Среди туземных созданий, наделенных интеллектом, отыскались несколько, с которыми удалось вступить в психический контакт. Но ни с одним из них не сумели объясниться настолько внятно, чтобы оно уразумело, о чем идет речь. Но наконец на другой стороне планеты нашелся партнер, который способнее ощутить соприкосновение с чуждым, иного рода мыслящим духом и постигнуть смысл происходящего…
Водяное море я пересек на плавучем острове, принадлежащем жителям этого мира. Они меня, конечно, не заметили, поскольку так же мало способны воспринимать нас, как и мы их; но с ними я мог преодолеть эту жидкую пустыню, где путнику не на чем удержаться. Теперь поездка моя близится к концу. Что-то ждет меня?
Искусственный остров продвигается по узкой полоске жидкости. Я ощущаю, совсем слабо, доносящийся от далекого вещества призыв-чувство почти как радость. Я следую ему; может быть, я у цели.
Интересно, каким представляется этот мир тем, что населяют его? Тем, которые, подобно их планете, состоят из мертвой, застывшей в вещественной массе энергии, а не из живой, как мы? Конечно, все их чувства направлены на восприятие тяжелой массы, да сверх того еще, безусловно, нескольких грубейших форм энергии (таких, например, как определенные части электромагнитной лучевой атмосферы, создаваемой их центральной звездой). Некоторые из моих спутников утверждают, что лучевой фон, этот заполняющий собою все слабоструктурированный, грубый энергетический поток, едва замечаемый нами, несет здешним существам информацию, о которой мы и не подозреваем, что именно благодаря ему и ориентируются они в своем царстве массы. А вот более тонкие, более высокоорганизованные энергетические конфигурации, образующие нас и составляющие наш универсум, их восприятию недоступны. И все же туземцы испытывают их воздействие, подобно тому как и мы зависим от скоплений массы, которые тоже ведь воспринимаем лишь опосредованно.
Потому-то нам, с нашими чувствами, так редко удается перекинуть мост к рожденным здесь носителям разума, чью деятельность мы путем сложных экспериментов в конце концов обнаружили в существующей по собственным законам системе на поверхности сей шаровидной планеты и которые, несомненно, являются хозяевами этого мира. Присутствие очень немногих из них способны мы, и то лишь смутно, ощутить, когда их мысли и чувства вызывают колебания в узоре живых энергий, и еще реже среди них такие, которым и мы можем дать знать о себе. Да! Будь у нас другие органы, позволяющие нам открывать иные чудеса, помимо тех вещей, которые мы способны воспринимать вокруг себя!
Во второй половине суток мой партнер перемещается на довольно значительные расстояния, и мне на первых порах нелегко было двигаться следом, не теряя его, поскольку другие подобные ему существа, несмотря на то что я воспринимаю их еще слабее, мешают все же контакту, особенно если их собирается сразу много вместе и вызываемые ими модуляции энергетических узоров в беспорядке захлестывают друг друга.
Но вечером, когда эта часть планеты погружается в тень, партнер всякий раз возвращается к тому месту, где я впервые ощутил его, и тогда он всю ночь, а часто и первую половину следующего дня, остается поблизости. Удивительное дело: ночью, когда лучевая атмосфера редеет, так как планета отгораживает собою Солнце, являющееся здесь главным источником излучения, тогда вроде бы понижается и активность туземных существ. При этом мы с несомненностью установили, что они в отличие от нас не черпают своей жизненной силы из лучевого потока, а значит, не в том и причина. Скорее, этот относительный ночной покой наделенных интеллектом жителей планеты — лишнее свидетельство того, что с солнечным излучением (либо с его частью) они получают важнейшие чувственные впечатления, сообщающие им представление об окружающей действительности.
С тех пор как я заметил эту закономерность в поведении партнера, я большей частью уже не следую за ним весь день, а поджидаю там, куда он возвращается по вечерам. Я не пожалел труда на наблюдения и на анализ тех слабых отражений в системе колебаний живой энергии, которые возникают под действием застывшей энергии, и пришел к заключению, что место отдыха моего партнера представляет собой искусственно созданную, остающуюся неизменной систему элементов, сформированных из массы (в основном прямолинейной геометрии), и образует своего рода вещественную оболочку с несколькими отделениями, не пропускающую безразличное для меня излучение определенной части спектра. И он, особенно во второй половине ночи, пребывает там в полной неподвижности, а взаимный резонанс между нами тогда сильнее, чем в остальное время. При моих попытках достигнуть его сознания он реагирует сначала вполне положительно, его эмоциональное излучение усиливается, и я убежден, что он чувствует мое присутствие, замечает мои попытки войти с ним в контакт; но прежде, чем я успеваю передать или воспринять какие-либо содержания сознания, связь всякий раз обрывается, исчезает почти совершенно — тогда мне даже едва удается установить хотя бы наличие партнера и его местонахождение в данный момент. Эти бесплодные усилия очень утомляют, тем более что в тени планеты я получаю меньше энергии; меня хватает лишь на один сеанс за ночь, после чего я без сил жду рассвета.
Если он так и не появится, не знаю, что мне делать. Возможно, придется все начинать сначала, но не хочу пока терять надежды.
Затем ли пускался я в это опасное путешествие через гибельное для нас жидкостное море, угнетающее всякую сложную структуру живой энергии, в итоге низводя ее до грубой энергии движения? До сих пор я добился не большего, чем мои спутники, еще и теперь находящиеся по другую сторону моря, там, где мы спустились на эту планету. И среди тамошних, наделенных интеллектом вещественных созданий мы также отыскали нескольких, с которыми удалось вступить в психический контакт. Но ни с одним из них мы не сумели объясниться настолько внятно, чтобы оно уразумело, о чем идет речь: о попытке перекинуть мост между мыслящими существами, которые столь различны, что обыкновенно даже не замечают друг друга, поскольку каждое живет в своем собственном, невидимом для другого космосе: мы — в универсуме тонких и сложно сотканных, сильных, но берущих свое начало в глубинной структуре бытия живых энергетических узоров, они — в мире концентрированной, но по большей части до вещества конденсированной мертвой энергии, в мире наверняка не менее многоликом, чем наш, но для которого среди всех текучих, подвижных энергий важны лишь их грубейшие формы, так как лишь они в состоянии настолько сильно воздействовать на вещество, чтобы это могло иметь значение для образованных из него живых созданий. Ведь лишь то, что имеет жизненное значение для существа, доступно его чувственному восприятию. Для нас же не только нелегко понять вещественный мир и его законы, еще труднее — воздействовать на предметы этого мира. Само по себе это возможно, но лишь в ничтожной степени и при величайшем напряжении; наши попытки обратить на себя внимание туземцев путем изменений в компоновке различных тел (например, развеществлением жидкостей) остались такими же безрезультатными, как и попытки непосредственного мыслительно-эмоционального общения.
Вот и возникла рожденная мужеством отчаяния идея отправиться сюда, к другому континенту, из одной лишь туманной надежды — а не окажутся ли здешние существа способнее ощутить соприкосновение с чуждым, иного рода мыслящим духом и постигнуть смысл происходящего? Там, за жидкостным морем, мысль эта казалась заманчивой, ведь прежде чем двинуться из мирового пространства к поверхности планеты, мы, пользуясь управляемыми энергетическими вихрями, усиливающими наше восприятие вещественных явлений, установили в определенных образованиях на этом континенте более высокую, безусловно искусственного характера упорядоченность вещества — факт, указывавший, казалось, на то, что жители этой материковой массы более радикально, чем другие, изменили среду своего обитания, и некоторые из нас, в том числе и я, заключили на этом основании, что у здешних существ должно быть больше знаний, а следовательно, и больше понимания, чем у населяющих другие области планеты. Не должны ли они, в таком случае, легче и быстрее сообразить, что происходит, ощутив наше, мое присутствие?
И вот эта неудача, доказывающая всю несостоятельность наших спекуляций. Или я что-то не так делаю? Может, мне следует действовать иначе? Но как?
Пока партнер отсутствовал, у меня было предостаточно досуга на изучение сооружения из вещества, где он большей частью находится, и главное, того полого вместилища, в котором он проводит время своего ночного отдыха. Расположение находящихся здесь предметов подвергается лишь незначительным изменениям, и хотя мы плохо воспринимаем вещественные объекты, я уже достаточно знаком с обстановкой, чтобы заметить даже ничтожные отклонения в распределении материи. Так, например, я знаю, что партнер мой по вечерам обычно вбирает в себя воду, которую хранит в небольшом пустотелом предмете. Этим существам, как мы установили раньше, необходима для жизни вода, хотя ее большие скопления для них, видимо, так же опасны, как и для нас.
Я принялся удалять жидкость из этого резервуарчика, высвобождая энергию из мертвой вещественной формы и распределяя по более высоким структурным уровням, на которых она обособлена как от конденсированных до состояния массы, так и от грубых, аморфно и безучастно текущих энергий этого мира. Такое превращение и само по себе дело довольно хлопотное, но еще труднее было трансформировать частицы вещества именно одного этого сорта, не преобразуя остальных и не вызывая их перемещения в пространстве. Вопреки ожиданию это получилось хорошо и удалось опорожнить сосуд практически полностью.
Передохнув в течение некоторого времени, попробовал, как уже не раз, установить связь с мыслительной системой партнера; результат не заставил себя ждать, хотя и весьма скромный: он вышел из состояния покоя и заметил, насколько я мог судить, наблюдая за движениями его вещественного тела, исчезновение воды; за этим последовала бурная психическая реакция. Обмена мыслительными образами или ощущениями нам в эту ночь больше уже произвести не довелось, но я чувствовал необыкновенно долго удерживавшееся возбуждение партнера. Без сомнения, я на верном пути.
Но действительно ли именно трансформация воды так взбудоражила партнера? Мое вмешательство? А что же тогда иное? Уверен — я достигну намеченной цели! Что может мне помешать?
В ночь со 196-го на 197-й день отсутствовали именно те два сосуда, которые я, полностью либо частично, опорожнял. Это не могла быть случайность: партнер распознал в исчезновении жидкости целенаправленное вмешательство чужого разума и реагировал столь же целенаправленно. Чтобы сильнее подчеркнуть закономерность происходящего, я, как и перед тем, не притронулся к содержимому этого единственного сосуда; помимо прочего, я рад был отдохнуть от напряжения, связанного с трансформацией вещества. И верно: этой ночью посудина, игнорированная мною, отсутствовала, а обе другие были налицо. Да, партнер мой действует с явной и строгой логичностью — в измененных условиях произведен контроль результатов предыдущей ночи; я вел себя столь же последовательно и опять удалил жидкость. Передышка пошла мне на пользу — я смог полностью опорожнить оба сосуда.
Мы словно играем в одну и ту же игру, не уговорясь вначале о правилах и лишь заключая о них по реакции другого. Похожие попытки уже предпринимали мои сотоварищи на континенте за морем, ни разу не получив такого разумного ответа, как я теперь. Впервые подтвердилось мое предположение о том, что здесь мы можем встретить если не более тонкую восприимчивость, так хоть побольше сообразительности.
С нетерпением ожидаю, какую комбинацию сосудов он предложит мне завтра и не предпримет ли чего-нибудь еще. Что он уже не нащупывает мое присутствие в неясном подозрении, а разумно осознал его, совершенно ясно, так как теперь и он ищет контакта со мной.
Неподалеку отсюда есть скопление неподвижных искусственных сооружений, где находится значительное количество здешних разумных существ; подальше, как мы установили с помощью наших энергетических вихрей из космоса перед посадкой, расположены другие, еще более крупные сосредоточения такого рода. Это, по-видимому, кристаллизационные центры цивилизации, и я прикинул, не отправиться ли туда, но отказался от этой идеи: при обоих видах контакта многочисленность существ скорее мешает, чем помогает. Те незначительные изменения, какие я могу вызвать в сфере вещественных предметов, там было бы трудно заметить, а возможность непосредственного психического взаимодействия полностью исключается из-за сильных интерференционных помех. Окруженный столь многими индивидами, я был бы не в состоянии даже отличить одного партнера от другого и следовать за ним.
Ничтожно мало шансов найти лучшего партнера, чем тот, чьего возвращения я с оптимизмом ожидаю.
Не хочу форсировать контакт, пока он сам ничего не предпринимает. Однако собираюсь дать о себе знать и попробовать нечто новое. Я обнаружил скопление сосудов, какие по ночам, наполненные жидкостью, стоят поблизости от партнера, но все они пусты. Изменил в некоторых из них распределение частиц массы, не переводя вещество в иные формы существования. Пусть это будет просто знак моего присутствия.
Но это еще не самое странное. Именно в то мгновение, когда мне стало ясно, как мы в бездеятельности взаимно блокируем друг друга и что нужно что-то предпринять, чтобы сдвинуться с мертвой точки, настроение партнера изменилось, он покинул сооружение с полыми отделениями, в котором пребывал уже несколько дней, и двинулся прочь. И я последовал за ним, будто понуждаемый чем-то! Он отправился к скоплению неподвижно-живых образований, туда, где десятью днями раньше я привлек его внимание, и на свой манер почти в точности повторил мои тогдашние действия: он отделил часть от одного из образований, переместил ее и втянул в себя. Это он многократно проделал со все новыми частями. Для меня они, естественно, оставались так же хорошо — или так же плохо — видимы, как и прежде, поскольку вещество для нас почти совершенно прозрачно, но с точки зрения существа, которое само состоит из массы-материи, процесс должен был выглядеть так, будто мой партнер заставил частицу исчезнуть, наподобие того как и я заставил исчезнуть одну (хотя, впрочем, и от другого, более крупного рода, образования).
Что это? Тот следующий шаг, на который я так надеялся? И неужели это я вызвал его — одной неясной мыслью о том, что должно же ведь что-то произойти? Ведь я и сам не ожидал того, что сделал мой партнер, да и не думал совершенно о своих несколько дней назад произведенных действиях, свидетелем эквивалента которых я теперь был. Почему это произошло, именно когда я подумал: «Что-то должно произойти»? И почему именно так? Была ли моя мысль, подуманная без какого-либо специального намерения, причиной этих действий? Или что же, партнер внушил мне эту мысль? Причем и связь-то между нами была такой слабой и неопределенной!
Но как-то не вяжется это с апатией, которую я вроде бы ощущаю в нем. И если странный вчерашний случай был результатом возникшего между нами резонанса, то кто тогда кем управлял?
Или же случилось, развилось нечто, чего не желал ни один из нас, резонанс как таковой, проявляющий волю, оформившийся в своего рода единое сознание, в котором, сами того не ведая, присутствуют личности нас обоих? Может ли сумма чего-либо делать такие вещи, о которых отдельные составляющие ничего не подозревают? Разумеется, так функционирует всякое сознание, но чтобы две столь различные, самодостаточные части могли образовать целое… Тогда, выходит, контакт наш значительно теснее и продвинулся дальше, чем я когда-либо отваживался надеяться, — но что пользы в том, если я не могу ни управлять им, ни даже осмыслить его, а попросту схожу на нет, теряюсь, растворяюсь в нем?
Мне следует быть очень осторожным; не стану пока ничего предпринимать для целенаправленного продолжения связи, скорее даже, прерву ее в сомнительном случае.
Ожидание явно не помогает продвинуться вперед или же, точнее, ведет меж двумя безднами, одна из которых — то удивительное слияние, где я растворяюсь и перестаю быть хозяином своих действий, в то время как другая — полная утрата контакта. Это, может быть, и регресс, но минувшей ночью я вернулся к испытанному методу, с помощью которого мне удается привлечь к себе внимание и, надеюсь, объясниться тоже: с большим трудом привел в движение различные вещественные объекты поблизости от партнера. Он наверняка заметил это, но никакой специфической реакции не проявил… Или его реакция от меня ускользнула.
Я теперь очень утомлен. Придется, по-видимому, снова некоторое время побыть пассивным, хочу я того или нет.
Я пытаюсь передать ему мой образ: как мы движемся сквозь вибрирующие пространства, в тончайшей паутине колебаний, которые исходят от звезд, преломляются у планет и собираются в нас, в Орльхах, — бесконечные, ясные, невесомые… и волны живых энергий обнимают нас, питают нас и несут нас дальше…
Но переданное расплывается, образ, отраженный в сознании партнера, становится грубым, нечетким и так возвращается ко мне, чуждый, пугающий. Что происходит со мной?
Вот уже более ста дней я здесь, и уже 240 — на этой планете. Слишком далеко я прошел по этому пути, чтобы решиться теперь повернуть назад. Куда-то он меня приведет?
Дело сделано… сделано… но то ли это, к чему я стремился? Я потрясен пережитым до глубины души.
Минувшей ночью контакт совершился, и не косвенный, с помощью труднотолкуемых знаков, а в форме непосредственного обмена между моим сознанием и сознанием Оммов. Моя личность сплавилась с их личностями, я воспринимал мир — их мир компактной материи — их органами, думал их мыслями, чувствовал их чувствами и понимал их. Но если б я мог забыть!
Мой прежний партнер исчез. И я опять господин над самим собою, над своей волей — но не над своими решениями. В последние дни мы оставались по-прежнему тесно связаны, не продвигаясь вперед ни на шаг, но я чувствовал, как партнер старается усилить контакт, и следовал его желаниям, неясно, но настойчиво передававшимся мне, и прежде всего — чтобы я оставался в его доме, поблизости от него самого. Если бы я даже и захотел, мне было бы трудно освободиться от влияния его воли. И вот теперь он добился полного контакта… но сам не участвует в нем. О, если бы это не зашло так далеко!
Вчера вечером я ощутил особенно сильное возбуждение, даже радость Омма, но потом я увидел, как он покидает помещение, и растерялся… Я хотел последовать за ним, но все его существо, все мысли и чувства, исходившие от него и передававшиеся мне, заклинали меня остаться. И я остался.
Он был еще недалеко, когда я приметил легкое изменение в энергетическом фоне окружающего пространства. Энергетический поток нарастал, с ним — температура, и вскоре среди грубых форм энергии появились изящнее структурированные, с более высокой частотой колебаний. Причиной была некая реакция между частицами вещества, быстро охватившая весь дом, а я находился в центре происходящего. И тут повторился кошмар, пережитый двадцатью днями раньше, который я почти уже считал за обман чувств: внешние вибрационные узоры напластовались на мои собственные, и я воспринимал их не органами, а всеми фибрами моего существа, как воспринимаем мы, пролетая вблизи, излучение звезд, хотя и слабее. Снова я чувствовал нечто, бывшее не от моего универсума, а от мира Оммов, и это ощущение сковало, парализовало меня, я был в его власти, не в силах избавиться от него. Быть может, при некоторой концентрации мне это и удалось бы, но к моему страху перед незнакомым феноменом примешивалась надежда, даже уверенность, что все это часть плана партнера, и я не сомневался, что его осуществление приведет к цели — к прямому и отчетливому контакту наших сознаний. Итак, я медлил. И это случилось…
Разом оборвалась связь с партнером, вытесненная потоком эмоций, которые шли ко мне от других Оммов, находившихся поблизости, в пределах энергетической активизации — в доме. Было ли дело в том жутковатом резонансе с окружавшей меня энергетической тканью, или в душевном созвучии, порожденном длительной взаимной психической связью между мной и партнером, или же в чрезвычайной интенсивности, какой достиг в тот момент поток эмоций Оммов, но я тотчас оказался в непосредственном контакте с ними, до которых мне прежде не было никакого дела, которых я видеть не видел и слышать не слышал, — я заметил одновременно их всех. Я ощутил мучительную боль, пронзительный ужас, безысходное отчаяние — их боль, их ужас, их отчаяние; я разделял с ними их чудовищное возбуждение, их страх, их мысли; уже и моими были резкие, грубые, одномерные восприятия их органов чувств, смятение и растерянность, с которыми они пытались осмыслить свое положение, их бессилие, когда они осознали его, те воспоминания, что вспыхивали в них и тотчас гасли снова… как и надежда найти какой-то выход — вспыхивала и гасла.
Все это неуправляемым потоком хлынуло в меня, а так как я был причастен к ощущениям, мыслям и чувствам Оммов, то знал я и то, что все это означает: опасность, смертельную опасность, и наконец — непреложность подступающей смерти: для них, не для меня. Но ужасней всего, что в те мгновения и они знали о моем присутствии, угадывали, ощущали некое чуждое существо и что они молили меня смилостивиться над ними, помочь, спасти; они взывали ко мне — ко мне, который не в силах был ничего сделать, не мог даже ответить. Потому что мой ответ был бы не чем иным, как подтверждением моей чужеродности и моего — их бессилия, отражением их собственной муки, которое только усилило бы их страдания… отражением, если не жестокой издевкой…
Так погибли они, и то же самое высвобождение концентрированной теплоты, которое соединило мой и их разум, положило конец их существованию. Конец в мире вещества, в мире свернувшихся энергий. Потому что, когда я почувствовал, как угасают источники излучения и их колебания отделяются от моих, как я вновь освобождаюсь от пут, привязавших меня к этому миру вещества, я обнаружил, что голоса Оммов не теснят меня больше извне, что вокруг — ничего, кроме тишины, тишины и пустоты, а я все слышал их вопли, ощущал их агонию; я все еще чувствовал их, и теперь еще чувствую каждое отдельное мгновение. Потому что они отпечатлелись во мне, в тот миг соединения стали частью меня самого, нерасторжимо соединенные с моею собственной структурой, неизгладимо. И вот я все еще чувствую их муку, ставшую моей, их отчаяние, слышу крик Оммов, я слышу, как вы просите меня о пощаде, о спасении, как проклинаете меня, меня, который не в силах вам помочь, который пойман так же, как вы, и в себе самом носит свою тюрьму — вас, каждый день, каждый час, каждую минуту умирающих во мне.
И нам остается единственная надежда: разыскать его, такого же, как вы, Омма, избранного мною в партнеры и столь жестоким образом исполнившего мое желание понять и воспринять этот мир и его хозяев Оммов. Ведь, воистину, не я — он чудовище: он сделал это, и он должен быть в состоянии освободить нас, меня от вас и вас из меня. Я должен снова найти его, и мы будем просить, будем настаивать, мы заставим его освободить нас. Только он может это, а если не он… то… но тогда… тогда мы должны, пока не придет мой час, умирать и умирать без конца…
Быть может, одно лишь время властно над Существом Невидимым и Грозным. К чему же эта прозрачная оболочка, эта непознаваемая оболочка, эта оболочка Духа, если и ей суждено бояться болезнен, ран, немощи, преждевременного разрушения?
…После человека — Орля! После того, кто может умереть от любой случайности каждый день, каждый час, каждую минуту, пришел тот, кто может умереть только в свой день, в свой час, в свою минуту, лишь достигнув предела своего бытия![1]