Песни

fb2
Кукин Алексеевич Юрий

Сборник песен Юрия Кукина.


Предложения по изменению и дополнению книги направляйте по адресу stribog24031973@gmail.com

Об авторе

Юрий Алексеевич Кукин родился 17 июля 1932 года в посёлке Сясьстрой Ленинградской области, до 1973 года жил в Петергофе, затем в Ленинграде. Окончил с отличием Ленинградский институт физкультуры им. П. Ф. Лесгафта в 1954 году. Работал тренером по фигурному катанию в детских спортивных школах Петродворца, Ломоносова, Ленинграда.

Песни начал писать с 1948 года сначала для джаза, где играл на барабане, потом для институтских капустников. С 1963 года появились песни, написанные в геологических экспедициях в Горную Шорию, на Камчатку, Дальний Восток, Памир.

Лауреат конкурса туристской песни II Всесоюзного похода молодёжи в Москве в 1966 году. С 1968 года выступал от Ленконцерта, с 1971 года работал в Ленинградской областной филармонии, с 1979 года — в Ленконцерте, с 1988 года — в ленинградском театре-студии «Бенефис».

Вышли два диска-гиганта на фирме «Мелодия» (1988, 1990), аудиокассеты, компакт-диск и две книги песен.

Умер 7 июля 2011 года у себя дома в Санкт-Петербурге. Похоронен на Южном кладбище Санкт-Петербурга.

SOS

 Почему-то вдруг мне стало неспокойно. Не спалось. Тревогой переполнен. Вижу: горы подступили ближе И тоска собакой ноги лижет. Закурил. Нет, неуютно в мире. Не могу понять, чем мой покой нарушен. И вдруг сердцем слышу — носится в эфире: «SOS! Спасите наши души! SOS! Спасите наши души!» Или это город исчезает в море, Или это мать кричит от горя, Или где-то люди потеряли веру, Или вяжут лилипуты Гулливера, Или где-то полдень превратился в полночь, Или где-то зло надежду рушит И зовут, зовут, зовут на помощь: «SOS! Спасите наши души! SOS! Спасите наши души!» Кто-то гибнет, тонет, и зовет, и стонет — Чей корабль в море погибает? Или это крик затравленных погоней, И людей пытают или убивают? И никак не изменить круговорота, И нельзя узнать, помочь и сделать лучше… А во мне все рвется к свету кто-то: «SOS! Спасите наши души! SOS! Спасите наши души! SOS! Спасите наши души!» Июнь-июль 1966 Каз

А все-таки жаль, что кончилось лето…

 И холодно, и ветер, и сумерки в глазах. Разорванным конвертом закончился азарт. И новые заботы, и трудно, и легко — От дома до работы совсем не далеко…       А все-таки жаль, что кончилось лето, кончилось лето!       Время летит — не удержать, дело не в этом.       Среди взволнованных людей       И в блеске мокрых площадей       Все-таки жаль, что кончилось лето, кончилось лето. Проснулся я от радости — ложился спать с печалью, Сто восемьдесят градусов, помноженных ночами. Вчера так хмуро было — сегодня день каков! И снег — всемирной гибелью всех белых мотыльков…       А все-таки жаль, что кончилось лето, кончилось лето!       И — не хотят — листья летят, сорваны ветром.       Среди осенней кутерьмы       И жизнерадостной зимы       Все-таки жаль, что кончилось лето, кончилось лето. Однажды было лето — оно внезапно началось. Однажды было лето — оно так много значило. Однажды было лето, что в памяти меняется, Однажды было лето, оно не повторяется.       А все-таки жаль, что кончилось лето, кончилось лето…       Время летит — не удержать, дело не в этом.       Когда в душе осенний дождь       И ничего уже не ждешь —       Все-таки жаль, что кончилось лето, кончилось лето. Сентябрь 1968

Альпинистская песня

 Черт возьми, я ужасно завидую Тем, кто счастье находит в горах. Не подам, раньше думал, и вида я, А сейчас признаю: я не прав. Этой страшно таинственной сложности Ваших трудных небесных дорог И внезапно возникшей серьезности, От которой в груди холодок. Вашим триконям — грохот божественный! — И веревкам, очкам, рюкзакам, И девицам, не очень-то женственным, И хохочущим мужикам. И законченности облегчения — Я ведь тоже стоял наверху, — Наслаждению после мучения, Ведь вершина подобна стиху. Беспредельно счастливой усталости, Когда в лагерь спускаетесь вниз, И тому, что у вас нету старости, — Горы вечно зовут вас: «Вернись!» И носам, облупившимся начисто, И запекшейся темени губ. Извините меня за чудачество. Дайте, я понесу ледоруб. 1967

Арику Круппу

 А мне порою так бывает тошно, Что хоть беги, куда глаза глядят. И что живу все так же суматошно И столько лет ищу, не находя.       И что покоя нет, да нет и песен.       Зато как много запертых дверей.       Чудес не будет. Мир ужасно тесен.       И ночи тянутся, и дни бегут быстрей. Ушел мой друг, его не забываю. Но гаснут, как писал он, миражи. И мне порою тошно так бывает, Что трудно жить, но очень надо жить.       А мне порою так бывает тошно,       Что хоть беги, куда глаза глядят.       И что живу все так же суматошно       И столько лет ищу, не находя. 7 июля 1971

Арктический вальс

 «Ну что, Борода, надоело наверно, И ночь без конца и всё те же друзья?» «Да нет, — ты ответишь, — обыкновенно. А как же иначе, иначе нельзя».       Давай же споём под гитарные струны       Про то, что у нас тоже всё-таки есть.       И грусть о подругах не так уж и юных,       О солнечных днях экзотических мест. Сегодня твоё отмечаем рожденье, А ты для чего появился на свет? Да, чтобы усталость ночного хожденья В палатке тушить огоньком сигарет.       Давай же споём под гитарные струны       Про то, что у нас под ногами не льды.       А грусть о подругах по прежнему юных       И наши следы, да медвежьи следы.

Батилиман

 Забавляешься водой, Как женою молодой. То обнимешь, то от скуки Вдруг пошлепаешь слегка И лежишь, раскинув руки, Созерцая облака.       То, забыв про всё на свете,       Окунешься с головой       И ни зной тебе, ни ветер.       Море Черное, я твой. У тебя на дне, наверно Есть большие города И вчера сюда, примерно С неба падала звезда.       Разыщите эти звезды       В полутемной глубине,       Подарите эти звёзды       Всем, а в том числе и мне. Я возьму и увезу И развешу их в лесу, И к себе возьму домой — Море Черное, я твой.

Беда

(Юрий Тейх, Юрий Кукин)

 С одним человеком случилась беда — Друзья от него отказались, Не стали его приглашать никуда, Исчезли и не появлялись. Знакомые просто забыли его, В семье уважать перестали. Он очень тоскует и нет никого, Кто спас бы его от печали. Он книжки читает, он грустно живёт, О помощи даже не просит. И я вам скажу — это каждого ждёт, Кто пить неожиданно бросит!

Билет

 Вы простите, я дам вам совет, Хотя может быть нет в нем резона, Никогда не берите билет, Если в нем не указана зона. Мне однажды достался такой, Вот и еду, и еду по свету. И мне прошлое машет рукой, И конца этим странствиям нету. В поездах я встречаю рассвет, Без грозы в мир бросаюсь озона. Никогда не берите билет, Если в нем не указана зона.

Билет

 Первый пояс — девяностый пояс, Сколько раз мне этот выбор нужен. Вот стою, держу билет на поезд, Знаю: пояс больше — пояс туже.       Знаю то, что в рай не попаду я,       Лишь в одном я не совсем уверен:       Неужели сам себя найду я       Там, где я когда-то был потерян. Там, где гор кольцо за горло держит, Там, где память женскими руками Гладит и баюкает надежду, Дразнит и ласкает облаками.       Путь пока мой был не очень труден,       Я ведь не заглядывал в учебник.       Город, город, как ты изумруден!       Был бы я твой собственный волшебник. Я б дома построил из общенья, Мысли сделал бы из пихт таежных И велел считать бы нарушеньем, Если кто-то ходит осторожно.       И блюстителям дал б тоже дело —       Всех беречь, а также, если мало,       Наблюдать, удачно ль солнце село       И, опять же, вовремя ли встало. Взрослых научил бы детским песням, Ну а взрослым песням — пионеров. И меня бы слопали туземцы — Они любят есть миссионеров.       Первый пояс — девяностый пояс,       Ничего, я как-нибудь устроюсь.       Вот стою, держу билет на поезд.       Загудит — уеду, успокоюсь. Июнь 1966 Каз

В конце концов, плевать на это…

 В конце концов, плевать на это, Не так уж, в общем, тяжело. Пока тепла твоя планета, Смириться время не пришло. Ты от судьбы не жди подарков, Жить и творить — не пустяки. И вечно кто-то сердце Данко Стремится вырвать из руки. А кто-то вдруг протянет руку И скажет нужные слова. Один все время ищет друга, Другой стремится убивать. Не верят и дают советы, Внушают: «Истина во мне!» Тебе ж дано идти по свету, Искать и видеть львов во сне. Любить покой не так уж глупо — Покой земли, покой квартир. Всего два метра нужно трупу, Живому нужен целый мир. Люби покой, люби движенье, Люби других, люби себя. Еще не кончены сраженья, И трубы все еще трубят! А разнесет нас встречным ветром — У всех две точки, если по прямой. В конце концов, плевать на это, Тебе — в легенду, мне — домой. 7 августа 1966

Вам

 Я не верю в знахарок, в пришельцев не верю, Сам с собою справляюсь и значит живу. Я могу оправдать и исправить потерю, Если раньше в мечтах, то теперь наяву. Верю в дружбу, хотя это тоже не способ Сохранить хоть немного других и себя. Ах как много, как много, ответов, вопросов, Тех, что вместе с тобою и против тебя. В океане судьбы моё судно бросает. Выше звёзд вал девятый, а нету семьи. Но в конечном итоге, в конечном итоге спасает Только ваша любовь, дорогие мои.

Весенняя песня

 Я уверен: не лгут мне цветы на снегу, Солнце ночью, шедевр в кладовой. Только я убегу, больше я не могу — Дайте мне подышать синевой.       Вечной шпагой Дюма я проткну все дома       И подброшу их над головой,       И сумею поймать — ничего не сломать —       Дайте лишь подышать синевой. Я увидел Летучий Голландец в ночи — Пса бродячего тягостен вой. Птица в комнате крыльями в стекла стучит: Дайте мне подышать синевой.       Гойтисоло и Белль, и сомненья и боль       Недосказанной лягут главой.       Пусть они подождут,       Я вернусь, я приду —       Дайте мне подышать синевой. Лягушонка на мокрой ладони держать И беседовать с мудрой совой, Слышать каждый свой шаг — и не надо мешать. Дайте мне подышать синевой. 18–19 августа 1966

Ветер

 Что-то ветер сегодня на редкость печальный, как лес Тот в который уже не пойдёшь за грибами. И по-прежнему так далеко до небес, И по-прежнему только земля под ногами… Осень поздняя мне сединою покрыла окно. Я ещё суечусь и встречаюсь с друзьями, Но вот кажется мне, что я умер давно — Маме, детям, жене жизнь оставив на память… Видно дело к зиме, той где холод — пустяк, На который внимание тратить не стоит. Где уже не винят и уже не простят, Где грехи твои, да и заслуги — пустое… Разреши мне обнять тебя, радость моя и весна, Пусть тепло в нашем доме, и также как раньше — Ты одна понимаешь, ты только одна — Ни волшебник, ни сказочник я, ни обманщик…

Ветреная девочка

 Ветреная девочка, давняя любовь, Смугленькая белочка, ленточка зубов. Как случайно встретились, так всё и пошло, Никогда не думали, что будет тяжело. Забывал я про дела, залезал в долги, А любила, будто шла в штурм на Безенги. Мы с тобой не ссорились, просто стали врозь. Что же, что же говорил мне не удалось. Мы с тобой не ссорились, просто стали врозь. Что-то я же говорил мне не удалось. Но тебя всегда я ждал, да и ты ждала, Но не то, совсем не то почта принесла. Как же так неловко ты, и на скалах кровь. Ветреная девочка, давняя любовь.

Возвращение

 Как все-таки прекрасно возвращаться, Идти и видеть, что всё так же и не так. Деревья стали иначе качаться И важным каждый кажется пустяк. На всех глядишь добрее и прямее, И все друзья — отличные друзья. Да, приходить я всё-таки умею И путь мой весь дорога, не стезя. И радоваться, что и в самом деле, И не разбился, и не утонул, И что могу, валяясь на постели, На чьих-то родинках наигрывать весну.

Володе Бедареву

 Ты в тайге от тоски задыхался, Океаном прошел много миль. Ты с мечтой о покое расстался И глотал ты дорожную пыль.       Я же знаю, в дороге несладко,       За тобой на край света пошел.       Хорошо мне с тобою в палатке       И вообще мне с тобой хорошо. Не люблю я друзей часто видеть, Я боюсь так скорей их забыть. Ты умеешь и зло ненавидеть, И умеешь, поверь мне, любить.       Я таким быть как ты не мечтаю,       Каждый раз ты отмечен судьбой.       Но уж если в мечтах я летаю,       То летаю я вместе с тобой. Ты же знаешь, я сам неспокойный И во мне очень мало тепла. Хоть в душе я наверно разбойник, Моя совесть в чем мать родила.       Но её ты ни нежно, ни строго       Не коснулся холодной рукой.       Ты же знаешь, что я недотрога,       Только ты знаешь, вот ты какой.

Волшебник

 Где ж ты, мой добрый волшебник? Я до сих пор не летаю. И невидимкой не стать мне, И неразменных нет денег. Лампу ты дал Алладину, Хитрость — Ходже Насреддину. Пусть не шагреневой кожи, Но дай мне что-нибудь тоже. Радости дай дай и печали, Чтобы встречал и встречали, Чтобы меня понимали И чтобы всех понимал я. Чем опечалена туча? Радость какая у листьев? Горд чем цветок? Что все значит? И отчего люди плачут? Где ж ты, мой добрый волшебник? Я до сих пор не летаю. Видишь — стою на коленях, Хоть сам придумал тебя я.

Воспоминание

 Где же мы виделись? Вспомнить так хочется! Нет у вас имени, нет у вас отчества, Губы, глаза есть и мягкие волосы… Только не помню я вашего голоса. Иль то во сне было, или вас не было: Как в сказке-небыли — были и не были… Нет, мне не вспомнить вас. Нет не получится. Что же меня заставляет так мучиться? Горы и небо закатом расцвечены, В комнате — я и красивая женщина. Помню, что вы на меня не обиделись… Где же мы виделись? Где же мы виделись?

Восточная композиция

 Я безнадежно счастлив, как влюбленный евнух. Страна Шехерезады хороша. Но я всего лишь твой слуга смиренный, О мой светлейший Солнце-падишах! Багдадским вором городскую стену Я ночью перелез и убежал. Но я всего лишь твой слуга смиренный, О мой светлейший Солнце-падишах. А горы-стражники стоят, грозны и немы, Сурово сдвинув брови-облака. Я заберусь на каменные шлемы, Чтоб взять луну, как апельсин с лотка. Тоска-палач топор напрасно точит. Ах, визирь-ночь, мне не страшна тюрьма. Я убегу, друзья помогут. В общем, Я не умру и не сойду с ума. Сомнений и забот разрушу стены, С друзьями сяду, грусть с вином смешав, Мы выпьем за любовь и за измены, Но я всего лишь твой слуга смиренный, И за тебя, о Солнце-падишах! 21–22 августа 1966 Каз

Вот вы поверили в меня, а жаль мне…

 Вот вы поверили в меня, а жаль мне. Я драгоценности менял на камни, Я забирался в небеса, Я верил только в чудеса, А вы поверили в меня, а жаль мне. Вот вы не верили в меня, а жаль мне. Вся жизнь моя у вас перед глазами. А жизнь — лишь сигареты след На полированом столе, Исчезнет мир — и стол в золе, а жаль мне. Вот вы поверили в меня, а жаль мне. Я море часто путал с небесами, Искал я звезды в глубине, Хотя не там бы надо мне, — А вы поверили в меня, а жаль мне. 1967 — 11 ноября 1982

Вот якорь поднят…

 Вот якорь поднят, птиц звенящий караван В который раз меня зовет и манит, И ухожу я в беспредельный океан, Растаяв тенью в утреннем тумане. Здесь моя память — мой единственный матрос, Здесь волны скроют горести земные, И не подам я ни сигнала «SOS», Координаты или позывные. И пусть меня никто не провожал, Но кто-то ждет, да и сейчас, быть может, Там кто-то пальцы тонкие прижал К вискам, чтоб боль унять и память не тревожить. Вот якорь поднят, птиц звенящий караван В который раз меня зовет и манит, И ухожу я в беспредельный океан, Растаяв тенью в утреннем тумане… 1981

Встреча

 Сегодня прилетел, едва нашел тебя. Ну здравствуй, извини что не писал. Курю, смотри, все пальцы желтые. Что видел? Горы, реки и леса.       Пред глазами всё вершины снежные,       Крик чаек и медвежьи следы.       А знаешь, я пишу стихи по-прежнему —       А сколько утекло уже воды. Там лес как в сказке про цветочек аленький — Стволы кривые, чудищами пни, И соболь словно мишка нашей маленькой — Глаза как бусинки и удивленье в них.       А знаешь, я мосты такие выстроил,       Дороги протянул через тайгу.       Нет-нет, конечно это только мысленно,       Я лишь ищу, я строить не могу. Пойдём послушаем дыханье города, Будить его не станем, пусть он спит. Как лето было? Очень холодно. Устала, ты ведь не привыкла, потерпи.       Посмотрим, как суда такие прочные       Стоят у берега и караулят ночь.       А город наш молчит сосредоточенно,       Как наша дочь, рисующая дождь. Мы так с тобой бродили мало смолоду, Смотри, уж приближается заря. Замерзла, ты ведь не привыкла к холоду И поздно, откровенно говоря.       Погода переменная по-старому,       Нева течет по-прежнему в залив.       А слезы ни к чему, я знаю, ждать устала ты —       Возьми платок, ну перестань, пошли…

Галочке

 Я конечно стану старым и наверно оттого Кроме старенькой гитары мне не нужно ничего.       Чтобы быстро сделать песню приспособив под стихи       Мне нужны дурные вести или старые грехи. Или просто день погожий, или дождик, или снег, Или чтобы мне хороший повстречался человек.       Чтоб вагон гремел на стыках, чтоб болтало самолёт       И чтоб кто-то очень тихо что-то шепотом изрек. И, конечно, всем известно, чтобы ты меня ждала, А иначе б эта песня появится не смогла.

Где-то

 Где-то огнями поздними город глядит в ночи, Где-то красивой осенью в душу печаль стучит, Где-то друзья вполголоса песни мои поют, И у костра, как водится, спирт под консервы пьют. Кто-то ночами смутными лечит себя стихом, Кто-то летит над утренним сонным материком, Кто-то неразделённою делится с потолком, Кто-то звезду зеленую прячет под каблуком. Где вы, мои счастливые молодости года, Где вы, мои красивые песенные поезда, Где твой чудак рассеяный, спросят мою жену, Ты же Мурманск, на севере, я у тебя в плену.

Гек Финн

 Я бездомным марктвеновским Геком Убегу, уплыву на плоту, Понесусь по таинственным рекам И, как птица, замру на лету.       Буду пальцами листьев касаться,       Буду гладить бока валунов,       И мне пляску исполнит, Сен-Санса,       Ветер гор под холодной луной. Снегом дрогнувшим грянет лавина, И туман поплывет над рекой, Вечный плут весельчак Чипполино С книжной полки махнет мне рукой.       Быть незлобным простым человеком       И острей ощущать красоту…       Я бездомным марктвеновским Геком       Убегу, уплыву на плоту. 12 февраля 1971

Говоришь, чтоб остался я…

 Говоришь, чтоб остался я, Чтоб опять не скитался я, Чтоб восходы с закатами Наблюдал из окна, А мне б дороги далёкие И маршруты нелёгкие, Да и песня в дороге мне, Словно воздух, нужна. Чтобы жить километрами, А не квадратными метрами, Холод, дождь, мошкара, жара — Не такой уж пустяк! И чтоб устать от усталости, А не от собственной старости, И грустить об оставшихся, О себе не грустя. Пусть лесною Венерою Пихта лапкой по нервам бьёт, Не на выставках — на небе Изучать колера. И чтоб таёжные запахи, А не комнаты затхлые… И не жизнь в кабаках — рукав Прожигать у костра. А ты твердишь, чтоб остался я, Чтоб опять не скитался я, Чтоб восходы с закатами Наблюдал из окна, А мне б дороги далёкие И маршруты нелёгкие, Да и песня в дороге мне, Словно воздух, нужна! 1964 — начало 1965

Гонимые ветром

 Не надо, не надо, не думай об этом! Всё, что тебя мучит, осталось вдали. Уходим, уходим, гонимые ветром, По гребням Памира, по крыше земли.       Усталость спасёт от ненужных сомнений,       И холод поможет заботы забыть,       И склонятся, сдвинув морщинами тени,       Серебряных гор утомленные лбы. Фантазия ветра уродует камень, Капризной судьбы ненадежна рука. Струна километров звенит под ногами, И горные реки взрезают века.       А утром, при первом же всплеске рассвета,       Когда открывает глаза красота,       Уходим, уходим, гонимые ветром,       По пыльным дорогам, по снежным хребтам… 8 августа 1967

Город

 Горы далёкие, горы туманные, горы, И улетающий, и умирающий снег. Если вы знаете — где-то есть город, город, Если вы помните — он не для всех, не для всех.       Странные люди заполнили весь этот город:       Мысли у них поперёк и слова поперёк,       И в разговорах они признают только споры,       И никуда не выходит оттуда дорог. Вместо домов у людей в этом городе небо, Руки любимых у них вместо квартир. Я никогда в этом городе не был, не был, Я всё ищу, и никак мне его не найти.       Если им больно — не плачут они, а смеются,       Если им весело — грустные песни поют.       Женские волосы, женские волосы вьются,       И неустроенность им заменяет уют. Я иногда проходил через этот город — Мне бы увидеть, а я его не замечал. И за молчанием или за разговором Шёл я по городу, выйдя и не повстречав…       Поездом — нет! Поездом мне не доехать.       И самолётом, тем более, не долететь.       Он задрожит миражом, он откликнется эхом.       И я найду, я хочу, и мне надо хотеть. Конец октября 1964, Шерегеш-Новокузнецк-Ленинград

Гости

 Наговорили мне: Мол, нелюбим. Нагородили мне: Живет с другим.       К стенке поставили,       Льда нанесли…       Льдинки растаяли,       А сами ушли. Плакать заставили, Только зачем? Все мне оставили, А сами ни с чем.       Крутится-вертится       Шар голубой…       А мне все верится:       Буду с тобой. Наговорили вы: Мол, нелюбим… Что натворили вы — Живу один… 1966

Гостиница

Мне хотелось написать песню живую и немного «под Клячкина», заодно поиронизировать над псевдоглубокими образами на мелких местах. То, что у меня получилось, ребята-геологи, жившие в общежитии, назвали «Песней весёлого командированного». Песня написана за час. Когда все ушли в кино.

Юрий Кукин Ах, гостиница моя, ах, гостиница! На кровать присяду я — ты подвинешься, Занавесишься ресниц занавескою… Хоть на час тебе жених — ты невестою. Занавесишься ресниц занавескою… Я на час тебе жених — ты невестою. Бабье лето, так и быть, не обидится, Всех скорее позабыть, с кем не видимся. Заиграла в жилах кровь коня троянского, Переводим мы любовь с итальянского. Заиграла в жилах кровь коня троянского, Переводим мы любовь с итальянского. Наплывает слов туман, а в глазах укор, Обязательный обман — умный разговор. Сердце врёт: «Люблю, люблю!» — на истерике, Невозможно кораблю без Америки. Сердце врёт: «Люблю, люблю!» — на истерике, Невозможно кораблю без Америки. Ничего у нас с тобой не получится. Как ты любишь голубой мукой мучиться! Видишь, я стою босой перед вечностью, Так зачем косить косой — человечностью? Видишь, я стою босой перед вечностью, Так зачем косить косой — человечностью? Коридорные шаги — злой угрозою, Было небо голубым — стало розовым… А я на краешке сижу и не подвинулся… Ах, гостиница моя, ах, гостиница! А я на краешке сижу и не подвинулся… Ах, гостиница моя, ах, гостиница! Октябрь 1965, Темиртау

Дверь не идут открывать…

 Дверь не идут открывать. Трубки бессилен гудок. В чем же, в чем я виноват? Я же пришел, я же пришел, раньше не мог.       Снег черный с неба беды.       Лес неподвижных людей.       Где же тут ты, где тут ты?       Нету нигде, нету нигде, нету нигде… Сердца грохочут толчки, Где-то кричат поезда. Шепчет мне голос тоски: — Ты опоздал, ты опоздал, ты опоздал.       Ты заблудился в лесах,       С гор ты лавиной сошел…       Да, я тебе не писал,       Но я же пришел, я же пришел, я же пришел… Примерно 1968

Диалог в такси

(Пародия на Ю. Визбора)

 Свободен? Да как сказать. Подводят вот тормоза. А, прямо давай крути — Без них хоть не загрустим.       А счетчик такси стучит       И ночь уносит меня.       Мультуки, базуки, ключи       В кармане моём звенят. Наверное едешь к жене? А как же, конечно к ней. А впрочем, может не к ней. Ошибка, жены то нет.       А счетчик такси стучит       И ночь уносит меня.       От чьих же квартир ключи       В кармане моём звенят. Сегодня у нас среда. Четверг то когда, тогда. Зарплата была вчера И вроде не пил с утра.       А счетчик такси стучит       И ночь уносит меня.       Толстею — твердят врачи       Про Визбора, про меня. Направо нельзя никак, Налево — намнут бока, А прямо — одна тоска, Пою про Памир пока.       А счетчик такси стучит       И денег нет у меня,       Но гаечные ключи       В кармане моём звенят.

Дом на полпути

 Ах этот дом на полпути — Никак мне мимо не пройти, Ну обязательно зайти Надо. И никого в нем не найти, И дальше надо бы идти, И мне сюда не принести Радость. И хоть никто не ждет меня, И в окнах нет давно огня, Зайду туда, себя кляня, Знаю: Здесь люди разные живут, Вдруг не простят, вдруг не поймут? Но ведь собачьего нет тут Лая… Нет, мне нельзя идти туда, Иначе так я никогда Не выберусь туда, куда Надо. А он стоит на полпути, Хоть отвернись, не обойти, Как ни крути, как ни верти — Правда. Декабрь 1964

Дорожные размышления

 Где вы, близкие? Где, чужие? — Вот уж сколько дней я вас не вижу. В памяти моей, как пассажиры, Едете: я — дальше, вы — ближе.       Всё, что с вами связано — так остро,       И добро — приятней, зло — больнее…       Думать о других — как это просто!       Вот не думать — это посложнее… Лучше буду думать про себя я: Мол, и я — похож на непохожих, И других людей не замечаю, И вообще — чихал я на прохожих!       Сам себе кажусь я выше ростом,       То грубей кажусь, а то нежнее…       Думать о себе — как это просто!       Вот не думать — это посложнее… Это всё, наверно, нервы, нервы… Я не первый думаю о счастье, И вообще, я — далеко не первый, Первых — слишком много… слишком часто…       Красный свет… раздумья… перекрёсток…       Правда может оказаться ложью…       Думать «просто так» — совсем не просто,       А «недумать» — просто невозможно… Май 1965

Дуня

 Дунь, перестань слезить платочек — Ну подумаешь, Жан-Поль твой улетел. Оторвал от сердца маленький кусочек, А остальное взять не захотел. И не надо, Дуня, думать за Европу, Без нее Одесса также хороша. Еще много можно ножками протопать, Лишь бы только пели сердце и душа. Слышь, Дунь, пойдем в кафе у моря — А вон и Жорик с Софою идут. Эти люди, Дуня, свое счастье не проспорят, Эти люди, Дуня, никогда не предадут. И не надо, Дуня, думать за Европу, Без нее Одесса также хороша. Еще можно много ножками протопать, Лишь бы только пели сердце и душа. Дуня, посмотри, цветут каштаны И снует по Дерибасовской народ. Женский смех как прежде несется над фонтаном И уходит в море белый пароход. И не надо, Дуня, думать за Европу, Без нее Одесса также хороша. Еще можно много ножками протопать, Лишь бы только пели сердце и душа.

Душа

 У человека есть душа, Церковники правы. И мне, представьте, наплевать, Как думаете вы. Зови зарядом — не душой — Эмоций и страстей, Ведь человек же — не мешок Мышц, нервов и костей! Душа бывает с кулачок, Бывает с шар земной. И к чёрту космос и расчёт, Я верю ей одной. В душе у женщин — тайны спят. Как детская чиста! Душа дороже всех наград, Страшнее казней ста. Война идей и стран война Ничто не завершат, И победит одна она — Великая душа, И, роковой вдруг сделав шаг, Сорвусь или сгорю, — Возьмите, вот моя душа, Я вам её дарю. И жизнью собственной дыша, Я к выводу пришёл: У человека есть душа, И это хорошо! Июль 1966

За туманом

 Понимаешь, это странно, очень странно, Но такой уж я законченный чудак: Я гоняюсь за туманом, за туманом, И с собою мне не справиться никак.       Люди сосланы делами,       Люди едут за деньгами,       Убегают от обиды, от тоски…       А я еду, а я еду за мечтами,       За туманом и за запахом тайги. Понимаешь, это просто, очень просто Для того, кто хоть однажды уходил. Ты представь, что это остро, очень остро: Горы, солнце, пихты, песни и дожди.       И пусть полным-полно набиты       Мне в дорогу чемоданы:       Память, грусть, невозвращённые долги…       А я еду, а я еду за туманом,       За мечтами и за запахом тайги. 2 июня 1964 Товарный поезд «Ленинград-Шерегеш»

И снова уходим…

 И снова уходим в далекие дали И снова нам ветер надул паруса Давай же присядем пока не расстались, Пока ещё рядом любимых глаза. И даже к тебе прикасаясь рукою Одною с тобой уплывая рекой Ты знаешь, что я как всегда неспокоен, И рядом с тобой всё равно далеко. И снова уходим в далекие дали, И снова нам ветер надул паруса. Давай же присядем пока не расстались, Пока ещё рядом любимых глаза.

Иди

 Мне солнце виски опалит, Мне дождь обесцветит глаза. Ищу я в дорожной пыли Слова, что еще не сказал. Трава мне кивает: «Приляг!» Мне звезды кричат: «Погляди!» И крутится набок Земля, И хочешь не хочешь — иди. Мне путь этот с детства знаком? Восторгов, сомнений и бед. По мыслям-ножам босиком Иду, улыбаясь тебе. Но пальчиков детских забор Мне путь по земле преградил, И мне уж не выиграть спор, И хочешь не хочешь — иди. А песни мне спать не дают, И времени нет — пустота. И где вы, покой и уют? Без вас я немного устал… …Разорванный мыслями сон. Лежит потолок на груди… И не пересечь горизонт, И хочешь не хочешь — иди. 26 сентября 1966

Иерусалим

 Жизненный мой путь, увы, исповедим, Осознал я это в раннем детстве. Раненую душу залечи, Иерусалим, Мне никуда от этого не деться. Мне никуда от этого не деться. Я бродягой жил, любил и был любим, Кладов не искал, не ждал наследства. Я прямым путем пришел в Иерусалим, И никуда от этого не деться. И никуда от этого не деться. Я от солнца прячусь, я по улочкам брожу, Я гляжу — никак не наглядеться. Я домой кусочек счастья увожу, Мне никуда от этого не деться. Мне никуда от этого не деться. Июль 1994 Израиль

Камчатская песенка

 А над Петропавловском снова облака. Про погоду летную не слыхать пока. Берега угрюмые, сейнера кричат, И, о чем-то думая, курит Авача. В этой бухте рыбою пахнет каждый бич. Белоснежной глыбою теплоход «Ильич». И камчатский дождичек сыплется с небес… И об этом хочется рассказать тебе. Как тропой медвежьею шли мы кедрачом, Как кусты невежливо рвали за плечо. Соболь мишкой кукольным из кустов глазел, И глухарь испуганно прятался в росе. По намокшим улицам бродят взад-вперед Рыбаки, геологи — кочевой народ… Выпьем за романтиков и за чудаков, За друзей-дорожников, славных мужиков! 1968

Канатоходец

 А вы что думаете, мне не страшно? Здесь яркий свет, а там, внизу — темно. И осторожным шагом, а не маршем Иду, и все следят за мной. Узка моя небесная дорога, И можно выбрать путь другой любой. И прекратить. И оправданий много. Страшна не смерть — куда страшнее боль. И я спокоен. Да, конечно, я спокоен… Нет-нет, я не спокоен, это ложь. Но иначе нельзя. Я это понял. Важна не цель, а путь, которым к ней идешь. И мне нельзя ни вправо и ни влево — Лишь прямо, улыбаясь сжатым ртом. Как говорила в сказке Королева: «Сначала казнь, а приговор потом». Потом, потом аплодисменты и улыбки, И яркий свет, и все мы на виду… Я сделал шаг, оставил мостик зыбкий, И абсолютно тихо — я иду… 1967–1968

Карусель

 Спешите, спешите, открыта, открыта Огромная новая карусель. Бросайте квартиры, дома, общежитья, Обжоры — еду, а супруги — постель Вы девушка милая, вы порезвитесь, Вы юноша крепкий, пора привыкать. Пьяны вы, ну что же, слегка протрезвитесь, Садитесь, я сел и пора начинать. Карусель Раскружи, как зимой метель, Растревожь, как весной капель. Карусель, карусель. О-ля-ля. Ах, как кружишься ты, земля. И с улыбкою короля Я кружусь и кружусь. Карусель Стран, народов, речей и дел, Разговоров, молитв и тел. Всё слилось, где предел. О-ля-ля. Ах, как кружишься ты, земля. И с улыбкою короля Я кружусь и кружусь. Я кружусь и кружусь. Кружусь, кружусь, кружусь, кружусь…

Клоун

 Я лицо мукою мелкой побелю, Я его покрашу яркой краской свежей, Я себя совсем, совсем переменю… — Здравствуйте, я снова на манеже! Я поставлю чувства на голову с ног, От печалей — смех, а радость — от мучений. Буду я смешней и неожиданнее снов, Буду интересней приключений. Шарик, что казался сверху голубой, Поднесу, а он — зеленый, желтый, красный. И сомненье, радость, горе и любовь Сделаю, как я, простым и ясным. Если же внезапно истинную грусть Как-нибудь случайным жестом обнаружу, — Я подпрыгну вверх, и я перевернусь, И тогда опять вам буду нужен. А когда домой вернетесь поздно вы, Спор обычный, как всегда, сменив на нежность, Кто-нибудь заметит: а ведь клоуны правы… — Здравствуйте, я снова на манеже! 7–8 августа 1966 Каз

Ковбой

 — Ах, чтоб мне лопнуть — это ж старый Билл! Каков ковбой! — лежит в траве и в ус не дует! Здорово, парень! Или ты забыл, Что кто-то в этом мире существует? А что теперь у вас в Техасе пьют? Все джин и виски, или что другое? Лежишь в траве — я знаю, что уют И теплый плед совсем не для ковбоя. А сколько мексиканок покорил? И где ваш, извините, «Смит и Вессон»? И не про вас ли Джо мне говорил: — Штаны надеть забыл, а кольт повесил? Вас чья-нибудь смущает красота? А как родео? Вы, наверно, первый? Ого, я вижу, фляга-то пуста! Но все равно, у вас стальные нервы. Неплохо сигарету бы to smoke. Есть лишь «Памир», а «Кэмела» вот нету… — Кончай трепаться. От нее письмо. Она уходит. Дай-ка сигарету. 7 авуста 1965

Когда-нибудь, наверно скоро…

 Когда-нибудь, наверно скоро — Всему ведь есть предел и край — Туман и горы, светлый город Мне крикнут хором — выбирай.       И чтобы этот скорый поезд       Не обвинил меня во лжи       Я так скажу — прощайте горы.       Шепнет мне город — расскажи. Про то, где был, про то, где не был, Не страшно если и приврешь. Как улыбался солнцу, небу, Скрывался в снег и плакал в дождь.       Про то, как было очень трудно       Не надо тайны выдавать.       Скажи, как город изумрудный       Помог волшебник создавать. Войду я в город утром ранним, Его огни в моих глазах. Я погашу, вздохну — ну ладно, Придется видно рассказать.

Когда уходят не прощаясь…

 Когда уходят не прощаясь Все нити разом оборвав И пламя желтое качаясь Ещё трепещет на словах.       Когда и ночь и день в тумане,       Когда уже не видишь сны       Пусть боль обиды не обманет —       Не верь, что нет твоей вины. Когда уходят не прощаясь, А ты твердишь, найду, найду. И только крик вечерних чаек Напоминает про беду.       Когда людей не замечаешь       А дни похожи на года,       Когда уходят не прощаясь       Не верь, что это навсегда.

Маленький Гном

К этой песне я обычно даю пояснение: «Коса, которую Гном забрасывает за плечо — это женская коса…»

Юрий Кукин Мой маленький Гном, Поправь колпачок И брось, не сердись, разожми кулачок. Беги от людей, Мой маленький Гном, Беги поскорей в свой старенький дом.       Где по стенам вместо картин —       Гирлянды ненужных слов,       Где мозаикой стёкол окон —       Десятки волшебных снов,       И книги, рождённые сотнею       Сказочно умных голов:       От Шарля Перро       И до «Магизма основ»… Мой маленький Гном, поправь колпачок, Не топай ногой — потерял башмачок. Беги от людей, мой маленький Гном, Беги поскорей в свой старенький дом.       Где чай не в стаканах,       А в чашечках чайных роз,       Где веточки пихты — духи,       А подарок — ответ на вопрос.       Где много неслышного смеха       И много невидимых слёз…       Где песни под звуки гитар       Мотыльков и стрекоз… Мой маленький Гном, поправь колпачок И так не ругайся — получишь щелчок! Беги от людей, мой маленький Гном, Беги поскорей в свой старенький дом.       Нет-нет, я к тебе не пойду,       Мой маленький Гном!       Я стар, я устал,       Да и двигаться стал я с трудом.       Я знаю, твой год —       Он всего от зари до зари…       Мне тысяча лет,       Потому лишь, что мне тридцать три. Мой маленький Гном, поправь колпачок И брось, не сердись, разожми кулачок. Слезинки утри, надень башмачок И косу привычно забрось за плечо. Август-ноябрь 1965

Милый мой, вы живете не так…

 Милый мой, вы живете не так, Вы живете у самых небес. А ведь надо ходить — не летать, И земля-то ведь, кажется, здесь.       Вы напрасно смеётесь, я прав —       Вы чудак, это так не смешно.       Все иллюзии вместе собрав       Не получишь ни хлеб, ни вино. Вы ответите мне — наплевать. Дирижер одевает свой фрак, Мне же нечего, друг, одевать. Всё равно вы живете не так.       Всё равно рухнут ваши дворцы,       Всем дорогам приходит конец.       Чудаками бывали творцы,       Вы же вечно о чьей-то вине.       Жить уметь, не такой уж пустяк,       Вы меня обвинили во лжи.       Милый мой, вы живете не так,       Жаль, не знаю я, как надо жить…

Миражи

 Я — заснувший пассажир, Поезд — жизнь. Выплывают миражи Сна, лжи… Человек из миража, Появившийся в окне, Бестелесностью пожал Руку мне. И сижу, заворожен Миражом. Понимаю — я уже — В мираже. Как здесь тихо, как легко, Как все стало далеко… Неужели миражи — Это жизнь? В том, что ваш сосед брюзжит — Миражи. Или ножками Брижит — Миражи. И словами крепко сшив, Надевают миражи — Ведь нельзя же нагишом Так жить. А бывают миражи — Как ножи, Миллиард людей сожжен — Миражом. И совсем не за металл — Мефистофель просто стар, — Люди гибнут за мираж — Их, наш… Миражи-то, миражи, Но попробуй, докажи! Каждый хочет, чтоб он так Был, жил. И догадкой поражен: Неужели миражом Станет смысл бытия И я?! Ноябрь 1965

Мне говоришь ты — вот опять уходишь…

 Мне говоришь ты — вот опять уходишь. Мне говоришь ты — уж не те года. Мне говоришь ты, что в этом ты находишь. Ты говоришь, ты говоришь всегда. И знаешь, что меня ты не удержишь, А я и сам не знаю почему. Дорогой, как единственной надеждой, Всё, что сломал, спаяю, починю. Седло и ногу в золотое стремя, Смеяться, к солнцу руки простирать. И всё враньё, не существует время, Есть время жить, и нету — умирать.

Мое пальто — моя страна…

 Мое пальто — моя страна. Мой воротник — моя квартира. И я один, и ты одна. Тебе — полмира, мне — полмира. Меня ждет олово дорог, Теней безжизненные ласки. Я знаю радость и порок, Но я не сбрасываю маски. Чужого тела нагота, И темень губ, и глаз сиянье — Все точно так и все не так, И бесконечность — расстоянье. И, миг у вечности украв, Не станешь к ней на йоту ближе, Вдруг страшно — может, я не прав… «Поднять мне веки — я не вижу.» Я слышу в дверь беззвучный стук, И входит боль на мягких лапах. Слова, замерзнув на лету, Как птицы — с мертвым стуком на пол. Не верь сомнениям, не верь. И я простил, и ты простила. Прощай — и гильотиной дверь. Тебе — полмира. Мне — полмира. 1967–1968

Морская песня

 Ни боли, ни досады, Прощаться мне не надо, Я — вот он весь. Да дело и не в этом, Идем, по всем приметам, В последний рейс.       Маяк кровавым глазом       Мигнул. Забезобразил,       Завыл Норд-Вест.       Качаются постели,       Дешевый крест на теле       И Южный Крест. Когда рукой усталой Я струны у гитары Перебирал, Я понял — в жизни прошлой, Поверь, что не нарочно, Переиграл.       И счастье мое ветер       Унес и не заметил —       Как желтый лист.       Теперь без всяких правил       Я сам с собой играю       Под ветра свист. Я по чужой подсказке Уже не верю в сказки, Что могут ждать. Мечу в колоду страны, Моря и океаны И города.       Не спрятаться от боли       Во сне и в алкоголе —       С ней вечно жить.       А жизнь, как волны эти,       Как все на белом свете,       Бежит, бежит… Ни боли, ни досады, Прощаться мне не надо, Я — вот он весь. Качаются постели, Дешевый крест на теле И Южный Крест. Лето 1980

На Памире

 Здесь вечный снег, как вечный страх, И солнце целый день. А мы мечтаем о цветах, О листьях и дожде.       О камень бьются здесь ветра       И пыль в провалах щек,       А город мой покрыт с утра       Серебряным плащом. И где-то в утренний туман Уходят поезда. Здесь каждый шаг судьба сама, Ах, только бы не сдать.       А ты идешь в своих мечтах       По скалам целый день.       А наши мысли о цветах,       О листьях и дожде.

Над Парижем

 Над Парижем птицы не летают, Только чайки, да и то над Сеной. Здесь надежды постепенно тают, Как в России тает снег весенний.       Здесь красиво утром как в деревне,       Ну а днём по-городски красиво.       Только этот город, хоть и древний,       Выглядит моложе, чем Россия. Здесь покоя нет и нет спасенья И веселье здесь тоскою мучит. Там, в России, тает снег весенний, Здесь под осень собирает тучи.       Чуть пахнуло холодом заката       И как будто не было бульвара.       Лист осенний кажется лохматым,       Словно шляпа старого клошара. Здесь на людях пыль со всей планеты — Дождь не смоет, ветерок не сдует. И всю ночь волшебник до рассвета Над людьми и шутит и колдует.       Над Парижем птицы не летают       И над Сеной тихо спят бульвары.       Здесь надежды постепенно тают,       Незаметно, словно чья-то старость.

Ничего

 Ничего, ничего, все пройдет, перестань — Ты же в дальних дорогах справлялся с собой. Просто-напросто ты постарел и устал — Не поешь про туманы и чью-то любовь.       Посмотри, как с деревьев слетает листва.       К сердцу слишком уж близко ты стал принимать       И ворчанье дождя, и чужие слова.       Продолжается жизнь, не сходи же с ума. Закури сигарету, пройдись под дождем, Как и прежде на помощь себе не зови. Люди сами придут, а пока подождем — Как шутили друзья, такова C'est la vie.       Помолчим над уснувшей ночною Невой.       Дождь прошел — огонек. Кто-то тоже не спит.       Вот и все, потихонечку песню запой.       Возвращайся домой. Все пройдет. Потерпи. 1967–1968

Ночной гость

 Дверь открыта, что стоишь под дождем. Плащ он снял, оставил посох в углу. И предчувствие неясным пятном Потекло, оставив след на полу.       Он ладони к огню протянул       И печально негромко сказал:       «Я устал, я у тебя отдохну,       Я недолго, не глядя в глаза».             «Ты откуда идешь?» «От беды».             «А куда идешь?» «Где нету её».             Дал я хлеба, принес я воды,             Только вздрогнуло вдруг сердце моё.       И удачен твой путь иногда.       «Я входил в счастливый дом, но поверь —       За моею спиною беда       Незаметно входила в ту дверь». «Что ж ты раньше это мне не сказал — Я бы дверь не открыл. Замолчи». Плащ одел, лицо закрыл, посох взял И исчез он в непроглядной ночи.

Ну кто придумал эти горы?

 Ну кто придумал эти горы? Тайгу такую насажал. Кому-то дал желанье спорить, Кому-то руку — провожать. Зачем ты сделал расставанья, Дал им в партнёры поезда И невозможные желанья Увидеть всё и жить всегда. Вот чудаки, бросают люди Дома, друзей и города. Тревожат лес и горы будят, И смотрят, как течет вода. И я, проникшись этим свойством — Вот занесло так занесло — Воюю с комариным войском Одним уменьем, не числом. А вечерком, напившись чаю — А чай, заметьте, не вода — Лежу себе и представляю Какая будет борода. Ну кто придумал эти горы, Закаты, черт их подери, И этот дальний близкий город, Что спать мешает до зари.

Ну куда бежать

 Ну куда бежать от моей беды, Сто дорог лежат — на всех мои следы. Забирался в лес или в горы лез, Замерзал в степи — она рядом спит. И ни то чтоб мне всё наскучило, Но изо всех цветов ищешь лучшего. Изо всех дорог лишь по той иду, Той, что виделась, когда был в бреду. Ах как мало мы вместе стоили, Да мы своей любви лишь историки. От дождинок слёз листья тёмные, А кто печаль принёс — и не припомню я. Улетели вдаль, не заметил как, Счастья лепестки семицветика. Где искать теперь, на какой версте, Открываю дверь, да года не те. А в окно стучит ночка тёмная И идут лучи лишь из комнаты. Встал бы на дыбы, да устал мой конь И костров горит далеко огонь. За горами тучи и снова снег. Может было б лучше летать во сне. Смоет новой бурей мои следы И не скрыться будет мне от беды.

Ну, поедем

Дочери Кате

 Ну, поедем со мной, ну, поехали В край забытого детского сна. Белка ждёт с золотыми орехами, Белоснежка глядит из окна. Забредём в глушь лесную пахучую, Забредём в предрассветный туман И с дружком или просто с попутчиком Будем петь про любовь и обман. Где роса улыбается с листьев, Солнцу свой распевая мотив, Где стареют мужчины без писем И подолгу молчат, получив. Нервный гул городского движения, Рёв турбин над его головой Нам шмеля заменяет гудение На машины стекле ветровом. Горы головы в землю упрятали, Обхватив их руками дорог, Спины тёмные с белыми пятнами, Как у тучных ленивых коров. Не удержат нас за руки площади, Не вернут нас вокзалы назад… Только память ручонкою дочкиной Осторожно погладит глаза. Мы уйдём на зелёные просеки По дорогам, заросшим травой, Мы уйдём, вы напрасно нас просите; Мы вернёмся, клянусь головой! Июнь 1966

Ну что ты смеешься…

 Ну что ты смеешься, а слезы в глазах? Теперь не вернешься ты прежним назад… Друзья отвернутся, изменит жена — Беда никогда не приходит одна. Соломинку счастья сломав пополам, Разорван на части по разным домам, На лыжах желаний несешься с горы, А ночью стучат и стучат топоры. А ты все смеешься — гроза не гроза — Над тем, что себя ни за что наказал. А наши, качаясь, уйдут корабли. Никто им, прощаясь, не машет с земли. От яркого солнца не видно ни зги, От длинной дороги не слышны шаги. Но ты понимаешь, что надо идти И меньше смеяться, и меньше грустить. Так что ж ты смеешься? Гроза — не гроза. Зачем это все я тебе рассказал? Мне горе — не горе, вина — не вина, А просто беда не приходит одна. Август-сентябрь 1965 Темиртау

Оборванная лыжня

 Днем морозным, Петергофским парком Шел я по накатанной лыжне. Было мне и весело, и жарко, И чуть-чуть тревожно было мне.       Про себя я пел мотивчик вальса.       Вдруг я замер. Дальше не могу.       Чей-то след к дороге оборвался,       Сломанная лыжа на снегу. Ну, конечно, что могло случиться… Два шага — все будет хорошо. Но вот друг мой шел за Синей Птицей, Шел сквозь снег, да так и не дошел. Песню не допел, не сел на поезд, Не доехал и не рассказал. Словно неоконченная повесть — След оборван, нет пути назад.       И сейчас глаза закрою — вижу       То, что болью тронуло меня:       На снегу поломанная лыжа,       К людям не дотянута лыжня. Примерно 1972

Осенние письма

 Потянуло, потянуло Холодком осенних писем, И в тайге гремящий выстрел Ранил птицу и меня. Думал, все во мне уснуло, Не важны ни боль, ни смысл… Защемило, затянуло В печь осеннего огня. Что же делать, что же делать? Постучаться в ваши двери И, как будто от убийцы, От себя себя спасать? Первым к вам войдет отчаянье, Следом я — ваш Чарли Чаплин, Жизнь, как тросточку, кручу я, Сделав грустные глаза. Невезенья, неурядиц Стал замерзшим водопадом. Мне тепла от вас не надо, Не тревожьте водопад! Только осень — листопадом, Только ты — последним взглядом. Я ж просил тебя: «Не надо», — Всё вернули мне назад. Уезжал в зеленый омут, Убегал в волшебный город, И прыжкам сквозь арки радуг Сам себя тренировал. Знал же, знал, что не поможет, Приобрел ненужной ложью Пустоту ночей бессонных И восторженных похвал. Потянуло, потянуло Холодком осенних писем, Желтых, красных, словно листья, Устилающие путь. И опять лицом в подушку — Ждать, когда исчезнут мысли, Что поделать? Надо, надо Продержаться как-нибудь… Конец сентября 1965 Темиртау

Осенняя композиция

 А ночь надо мной распустила хвост — Павлиний хвост небес. Я — Мальчик-с-пальчик, я хворост принес, Пустите меня к себе!       Где много света и много людей,       В камин связку лет и бед!       Гарун Эль-Рашидом я был везде,       Пустите меня к себе! Я буду наряден, как Кот в сапогах, Поймаю вам мышь на обед. И кое-что смыслю я и в коньяках, Пустите меня к себе!       Вся в желтом и красном осень-маляр       Раскрасила холст небес…       А я продолжаю вас умолять:       — Пустите меня к себе! Я снова иду по земле людей, Добрей стал, а кожа — грубей. Я Рип ван Винкль, сто лет спал нигде — Пустите меня к себе!       Добрей и ненужней найди короля,       Я этим обязан судьбе.       Я глупый философ, я ослик Иа,       Пустите меня к себе! 20–23 августа 1966 Каз

Остаётся

 Ну убежишь, ну убежишь за горизонт, А ведь уже не тот азарт. Какой, скажи, какой, скажи тебе резон, Когда не держат тормоза? Когда другим глядеть в глаза, Как раньше, просто нету сил, — И от себя не убежать, И остается только ждать И жить как жил. Вот так всегда, когда проходишь рубежи, Где без расплаты чудеса. И навсегда однажды выдумана жизнь, А в самом деле — полчаса. И остается только ждать Под синью напряженных жил, — И от себя не убежать, И остается только ждать И жить как жил. И стук колес, и сердца стук? Во мне — сливается в один. И шелест книг, и синий свет витрин — Все это позади, Осенняя печаль и солнца свет? На всей земле единственный пожар. От ветра у травы, Как где-то от любви, Ресницы задрожат… Я знаю: нет твоей вины, Как нет конца пути, Я знаю, что продолжить надо путь, Хоть некуда уйти. И остается убеждать себя, Что нет причин для правды или лжи, И от себя не убежать, И остается только ждать И жить как жил. А за окном, а за окном летят года По рельсам этих дней, И только на губах слезиночка дождя Вдруг стала солоней. Как мне понять, как угадать и прикоснуться К шепоту рассыпанных волос? Но остается только ждать, И жить, как жил, И слушать стук колес. Зачем же ждать, чего-то ждать, Как новую беду, И прятать грусть, и прятать грусть? Она у всех, как прежде, на виду. Мелькнет удача, мелькнет удача, та, Которою ты так не дорожил. И от себя не убежать, И остается только ждать И жить как жил. Февраль-март 1973

Очень растревожила…

 Очень растревожила Нас тоска дорожная, Хоть и осторожненько, Но до невозможного.       Мы идем по улице,       Как идут по осыпи,       Хоть и не волнуемся       И не спим без просыпа. Мы не стали старыми, Стали осторожнее, Даже на прохожих мы Смотрим настороженно.       На себя мы нацепили       Черные костюмы,       Ничего мы не забыли.       Думы — мои думы. Пусть спокойно в этом мире — Мы не успокоимся. Мир от полюса в квартире До другого полюса.       Мы дорогой открываем       И глядим восторженно.       Очень растревожила       Нас тоска дорожная.

Палатка в облаках

 Не помнил я, куда летел, Не видел рядом спящих тел. С пробитой вестью головой, И безразлично, что живой, И безразлично, что живой. А подо мной белым-бела Равнина облаков плыла, И вижу сквозь нечеткость век: По ней плетется человек, По ней плетется человек. И стало мне пустынно вдруг: Ведь это мой погибший друг, И холодочек по спине: Вот он махнул рукою мне, Вот он махнул рукою мне. Нет, это сон всему виной, И вновь все пусто подо мной, И боль укутал мысли шелк: Куда он шел, куда он шел, К кому он шел, к кому он шел? И где б ни сел мой самолет, Меня в пустыне этой ждет Мой друг, и ждет меня, пока Моя палатка в облаках, Моя палатка в облаках. Июль 1980

Памирский блюз

 Мертвенным светом луна заливает Снежные склоны гор, Лампа в палатке мигает, и тает Тихий мужской разговор. Кто-то читает, кто-то мечтает, Я напеваю блюз. И, по-кошачьи неслышно шагая, К нам подбирается грусть. Древние горы слушают ветер, Он же стучится к нам. В мире одни мы, и сигаретным Дымом палатка полна. В памяти лица знакомых всплывают, Залов концертных огни. Я потихоньку блюз напеваю Про уходящие дни. В этом подлунном и призрачном мире Счастлив чуть-чуть, признаюсь, И на далеком пустынном Памире Я напеваю блюз. 1967

Памяти Ю. Визбора

 Он ушел мимоходом, заглядевшись на небо, Мимо елей и сосен, мимо белых берез. С нами жизнью делясь, как добром или хлебом, Ни рассказа, ни песни с собой не унес. И печально склонили свои головы горы. Дождь осенний упал вместо звезд на дома. И затихли друзей у костров разговоры, И озер зеркала занавесил туман. Горнолыжник оставил следы поворотов: Поворотов судьбы, поворотов любви. Снежным Млечным путем проскочив сквозь ворота, В бесконечность умчался, зови — не зови. Я смотрю сквозь тебя, вижу синие реки, Сквозь тебя, сквозь глаза — на пространство Земли, Где кричат поезда, расставаясь навеки, Где гудят корабли и летят журавли. 1984 — сентябрь 1994, (первое исполнение в Московском Дворце съездов).

Париж

 Ты что, мой друг, свистишь? Мешает жить Париж? Ты посмотри, вокруг тебя тайга. Подбрось-ка дров в огонь, Послушай, дорогой, Он — там, а ты — у чёрта на рогах.       Здесь, как на пляс Пигаль,       Весельем надо лгать —       Тоскою никого не убедишь…       Монмартр у костра,       Сегодня — как вчера,       И перестань, не надо про Париж. Немного подожди, Потянутся дожди, Отсюда никуда не улетишь. Бистро здесь нет пока, Чай — вместо коньяка… И перестань, не надо про Париж.       Закрыла горы мгла,       Подумай о делах,       И перестань, не надо про Париж,       Ну перестань, не надо про Париж. Август 1964

Пародия на А. Городницкого

 Когда на сердце тяжесть и плохо в животе, Спешите к Эрмитажу, пусть даже в темноте, Где без питья и хлеба — тюремного пайка, Атланты держат небо на каменных руках. Держать его махину — не мёд и не шашлык, Особенно кто хилый и с детства не привык. А рядом бабы ходят, с друзьями водку пьют… А им колени сводит — им смены не дают. Стоят они, ребята — точёные тела, Поставлены когда-то в чём мама родила. И вдруг, на эти штуки ужастно разозлясь, Они отпустят руки, и небо с неба — хрясь! И даже над Канадой не будет синевы. «Не надо, ох, не надо!» — так закричите Вы. Надежда сохранится до той поры пока Подержит Городницкий на собственных руках.

Пародия на Б. Полоскина

 Распечатать бутыль легко, Запечатать, не пить попробуй. Я горбушку возьму тайком И скормлю голубям дорогой. А потом пусть ветра леденят И пусть где-то рубаха промокла. Стало истиной для меня, Что чем шире, тем легче дорога. Я напьюсь до голубой немоты, Вы меня не возьмете на мушку. Будет Колкер со мною на ты — Поцелую в смешную макушку.

Пародия на Е. Клячкина

 Я к тебе под одеялом прижмусь. Отодвинешься, ну что — ж, ну и пусть. Просто иначе никак не могу, Даже спичка не горит на снегу. Только что-то ты спиной да спиной, Будто спишь совсем одна не со мной. Я закрылся и на зад не гляжу И как кожа под коленкой дрожу. Я умен, но, а тебе невдомек, Мой сверхассоциативный намек. А будильник все звенит и звенит Розовеет от намеков гранит.

Песенка о ногах

 Ящички, мешочки, дальние дороги… Нам бы сесть, отдохнуть — так устали ноги. Помечтать, посидеть, поглядеть на небо, Да нельзя — не успеть побывать, где не был. Побывать, где не был… На плечах — голова, за спиной — усталость, Даже сердце — ногам все нести досталось… Сколько пройдено тут этими шагами, И «туда» понесут нас вперед ногами. Нас вперед ногами… Виноваты они в том, что жизнь в дороге, Только сердце болит, сердце, а не ноги. И, бывает, в пути по ночам не спится, Значит, надо идти, надо торопиться. Надо торопиться… Надо торопиться… Июль 1963 Темиртау

Песенка о памирском шофере

 Ты играл прекрасно на гитаре, Ты мне пел про синие глаза, Сашка, Сашка, — как же это парень, Что вдруг отказали тормоза?       Нелегка памирская дорога,       Тяжело все перевалы взять       Не доехал Сашка до Хорога       Улетел, не прилетит назад. А недавно пел мне «Бригантину» С затаенной в голосе тоской, И дороги горной серпантины Пролетал, крутя одной рукой.       И с упорством муравья лесного,       Встав с машины, весь сплошной металл,       Медленно упорно понемногу       Лез на поднебесный Ак-Бойдал.       Сколько б не было с тобой аварий       Из любых несчастий вылезал,       Сашка, Сашка, — как же это парень,       Что вдруг отказали тормоза?

Песенка позднего прохожего

 Я возвратился, сбросил С плеч ожиданья груз. Я говорю: «Здравствуй, осень!» Я говорю: «Здравствуй, грусть!» Окна считаю взглядом, Словно считаю дни. Те, что проходят рядом, Тоже совсем одни.       Лишь тени прохожих на мостовой…       Что же, что же будет с тобой? Падают желтые листья, Прячут мои следы. Падают, словно мысли — Как избежать беды. Ветер смешает листья, Люди их втопчут в грязь. И что нет вечных истин, Вспомнишь в который раз.       Лишь тени прохожих на мостовой…       Что же, что же будет с тобой?.. Начало октября 1966

Песня о двух встречах

 Спросил: «Поёшь сегодня?» Ответил: «Я не знаю». Сказал: «Всё будет сделано». Я пел и он пришел.       А дальше я не помню —       Я просто делал дело.       Не то чтоб очень здорово,       Но вообщем хорошо. Потом трясло в машине И ехали мы к озеру, И было уважение, И шутки, всё глазами.       Внимание топографа —       Вот это наша просека.       Ещё одно движение —       Рука, прыжок и в памяти. Я понимаю озеро Холодное, глубокое, Я понимаю ветер, Туманы и приливы.       Но чтобы так не вовремя       Ушел красивый, гордый…       Нет, я не понимаю.       Несправделиво.

Песня об отсутствующем друге

 Соберутся друзья, а вот нет одного, Почему не хватает мне только его? И меня беспокоит все время одно — Вроде, видел недавно, выходит — давно. Может, просто его позабыли позвать, Может, цепко больничная держит кровать, Вдруг мешает кому-то он в этом кругу, Только я без него не могу, не могу! Вот откроется дверь, заскрипя, зазвеня, И он скажет, войдя: «Извините меня», И пойму только я, что светлей оттого, Что, действительно, все-таки ждали его!

Подарите в дорогу песню…

 Подарите в дорогу песню, Она будет моей Дульсинеей, Я обманывать не умею, Разве что — умерев, воскресну… С ночью в бой я вступаю честный, На копье нанижу закаты, Я уйду, а пока, ребята, Подарите в дорогу песню. И не надо ни слов печальных, Ни советов, ни даже ласки, В сказку я ухожу из сказки, Только вот — без конца и начала… И не ждите теперь известий Из сибирской моей Аризоны — Я ваш остров, а вы — Робинзоны… Подарите в дорогу песню… Начало июля 1695 Темиртау

Подорожник

 Пью за подорожник, Он мне всех дороже, Потому что лечит Раны человечьи.       Вдруг поранил ногу       Иль разбили рожу —       Сразу на подмогу       Славный подорожник. Лишь глубокой раны Вылечить не может Толстокожий странник, Верный подорожник.       Ранят лишь идущих       Или непохожих.       За того, кто нужен!       Пью за подорожник. Осень 1963

Пожалуйста, тихо, не надо шуметь…

 Пожалуйста, тихо, не надо шуметь, Зачем нам литавры, звенящая медь, Зачем нам волненья и громкая речь? Здоровье и нервы старайтесь беречь. Всегда избегает грозящей беды Лишь тот, кто молчит, в рот набравши воды. Сказать только вовремя надо суметь: «Пожалуйста, тихо, прошу не шуметь».       Ах, как ночь, эта тихая ночь хороша,       Ах, как тихо дождинки на листьях шуршат,       И я счастлив, когда в этом мире одна       «По ночному городу бредет тишина». Люблю тишину и сказать не боюсь, что я не кричу, за грудки не берусь, Но в омуте тихом есть смысл, заметь, Поэтому очень прошу не шуметь. От лозунгов громких болит голова. Мой голос не громче, чем в поле трава, Долой фейерверки, не надо греметь, Пожалуйста, тихо, прошу не шуметь.       Как тиха эта нежная трель соловья,       Как легка и бесшумна походка моя,       И близка эта песня, что еле слышна:       «По ночному городу бредет тишина». 1970

Поезд

 А в тайге по утрам — туман, Дым твоих сигарет. Если хочешь сойти с ума, Лучше способа нет. Поезд, длинный смешной чудак, Знак рисуя, твердит вопрос: — Что же, что же не так, не так, Что же не удалось?..       А поезд, длинный смешной чудак,       Изгибаясь, твердит вопрос:       — Что же, что же не так, не так,       Что же не удалось?.. Заблудилась моя печаль Между пихт и берёз, И не действует по ночам Расстоянья наркоз. Расставаясь, шептал: «Пустяк, Ведь не видишь же ты насквозь! Просто что-то не так, не так, Что-то не удалось».       А поезд, длинный смешной чудак,       Рад стараться, твердит вопрос:       — Что же, что же не так, не так,       Что же не удалось?.. Ариэлем хотел лететь — Ни любви, ни забот. Или в горы, как Алитет, Уходить каждый год. Вбей в колено тоску, кулак Удержи от ненужных слёз. Просто что-то не так, не так, Что-то не удалось.       Ах, поезд, длинный смешной чудак,       Как замучил меня вопрос:       Что же, что же не так, не так,       Что же не удалось?.. 12–17 июля 1965 Товарный поезд «Ленинград-Темиртау»

Поздно

 Я перепутал звезды, Правду и отраженье, Море сломало весла, И потерпел крушенье. Вот и беда: Только вода И раздраженье. «Душу мою спасите!» Только никто не слышит. Ночь и вода колышут, Голос слабей и тише… И никуда — Только беда Черною крышей. Нет, лучше катить по рельсам, Чем плыть безумным рейсом. Плавно и осторожно, Лишь на зеленый можно. Но только поздно: Море сломало Весла. 1964 — февраль 1965

Пора

 Пора, пора, сними ладонь с плеча, Иду, пока хоть что-то впереди, На синей детской ленточке печаль Как амулет касается груди… Дорога начинается с утра, Трудней любить и легче уходить. И ты права, и я, я тоже прав, И каждый, каждый прав, когда один. И мной тебе не стать, и мне тобой, Разделены, уж так устроен мир… Разделены собою — не судьбой, Не далью и не стенами квартир. А я уйду в зеленую страну, Страну надежд и бесконечных грез И жаркую лесную тишину Я принесу тебе как Дед Мороз… Смешной Гек Финн, мне б убежать, уплыть Выдумывать, искать и находить, Останься я — ну что же, может быть, Ты мне б сама сказала «Уходи»… Надежна одиночества праща, Эй, Голиаф сомнений, выходи!.. На синей детской ленточке «Прощай» Как амулет, касается груди. Июль 1966 Каз

Потеря

 Сегодня обнаружил ровно в восемь, Что потерял единственный трояк. Я произнес слова, что произносят, Босой ногой споткнувшись ночью о рояль.       А мимо люди шли и песни пели,       И был неудержим людской поток.       А я стоял, как холодильник на панели,       Ненужен, абсолютно пуст и одинок. За что, за что мне сразу все напасти? Я погрозил пространству кулаком. Луне я крикнул: «Это твое счастье, Что я уже давно с тобой знаком!»       Вот так всегда: сначала всё находишь,       Ещё чуть-чуть покрутится Земля,       И всё теряешь. И друзья уходят.       Вчера — тебя. Сегодня — три рубля. 27 сентября 1966 Каз

Потерял я тебя, потерял…

 Потерял я тебя, потерял, Как теряют листву тополя… И, в вечерней прохладе застыв, Не сменяют печали посты.       И апрельский растаявший снег,       И движенья ребенка во сне,       Хлопотливые сборы с утра —       Как вчера это все, как вчера! Потерял я тебя, потерял… А в глазах силуэт корабля, И рассерженный шепот дождя, И твое неумение ждать.       Колокольчик в траве и весна —       Это девочка наша с тобой.       Ах, какая вокруг тишина,       И беды моей свод голубой… 26–27 мая 1968

Почему я опять вместе с солнцем встаю…

 Почему я опять вместе с солнцем встаю? Непонятное чувство — и легко и тревожно. Как осенние птицы улетают на юг, Я весной на восток — к моим рекам таежным. Я друзьям позвоню, И услышу ответ: «Самолет послезавтра, не опаздывай, старый!» Все дела отменю, накуплю сигарет, Свою сумку собрав, посижу над гитарой. А потом самолет шар раскрутит земной, А потом будут песни и ночной разговор. И конечно, костер, и конечно же чай. Ослепительный привкус звезд лесных у него. Я палаточный полог поутру распахну. Меня встретят тайги голубые туманы. Оседлаю мечту, поскачу сквозь весну Одиноким ковбоем в неизвестные страны. Почему я опять вместе с солнцем встаю…

Пусть море зовет…

 Пусть море зовет, давай, давай, Пусть море качает права. Мне берег твердит — не унывай, А я и не унывал. Пусть горы зовут меня, к нам, к нам, Нас надо завоевать. А я гляжу на них из окна И мне на них наплевать. А ветер мне дует в глаза, в глаза, Пытается выбить слезу. А я на фильм иду, на «Грозу», Иду, как идут на грозу. А жизнь меня хлопает по плечу, Живи говорит, не плачь. А я и не плачу, я хохочу, По-прежнему жду неудач…

Расставание

 Было тихо тогда, тогда Или ветер дул? Я не помнил, куда, куда И зачем иду… Я не видел вокруг весну, Надо мной издевалась вьюга, Как волне не догнать волну, Так и нам не понять друг друга… А за окнами белый снег, Помню вечера вкус и запах… Я навстречу иду весне Собачонкой на задних лапах, Мне букеты чужих страстей Каждый день подают на блюде. Отвернулся — и нет людей, Обернулся — и снова люди… Я уйду от чужих забот, Убегу от чужих пороков, Разрешите по разу в год Притворяться и мне пророком — Я тогда вам судьбу предскажу — Вы не верьте — не правда это, А сейчас ухожу, Сам к себе за советом… Значит, снова покатится Все к собачьим чертям, И назад не попятиться — Облегчения — грамм, Это ж надо запутаться Так, чтоб вновь не начать — Может, просто закутаться В воротник, и молчать? Может далью таежною Перекутать себя, Может жить осторожнее — Никого не любя? Собачонкою куцею, За печалью — печать… Это ж надо запутаться Так, чтоб вновь не начать… Март — 25 апреля 1964

Романс

 Вы пришлите в красивом конверте Теплых слов шелестящий шелк. Ну а мне вы не верьте, не верьте — Я такой — я взял и ушел.       Вы мне дороги тем, что рады,       И доверчивы, и нежны…       А я очень боюсь парада       Доказательств чьей-то вины. Не хочу я бродить по свету, А на месте сидеть не могу. Вот иду и беседую с ветром — Я ему никогда не лгу.       А себя я люблю не очень,       И других я не очень люблю…       Мне бы знать, о чем думают ночи       И что грезится кораблю. И чем горы важней всех на свете, И что это совсем не беда — Есть красивые взрослые дети И играют они в поезда.       И что берег — не место для встречи,       А скорее — начало пути,       И что прыгнувший в небо кузнечик —       Обязательно вниз прилетит. И что радость бывает от боли, И бывает от радости боль. И что Кролик — всего только кролик, А Король… Он и голый — Король.       Нахожу на дорогах подковы,       Заполняю собой города…       Человек из меня толковый       Не получится никогда… Вы пришлите в красивом конверте Теплых слов шелестящий шелк. Ну а мне вы не верьте, не верьте, Я такой — я взял и ушел… Сентябрь 1965

Романтика

 Я не романтик, нет, я не романтик, Хоть и кричит она мне: «Отзовись!» Не протыкал я кардинальских мантий, Не лез я вверх и не катился вниз.       Дороги раскрывают мне объятья,       Меня зовут далекие моря,       А я сколачиваю сам себе распятья       И перед всеми распинаюсь я. Мне больно видеть, как, сорвав сомнений фантики, Любимцы и любимицы страстей Жуют, жуют на маслице романтики Поджаренных, поджаренных детей.       А я — Гаргантюа другого рода,       Я не пресыщусь, сколько ни давай.       Порок и честность — вот моя природа,       Романтикой ее не называй. Я от обид нежнею, а не плачу, Я сам создам и сам убью мечту. И я романтику мою люблю иначе — Вот так же время любит пустоту.       Когда ж, всемирной пустотой наполнен,       Пойму, что больше нечем мне гореть,       Услышите, и, может, кто-то вспомнит       Тот знаменитый выстрел на заре. А может, крикнут на корабль мой с катера: «Все кончено, дружок, пора слезать…» Я долго буду видеть, как моя романтика Уходит на веселых парусах. 10–21 июня 1966 Товарный поезд Ленинград-Каз

Рудничным геофизикам

 Тайгу, людей с цветами и домами Затмила солнцем новая заря… Но это всё осталось там — над нами, А мы — внизу, в луче от фонаря. Мы, может быть, нежней немного любим, Мы видим мир немножечко светлей, Мы — под землёй! И знайте это, люди, Идущие куда-то по земле! Больнее нам восходы и закаты, Нам ярче день, длиннее ночь, а ветер злей… Когда глядишь наверх на облака ты — Не забывай Идущих Под Землёй!

Свидание

 Ну, мне пора идти, уже поговорили, Нелепо, словно два глухонемых. Я вниз гляжу, ботинки в серой пыли, Такой же, как в глазах и на висках твоих.       Закрыл глаза и снова лето вижу,       И детский смех качелей в облаках,       И с дочкой я разглядываю книгу,       И на концерты сборы впопыхах. Открыл глаза — разбросаны игрушки, Вино немного недопитое стоит, Разорваный конверт, раскрашеные кружки, И губы незнакомые твои.       Ах, как давно и мозг и тело — только клетки.       Ни дня, ни ночи, только сутки позади.       Я говорю, опять уеду летом,       Ты говоришь, приедешь — заходи.       Совсем большая выросла девчонка.       Поймет ли и сумеет ли простить.       Прижав к груди, дочурка стиснула ручонки,       И надо уходить, и не уйти.

Сегодня провожаю я…

 Сегодня провожаю я товарищей в тайгу, Я с ними разговаривал всё время на бегу. Поговорить о многом бы, не вышло и опять Их провожу в дорогу я как прежде второпях. Далеко, далеко, далеко Уезжают хорошие люди. Снова встретятся люди с тайгой, Что-то будет, чего-то не будет. Нелегко, нелегко, нелегко Расставаться, так редко встречаясь. Не беда, что нам снится покой, Очень редко спокойно ночами. Зеленой лентой поезда украсится гора. Пускай сейчас расстроюсь я, но я чему-то рад. Быть может, что споёте вы тайге мои слова, К которой и единственной я вас не ревновал. Далеко, далеко, далеко Уезжают хорошие люди. Снова встретятся люди с тайгой, Что-то будет, чего-то не будет. Нелегко, нелегко, нелегко Расставаться, так редко встречаясь. Не беда, что нам снится покой, Очень редко спокойно ночами.

Сент-Женевьев де Буа

 Не случайно меня ветер странствий, судьба Занесла, хоть немного права, Где не чаял я и не гадал побывать, Благо с Сент-Женевьев де Буа.       Где забыв про обиду, простят, не простят,       Разделив вечный сон на двоих,       От своей от России в посмертных гостях       Спят мятежные дети твои. Нам священник сказал: виноватых здесь нет, Да и не было их никогда. Как писали вы, Галич, и общий привет И какая там к черту беда.       Только мне неспокойно стоять и смотреть       На плиту, что чернее беды.       Неужели у нас лишь одно — помереть       Значит выйти сухим из воды. Мы давно кровь водой научились считать Не заметив удар по щеке. Только эти гусары вернулись опять С честью в душах, со шпагой в руке.       Не случайно сюда ветер странствий, судьба       Занесла, хоть немного права.       Чтоб утешить себя и поверить в себя       Здесь, на Сент-Женевьев де Буа.

Сердце Данко

 Есть поверье у людей, у людей: Жизнь потухла — с неба падать звезде. И у каждого звезда есть своя, И чем лучше жил, тем ярче горят.       И что звезды тех, кто отдал сердца       И всю жизнь свою за всех, до конца,       Остаются и горят на века,       Прячась лишь за облака. Не всегда у звезд тех есть имена, И светлей после войны тишина, И заметно каждый день, каждый день Остается навсегда по звезде.       Пусть же знают корабли, корабли       И ночные города, города:       Сердце Данко людям вечно горит,       Как Полярная звезда. Конец 1968

Сны

 Все чаще стали сниться поезда, Ненужные, пустые города, И рельсы, рельсы, рельсы в никуда, И небо в звездах, и журчащая вода. Рвет ветер волосы, летит назад тайга, Друзей улыбки, злой оскал врага… И будто где-то ждет тебя беда, И реже — ты, такая, как тогда. А иногда бывает наяву Я как во сне, как в страшном сне живу. Хожу — и все куда-то не туда, И говорят не то, и нет ни «нет», ни «да». То взглядом детским, то седою бородой, То фразой горькой, то чужой бедой, То наяву, то в беспокойном сне — Вдруг вижу, сколько боли спрятано во мне. Боль за ребенка, боль за старика, За тающие в небе облака, За ночи боль и за пустые дни, И что ни изменить, ни извинить. За то, что все во мне наоборот — Я не ищу, а мне везет, везет. И голос говорит: «Не верь, не верь! Пойми, ты ищешь роковую дверь». И силой этих непонятных слов Я в эти ночи сплю без всяких снов. Примерно 1968

Солдат Киплинга

 Опять тобой, дорога, Желанья сожжены. Нет у меня ни Бога, Ни черта, ни жены. Чужим остался Запад, Восток — не мой Восток. А за спиною запах Пылающих мостов. Сегодня вижу завтра Иначе, чем вчера. Победа, как расплата, Зависит от утрат. Тринадцатым солдатом Умру, и наплевать — Я жить-то не умею, Не то что убивать. Повесит эполеты Оставшимся страна, И к черту амулеты, И стерты имена… А мы уходим рано, Запутавшись в долгах, С улыбкой д'Артаньяна, В ковбойских сапогах. И, миражом пустыни Сраженный наповал, Иду, как по трясине, По чьим-то головам. Иду, как старый мальчик, Куда глаза глядят… Я вовсе не обманщик, Я — Киплинга солдат. Темиртау — Ленинград. Июль-октябрь 1965 г.

Старый сказочник

 Я — старый сказочник, я знаю много сказок Про злых волков, про зайцев косоглазых, Про хитрых лис, про глупых попугаев… Я — старый сказочник, я много сказок знаю. Про Маленького Принца — гостя с неба, Про тех — кто был на свете, и кто не был, Про Кролика и девочку Алису, Про доброго Кота и злую Крысу, О глупом, жадном Короле-калеке, О добром, умном, но — Сверхчеловеке, О Счастье, о Любви и о Свободе, О том, кто ищет, и всегда — находит. Но не несу ни зла я и ни ласки, Никто не будет плакать и смеяться: Я сам себе рассказываю сказки И жду, когда они начнут сбываться. А сбывшимися сказки — не бывают, Несбывшиеся сказки — забывают, И больно мне, но я не унываю — Я старый сказочник, я много сказок знаю… Декабрь 1964 — январь 1965

Стучит по брезенту палатки сосед…

 Стучит по брезенту палатки сосед. Не спится, я слушаю соло на стенке. Мотив, которому много лет, В старинном и ласковом вальсовом темпе. Крутится вертится шарф голубой, Крутится вертится над головой, Крутится вертится, хочет упасть, Кавалер барышню хочет украсть. Опять, опять крутиться тебе Шарф голубой, девичий шарф. Как много в тебе от снегов и небес, Ты жить помогал, расставаться мешал. Где эта улица, где этот дом, Где эта барышня, что я влюблен, Так вот эта улица, вот этот дом, Вот эта барышня, что я влюблен. Сегодня опять утром снег и мороз. Согреться помогут лишь чай да мешок. Опять на маршрут пойти не пришлось, Но песенку ночью приемник нашел. Крутится вертится шарф голубой, Крутится вертится над головой, Крутится вертится, хочет упасть, Кавалер барышню хочет украсть.

Сумерки

 Мне в жизнь пути весенние Вплетаются, как ленточки — Заботливо-рассеянной Рукою в косу девочки. Всё сумерки да сумерки, Пора бы быть и вечеру. Стою с дорожной сумкою И говорю: «До встречи!» — вам. Растерянно и ласково Гляжу на зори дальние, И хочется участвовать В рассветов созидании. А кто-то скажет с завистью, Мол, ехал за туманами, А сам, наверно, явится С набитыми карманами. И вот словами связан я, Как крепкою верёвкою, И всё-то вам рассказывать Становится неловко мне О том, что я за сказкою, За песней, за закатами, За тем, чтоб перед ласкою Я не был виноватым бы. И впрямь пора заканчивать, Да что-то вот не хочется. И до сих пор заманчив мне Призыв весны и осенью. Все сумерки да сумерки, Пора бы быть и вечеру… Стою с дорожной сумкою И говорю: «До встречи!» — вам. 25 мая 1968

Тайга

 Где-то город качает детей, Где-то треплет корабль ураган. Ни города, ни корабля, ни людей, Ни горя, ни счастья — тайга. Где-то десятки чудесных книг, Где-то страстей и желаний накал. Ни книг, ни страстей, ни желаний… Одни… Ни боли, ни веры — тайга. Где-то задумчивых сказок слова, Где-то сомнительной правды угар. Ни правды, ни лжи, одни права На жизнь и на смерть — тайга. А где-то город и всё-таки ты И надо кому-то зачем-то лгать, И мне не спасти своей мечты, И разницы нет — тайга.

Темиртау

 Горы слева, горы справа, Посредине — Темиртау, Посредине — домик старый, Посредине — я с гитарой.       Где-то сбоку люди ходят,       Что-то ищут и находят.       Я ж сижу посередине,       Словно мышь в пустой корзине. Сверху — сыро, снизу — грязно, Посредине — безобразно, Мое тело и душа, За душою — ни гроша.       Даже не на что напиться,       И в соседний дом ввалиться,       И стоять посередине,       Словно лошадь в магазине.       Ну, а дома кто-то спросит,       Где его, мол, черти носят? —       В Темиртау посредине       Я, как дырка на картине… Август 1963, Темиртау

Трактат о песнях

 От песен в мире тесно, Но это не беда: Необходимы песни Как хлеб или вода. Петь в мире хочет каждый, Без этого ни дня, И смысл этой жажды Попробуем понять. И смысл этой жажды Попробуем понять. Есть песни про работу, Про отдых и про сны, Про радости, заботы, Про действие весны. Про горе и удачу, Про леших и гробы, Канатчикову Дачу И Белые Столбы. Канатчикову Дачу И Белые Столбы. Есть песни демонстраций — Чеканить шаг ноги. Есть песни дальних странствий Про запахи тайги. Есть песни незаконные, Фальшивые и честные, Есть песни незнакомые, Есть широко известные. Есть песни незнакомые, Есть широко известные. На ужин и на завтрак, Про дни и вечера. Есть новые, как завтра, И старые — вчера. Про женские, мужские Глаза, пожатья, рты. Похабные, святые, Про травы и цветы. Похабные, святые, Про травы и цветы. Про родственные души, Про гномов, королей. Есть с просьбами: «Послушай! Дай закурить! Налей!» Есть про своих девчонок И про своих ребят, Есть про больших учёных. А я вот — про себя! Есть про больших учёных. А я вот — про себя! 13 июля 1968

Тридцать лет

 Тридцать лет — это время свершений, Тридцать лет — это возраст вершины, Тридцать лет — это время свержений Тех, что раньше умами вершили. А потом начинаешь спускаться, Каждый шаг осторожненько взвеся: Пятьдесят — это так же, как двадцать, Ну а семьдесят — так же, как десять. Тридцать лет — это время улыбок, А не плач и не смех со слезами, Тридцать лет — это время ошибок, За которые нет наказаний. Тридцать лет — это синие горы, Вкус находки и ужас потери. Тридцать лет — это радость и горе, Тридцать лет — это жизнь на пределе. Тридцать лет — это песни и мысли, Тридцать лет — это море и скалы. Тридцать лет — это поиски смысла… Тридцать лет — это всё-таки мало… Июль 1963

Ты слышишь…

 Ты слышишь — солнце прозвучало Аккордом утренних лучей? И, начиная жизнь сначала, Поймёшь, ты чей или ничей…       Ты слышишь — в окна рвётся ветер?       Покой на время позабудь!       Мы снова встанем на рассвете,       И снова — в путь, и снова — в путь. Ты слышишь — сердце рвёт на части Дорога дальняя и дом? Так в чём же счастье? В чем же счастье, Поймём мы или не поймём.       Ты слышишь — в окна рвётся ветер?       Покой на время позабудь!       Опять мы встанем на рассвете,       И снова — в путь, и снова — в путь. Ты слышишь — губы прошептали: «Не уходи. Не уходи.» И те, кто любят, ждать устали. И неизвестность впереди.       Ты слышишь — в окна рвётся ветер?       Покой на время позабудь!       Мы завтра встанем на рассвете,       И снова — в путь, и снова — в путь.

У каждого свой Эверест и Монблан…

 У каждого свой Эверест и Монблан, А сколько живет вдалеке от подножья… Не надо ни плакать, ни верить в обман, А надо дороги искать в бездорожье. А надо, срываясь, руками взмахнув, Которые крыльев никак не заменят, Поверить, что кто-то репшнур натянул, И верить, что сдержит, — и сдержит, раз верит. И надо нести, словно собственный крест, Не думать про слабость усталого тела. И помни, поднявшись на свой Эверест: Один никогда бы ты это не сделал. 1967–1968

Устали герои, устали…

 Устали герои, устали, Тела их из плоти и крови, Тела их совсем не из стали — У них пошатнулось здоровье. И, глядя на небо, на горы, На вечное пламя заката, У них не беда и не горе, А чувство, что, вот, виноваты. И в том, что идти перестали, И в том, что дорог еще много… Устали герои, устали. Сидят у родного порога. А кто-то по-прежнему ищет Дорогу в сплошном бездорожье, А кто-то живых убеждает, Чтоб чтили и помнили павших. И дарит надежду для тысяч Своею судьбою тревожной, И очень волнует все это Уставших героев, уставших. И тем, кто идти перестали, Не так уж спокойно на свете… Устали герои, устали. У них уже взрослые дети. Начало 1970

Утро как будто без сна…

 Утро как будто без сна, Осень как будто весна, Небо темней чем земля, Бродишь как тень короля. Есть где-то жизнь, где-то свет, Здесь только дым сигарет, Здесь только будущий снег, Мертвые [……….] в окне…

Цветы поставьте в воду! Все за стол!

 Цветы поставьте в воду! Все за стол! Мы будем пить вино и песни петь. И нам ещё не скоро стукнет сто, И много ещё хочется успеть!       Сегодня мы пришли издалека,       Мы принесли с собой свои мечты.       И рвутся мысли, как ремни мешка,       От груза красоты. Дворцов и тюрем видим миражи, Пока есть короли и палачи — От белой двери — правды, и от черной — лжи На связке на одной ключи.       А наши, наши истины в пыли,       И есть у нас друзья, и есть враги,       И нету просто неба и земли,       А есть глаза и есть шаги. Мы верим и в тревоги и в покой, Нам слышен детский плач и женский смех Правдивой до неверности строкой, Зачеркнутой в полученном письме.       И сердце состраданием дрожит.       Есть горе и печаль — ах, что там врать!       И время хватит только, чтобы жить,       Не хватит — умирать. Ах, Пикколино, деревянный плут! Сиди на умных книгах и молчи! И можно горе взять из белых рук — Весну приносят черные грачи.       Цветы поставьте в воду! Все за стол!       Мы будем пить вино и песни петь       За север, юг, за запад, за восток,       За тех, кто может что-то не успеть! 1 сентября 1966 Каз

Цитатная песенка

 Настала осень, я спускаю флаги, Корабль в док, а сам сажусь в трамвай, Как говорили в Греции бродяги — Ин вино веритас — что значит наливай. Немного заработав бремя славы Ношусь по городу и отдаю долги. Как говорил великий Окуджава — Вы слышите, грохочут сапоги. Концертный зал, реклама, модный профиль, Но вот попасть — задача непроста. Как говорил великий Мефистофель Напомню — люди гибнут за места. В автобус втиснулся, весь мокрый до макушки. Прут на меня со всех сторон, я тоже пру. Я верю, Александр Сергеевич Пушкин, Что как и вы, нет весь я не умру. Уж вечер, я к приятелю, изранен, Слегка помят, не бог, не царь и не герой, Как говорил на полюсе Папанин — Чего-то холодно, шарахнем по второй. Иду домой внутри готовый к ссоре, Вот и жена идёт меня встречать. Ах вот ты где. Я заявляю — сорри, Что по-английски значит замолчать. День кончился, я тихо засыпаю, Доволен тем, что до дому дошел. Как перед кризисом политики внушают — Я верю, что всё будет хорошо.

Шлягер

 Как осенний лист, закат на землю падал. В паутине бабье лето, как в дыму. Что мне делать, если все не так, как надо, И сама не понимаю, почему, почему… Что мне делать, если все не так, как надо, И сама не понимаю, почему… Не поверил, ни словечку не поверил — Лишь себе ты доверяешь одному. Я ждала, ты не сказал — закрыла двери, И сама не понимаю, почему, почему… Я ждала, ты не сказал — закрыла двери, И сама не понимаю, почему… Мне все кажется: ты где-то у знакомой. Ждать тебя мне, вероятно, ни к чему. Но опять гляжу на трубку телефона И сама не понимаю, почему, почему… Но опять гляжу на трубку телефона И сама не понимаю, почему… Про друзей и про подруг я позабыла, И покоя нет ни сердцу, ни уму. Неужели, неужели полюбила? И сама не понимаю, почему, почему… Неужели, неужели полюбила? И сама не понимаю, почему! Как осенний лист, закат на землю падал. В паутине бабье лето, как в дыму. Что мне делать, если все не так, как надо, И сама не понимаю, почему, почему… Что мне делать, если все не так, как надо, И сама не понимаю, почему… 1969

Шутка

В. Долиной

 Приснился сон — и маюсь, И с ним в душе хожу. Я очень извиняюсь, Но я вам расскажу: Один из тех Атлантов, Что держат свод небес, Почувствовал вдруг слабость — Стал вроде не в себе.       Что небо наклонится,       Не ждал и не гадал,       (Но, впрочем, Городницкий       О том предупреждал). И сил осталось мало, И небо на боку, Еще недоставало Немного — и ку-ку. Случайно Вероника Все это усекла. (Она от Челентано Домой с Колхозной шла).       Фигуру обнажила       (Так требуют века)       И храбро заменила       Больного мужика. С тех пор, не портя вида (И да поможет Бог), Стоит кариатида И держит уголок. 23 ноября 1988

Экспедиционные частушки

 Боль какая-то в затылке, Небо хмуро морщится, А из комнаты бутылки Увела уборщица. Сколько в мире и в природе, Хоть бы с кем увидется. Парень парню дал по морде — Может быть обидится. Утром входит виновато — Знаем виноватого. Двадцать пятого зарплата, А я хочу двадцатого. Кур петух повел на реку — Что в нем человечьего. Хватит падла кукарекать — Без тебя есть нечего. В Ленинграде мелко каплет — Здесь почти с картошину. Ну а разница какая — Ничего хорошего. Почему я не Рокфеллер, Почему я не Дюпон. Может люди поглупели — Подарите миллион. На окошке пять чернильниц, А чернила кончились. Вы бы сами сочинили — Вы не так бы сморщились. Дверь закрыли на защелку — Что-то там обещано. Ах, не смейтесь над девченкой — Уважайте женщину.

Элегия

 До свиданья, мои дорогие. Я не встречу рассвет, я умру. И склоняются ветви тугие На последнем холодном ветру. Неудобное это заданье — О последних мечтах рассказать, Но когда разрушается здание, Книги в нём и игрушки видать. До свиданья, до встречи на небе, На огромном родном голубя. Никогда я на небе том не был, Буду ждать там, конечно, тебя.

Я губами солнце снял со щеки…

 Я губами солнце снял со щеки, Я лежу, не убирая руки, И растекшееся время вдали Вечным бредом Сальвадора Дали,       В окнах грустный дождь пейзажи Моне       Притащил из Эрмитажа ко мне,       Лучше я возьму ружье и в тайгу       От себя убегу. Эхо звук твоих шагов не хранит, И отныне мы с туманом одни, Где рябина рвется в омут: «Пусти!» — Обступили, не пускают кусты.       Я, конечно, напишу ерунду,       Что я тоже виноват, виноват…       Только это все слова, все слова:       Я-то больше не приду.       Я, конечно, напишу, напишу,       Что я тоже виноват, виноват…       Только это все слова, все слова:       Я-то больше не приду. Сентябрь 1965

Я за мечтами время не заметил…

 Я за мечтами время не заметил, Вся ночь прошла, а я и не уснул. Всё потому, что мне весенний ветер Тоской дорог по сердцу полоснул.       Нет никогда не стать мне домоседом.       Не зная что ищу, чего хочу       Я всё равно, я всё равно уеду,       Уеду, уплыву и улечу. Меня леса поздравят с новосельем, Вулкан махнет мне облаком косман. Я цепи гор одел как ожерелье, Как в дальний путь зовущий талисман.       Пусть паруса обтрепаные ветром,       Обшивка сорвана, но это не беда.       Плывут друзья, волшебники, поэты       К далеким изумрудным городам.

Я к ночным облакам за окном присмотрюсь…

(А. Кушнер, Ю. Кукин)

 Я к ночным облакам за окном присмотрюсь, Отодвинув тяжелую штору. Был я счастлив — и смерти боялся. Боюсь И сейчас, но не так, как в ту пору. Умереть — это значит шуметь на ветру Вместе с кленом, глядящим понуро. Умереть — это значит попасть ко двору То ли Ричарда, то ли Артура. Умереть — расколоть самый твердый орех, Все причины узнать и мотивы. Умереть — это стать современником всех, Кроме тех, кто пока еще живы.

Я не поздно зайду…

 Я не поздно зайду, а наверно по-прежнему — в восемь, Я приеду, побреюсь, приду, обниму, и чуть-чуть погодя, Я тебе расскажу, как, прижавшись ко мне, тихо плакала осень, Обнимая листвой и роняя слезинки дождя…       Как кусты возле омута за руки держат рябину,       Как звенит колокольчиков с детства знакомый мотив.       Я тебе расскажу, как стареют без писем мужчины,       И как с утренним солнцем приходится дальней дорогой идти… И о том, как всё также хрустально-прозрачную воду Из лесного, — где вместе мы были, — я выпил ручья. И о том, что, поверив тебе, я проплакал все годы, Но со мной — лишь гитара, со мной — лишь гитара моя…       Я тебе расскажу, как порой одиночество давит,       Давит груз неудач, и твердят про обиды дожди…       Я тебе расскажу, как вот здесь, в изумруднейших далях       Мне волшебник свой город велел самому возводить.       Всё б тебе рассказал, ничего бы себе не оставил.       И про пение птиц, про случайную смелость, и про испуг       Я б тебе рассказал… И тебя бы поверить заставил,       А потом я ушёл бы дорогою вечных разлук…

Я умру на бегу…

 Я умру на бегу, торопясь, опоздав, И уже не смогу доказать, что я прав, Что я очень спешил, не хотел подвести, Я бы все разрешил, но уже не спасти. Самолет улетит без меня, без меня, И составы одни зазвенят, зазвенят, Ну а тех, кто дождется до этого дня, Я заранее прошу — извините меня. Извините за то, что стареть не решил, Извините за то, что неправедно жил, И что дальше и дальше я день ото дня, И что это сказал, извините меня. Февраль-март 1973 — 12 октября 1982