли. Время хоть и дневное, но уже восемь часов в воздухе, полет гладкий, жужжание двигателей убаюкивает.
Двое на последнем ряду, доставщики трех миллионов, бодрствовали. Сидели через проход друг от друга. Китаец — он был слева — задрав голову, провожал взглядом японский «Каваниси». Грубый Дренч сосредоточенно рассматривал что-то внизу. Там плыл какой-то военный корабль — в отличие от самолета не бог весть какая редкость.
Ни тот, ни другой прошедшего мимо пилота, кажется, не заметили.
В уборной Лев Филиппович поглядел на свое отражение в зеркале. Мятые щеки, скорбные морщины, потухший взгляд. Лицо без пяти минут покойника. В пору запеть арию Германна: «Что наша жизнь? Игррра!» И она проиграна. «Пусть неудачник плачет, пусть неудачник плачет, кляня свою судьбу».
— Никому не шевелиться! Убью! — донесся за дверью пронзительный вопль. — Всем встать, руки на затылок! Непонятно?!
Грохнуло.
Терлецкий ошалело выглянул из-за двери.
Китаец стоял перед входом в кабину экипажа. В каждой руке по пистолету. Дуло одного дымилось после выстрела. Старший из врачей, полковник Маккинли, обмяк в кресле. Из головы, пульсируя, била кровь. Второй, мистер Майер, наклонился к коллеге — снова выстрел. Майер повалился на полковника.
Уотсон Чой — так звали китайца — рявкнул:
— Руки держать, чтоб я видел!
Трое остальных вскинули ладони кверху. Из переднего отсека выглянул стюард Паркер. Он много лет служил на океанских пароходах, был важный, что твой батлер, а сейчас, увидев убитых, растерянно разинул рот.
Свихнувшийся Чой ударил стюарда рукояткой в висок, резко и мощно. Раздался тошнотворный хруст. Падая, Паркер чуть не сшиб китайца с ног. Тот пошатнулся, на миг повернулся к салону спиной.
Майор Дренч — он стоял ближе всего к Терлецкому — поразительно быстрым движением опустил руку, вырвал из футляра «маузер» и не целясь выстрелил.
Пуля попала китайцу в правую лопатку — было видно, как на серой ткани пиджака появилась дырка. Чоя швырнуло наземь, но он вывернулся и открыл огонь из обоих стволов. Над самым ухом Льва Филипповича прожужжал шмель, звякнула стальная переборка.
Терлецкий шарахнулся обратно в кабинку уборной, сжался, закрыл голову руками.
Гремели выстрелы, пули рикошетили от стальных стен, кричали люди. В магазине «маузера» двадцать зарядов, в двух пистолетах, наверное столько же, выпустить все эти кусочки раскаленного свинца можно за четверть минуты, но Льву Филипповичу казалось, что адская пальба длится нескончаемо долго.
Наконец стало тихо. Терлецкий не двигался. Он, наверное, еще долго оставался бы скрюченным, если б его не кинуло на унитаз. Самолет наклонило. «Клипер» падал!
На четвереньках, по-другому не получалось, пилот пополз по ковровому полу. Его бросало то влево, то вправо.
Наткнулся на Дренча. Майор лежал навзничь, сжимал в руке «маузер». Китель спереди в клочьях и темных пятнах, слева над бровью дырка.
Убиты были и Вайман с Кеннеди — оба находились на линии огня.
Лев Филиппович перелез через бедолагу Паркера, покосился на Чоя. Этот был еще жив, но глаза закатились под лоб. Губы пробормотали непонятное: «Кон…го…дзё» — и застыли.
В кабине экипажа Терлецкий, ухватившись за поручень, кое-как поднялся.
Марк Уокер лежал грудью на штурвале, от этого самолет и повело на резкое снижение. Прежде всего Лев Филиппович сбросил на пол тяжелое тело Уокера, перепачкавшись кровью. Выправил угол, зафиксировал штурвал и лишь после этого огляделся.
Стекло в дырках и трещинах, оттуда со свистом дует. Приборная доска тоже вдребезги, но альтометр, гирокомпас и датчик крена исправны, это главное.
Из экипажа не осталось никого. Пули, выпущенные майором Дренчем, прошили переборку, заметались рикошетами, застряли в мягкой плоти.
Второй помощник Дэвис лежал с простреленным затылком. Третий помощник Хосе Соседа получил по меньшей мере две пули — в грудь и в шею. Четвертый помощник Джюэтт, отец трех девочек, механик Кокс, радист — все были мертвы.
Лев Филиппович снова вышел в салон. Там пахло порохом и требухой, как в мясном ряду.
Мозг отказывался верить в случившееся. Какие-нибудь две, максимум три минуты назад все были живы, всё шло своим чередом. Джюэтт рассказывал анекдот, радист пытался поймать музыку, пассажиры спали, небо синело, море золотилось, японский самолет уходил за облака, внизу плыл корабль.
Небо и море остались такими же. Самолет тоже никуда не делся — просто отдалился на милю, шел выше и правее. Прочерчивал пенный след и корабль, он стал крупнее, потому что «клипер» сильно спустился. Только люди из живых стали мертвыми. Остался один Лев Филиппович.
Он наступил на что-то шуршащее. Купюра или банкнота. Странная.
Поднял. Увидел цифру: единица и пять нулей. “Ten Thousand Dollars. Gold Certificate. Payable to bearer on demand as authorized by law»[14].
На полу лежал черный портфель. Замочек сбит пулей. Бумаги частично высыпались.
Мозг очнулся. Заработал в лихорадочном режиме.
Вот он — Счастливый Случай, которого ты ждал всю жизнь и уже отчаялся дождаться. Свобода и Богатство, обе несбыточные мечты, сбываются.
У Льва Филипповича было одно драгоценное качество, не раз выручавшее его в воздушных боях на войне и дважды спасшее в авариях мирного времени. В моменты наивысшего напряжения ум и инстинкт соединялись воедино, усиливали и подстегивали друг друга.
К черту Манилу. До Гонконга лететь столько же — меньше четырех часов. С корабля, чей бы он ни был, наверняка заметили, что самолет вдруг начал падать, а потом выровнялся. Уйти за горизонт, виляя. От японского самолета тоже уйти. Подняться до полосы облаков, резко поменять курс, исчезнуть.
Все решат: «Гавайский клипер» упал в открытом море, пропал бесследно. Бывает. Коза получит компенсацию и страховку. Этого хватит, чтоб выплатить долг «акулам». А дальше пусть сама как-нибудь, баба она крепкая, такая не потонет.
На подлете к Гонконгу в пустынном месте приводниться. Разлить по полу виски, его у Паркера два ящика. Поджечь. Через полчаса рванет, обломки утонут, масляное пятно разгонят волны.
Надувная лодка с мотором доставит до суши. Взять паспорт стюарда. Во-первых, лица похожи, только усы сбрить. Можно еще очками обзавестись. Во-вторых, с именем «Джон Паркер» на просторах британско-американского мира затеряться не проблема. Джонов Паркеров на свете, наверное, тысяч десять или двадцать.
И всё. В сорок четыре года жизнь только начинается. Настоящая жизнь — абсолютно свободная и сказочно богатая.
И пусть мир катится в тартарары. Он сам по себе, я сам по себе.
Историю пропавшего самолета с «золотыми сертификатами» в свое время я описал в сборнике «Любовь к истории».
Вот этот текст.
НЕСПЕТАЯ ПЕСНЯ
…Братья Терлецкие, Константин (р. 1887) и Лев (р. 1895), были настоящими детьми ХХ века — больше всего на свете любили технический прогресс. Константин бросил юридический факультет, чтобы поступить в Морской корпус и стать подводником, плавал на неуклюжих страшных субмаринах, потом стал известным конструктором и создал первую советскую подводную лодку «Декабрист».
Лев посвятил жизнь небу. Он воевал на той кровавой войне, которую сначала именовали «Отечественной», а потом забыли, потому что следующие войны оказались еще ужаснее. Я не нашел его имени в списке российских асов и георгиевских кавалеров, но судя по дальнейшей карьере это был летчик от бога.
В отличие от старшего брата, он не нашел общего языка с Советами. Служил в Белой армии. Эмигрировал в Америку. С такой, как сказали бы сейчас, остроактуальной специальностью Лев Филиппович, в отличие от большинства изгнанников, сумел найти хорошую работу — в только что созданной авиакомпании «Пан-Американ». И через некоторое время стал самым лучшим ее пилотом. Звали его теперь Leonard или Leo.
Любопытная для романиста деталь: судя по воспоминаниям, капитан Leo Terletsky был очень странным человеком. На земле — «настоящий европеец», «само очарование», но в воздухе превращался в истерика, орал на экипаж, никому не давал расслабиться. Один из сослуживцев утверждает, что прославленный пилот до смерти боялся летать. Такие люди есть: их вечно тянет к тому, чего они больше всего страшатся, и очень часто на этом поприще они достигают лучших результатов, чем остальные. (Известно, например, что доблестный воин Генрих Наваррский перед каждым сражением трясся от ужаса, но эта слабость лишь заставляла его искать самые опасные места в бою и приводила к победе).
Боялся Терлецкий высоты или нет, но он был первым из первых. В 1928 году одержал победу в спортивном перелете Лос-Анджелес — Цинциннати. В 1937 году снова попал в газетные заголовки, когда спас от гибели свой самолет, угодивший в густой туман над Сан-Франциско. Все, кто был на борту, уже попрощались с жизнью, но капитан сумел посадить самолет на воду.
С 1936 года «ПанАм» открыл рейс из США в Китай, через Гавайи, Гуам и Манилу. Выполнял полеты самолет М-130, так называемый «Гавайский клипер», самолет-амфибия, настоящее чудо тогдашней техники.
Командовали такими гидропланами только самые опытные пилоты, а у Терлецкого к тому времени уже было налетано девять тысяч часов.
29 июля 1938 года клипер Терлецкого с пятнадцатью людьми на борту взлетел с Гуама, взял курс на Манилу — и перестал выходить на связь, когда до Филиппин оставалось уже недалеко.
Поиски были долгими и упорными, в них участвовали пятнадцать (!) военных кораблей и даже стратегические бомбардировщики.
Безрезультатно. Ни следов, ни обломков в океане — ничего.
Пропавший самолет искали не только из-за пятнадцати человек. На борту был секретный груз, о котором не писали газеты: три миллиона долларов для Чан Кайши (это по-современному миллионов сто).
Загадка исчезновения так и осталась нераскрытой. Возможно, просто случилась авария (хотя погодные условия были терпимые). А может быть, произошло нечто совсем другое. В общем, есть разгуляться где на воле — в смысле, беллетристу.
Версия первая, конечно, — японская разведка. Коварные дети микадо запросто могли сбить самолет, чтобы деньги не достались Гоминьдану. А могли и увести клипер истребителями — чего зря миллионы топить. (И в первом, и во втором случае участь Терлецкого и его спутников была бы одинаковой).
Вторая версия — китайские «триады». Среди пассажиров был некий Ван-сун Чой, владелец нескольких нью-йоркских ресторанов. Подозрительный.
Хорошую версию можно было бы развернуть с самим Лео Терлецким. Командира все обязаны слушаться. Якобы аварийная посадка на заранее присмотренном пустынном острове. А там уже ждет роковая женщина, стюардесса. Потом их видели в Париже, на Вандомской площади у магазина «Картье». Хотя я бы, наверное, назначил злодеями двух ученых-биологов, которые были среди пассажиров: профессор бактериологии и специалист по патологии растений. А что? Летят себе в уголочке два тихих ботаника, никого не трогают, говорят про цветочки…
Эх, какой роман пропадает!
Но роман, как вы видите, не пропал. Песня спета. Потому что уже после публикации этого очерка я продолжил поиски и выяснил дополнительные подробности.
Ван-сун (на американский лад Уотсон) Чой не имел отношения к триадам, это был вполне респектабельный бизнесмен, неофициальный представитель Гоминьдана в США, поэтому ему и была доверена доставка секретного груза. Груз был очень компактен, всего три пачки, в каждой по сто «золотых сертификатов».
В японских ВВС на вооружении имелся самолет-амфибия Kawanishi H65, радиус действия которого вполне позволял провести операцию в районе филиппинского острова Лусон. «Каваниси» считается главным подозреваемым.
Еще одним, не менее мотивированным интересантом, которому очень не хотелось, чтобы деньги попали к адресату, являлась советская разведка. Это был момент, когда между СССР и Западом шла острая борьба за влияние на Чан Кайши, и главным инструментом являлся вопрос о военной помощи. Как известно, в этом противостоянии верх возьмут американцы, и Москва займет враждебную позицию по отношению к генералиссимусу Чану — сделает ставку на председателя Мао.
О том, какие хитроумные, витиеватые операции умел проводить дальневосточный отдел советской разведки, я расскажу дальше.
Все имена членов экипажа и пассажиров «Гавайского клипера» подлинные. Изменена одна буква в фамилии майора Френча (он стал Дренчем) и стюард Иван Паркер превратился в Джона Паркера — иначе в романе пришлось бы тратить место на объяснение русского имени, а это для сюжета не нужно.
Михаил Петрович Фриновский был одним из самых эффективных и зловещих — да нет, просто самым эффективным и зловещим руководителем советской разведки и госбезопасности в середине 1930-х годов.
В юности он учился в семинарии, собирался стать священником — как Сталин или Дзержинский. Очевидно людей подобного типа, если они отрываются от Бога, кидает в противоположность.
В ЧК Михаил Фриновский поступил в 1919 году, ему тогда было едва за двадцать. Сделал большую карьеру, достигнув должности начальника пограничной службы и внутренней охраны НКВД, но настоящий его взлет произошел в 1936 году, когда он стал заместителем «железного наркома» Ежова.
Вскоре в этом страшном ведомстве не было человека страшнее Фриновского. Постепенно он сожрал других страшных людей, расчищая себе дорогу наверх. Три других ежовских заместителя — Яков Агранов, Матвей Берман, Лев Бельский — исчезли один за другим. Абрам Слуцкий, начальник ИНО (Иностранного отдела НКВД), был убит инъекцией яда прямо у Фриновского в кабинете.
В наркомате Михаил Петрович руководил ключевым ведомством — Главным управлением госбезопасности. В этом качестве Фриновский занимался организацией Большого Террора, требуя активного применения пыток и вынесения массовых расстрельных приговоров, а также лично выезжая в регионы для проведения репрессионных кампаний. В зарубежной работе спецслужб Фриновский был сторонником агрессивных, в том числе террористических методов. Под его руководством обычной практикой заграничных резидентур НКВД стали убийства и похищения.
Особый интерес Фриновский испытывал к дальневосточному направлению. Еще до назначения в Москву, в 1933 году, он командовал военной операцией на территории Китая, в Синьцзяне, потом проводил массовые «чистки» в Монголии. В 1938 году отправился с инспекционной поездкой в Хабаровск, где инициировал проведение массовых арестов в армии и НКВД, в том числе способствовал падению маршала Блюхера, снятого с поста командующего Дальневосточной армией. Блюхера арестовали и замучили до смерти на допросе.
В сентябре 1938 года Фриновский поднялся на новую высоту: стал наркомом военно-морского флота, одним из двух на всю страну командармов 1-го ранга (четырехзвездных генералов).
Погубило Фриновского властолюбие. Заняв пост наркома, он попытался сохранить аппаратное влияние и в НКВД, но это не устраивало нового первого зама Ежова — Лаврентия Берию, который расчищал себе путь наверх.
Весной 1939 года Фриновского арестовали и пропустили через тот же чудовищный конвейер, который он сам создавал. В заявлении на имя своего погубителя Берии он пишет: «Долго боролась во мне мысль необходимости сознаться в своей преступной деятельности в период, когда я был на свободе, но жалкое состояние труса взяло верх… Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца, как о своей преступно-вражеской работе, так и о лицах, являющихся соучастниками и руководителями этой преступной вражеской работы».
«Путь раскаяния» не спас Фриновского, как не спасал раньше его жертв. И сам Михаил Петрович, и его жена, и даже семнадцатилетний сын были расстреляны.
Японский спецслужбист Кэндзи Доихара посоперничает с Фриновским по части и предприимчивости, и злодейства. Тайной полицией он руководил дольше и, пожалуй, результативней — потому что сражался не с внутренними, а с внешними врагами своего государства, верней Квантунской военной клики, часто действовавшей независимо от Токио.
Сплетню о том, что шустрый молодой человек начал свою карьеру с продажи собственной сестры члену императорского дома, возможно, выдумали недоброжелатели, которых у интригана Доихары хватало, но в любом случае это невинный пустяк по сравнению с последующими подвигами «Лоуренса Маньчжурского».
За исключением года, проведенного во время Гражданской войны в Сибири, в составе японского экспедиционного корпуса, Доихара всё время служил в Китае и очень хорошо изучил эту страну.
Он выдвинулся на поприще тайных диверсионных операций. Некоторые из них имели огромные политические последствия.
В 1928 году Доихара организовал убийство диктатора Маньчжурии маршала Чжан Цзолиня. В 1931 году осуществил провокацию на Южно-Маньчжурской железной дороге: устроил взрыв, якобы совершенный китайскими террористами. В ответ Квантунская армия оккупировала всю Маньчжурию и учредила там марионеточное государство. Операцию по вывозу (фактически похищению) бывшего китайского императора Пу И тоже разработали и провели агенты Доихары.
Все тридцатые годы Доихара возглавлял японскую спецслужбу, курировавшую Китай и советское направление. Эта структура несколько раз меняла название и в конце концов стала просто «Организацией Доихары». Ее деятельность не ограничивалась шпионажем, убийствами и диверсиями. Генерал создал сложную теневую систему, даже две системы: одну для закулисного управления империей Маньчжоу-Го, и другую — для работы в остальном Китае.
Китай он наводнил своими агентами, многие из которых были связаны с преступным миром и наркоторговлей. При помощи взяток и шантажа «Доихара кикан» совершенно разложила Гоминьдановское правительство и командование. Как раз в 1938 году, когда происходит действие романа, Чан Кайши был вынужден устроить тотальную чистку армейской верхушки, предав смертной казни восемь генералов, подкупленных «Киканом».
Одной из самых мерзких операций Доихары была отправка в Китай «гуманитарных миссий», которые должны были лечить людей от туберкулеза, повсеместно распространенного в бедных провинциях. В лекарства подмешивали опиум, приучая к нему местных жителей и тем самым создавая новые рынки сбыта.
В Маньчжоу-Го сотрудники Доихары действовали и вовсе бесконтрольно. Они легально организовали производство опиума и получали доход от его продажи. Другой выгодной статьей дохода были бордели. Десятки тысяч женщин, в том числе русских, из Харбина, использовались для прибыли и шпионажа, причем всех их подсаживали на наркотики.
По сути дела Кэндзи Доихара являлся главным «крестным отцом» всей китайско-маньчжурской преступности, оставаясь при этом высшим офицером императорской армии и карабкаясь по карьерной лестнице всё выше.
Накануне мировой войны он входил в тайный круг «Одиннадцати надежных» — группы генералов, фактически управлявших Японией. Она делала ставку на прагматизм, соперничала с другой военной группировкой, придерживавшейся традиционных самурайских ценностей. Политика, которую Доихара и его единомышленники проводили в Китае, называлась «трехтотальной»: «Всех убивать, всё сжигать, всё разграблять».
После капитуляции, на Токийском судебном процессе, аналоге Нюрнбергского, генерал числился вторым в списке главных военных преступников. Теперь пресса называла его уже не «Лоуренсом Маньчжурским», а «японским Гиммлером». Доихара был приговорен к смертной казни и повешен в декабре 1948 года.
Первая генерация руководителей советских спецслужб — до того как настало время Ежовых и Фриновских — состояла из людей ярких и можно даже сказать творческих, вынесенных на поверхность революцией. Они безусловно были злодеями, но
Одним из самых любопытных экземпляров этой демонической плеяды был Глеб Иванович Бокий (1879–1937), подобно Дзержинскому и Менжинскому, родившийся в дворянской семье и пришедший в революцию из-за непоседливости характера. Еще в юности, студентом, он увлекался всякого рода таинственностями. Участвовал в дальних азиатских экспедициях, разыскивал мифический «трон Чингис-хана», даже совершил археологические открытия.
Всё это совмещалось у Бокия с подпольной деятельностью, за которую его много раз арестовывали. Глеба Ивановича возбуждала игра в «казаки-разбойники» с Охранкой. Конспирация была его стихией. Уже тогда он увлекся криптографией и разработал шифр, который не сумели раскрыть опытные эксперты Департамента полиции. А еще Бокий интересовался гипнозом, оккультизмом, тайным знанием. Такое ощущение, что этого человека вообще неудержимо тянуло ко всему «что и не снилось нашим мудрецам». Существует литературоведческая версия, что инфернальный Глеб Иванович является прототипом булгаковского Воланда.
Умиляться интеллектуальной любознательности Бокия, однако, мешает его кровавая чекистская карьера. В 1918 году после убийства Урицкого он возглавлял Петрочека в самые страшные месяцы «красного террора» и отправил в могилу огромное количество ни в чем не повинных людей, в том числе заложников. В конце концов его, как в анекдоте, «уволили из Гестапо за жестокость» — понизили в должности за «перегибы». Но вскоре Бокий вновь выплыл. Он руководил репрессиями в Туркестане (который хорошо знал с археологических времен), а после Гражданской войны участвовал в создании ГУЛАГа и лично курировал первый большой советский концлагерь на Соловках.
В ГПУ и позднее в НКВД креативный чекист возглавлял Спецотдел, полуавтономную структуру, которая помимо всякой текущей работы (той же шифровки-дешифровки) занималась научными и квазинаучными исследованиями. Здесь у Бокия появилась возможность свободно предаваться экзотическим увлечениям. Чем он только не увлекался! Парапсихологией и медиумами, масонскими традициями и розенкрейцерами, астрономией и астрологией, «нейроэнергетикой» и восточной эзотерикой. К последней его приобщил «научный консультант» Барченко (о нем речь впереди).
Когда после убийства Кирова Сталину понадобилось превратить НКВД в машину массового террора, возник спрос на чекистов иного рода: не отвлекающихся от палаческой работы на всякую чушь. Бокии и прочие Аграновы вышли из моды, исчерпали свою ценность. В отставку исчерпавших ценность начальников тогда не отправляли, с точки зрения Сталина практичнее было сделать из них пример для устрашения — особенно в учреждении, которое ведало Страхом.
Комиссара госбезопасности Бокия забрали во время первой волны Большого Террора, одновременно с Тухачевским. Арест произвел — прямо на работе — ежовский заместитель Бельский, которого, в свою очередь, вскоре вытеснит Фриновский.
По диковинному обвинению в создании «тайной масонской организации» (не вполне высосанному из пальца, поскольку какой-то масонскообразный кружок вокруг Спецотдела действительно образовался) и классическому обвинению в шпионаже Бокия расстреляли.
Бокий иногда совершал секретные поездки по таинственным делам и, по версии следствия, поддерживал отношения с британской разведкой. Насчет разведки, конечно, чушь, однако предположение о том, что Глеб Иванович мог конспиративно наведаться в Лондон на юбилей Елены Блаватской, не столь уж фантастично.
Вергилием, водившим любознательного чекистского начальника Бокия по темным закоулкам эзотерического мира, был некий Александр Барченко. Они сблизились в середине двадцатых на почве всяческих потусторонних интересов.
Александр Васильевич разбирался в мистике намного лучше, обладал даром убеждения, а также — многие пишут — незаурядными гипнотизерскими и даже телепатическими способностями.
Некоторые мемуаристы считают его шарлатаном и мистификатором, но такое обвинение применительно к писателю несправедливо. Все писатели — шарлатаны и мистификаторы.
Александр Васильевич еще в юности побывал в Индии (он вообще объездил полсвета) и на всю жизнь увлекся мечтой о Шамбале, таинственном месте, где сосредоточена энергия мироздания. В кругах тогдашних мистиков считалось, что секретом пути в Шамбалу владела Елена Блаватская, наследие которой Барченко усердно штудировал.
До революции он зарабатывал на пропитание хиромантией и спиритизмом, а также публиковал, без большого читательского успеха, беллетристику. Герой романа «Доктор Черный» одиннадцать лет просидел в тибетской пещере, где постиг множество тайн, которыми собирается озарить человечество.
В старой России Александра Барченко всерьез никто не принимал. Но когда возник Новый Мир и во власти вместо скучных чиновников оказались пламенные революционеры, перед революционером от науки открылись невиданные возможности.
Сначала он проводит экспедиции в «места силы» внутри страны. Изучает шаманический массовый гипноз у народов Севера, исследует пещеры в поисках исчезнувших цивилизаций, руководит «нейроэнергетической лабораторией» (это уже под покровительством Бокия) — одним словом, ведет очень увлекательную жизнь.
Главной мечтой и главным проектом Барченко становится экспедиция в Тибет — для поисков Шамбалы. В те времена, в конце двадцатых и начале тридцатых, мистикой и оккультизмом увлекались очень серьезные и даже страшные политические силы. После мировой войны мир немножко сошел с ума, многое прежде невообразимое теперь считалось возможным. Поисками Шамбалы занимались и германские нацисты — в 1938 году (то есть как раз во время действия романа) они даже снарядили научную миссию, которая целый год искала Шамбалу и не нашла, но зато привезла фюреру в подарок тибетского мастифа.
Барченко пытался организовать такую экспедицию десятилетием раньше. Он считал необходимым «скорейшее ознакомление крупнейших идейных руководителей Советской власти с истинным положением вещей, с истинной ценностью древнейших бытовых особенностей Востока» (цитата из его заявления). В конце концов Александр Васильевич заручился поддержкой не только прожектера Бокия, но и более прагматичных начальников, которые интересовались не столько «древнейшими бытовыми особенностями Востока», сколько подрывом британского колониального владычества в Индии.
Проект экспедиции несколько раз откладывался и в конце концов сорвался из-за конфликта в высших эшелонах, где романтические сторонники «экспорта революции» во главе с Троцким проигрывали в борьбе за власть «прагматической» группе Сталина.
Но Барченко и Бокий от идеи использовать «тайное знание» в интересах социализма не отказались.
В 1937 году выяснилось, что интересы социализма они понимают неправильно, за что оба заплатили жизнью. Александр Барченко сгинул вместе со своим покровителем. Арестованный в мае 1937 года по тем же обвинениям (масонская организация и шпионаж в пользу Англии), он прошел все круги земного инферно и был расстрелян незадолго перед тем, как Мэри Ларр приехала в Москву с ним встретиться.
Все открытия, озарения и гипотезы вдохновенного мечтателя были изложены в его главной книге «Введение в методику экспериментальных воздействий энергополя». Скучные разумом чекисты новой генерации изъяли рукопись при аресте и уничтожили.
С «последним императором» Пу И (1906–1967) судьба всю жизнь вела причудливую игру без правил, швыряла его как щепку то вверх, то вниз, а он не сопротивлялся, просто крутился в этом водовороте.
Родившись на свет одним из младших принцев династии Цин, он по прихоти правящей императрицы Цы Си в возрасте двух лет вдруг был объявлен наследником престола и сразу вслед за этим, после внезапной смерти старой властолюбицы, в декабре 1908 года, был провозглашен Сыном Неба и живым богом.
Через три года произошла революция, еще через год ребенка заставили отречься от трона. Он рос в Запретном городе, окруженный евнухами и почти не имеющий представления о внешнем мире. В этом странном состоянии Пу И просуществовал до восемнадцати лет, после чего был выдворен из резиденции и объявлен «обычным гражданином».
Несколько лет он провел в японской концессии европеизированного города Тяньцзиня, совсем ничего не делая — жил в собственное удовольствие. Его называли просто «Генри».
Но после того, как японцы всерьез приступили к завоеванию Китая и устроили себе плацдарм на северо-востоке страны, молодого человека, словно канарейку, пересадили из одной клетки в другую, раззолоченную.
Он царствовал в новой столице новой империи Маньчжурия: проводил парады, открывал парламент, принимал послов, но при этом оставался декорацией.
Его страной правили не министры-китайцы, а их заместители-японцы. Маньчжурской армией командовали японские советники и инструкторы. Политикой руководил главнокомандующий Квантунской армии, публичной жизнью монарха — продюсер японской киностудии.
Привыкший к положению елочной игрушки Пу И ни во что не вмешивался, ни с кем не конфликтовал, его жена-императрица тихо скуривалась опиумом.
В 1945 году, когда Япония капитулировала, марионеточного монарха забрали советские десантники, увезли в Сибирь, но содержали не в ГУЛАГе, а в санатории, в окружении свиты — на случай, если опять зачем-нибудь пригодится. Он и пригодился. В 1950 году, когда Сталин укреплял великую дружбу с Мао Цзэдуном, бывшего императора выдали в Китай в виде подарка доброй воли.
Там Пу И был осужден как военный преступник и отправлен на перевоспитание. Научился сам умываться, чистить зубы и завязывать шнурки.
В 1959 году узника объявили перевоспитавшимся, и он начал трудовую жизнь — до пенсии было еще далеко. Работал садовником, потом редактором. Ездил на велосипеде, женился на медсестре. Все умилялись, какой он стал простой и коммунистический.
Удивительная биография десятого императора великой династии Цин похожа на даосскую притчу о том, что от человека в жизни ничего не зависит, всё определяет Карма.
Одна из операций, проведенная при Фриновском: похищение в Париже предводителя белогвардейского движения генерала Евгения Миллера.
Евгений Карлович Миллер (1867–1939) был одним из белых командующих, стиснувших Советскую республику с четырех сторон в 1919 году и едва не уничтоживших большевистскую диктатуру. С востока шел Колчак, с юга Деникин, с запада Юденич, а от Архангельска нависала армия Главного начальника Северного Края генерал-лейтенанта Миллера.
В эмиграции генерал вошел в руководство Русского Общевоинского Союза (РОВС), ведшего вооруженную, в том числе террористическую борьбу против Советов, и после того, как в 1930 году ОГПУ дерзко похитило посреди Парижа председателя РОВС генерала Кутепова, Евгений Карлович занял этот смертельно опасный пост.
Находился на нем семь лет и в конце концов тоже сгинул.
Агентура НКВД разработала сложную, многоступенчатую операцию с вербовкой нескольких видных эмигрантов.
Одного из них, генерала Николая Скоблина, прославленного героя Гражданской войны, чекисты рассчитывали провести на освободившееся место, тем самым получив полный контроль над РОВС.
План удался лишь наполовину. 22 сентября 1937 года Миллера заманили на конспиративную встречу, усыпили и тайно, теплоходом, переправили в СССР, но, подозревая ловушку, старый генерал оставил записку, в которой сообщил о том, что встречу организовал Скоблин.
Разоблаченный Скоблин скрылся и навсегда исчез. Есть несколько версий того, что с ним могло случиться. Наиболее правдоподобная, что чекисты сами убрали человека, который утратил свою полезность и мог, наоборот, стать опасным свидетелем. Согласно этой гипотезе акцию по устранению Скоблина провел резидент Александр Орлов, о котором будет рассказано ниже.
Миллер же оказался в секретной тюрьме НКВД, где его продержали более полутора лет, а потом все-таки расстреляли. При этом советская пресса заявила, что главу РОВС похитили «германские фашисты», сочтя его «недостаточно послушным агентом».
Настоящее, верней сказать, «документное» имя упомянутого выше Александра Орлова (это агентурный псевдоним) — Лев Никольский. Он был майор госбезопасности, что соответствовало чину армейского комбрига. Родился он в 1895 году. На протяжении долгой жизни этот человек много раз брал другие имена и прошел несколько инкарнаций, полностью меняя кожу.
В первой, ранней жизни, это был юноша из ортодоксальной еврейской семьи. После революции, как многие русские евреи, он стал ортодоксальным большевиком и выбрал карьеру, которая в двадцатые годы являлась самым быстрым «социальным лифтом» — поступил на службу в ЧК. С 1926 года работал в загранрезидентуре ИНО, был «нелегалом» и даже получил американское гражданство, под фальшивым именем.
В качестве «Александра Орлова» майор госбезопасности Никольский был представителем НКВД при республиканском правительстве Испании. К этому периоду (1936–1938) относятся основные чекистские достижения умного, ловкого и предприимчивого резидента. Он создал целую агентурную сеть, которая впрочем сражалась не столько с франкистами, сколько с несталинским крылом республиканцев: троцкистами и анархистами. Агенты Орлова провели ряд тайных операций по уничтожению людей, которые, с точки зрения Москвы, вредно влияли на «испанских товарищей». Самой именитой жертвой стал лидер каталонских левых коммунистов Андреу Нин, похищенный и застреленный по приказу Орлова.
Но главным достижением резидента, за что он был представлен к награждению орденом Ленина, стала деликатная и логистически сложная операция по переправке в СССР испанского «золотого запаса», более пятисот тонн драгоценного металла.
Именно ум, ловкость и предприимчивость стали причиной, по которой блестящий оперативник и орденоносец совершил резкий поворот в своей судьбе. В отличие от большинства коллег, которые либо считали себя неприкасаемыми, либо смиренно надеялись, что лично их конвейер Террора не тронет, Орлов очень хорошо понимал, что находится в группе риска. «До меня дошли известия об уничтожении всех моих бывших друзей и коллег, и, казалось, вот-вот наступит моя очередь», — пишет он в мемуарах.
К побегу резидент готовился обстоятельно и вдумчиво. Его положение облегчалось тем, что в Испании находились его жена и дочь, но в СССР оставались мать и теща. Зная методику «органов», Орлов не сомневался, что система расправится со старыми женщинами.
Когда из Центра пришел вызов, внешне совершенно безобидный (на встречу в Амстердаме с новым начальником ИНО вместо Абрама Слуцкого, только что загадочно скончавшегося), Орлов привел свой план в действие.
Во-первых, он выехал вместе с семьей по заранее приготовленным документам и по тщательно разработанному кружному маршруту — но не в Амстердам, а в Америку.
Во-вторых, прихватил с собой всю оперативную кассу резидентуры, 90 тысяч долларов — тогда это была внушительная сумма.
В-третьих, добравшись до безопасного места, отправил наркому Ежову письмо: не трогайте наших матерей, и я не выдам ваших зарубежных агентов (а майор госбезопасности знал очень многих, включая «кембриджскую группу» Кима Филби).
Это произошло за месяц до событий, описанных в романе. Хоть известно, что Орлов запаниковал зря — приказа о его аресте не было, начальство, наоборот, собиралось вручить ему пресловутый орден Ленина — в сущности Александр Михайлович поступил рационально. Его, как и всех «зарубежников» НКВД все равно рано или поздно репрессировали бы. Ни один из них не уцелел.
Целых пятнадцать лет мистер Берг (новое имя Никольского) выполнял условия сделки, хотя сведений о судьбе матери и тещи не имел. Семья тихо жила в тихом Кливленде, экономно расходовала украденные деньги. Лишь после смерти Сталина, рассудив, что старушки скорее всего уже умерли, а деньги заканчиваются, Орлов опубликовал свои мемуары, в которых правды и неправды пополам, а собственные преступления деликатно обойдены.
Жил мистер Берг долго, он умер лишь в 1973 году, счастливо избежав сумы, тюрьмы и плахи, но до конца своих дней соблюдал крайнюю осторожность. Боялся.
Бегство майора Орлова, возможно, было перестраховкой, побочным эффектом тотального страха, который генерировала и которым сама была насквозь пропитана советская репрессивная система. Но другой, еще более именитый и знаменитый чекистский беглец, комиссар госбезопасности и депутат Верховного Совета СССР Генрих Люшков, сбежавший в июне 1938 года, и в самом деле едва успел унести ноги.
Товарищ Люшков, руководитель самого крупного и мощного регионального подразделения НКВД, дальневосточного, понял, что ему конец, когда узнал, что в Хабаровск направляется сам Фриновский. Страшный человек просто так в командировки не ездил. К тому же Люшков получил телеграмму с вызовом в Москву, «на новое место работы». Это был уже совсем перебор.
По части ловкости и «держания носа по ветру» Генрих Самойлович дал бы сто очков вперед и Орлову. Это была птица более высокого полета, мастер маневрирования. Он умудрился сохранить свои позиции после падения прежнего покровителя Ягоды и понравиться новому наркому Ежову, который совсем недавно, в январе 1938 года, на совещании чекистского руководства, ставил Люшкова всем в пример за «лучшие по стране показатели» — 70.000 разоблаченных врагов народа (на негусто населенном Дальнем Востоке!).
Но, хорошо зная повадки Фриновского, Люшков не сомневался, что следующим разоблаченным врагом народа суждено стать ему самому.
Как и у Орлова, у него был план. Люшков отправил семье в Москву условленную телеграмму «шлю поцелуи». У жены и дочери были приготовлены документы для поездки в Польшу. Сам же ушел на маньчжурскую сторону через приготовленное «окно» на границе.
Жену с дочерью сняли с поезда и арестовали, но у Генриха Самойловича, ценного консультанта японской разведки, скоро уже была новая спутница жизни, японская.
Финал истории беглого депутата Верховного Совета описан в моем очерке «Приключения колобка» (если это был финал).
«Закончилось всё очень интересно.
Летом 1945 года дела у японцев стали совсем паршивые. Империя из последних сил сопротивлялась американцам и ужасно боялась, что Советский Союз нарушит пакт о нейтралитете. В этой ситуации держать у себя личного врага Сталина было неразумно.
Когда советские войска перешли границу и разгром стал неминуемым, лисичка-сестричка решила, что колобка пора слопать. Начальник японской военной миссии Такэока получил приказ избавиться от компрометирующего субъекта и поступил согласно самурайскому кодексу: вызвал к себе «Рюсикофу-сан», объяснил ситуацию и предложил почетно застрелиться. Почетно стреляться колобок отказался (они этого не умеют), и тогда Такэока прикончил неискреннего человека без почета, а труп приказал сжечь, о чем и отрапортовал начальству.
Казалось бы, сказке про колобка конец.
Но в рассказе Такэоки есть одна странность. Вот зачем офицерам императорской армии было утруждаться и сжигать труп? Зарыли бы или бросили бы в реку. Кто 19 августа 1945 года, накануне краха, стал бы задавать вопросы и проводить расследования?
Ой, боюсь, наврали японцы начальству. Упустили колобка и побоялись сознаться.
Тем более, есть свидетель, который видел Люшкова в толпе на Дайрэнском вокзале садящимся на поезд.
Полагаю, что колобок покатился дальше и, возможно, вынырнул где-нибудь под другим именем. Ему было всего сорок пять. Полжизни впереди».
Это была самая успешная операция советских спецслужб — пока ее не раскрыл японцам перебежчик Люшков.
В тридцатые годы главным врагом Советского Союза была стремительно милитаризировавшаяся Япония, действительно представлявшая для слаборазвитой восточной части СССР большую опасность. Силы были несопоставимы. С одной стороны — прекрасно оснащенная и обученная Квантунская армия, с другой — разбросанные вдоль длинной границы слабые, недоукомплектованные техникой гарнизоны Красной Армии плюс неразвитая инфраструктура, малочисленное население и почти полное отсутствие промышленной базы.
Ситуация стала критической после того как японцы оккупировали Маньчжурию.
Советское государство в спешном порядке строило новые города, проводило железные дороги, развивало «движение дальневосточников», укрепило Тихоокеанский флот, а НКВД бросила все силы на то, чтобы оттянуть момент японского вторжения (оно казалось неотвратимым) при помощи гигантской, сложно устроенной дезинформации, получившей странное название «Маки-мираж».
Во многих источниках говорится, что первоначально операция называлась «Макаки» (так еще со времен русско-японской войны обзывали японцев), но полагаю, что это позднейшие фантазии. По-японски слово «маки» — это нечто завернутое в слои, а среди разработчиков и активных участников операции было много этнических корейцев и китайцев, очень хорошо знавших японский язык.
«Слоев» у операции было три.
Во-первых, шпионский. Этнические корейцы и китайцы, пройдя спецподготовку, массово забрасывались на вражескую территорию для сбора сведений, диверсий и инфильтрации. Всего было задействовано около 1200 таких агентов.
Во-вторых, контрразведывательный. Японская спецслужба, та же «Организация Доихары», тоже переправляла через границу
В-третьих, собственно «миражный». Эта часть операции, «Харбинская линия», строилась на работе двойных агентов, через которых японцам передавались сверхсекретные документы об обороне Дальнего Востока. Подлинные сведения, которые можно проверить, и искусно составленная «липа» были виртуозно перемешаны. Силы и технические возможности Красной Армии завышались, чтобы японцы считали свои ресурсы недостаточными и продолжали их накапливать, откладывая нападение. Так длилось год за годом, а советская оборона тем временем понемногу укреплялась.
Но измена Люшкова сорвала операцию. Узнав правду, командование Квантунской армии перешло от шпионско-диверсионной деятельности к «разведке боем».
Столкновения у озера Хасан летом 1938 года подтвердили истинность люшковской информации. Красная Армия оказалась существенно слабее, чем думали в Синьцзине. На следующий год, у реки Халхин-Гол, японцы провели более масштабную операцию, которая в случае успеха должна была перейти в настоящую большую войну. Но советскими войсками командовал комдив Георгий Жуков, который впервые проявил тогда свои выдающиеся полководческие способности. Получив неожиданно сильный отпор, японцы опять изменили свою оценку Красной Армии, и произошло это в тот самый момент, когда в Токио шла дискуссия, куда направить удар — на запад, против СССР, или на восток, против США. После Халхин-Гола партия «адмиралов», сторонников Тихоокеанской войны взяла верх.
Однако бегство Люшкова привело к тому, что тщательно выстроенная разведывательно-контрразведывательная система дальневосточного управления НКВД была разрушена. У Фриновского появился отличный повод пересажать всех «людей Люшкова» и поставить собственных назначенцев, которые должны были ему пригодиться на должности наркомвоенмора.
Это были времена, когда главными героями считались авиаторы, и летчиком номер один в мире слыл не «сталинский сокол» Валерий Чкалов, а американец Чарльз Линдберг (1902–1974), прославившийся в 1927 году беспосадочным перелетом из Нью-Йорка в Париж (тридцать три с половиной часа за штурвалом в одиночку). За этот подвиг он был награжден высшими американскими и французскими орденами, произведен из лейтенантов сразу в полковники, но главным призом стало всеобщее обожание. Чарльз и его жена Энн, оба глянцевой красоты, сделались любимцами мировой прессы. Феномен массового обожания получил название «Бум Линдберга».
Однако случай Линдберга продемонстрировал, что в зарождающуюся эпоху масс-медиальной наркомании жадное внимание толпы таит в себе и опасности. В 1932 году имя Линдберга снова прогремело на весь мир, но уже по трагическому поводу. У звездной четы похитили первенца, двадцатимесячного Чарли-младшего. Похитители потребовали (и получили) выкуп в 50 тысяч долларов — точно такими же «золотыми сертификатами», которые фигурируют в романе. Но ребенка не вернули. После двух месяцев всеамериканских поисков его нашли мертвым.
В убийстве обвинили некоего Бруно Гауптманна, немецкого иммигранта, у которого обнаружили часть полученного выкупа. Гауптманн был осужден и казнен на электрическом стуле, однако споры о том, виновен он или нет, ведутся до сих пор.
После этой драмы ажиотаж вокруг Линдбергов стал настолько невыносим, что они переселились в Европу. Теперь супруги совершали полеты вдвоем — Энн тоже стала летчицей. Особый интерес Линдберг испытывал к двум странам, где развитие авиации считалось государственным приоритетом: гитлеровской Германии и сталинской России. И в Берлине, и в Москве знаменитых американцев встречали на высшем уровне.
Но после посещения Тушинского авиапарада в августе 1938 года Линдберг заявил, что немцы лучше русских и в авиации, и во всех прочих отношениях. В СССР смертельно обиделись. Газета «Правда» написала, что Линдберг прилетал «по заданию английских реакционных кругов» и что он «платный лжец на службе у своих хозяев». В Москве заподозрили, что Линдберга против Советов настроил американский поверенный в делах Александер Кирк, которого вскоре после этого выдворили из страны.
Американский дипломат Александер Кирк (1888–1979) — фигура настолько колоритная, что, описывая Москву 1938 года, жалко было бы обойти его вниманием. Кирк обитал в Спаса-хаусе, посольской резиденции. Устраиваемые там приемы производили неизгладимое впечатление на неизбалованных роскошью советских гостей. Считается, что Булгаков описал бал Сатаны после посещения одного из суаре в Спаса-хаусе, и это произошло еще до назначения Кирка. Попади Михаил Афанасьевич на прием в 1938 году, сцена в романе получилась бы еще фантасмагоричней.
Отпрыск богатейшего семейства «мыльных королей», Кирк выбрал дипломатию не ради карьеры, а из любви к «представительству». В этом искусстве ему не было равных, и миллионер тратил на пышность не государственные средства, а свои собственные деньги. Журнал «Лайф» назвал его «орнаментом Госдепа».
Это был экстравагантный щеголь столь изысканных вкусов, что он признавал лишь серый цвет. Живые цветы казались ему недостаточно красивыми, и он заказывал для интерьера только искусственные. Женат он никогда не был, почти до 50 лет жил с матерью. Не особенно скрывал свои гомосексуальные пристрастия, но в то же время и не афишировал их — как это было принято в тогдашних высших кругах.
Дипломатического Креза часто переводили из столицы в столицу. Такое ощущение, что Госдеп подобным образом экономил на ремонте и декорировании своих представительств. Ни в Москве, ни в Берлине Кирк надолго не задержался, но зато пришелся очень кстати в Египте, где содержал одну резиденцию для обедов, другую для ужинов, а спать предпочитал в плавучем палаццо на реке Нил, разукрашенном страусиными перьями.
Однако самый поразительный из исторических персонажей, появляющихся в романе, конечно Ëсико Кавасима, она же принцесса династии Айсинь-Горо, она же «китайская Мата Хари» и «маньчжурская Жанна д’Арк», она же «леди Дунчжэнь» — «Бриллиант Востока».
Будущая злодейка (для китайцев) и героиня (для японцев) родилась в 1907 году в Китае. Ее высокородный отец, у которого было великое множество детей, сделал своему бездетному японскому другу, профессиональному разведчику Кавасиме, щедрый подарок — отдал ему девочку в приемные дочери.
Ëсико, как ее теперь звали, выросла в Японии и научилась у приемного родителя всяким шпионским премудростям. Заодно он ее развратил, что, видимо, и определило последующую промискуитетность этой фам-фаталь. Она с легкостью меняла любовников, а если верить фильму «Последний император», то и любовниц.
С гендерной идентичностью у Ëсико было непросто. Она никак не могла определиться, какого она пола, и попеременно называла себя то мужчиной, то женщиной. В обоих качествах «Бриллиант Востока» сиял и ослеплял.
Совсем юной ее, по политическим мотивам, выдали за монгольского принца Ганджурджаба, но замужем авантюрной барышне не понравилось. С 23 лет она вела вольную жизнь, полную приключений — шпионских и диверсионных.
Читая биографию Ëсико, не знаешь, что там правда, а что выдумки. Кавасима еще при жизни сочиняла про себя всякие небылицы, которые охотно подхватывались журналистами и бульварными писаками.
Но на Доихару она несомненно работала, приняв самое активное участие в операции по «уводу» с китайской территории императора Пу И.
Факт и то, что Ëсико командовала большим кавалерийским отрядом во время междоусобицы в северокитайских степях — истребляла партизан, сражавшихся с японскими оккупантами.
Ëсико гоняла на спортивном автомобиле; летала на самолете; занималась боксом; писала и пела песни; слыла «иконой моды»; носила на плече мартышку; лихо отплясывала в дансингах; увлекалась опиумом, но контроля над собой не теряла. И очень любила позировать перед камерой. Поэтому лучше всего рассказать об этом многоликом андрогине не словами, а картинками. Вот она:
А вот голос Ëсико: она поет «Монгольскую песню», которую сама сочинила в память о своих степных подвигах.
Кончились похождения Ëсико плохо. Для китайцев она была национал-предательницей, настоящим исчадием ада. После поражения ее покровителей-японцев, Кавасима скрывалась. Была арестована (в мужской одежде). Отдана под суд. Расстреляна.
В этой судьбе, объединяющей Восток и Запад, может быть, лучше чем в чьей бы то ни было, ощущаются яд и надрыв тридцатых-сороковых годов, самой безумной и загадочной главы в истории человечества.
И некоторые ее эпизоды — вроде истории «Гавайского клипера» — до сих пор не расшифрованы.
Занимайся собственными делами (англ.).
Справедливо (англ.)
Яблоко от яблони (англ.)
«Привет, Эдди. Друг Ясудзи — мой друг. Вы всегда найдете меня в «Балморале» после 6. С удовольствием жду встречи. Том» (англ.)
«Всех лицемеров прогоним мы прочь! Жид, убирайся из нашего германского дома!». (нем.)
Мальчик из доставки (англ.)
Служебный вход (кит.)
«Рабочий набор» (англ.).
Не моя зарплатная категория (англ.)
Ну что, продолжим? (англ.)
Договорились (англ.)
Медовая ловушка (англ.)
Сладкое безделье (ит.)
«Десять тысяч долларов. Золотой сертификат. Выплачивается предъявителю согласно закону» (англ.).