А.Ф. Гильфердинг. Онежские былины, т.2 № 148. Записано от Абрама Евтихиевича Чукова, пудожского крестьянина из деревни Горки.

Цитируется по:

Б95 Былины. Русские народные сказки. Древнерусские повести. /В.П. Аникин, Д.С. Лихачев, Т.Н. Михельсон; М.: Дет.лит., 1989

ISBN 5-08-000983-8

Коментарии: В.П. Аникин, Д.С. Лихачев, Т.Н. Михельсон

Да и спородила Добрыню родна матушка

Да возростила до полнаго до возраста;

Стал молоденькой Добрынюшко Микитинец

На добром коне в чисто поле поезживать,

Стал он малыех змеёнышев потаптывать.

Приезжал Добрыня из чиста поля,

А и сходил-то как Добрынюшка с добра коня

И он шол в свою полату в белокаменну,

Проходил он во столову свою горенку,

Ко своей ко родною ко матушки.

Говорила тут Дабрыни родна матушка:

– Ай же свет, моё цадо любимое,

Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Ты на добром коне в чисто поле поезживашь,

Да ты малыех змеёнышев потаптывать.

Не съезжай-ко ты, молоденькой Добрынюшка,

Да ты далече-далече во чисто поле,

Ко тым славныем горам да к Сорочинскиим,

Да ко тым норам да ко змеиныем,

Не топци-ко ты там малыех змеёнышев,

Не входи-ко ты во норы в змеиные,

Не выпущай-ко полонов оттуль расейскиих;

Не съезжай-ко ты, молоденькой Добрынюшка,

Ко той славною ко матушки к Пучай-реки,

Не ходи-ко ты купаться во Пучай-реки,

То Пучай-река очюнь свирипая,

Во Пучай-реки две струйки очюнь быстрыих:

Перва струечка в Пучай-реки быстрым-быстра,

Друга струечка быстра, быдто огонь секет.-

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Родной матушки-то он не слушатся,

Выходил он со столовой своей горенки

Да и во славныя полаты белокаменны,

И одевал соби одёжицу снарядную,

Да и рубашечки-манешечки шелковеньки,

Всю одёжицу одел он да хорошеньку,

А хорошеньку одёжицу снарядную;

Выходил он из полаты белокаменной

Да и на свой на славный на широк на двор,

Заходил он во конюшеньку стоялую,

Брал добра коня он богатырского,

Брал добра коня Добрынюшка, заседлывал,

А и садился-то Добрыня на добра коня,

Да с собою брал он паличку булатнюю,

Да и не для-ради да драки-кроволитьица великаго,

А он брал-то для потехи молодецкою.

То повыехал Добрынюшка в чисто поле

На добром кони на богатырскоём,

То он ездил целый день с утра до вечера

Да по славну по роздольицу чисту полю.

Похотелось-то молодому Добрынюшки

Ему съездити во далече чисто поле,

Да и ко тым горам ко Сорочинскием

Да и ко тым норам да ко змеиныем.

И он спустил коня да богатырскаго,

Да и поехал по роздольицу чисту полю..

Еще день за день как быдто дождь дождит,

Да и недели за неделей как река бежит:

То он день едет по красному по солнышку,

Да он в ночь ехал по светлому по месяцу,

Приезжал он ко горам да к Сорочинскием,

Стал он ездить по роздольицу чисту полю,

Он-то ездил целый день с утра до вечера,

Потоптал он много-множество змеёнышов.

И услыхал-то тут молоденькой Добрынюшка:

Его доброй конь да богатырский

А и стал на ноги да конь припадывать.

А и поехал-то молоденькой Добрынюшка

От тых славныих от гор от Сорочинскиих

Да и от тых от нор он от змеиныих,

Да и поехал-то Добрыня в стольнёй Киев-град.

Еще день за день как быдто дождь дожжит,

Да и неделя за неделю как река бежит;

То он в день едет по красному по солнышку,

А он в ночь едет по светлому по месяцу,

Он повыехал в роздольицо в чисто поле,

Похотелось тут молодому Добрынюшки

Съездить-то ко славной ко Пучай-реки,

Посмотреть ему на славную Пучай-реку.

То он ехал по роздольицу чисту полю,

Да приехал он ко славной ко Пучай-реки,

Становил коня он богатырскаго,

Да и сходил Добрыня со добра коня,

Посмотрел-то он на славную Пучай-реку.

Похотелось тут молодому Добрынюшки

Покупатися во славной во Пучай-реки;

Он одёжицю с собя снимал всю донага,

Да и пошол-то он купаться во Пучай-реку.

Там на тую пору, на то времецко

А и на славноёй да на Пучай-реки

Да и случились быть тут красны девушки;

Оны клеплют[9] тонко беленькое платьицо,

Говорят оны молодому Добрынюшки:

– Ты удаленькой дородней доброй молодец!

То во нашою во славной во Пучай-реки

Наги добры молодци не куплются,

Они куплются в тонких белых полотняных

рубашечках.

Говорил-то им молоденькой Добрынюшка:

– Ай жо девушки да вы голубушки,

Беломойници, вы портомойници!

Ничего-то вы ведь, девушки, не знаете,

Только знайте-тко вы девушки самы собя.-

Он пошол-то как купаться во Пучай-реку,

Перешол Добрыня перву струечку,

Перешол Добрыня другу струечку,

Перешол-то он Пучай-реку от бережка до другого;

Похотелось тут молодому Добрынюшки

Покупаться во Пучай-реки, поныркати.

Там на тую пору, на то времецко

Да из далеча-далече из чиста поля,

Из-под западнёй да с-под сторонушки,

Да и не дождь дожжит да и то не гром громит,

А и не гром громит, да шум велик идет:

Налетела над молодаго Добрынюшку

А и змеиныщо да то Горынищо,

А и о трех змеиныщо о головах,

О двенадцати она о хоботах;

Надлетела над молодаго Добрынюшку,

Говорила-то змеищо таковы слова:

– А теперь Добрынюшка в моих руках,

А в моих руках да он в моей воли!

А 'ще что я похочу, то над ним сделаю:

Похочу-то я молодаго Добрынюшку,

Похочу, Добрынюшку в полон возьму,

Похочу-то, я Добрыиюшку-то и огнем пожгу,

Похочу-то, я Добрынюшку-то и в собя пожру.-

И у того ли у молодаго Добрынюшки

Его сердце богатырско не ужахнулось;

Он горазд был плавать по быстрым рекам,

Да и нырнул-то он от бережка ко другому,

Да и от другаго от бережка ко етому.

И он воспомнил тут свою да родну матушку:

– Не велела мне да родна матушка

Уезжать-то далече в чисто поле,

Да и ко тым она горам ко Сорочинскиим,

Да и ко тым норам да ко змеиныим,

Не велела мне-ка ездить ко Пучай-реки,

Не велела мне купаться во Пучай-реки.

Да и не за то ли зде-ка ноньчу странствую? –

И он ащо нырнул от бережка до бережка,

Выходил Добрыня на крутой берёг,

Тут змеинищо Горынищо проклятое.

Она стала на Добрыню искры сыпати,

Она стала жгать да тела белаго.

И у того ли у молодаго Добрынюшки

Не случилося ничто быть в белых ручушках,

Да и ему нечим со змеищом попротивиться.

Поглянул-то как молоденькой Добрынюшка

По тому по крутому по бережку,

Не случилося ничто лежать на крутоём на берегу,

Ему ничего взять в белыи во ручушки,

Ему нечим со змеищом попротивиться.

Ёна сыплет его искрой неутышною,

Ёна жгет его да тело белое.

Столько увидал молоденькой Добрынюшка,

Да и на крутоём да он на береги

То лежит колпак да земли греческой;

Ён берёт-то тот колпак да во белы ручки.

Он со тою ли досадушки великою

Да ударил он змеинища Горынища.

Еще пала-то змея да на сыру землю,

На сыру-то землю пала во ковыль-траву.

Молодой-то Добрынюшка Микитинец

Очюнь смелой был да оборотистой.

Да и скочил-то он змеищу на белы груди,

Роспластать-то ей хотит да груди белыи,

Он хотит-то ей срубить да буйны головы.

Тут змеинищо Горынищо молиласи:

– Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Не убей меня да змеи лютою,

Да спусти-тко полетать да по белу свету.

Мы напишем с тобой записи промеж собой,

То велики записи немалыи:

Не съезжаться бы век по веку в чистом поли.

Нам не делать бою-драки-кроволития промеж собой,

Бою-драки-кроволития великаго.-

Молодой-то Добрынюшка Микитинец,

Ён скорёшенько сходил-то со белой груди;

Написали оны записи промеж собой,

То велики оны записи немалыи:

«Не съезжаться бы век по веку в чистом поли,

Нам не делать бою-драки-кроволитьица промеж собой».

Тут молоденькой Добрынюшка Микитинец,

Он скорёшенько бежал да ко добру коню,

Надевал свою одёжицу снарядную,

А и рубашечки-манешички шелковеньки,

Всю одёжицу надел снарядную,

Он скорёшенько садился на добра коня,

Выезжал Добрыня во чисто поле,

Посмотреть-то на змеищо на Горынищо,

Да которым она местечком полетит по чисту полю.

Да и летела-то змеищо через Киев-град,

Ко сырой земли змеинищо припадала,

Унесла она у князя у Владимира,

Унесла-то племничку любимую

Да прекрасную Забавушку Путятицну.

То приехал-то Добрыня в стольний Киев-град,

Да на свой Добрыня на широкий двор,

Да сходил Добрынюшка с добра коня.

Подбегает к нему паробок любимый,

Он берёт коня да и богатырскаго,

Да и повел в конюшенку в стоялую,

Стал добра коня да ён россёдлывать,

Да стал паробок добра коня кормить-поить,

Он кормить-поить да стал улаживать.

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он прошол своей полатой белокаменной,

Заходил он во столову свою горенку

Ко своей ко родной ко матушки,

То ничим Добрынюшка не хвастает.

Тут молоденькой Добрынюшка Микитинец

На почестен пир ко князю стал похаживать;

То ходил Добрынюшка по день поры,

Да ходил Добрыня по другой поры,

Да ходил Добрынюшка по третей день.

То Владимир князь-от стольне-киевской,

Он.по горенке да и похаживат,

Пословечно, государь, он выговаривал:

– Ай жо вы, мои до князи-бояра,

Сильни русские могучие богатыря,

Еще вси волхи бы все волшебники!

Есть ли в нашеём во городи во Киеви

Таковы люди, чтобы съездить им да во чисто поле,

Ко тым славныим горам да Сорочинскиим,

Ко тым славныим норам да ко змеиныим,

Кто бы мог сходить во норы во змеиныи,

Кто бы мог достать да племничку любимую,

А прекрасную Забавушку Путятичну?

Таковых людей во граде не находится;

Не могут-то съездити во далече чисто поле,

Ко тым славным ко горам ко Сорочинскиим,

Да ко тым норам да ко змеиныим.

Тут Владымир князь-от стольне-киевской

А и по горенки да князь похаживал,

Пословечно, государь, ён выговаривал:

– Ай жо вы, мои да князя-бояра,

Сильни русьскии могучие богатыря!

Задолжал-то я во земли во неверныи,

У меня-то дани есть неплочепы

За двенадцать год да с половиною.-

Приходил-то он к Михайлушке ко Потыку

Говорил Михаилы таковы слова:

– Ты Михаило Потык сын Иванович!

А и ты съезди-тко во землю в политовскую,

К королю-то к Чубадею к политовскому,

Отвези-тко дани за двенадцать год,

За двенадцать год да и с половиною.-

Пришол к старому к казаке к Ильи Муромцу,

Говорил Владымир таковы слова:

– Ай ты, старыя казак да Илья Муромец!

А ты съезди-тко во землю-ту во шведскую,

А ко тому королю ты съезди к шведскому,

Отвези-тко дани за двенадцать год,

За двенадцать год да с половиною.-

Тут Олешенька Григорьевич по горенке похаживат,

Пословечно князю выговариват:

– Ты Владымир князь да стольне-киевской!

А и накинь-ко ту ведь служобку великую,

Да велику служобку немалую,

На того да на молодаго Добрынюшку,

Чтобы съездил он в далече чисто поле,

Ко тым славным ко горам да Сорочинскиим,

Да сходил бы он во норы во змеиныи,

Отыскал бы твою племничку любимую,

Да прекрасную Забавушку Путятичну,

А привез бы ён Забаву в стольнё Киев-град,

Да к тоби, ко князю, на широкой двор,

Да привел бы во полаты в белокаменны,

Да он подал бы тобе ю во белы руки.-

Тут Владымир-князь да стольнё-киевской

Приходил-то он к молодому Добрынюшки,

Говорил Добрыни таковы слова:

– Ты молоденькой Добрыиюшка Микитинец!

Налогаю тоби служобку великую,

Да и велику служобку немаленьку:

А и ты съезди-тко во далече во чисто поле,

Ко тым славным ко горам ко Сорочинскиим,

Да сходи-тко ты во поры во змеиныя,

Отыщи-тко племничку любимую,

А прекрасную Забавушку Путятичну,

Привези-тко ты ю в стольнё Киев-град,

Приведи-тко мни в полаты в белокаменны,

Да подай-ко ты Забаву во белы руки.-

Тут молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он за столиком сидит, сам запечалился,

Запечалился он закручинился.

Выходил-то он за столиков дубовыех,

Выходил он за скамеечок окольниих.

Проходил-то ён полатой белокаменной,

Выходил он из полаты белокаменной,

Он с честна пиру идет да и невесело,

Приходил в свои полаты белокаменны,

Приходил он во столову свою горенку,

Ко своей ко родною ко матушки.

Говорит Добрыни родна матушка:

– Ай ты, свет, моё цадо любимое,

Да и молоденькой Добрынюшка Микитинец!,

Что с честна пиру пришол да ты невесело?

То местечико было в пиру не по чину?

Али чарою в пиру тобя приобнесли?

Аль кто пьяница дурак да приобгалился[10]?

Говорил Добрыня родной матушки:

– Ай жо свет, моя ты родна матушка!

Да в пиру-то место было по чину,

А 'ще чарой во пиру меня не обнесли,

Да то пьяница дурак да не обгалился,-

А й Владымир-князь-от стольнё-киевской

Наложил-то мни-ка служобку великую,

А и великую мне служобку немалую:

Велел съездить мни во далече в чисто поле,

Ко тым славным ко горам да к Сорочинскиим,

Он велел сходить во норы во змеиныи,

Отыскать мне велел племничку любимую,

А прекрасную Забавушку Путятичну,

Да и привезти велел ю в стольнё Киев-град,

Привезти ко князю на широкой двор,

Привезти ю во полаты в белокаменны.

Подать князю-то да во белы руки.-

Говорила тут Добрыни родна матушка:

– Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

А ты ешь-ка, пей да на спокой ложись,

Утро мудренее живет вечера,-

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он поел-то ествушок сахарниих.

Да попил-то питьицов медвяныих,

Молодой Добрыня на спокой улёг.

Да и по утрушку да то ранёхонько,

До исход зори да раннё-утренной,

До выставанья да красна солнышка,

Да и будила-то Добрыню родна матушка:

– А ставай-ко ты, молоденькой Добрынюшка!

Да ты делай дело повеленое,

Сослужи-тко эту служебку великую.-

Молодой Добрынюшка Микитинец,

Он скоренько стал да то и от крепка сна,

Умывался-то Добрынюшка белёшенько,

Надевался он да и хорошехонько,

Выходил он из полаты белокаменной

Да и на свой на славный на широкий двор,

Приходил ей во конюшеньку в стоялую,

Брал коня Добрыня богатырскаго,

Да и седлал Добрынюшка добра коня,

Да и садился-то Добрыня на добра коня,

Выезжал Добрыня с широка двора.

Тут заплакала Добрынюшкина матушка,

Она стала-то ронить да слез горючиих,

Она стала-то скорбить да личка белаго,

Говорила-то она да и таковы слова:

– Я Добрынюшку бессчастнаго спородила!

Как войдет-то ён во норы в змеиныи.

Да войдет ко тым змеям ко лютыим,

Поросточат-то его да тело белое,

Еще выпьют со Добрыни суровую кровь.-

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Он поохал по роздольиду чисту полю.

Еще день-то за день быдто дождь дожжит,

А неделя за неделю, как река, бежит;

Да он в день ехал по красному по солнышку,

То он в ночь ехал по светлому по месяцу,

Он подъехал ко горам да к Сорочинским,

Да стал ездить по роздольицу чисту полю,

Стал он малыех змеёнышев потаптывать.

И он проездил целый день с утра до вечера.

Притоптал-то много-множество змеёнышов.

И услыхал молоденькой Добрынюшка,

Его доброй конь да богатырский,

А стал на ноги да конь припадывать.

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

Берет плеточку шелкову во белы руки,

То он бил коня да и богатырскаго.

Первый раз его ударил промежу уши,

Другой раз ударил промежу ноги,

Промеж ноги он ударил промеж задний,

Да и он бил коня да не жалухою,

Да со всей он силы с богатырскою,

Ён давал ему удары-ты тяжелый.

Его доброй конь да богатырский,

По чисту полю он стал поскакивать,

По целой версты он стал помахивать,

По колену стал в земелюшку погрязывать,

Из земелюшки стал ножек ей выхватывать,

По сенной купны земельки ён вывертывал,

За три выстрелу он камешки откидывал.

И он скакал-то по чисту поглю, помахивал,

И он от ног своих змеёнышев отряхивал,

Потоптал всих малыих змиёнышов.

Подъезжал он ко норам да ко змеиныим,

Становил коня он богатырского,

Да и сходил Добрыня со добра коня

Он на матушку да на сыру-землю,

Облащался-то молоденькой Добрынюшка

Во доспехи ой да в свои крепкии:

Во-первых, брал саблю свою вострую,

На белы груди копьё клал муржамецкоё,

Он под левую да и под пазушку

Пологал ён палядку булатнюю,

Под кушак ён клал шалыгу поддорожную,

И он пошол во ты во норы во змеиныи.

Приходил ён ко норам да ко змеиныим,

Там затворами затворено-то медныма,

Да подпорамы-то подперто железныма,

Так нельзя войти во норы во змеиныи.

То молоденькой Добрынюшка Микитинец

А подпоры он железныи откидывал,

Да и затворы-то он медныи отдвигивал,

Он прошол во норы во змеиныи.

Посмотрел-то он на норы на змеиныи,

А и во тых норах да во змеиныих

Много-множество до полонов сидит,

Полона сидят да всё расейскии,

А и сидят-то там да князи-бояра,

Сидят руськии могучии богатыря.

Похотелось-то молодому Добрынюшки,

Похотелось-то Добрыми полона считать,

И он пошол как по норам да по змеиныим,

Начитал-то полонов ён много-множество,

Да и дошол ён до змеинища Горынища;

А и у той-то у змеища у проклятою

Да и сидит Забавушка Путятична.

Говорил Добрыня таковы слова:

– Ай жо ты, Забавушка Путятична! –

Да ставай скоренько на резвы ноги,

Выходи-тко ты со нор да со змеиныих,

Мы поедем-ко с тобой да в стольнё Киев-град.

За тобя-то езжу да я страньствую

Да и по далечу-далёчу по чистым полям,

Да хожу я по норам да по змеиныим.-

Говорит ему змеинищо Горынищо:

– Ты молоденькой Добрынюшка Микитинец!

Не отдам тобе Забавушки Путятичной

Без бою без драки-кроволития.

А у нас-то с тобой записи написаны

Да у тою ли у славною Пучай-реки,

Не съезжаться б нам в роздольице чистом поли,

Нам не делать бою-драки-кроволития

Да промеж собой бы нам великаго,

Ты приехал ко горам да Сорочинскием,

Потоптал ты малыих змеёнышов,

Выпущаешь полона отсюль расейскии,

Увезти хотишь Забавушку Путятичну.-

Говорил-то ей молоденькой Добрынюшка:

– Ай же ты, змеинищо проклятая!

А и когда ты полетела от ПучаЙ-реки,

Да зачим жо ты летела через Киев-град?

Да почто же ты к сырой земли припадала?

Да почто же унесла у нас Забавушку Путятичну?

Брал-то ю за ручушки за белыи,

Да за ней брал за перстни за злаченыи,

Да повел-то ю из нор он из змеиныих.

Говорил Добрыня таковы слова:

– Ай же полона да вы расейскии!

Выходите-тко со нор вы со змеиныих,

А и ступайте-тко да по своим местам.

По своим местам да по своим домам.-

Как пошли-то полона эты расейскии

А и со тых со нор да и со змеиныих,

У них сделался да то и шум велик.

Молодой-то Добрынюшка Микитинец,

Приходил Добрыня ко добру коню,

А и садил-то ён Забаву на добра коня,

На добра коня садил ю к головы хребтом,

Сам Добрынюшка садился к головы линем,

Да и поехал-то Добрыня в стольнё Киев-град.

Он приехал к князю на широкой двор,

Да и сходил Добрыня со добра коня,

Опущает он Забавушку Путятичну,

Да повел в полаты в белокаменны,

Да он подал князю ю Владимиру

Во его во белыи во ручушки.

А тут этоёй старинушки славу поют

Былинная биография Добрыни Никитича разработана в русском эпосе не менее тщательно, чем Ильи Муромца. Есть былины о рождении и детстве Добрыни, о его женитьбе на богатырше-полянице, о его знакомстве с Ильей Муромцем, о конфликте с Алешей Поповичем. Известно имя Добрыниной матери – Амельфа Тимофеевна; отца – Никита Романович; жены – Настасья Микулична; тетушки – Авдотья Ивановна, даже «матушки крестовой» – Анны Ивановны.

В отличие от Ильи Муромца Добрыня Никитич имеет вполне реального исторического прототипа – это знаменитый дядя князя Владимира Святославовича, посадник новгородский, а затем воевода киевский Добрыня, рассказы о котором есть и в «Повести временных лет», и в других летописных источниках. (Подробный и наиболее полный свод всех сведений об этом историческом Добрыне приведен в книге: Добрыня Никитич и Алеша Попович. М., 1974. («Литературные памятники».)

Но существует и другая версия, согласно которой былинный Добрыня – собирательный образ, вобравший, черты многих древнерусских Добрынь. «С домонгольской Русью,– отмечает современный исследователь Ю. И. Смирнов,– летописи связывают по крайней мере семь Добрынь: в сведениях по X в. упоминается несколько раз Добрыня, дядя Владимира I Святославича; по XI в.– Добрыня Рагуилович, воевода новгородский, по XII в.– Добрыня Галичанин и Добрыня Ядрейкович, архиепископ новгородский. Выбор достаточно велик – почти четыре столетия, и теоретически нельзя исключить никого из этих «прототипов» или сводить всех Добрынь к первому из них, как это часто делается».;

Здесь речь идет о временах домонгольской Руси, но и позже, в XV-XVII веках (по «Ономастикону» С. Б. Веселовского); это имя оставалось в числе самых распространенных. При этом надо еще учитывать, что оно относится к числу «некалендарных» имен, которого не могли дать при крещении. А это значит, что для всех перечисленных выше Добрынь оно было или вторым – языческим именем, или же, что более вероятно, прозвищем, полученным за определенные человеческие качества: доброту, красоту, величие (а все это входит в значение древнерусского имени Добрыня). Так что в данном случае действительно трудно понять, что же именно привлекло в историческом Добрыне: его ли заслуги, а они и впрямь были немалыми, или же само это прекрасное имя ДОБРЫНЯ, тем более что и по отчеству он – НИКИТИЧ, что в переводе с греческого означает – славный, блестящий, победитель. Поэтому полностью оно значило: добрый победитель.

Перефразируя известное выражение, вполне можно сказать, что если бы не было исторического Добрыни, его бы все равно выдумали. Русский народный эпос немыслим без героя с таким именем.

Центральным и наиболее популярным сюжетом в былинах о Добрыне Никитиче остался самый древний – «змееборчество», бой Добрыни со змеем. Хотя уже первые исследователи обратили внимание не только на мифологические (они бесспорны), но и на исторические корни этого сюжета. Так возникло известное толкование в контексте с реальными историческими фактами крещения Добрыней Новгорода в 990 году, когда Добрыня огнем, а Путята (вспомним Забаву Путятичну, которую спасает от змея былинный Добрыня) мечом заставили новгородцев принять новую веру.

Сокрушив все языческие идолы, Добрыня, как описывают летописи, обратился к новгородцам с такими словами: «Что, безумные, сожалеете о тех, кто сам себя защитить не смог, какую помощь от них ждали».

В народном поэтическом творчестве эти реальные исторические события приняли сказочно-фантастическую форму борьбы Добрыни со змеем. Тем более что «змееборческие» мотивы уже изначально существовали в эпосе, были тем самым наследием языческих времен, которые сокрушал исторический Добрыня. Подобные мотивы наиболее полно сохранились в сказаниях и сказках, но Добрыня существенно отличается от традиционных сказочных героев-змееборцев. «Давняя сказочно-мифологическая традиция,– отмечает современный исследователь В. П. Аникин,– говоря о змееборстве, сталкивала героя со змеем как с обладателем или похитителем женщины. Змей Горыныч в былине также предстает в этой своей роли, но есть и отличие. В сказках герой вел борьбу с мифическим чудовищем, чтобы создать семью. Добрыня являет собой образ воителя нового типа. Он не борется за устройство семьи. Забава Путятична освобождена не как невеста. Добрыня – борец за спокойствие и нерушимость границ Руси. Сказочный мотив борьбы за женщину становится мотивом борьбы за русскую полонянку. Добрыня прославлен как освободитель русской земла от губительных налетов змея-насильника».

Публикуемый текст, записанный А. Ф. Гильфердингом от Т.Г. Рябинина (Онежские былины. 3-е изд., т. 2, № 79) по праву считается классикой русского эпоса. Былина записана от Т. Г. Рябинина 24 ноября 1871 года в Петербурге, где на его выступлениях присутствовали выдающиеся деятели русской науки в культуры.

В.И. Калугин

Как во стольном во городе во Клеве

Жил-был там удалый добрый молодец,

Молодой Добрынюшка Никитинич;

Пожелал-то идти он за охвотою

Обувает он сапожки на ножки зелен сафьян,

Одевает он, Добрыня, платье цветное,

Налагает он ведь шапку во пятьсот рублей,

А и берет-то ведь Добрыня да свой тугой лук,

Этот тугой лук, Добрынюшка, разрывчатый,

А и берет-то ведь он стрелочки каленые,

А и приходит-то Добрыня ко синю морю,

А и приходит-то Добрыня к первой заводи;

Не попало тут ни гуся, ни лебедя,

А и не серого-то малого утеныша.

А и приходит-то Добрыня к другой заводи,

Не находит он ни гуся, да ни лебедя,

А и ни серого-то малого утеныша.

А и приходит-то Добрыня к третьей заводи,

Не находит он ни гуся, да ни лебедя,

А и ни серого-то малого утеныша.

Разгорелось у Добрыни ретиво сердцо,

Скоро тут Добрыня поворот держал,

А и приходит-то Добрынюшка во свой-от дом,

Во свой дом приходит к своей матушке,

А и садился он на лавочку брусовую,

Утопил он очи во дубовый мост.

А и подходит-то к Добрыне родна матушка,

А сама-то говорит да таково слово:

«А и ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

Что же, Добрыня, не весел пришел?»

А и говорит-то ведь Добрыня своей матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

Дай-ко ты, Добрыне, мне прощеньице,

Дай-ко ты Добрыне бласловленьице,

Ехать мне, Добрыне, ко Пучай-реки».

Говорит-то ведь Добрыне родна матушка:

«Молодой Добрыня сын Никитинич!

А не дам я ти прощенья-бласловленьица

Ехать ти Добрыне ко Пучай-реки.

Кто к Пучай-реки на сем свети да езживал,

А счастлив-то оттуль да не приезживал».

Говорит Добрыня своей матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

А даешь мне-ка прощение – поеду я,

Не даешь мне-ка прощения – поеду я».

А и дала мать прощение Добрынюшке

Ехать-то Добрыне ко Пучай-реки.

Скидывает-то Добрыня платье цветное,

Одевает-то он платьице дорожное,

Налагал-то на головку шляпу земли греческой,

Он уздал-седлал да ведь добра коня,

Налагает ведь он уздицу тесмяную,

Налагает ведь он потники на потники,

Налагает ведь он войлоки на войлоки,

На верёх-то он седелышко черкасское,

А и туго ведь он подпруги подтягивал,

Сам ли-то Добрыня выговаривал:

«Не для ради красы-басы, братцы, молодецкие,

Для укрепушки-то было богатырские».

А и берет-то ведь Добрыня да свой тугой лук,

А и берет-то ведь Добрыня калены стрелы,

А и берет-то ведь Добрыня саблю вострую,

А и берет копьё да долгомерное,

А и берет-то он ведь палицу военную,

А и берет-то Добрыня слугу младого.

А поедучи Добрыне родна матушка наказыват:

«Ай же ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

Съедешь ты, Добрыня, ко Пучай-реки,

Одолят тебя жары да непомерные,-

Не куплись-ко ты, Добрыня, во Пучай-реки».

Видли-то да добра молодца ведь сядучись,

Не видали тут удалого поедучись.

А приезжает-то Добрыня ко Пучай-реки,

Одолили ты жары да непомерные,

Не попомнил он наказанья родительска.

Он снимает со головки шляпу земли греческой,

Раздевает ведь он платьица дорожные,

Разувает ведь Добрыня черны чоботы,

Скидывает он порточики семи шелков,

Раздевает он рубашку миткалиную,

Начал тут Добрыня во Пучай-реки купатися.

Через перву-то струю да нырком пронырнул,

Через другую струю да он повынырнул,-

А не темныя ли темени затемнели,

А не черныя тут облаци попадали,

А летит ко Добрынюшке люта змея,

А лютая-то змея да печерская.

Увидал Добрыня поганую змею,

Через перву-то струю да нырком пронырнул,

Через другую струю да он повынырнул,

Млад-то слуга да был он торопок,

А угнал-то у Добрынюшки добра коня,

А увез-то у Добрынюшки он тугой лук,

А увез-то у Добрыми саблю вострую,

А увез копье да долгомерное,

А увез-то он палицу военную,

Стольки он оставил одну шляпоньку,

Одну шляпу-то оставил земли греческой.

Хватил-то Добрыня свою шляпоньку,

А ударил он змею да тут поганую,

А отбил он у змеи да ведь три хобота,

А три хобота отбил да что ни лучшиих,

А змея тогда Добрынюшке смолилася:

«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Не предай ты мне смерети напрасныи,

Не пролей ты моей крови бесповинныи.

А не буду я летать да по святой Руси,

А не буду я пленить больше богатырей,

А не буду я давить да молодыих жен,

А не буду сиротеть да малых детушек,

А ты будь-ко мне, Добрыня, да ты большой брат,

Я буду, змея, да сестрой меньшою».

А на ты лясы Добрыня приукинулся,

А спустил-то он змею да на свою волю;

А и пошел Добрынюшка во свой-от дом,

А и во свой-от дом Добрыня к своей матушке.

Настигает ведь Добрыню во чистом поле,

Во чистом поле Добрынюшку да темна ночь.

А тут столбики Добрынюшка расставливал,

Белополотняный шатер да он раздергивал,

А тут-то Добрыня опочив держал.

А встает-то Добрыня поутру рано,

Умывался ключевой водой белешенько,

Утирался в полотно-то миткалиное,

Господу богу да он молится,

Чтобы спас меня господь, помиловал.

А и выходит-то Добрыня со бела шатра,

А не темные ли темени затемнели,

А не черные тут облаци попадали,-

Летит по воздуху люта змея,

А и несет змея да дочку царскую,

Царскую-то дочку, княженецкую,

Молоду Марфиду Всеславьевну.

А и пошел Добрыня да во свой-от дом,

Приходил Добрыня к своей матушке,

Во свою-то он гридню во столовую,

А садился он на лавочку брусовую.

А Владимир-князь да стольно-киевский,

Начинает-то Владимир да почестный пир

А на многия на князи да на бояры,

А на сильниих могучиих богатырей,

На тых паляниц да на удалыих,

На всех зашлых да добрых молодцов.

А и говорит-то ведь Добрыня своей матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

Дай-ко ты, Добрыне, мне прощеньице,

Дай-ко мне, Добрыне, бласловленьице,

А поеду я, Добрыня, на почестный пир

Ко ласкову князю ко Владимиру».

А и говорила-то Добрыне родна матушка:

«А не дам я ти, Добрынюшке, прощеньица,

А не дам я ти, Добрыне, бласловленьица,

Ехать ти, Добрыне, на почестный пир

Ко ласкову князю ко Владимиру.

А и живи-тко ты, Добрыня, во своём дому,

Во своем дому, Добрыня, своей матушки,

Ешь ты хлеба-соли досыта,

Пей зелена вина ты допьяна,

Носи-тко золотой казны ты долюби».

А и говорит-то ведь Добрыня родной матушке:

«Ай же ты родитель, моя матушка!

А даешь мне-ка прощение – поеду я. \

Не даешь мне-ка прощения – поеду я».

Дала мать Добрынюшке прощеньице,

Дала мать Добрыне бласловленьице.

А справляется Добрыня, снаряжается,

Обувает он сапожики на ноженки зелен сафьян,

Одевает-то Добрыня платье цветное,

Налагает ведь он шапку во пятьсот рублей,

А и выходит-то Добрыня на широкий двор,

Он уздае-седлае коня доброго,

Налагает ведь он уздицу тесмяную,

Налагает ведь он потнички на потнички,

Налагает ведь он войлоки на войлоки,

На верёх-то он седелышко черкасское.

А и крепко ведь он подпруги подтягивал,

А и подпруги шелку заморского,

А и заморского шелку шолпанского,

Пряжки славныя меди бы казанские,

Шпенечки-то булат-железа да сибирского,

Не для красы-басы, братцы, молодецкия,

А для укрепушки-то было богатырскии.

Садился ведь Добрыня на добра коня,

Приезжает-то Добрыня на широкий двор,

Становил коня-то посреди двора,

Он вязал коня к столбу точеному,

Ко тому ли-то колечку золоченому.

А и приходит он во гридню во столовую,

А глаза-то он крестит да по-писаному,

А и поклон тот ведет да по-ученому,

На все стороны Добрыня поклоняется,

А и князю со княгинею в особину.

А и проводили-то Добрыню во большо место,

А за ты за эти столы за дубовые,

А за тыи ли за ества за сахарные,

А за тыи ли за питья за медвяные.

Наливали ему чару зелена вина,

Наливали-то вторую пива пьяного,

Наливали ему третью меду сладкого,

Слили эти чары-в едино место,-

Стала мерой эта чара полтора ведра,

Стала весом эта чара полтора пуда.

А и принимал Добрыня единой рукой,

Выпивает-то Добрыня на единый дух.

А и Владимир-то князь да стольно-киевский

А по гридне по столовой он похаживат,

Сам он на богатырей посматриват,

Говорит да таково слово:

«Ай же сильные могучие богатыри!

А накину на вас службу я великую:

Съездить надо во Туги-горы,

А и во Тугии-горы съездить ко лютой змеи,

А за нашею за дочкою за царскою,

А за царскою за дочкой, княженецкою».

Большой-от туляется за среднего,

Средний-то скрывается за меньшего,

А от меньшего от чину им ответу нет.

3-за того ли з-за стола за среднего

А выходит-то Семен тот барин Карамышецкой,

Сам он зговорит да таково слово:

«Ах ты батюшка, Владимир стольно-киевский!

А был-то я вчерась да во чистом поли,

Видел я Добрыню у Пучай-реки,-

Со змеёю-то Добрыня дрался-ратился,

А змея-то ведь Добрыне извинялася,

Называла-то Добрыню братом большиим,

А нарекала-то себя да сестрой меньшою.

Посылай-ко ты Добрыню во Туги-горы

А за вашею за дочкою за царскою,

А за царскою-то дочкой, княженецкою».

Воспроговорит-то князь Владимир-от да столько-киевский:

«Ах ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

Отправляйся ты, Добрыня, во Туги-горы,

А и во Туги-горы, Добрыня, ко лютой змеи

А за нашею за дочкою за царскою,

А за царскою-то дочкой, княженецкою».

Закручинился Добрыня, запечалился,

А и скочил-то тут Добрыня на резвы ноги,

А и топнул-то Добрыня во дубовый мост,

А и стулья-ты дубовы зашаталися,

А со стульев все бояре повалялися.

Выбегает тут Добрыня на широкий двор,

Отвязал ли-то коня да от столба,

От того ли-то столба да от точеного,

От того ли-то колечка золоченого;

А и садился-то Добрыня на добра коня,

Приезжает-то Добрынюшка на свой-от двор,

Спущается Добрыня со добра коня,

А и вязал коня-то ко столбу точеному,

Ко тому ли-то колечку к золоченому,

Насыпал-то он пшены да белояровой.

А и заходит он, Добрыня, да во свой-от дом,

А и во свой-от дом, Добрыня, своей матушки.

А и садился-то, Добрыня, он на лавочку,

Повесил-то Добрыня буйну голову,

Утопил-то очи во дубовый мост.

А к Добрынюшке подходит его матушка,

А сама ли говорила таково слово:

«Что же ты, Добрыня, не весел пришел?

Место ли в пиру да не по розуму,

Али чарой ли тебя в пиру да обнесли,

Али пьяница-дурак да в глаза наплевал,

Али красные девицы обсмеялисе».

Воспроговорит Добрыня своей матушке:

«А место во пиру мне боле большое,

А большое-то место, не меньшее,

А и чарой во пиру меня не обнесли,

А пьяница-дурак да в глаза не плевал,

Красные девицы не обсмеялисе;

А Владимир-князь да стольно-киевский,

А накинул-то он службу ведь великую:

А надо мне-ка ехать во Туги-горы,

А и во Туги-горы ехать ко лютой змеи,

А за ихнею за дочкой княженецкою».

А и справляется Добрыня, снаряжается

А во дальнюю да в путь-дороженьку.

Обувал Добрыня черны чоботы,

Одевал он платьица дорожные,

Налагал он шляпу земли греческой,

А он уздал-сёдлал коня доброго,

Налагал он уздицу тесмяную,

Налагал он потнички на потнички,

Налагал он войлоки на войлоки,

На верёх-то он седелышко черкасское,

А и да туго подпруги подтягивал,

А и да сам Добрыня выговаривал:

«А не для красы-басы, братцы, молодецкия,

Для укрепушки-то было богатырския».

А и приходит до Добрыни родна матушка,

Подает Добрыне свой шелковый плат,

Говорит она да таково слово:

«Ах ты, молодой Добрынюшка Никитинич!

А и съедешь, Добрыня, во Туги-горы,

Во Туги-горы, Добрыня, ко лютой змеи,

А и ты будешь со змеей, Добрыня, драться-ратиться,

А и тогда змея да побивать будет,-

Вынимай-ко ты с карманца свой шелковый плат,

Утирай-ко ты, Добрыня, очи ясные,

Утирай-ко ты, Добрыня, личко белое,

А уж ты бей коня по тучным ребрам».

Это тут ли-то Добрынюшка Никитинич,

А и заходит он, Добрыня, да во свой-от дом,

А и берет-то ведь Добрынюшка свой тугой лук,

А и берет-то ведь Добрыня калены стрелы,

А и берет-то ведь Добрыня саблю вострую,

А и берет-то он копьё да долгомерное,

А и берет-то ведь он палицу военную,

А он господу-то богу да он молится,

А и да молится Николе да святителю,

А и чтоб спас господь меня, помиловал.

А и выходит-то Добрыня на широкий двор,

Провожает-то Добрыню родна матушка,

Подает-то ведь Добрыне шелковую плеть,

Сама-то зговорит да таково слово:

«А и съедешь ты, Добрыня, во Туги-горы,

Во Туги-горы, Добрыня, ко лютой змеи,

Станешь со змеей да драться-ратиться,

А и ты бей змею да плеткой шелковой,

Покоришь змею да как скотинину,

Как скотинину да ведь крестьянскую».

А и садился-то Добрыня на добра коня,

Этта видли добра молодца ведь сядучись,

А и не видли ведь удалого поедучись.

Проезжает он дорожку ту ведь дальнюю,

Приезжает-то Добрынюшка скорым-скоро,

Становил коня да во чистом поле,

И он вязал коня да ко сыру дубу,

Сам он выходил на тое ли на место на условное

А ко той пещеры ко змеиныи.

Постоял тут ведь Добрыня мало времечки,

А не темные ли темени затемнели,

Да не черные-то облаки попадали,

А и летит-то летит погана змея,

А и несет змея да тело мертвое,

Тело мертвое да богатырское.

А и увидала-то Добрынюшку Никитича,

А и спускала тело на сыру землю,

Этта начала с Добрыней драться-ратиться.

А и дрался Добрыня со змеею день до вечера,

А и змея-то ведь Добрыню побивать стала;

А и напомнил он наказанье родительско,

А и вынимал платок да из карманчика,

А и приобтер-то Добрыня очи ясные,

Поприобтер-то Добрыня личко белое,

И уж бьет коня да по тучным ребрам:

«А ты, волчья выть да травяной мешок!

Что ли ты по темну лесу да ведь не хаживал,

Аль змеинаго ты свисту да не слыхивал?»

А и его добрый конь да стал поскакивать,

Стал поскакивать да стал помахивать

Лучше старого да лучше прежнего

Этта дрался тут Добрыня на другой-от день,

А и другой-от день да он до вечера,

А и проклятая змея да побивать стала.

А и напомнил он наказанье родительско,

Вынимал-то плетку из карманчика,

Бьет змею да своей плеточкой,– 

Укротил змею, аки скотинину,

А и аки скотинину да крестиянскую.

Отрубил змеи да он вси хоботы,

Разрубил змею да на мелки части,

Распинал змею да по чисту полю.

А и заходит он в пещеры во змеиные,

А во тех ли во пещерах во змеиныих

А раскована там дочка княженецкая,

В ручки, в ножки вбиты гвоздия железные.

А там во печерах во змеиныих

А не много ли не мало да двенадцать всех змеенышов;

А и прибил-то ведь Добрыня всех змеенышов,

А и снимал он со стены да красну девушку,

Приходил Добрыня на зеленый луг,

К своему Добрыня коню доброму.

А и садился ведь Добрыня на добра коня,

Приезжает-то Добрынюшка ко стольнему ко городу ко Киеву

А и ко ласкову ко князю ко Владимиру,

А и привозит князю дочику любимую.

А и за тую-то за выслугу великую

Князь его нечим не жаловал;

Приезжает-то Добрынюшка во свой-от дом,

А застал коня во стойлу лошадиную,

Насыпал коню пшены да белояровой.

А и заходит-то Добрыня в нову горницу,

Этта тут Добрыня опочив держал.

Этта тым поездка та решилася.

Второй вариант текста дан по изданию: Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом, летом 1871 года. М.; Л., 1949-1951. Т.1. № 59. Помимо отзвуков борьбы с внешними врагами, угонявшими русских пленников (см. «Поход Владимира на болгар») былина, возможно, отразила переосмысленные припоминания об утверждении христианства в Киевской Руси при активной роли исторического Добрыни. В Днепре и реке Почайне крестили киевлян в 988г.; Добрыня был организатором крещения новгородцев в 989 г., при этом был свергнут в реку Волхов идол громовержца Перуна, с которым приводимая ниже народная легенда связала образ змея. Мотив борьбы с летающим змеем восходит к глубокой древности и присутствует в фольклоре многих народов.

Примечания С.Н. Азбелева

Начало сюжета – в былине о Маринке

На тую гору да сорочинскую – Возмохно, речь идет о последних отрогах Уральского хребта

Пучай-реке – Небольшая река Почайна, в которой, по преданию, были крещены киевляне; протекала на месте современного Крещатика.

Змеище Горынище – обычный персонаж народных сказок. В былине чудовище олицетворяет собой насильника – внешнего врага.

Колпак да земли греческой – Головной убор странника по святым местам превращен в метательное оружие.

Былица – Знахарка, гадающая по травам (от слова "былье" – корение, растение). Владимир хочет узнать, куда унесена Забава, и зовет к себе былиц

Место было ти не по чину – Места за столом у князя распределялись между приглашенными по родовитости. Возникали горькие обиды и ссоры, если приглашенный считал, что его усадили «не по чину». Эта бытовая черта более поздняя, чем время сложения былины.

Набрушиться – наткнуться, напороться.

Прокудная – зловредная, с ущербом для других. 

Клеплют – Бьют белье вальком

Приобгалился – Осмеял

Щетка (у лошади) – часть ноги над копытом

Стегно – верхняя часть ноги