Конскрипция. Теоретически каждый римский гражданин, достигший призывного возраста, считался военнообязанным. По оценкам специалистов, население империи в период принципата составляло 50–60 млн чел., в то время как армия насчитывала 300–400 тыс. солдат, из которых как минимум 200 тыс. служили во вспомогательных войсках. Таким образом, ежегодно требовалось около 5 % рекрутов, достигших призывного возраста. Но для легионов, где могли служить только граждане, этот процент мог возрастать до 10[5].

Один легион нуждался не более чем в 240 новобранцах в год, а 25 легионов, существовавших в I в., требовали ежегодно около 6 тыс. чел. пополнения. При учете вспомогательных подразделений, флота и подразделений, размещенных в столице, общее количество новых рекрутов возрастало до 18 тыс. чел.[6] Во II в. оно могло составлять от 9 до 14 тыс. чел. для легионов и от 10 до 18 тыс. для вспомогательных подразделений[7]. Таким образом, не было никакой необходимости во введении поголовной воинской повинности, и правительство предпочитало пополнять армию добровольцами. Однако уже в I столетии стало ощущаться отсутствие необходимого количества новобранцев, желавших добровольно отправиться на военную службу, а те, кто приходил в военные лагеря, были обычно нищими или бродягами. Поэтому от данного правила приходилось порой отступать и прибегать к принудительному набору (Тас., Ann., IV, 4). Принудительный набор давал армии солдат еще более низкого качества. Производившие его должностные лица отпускали за взятки годных для армии новобранцев, заменяя их заведомо непригодными для службы увечными или стариками (Тас., Ann., XIV, 18). Впрочем, в это время трудности пополнения армии не были еще столь ощутимыми, как это станет позднее. Привлечение на службу рабов и вольноотпущенников было эпизодическим и происходило, как правило, после периода гражданских войн[8].

Непрекращающиеся внешние и внутренние войны, тяжелые поражения, понесенные римской армией в III столетии, привели к тому, что в глазах римских граждан, военная служба окончательно утратила свою привлекательность: она стала гораздо более опасной, в отличие от периода принципата солдатское жалованье было невелико, да и выплачивали его крайне нерегулярно; военная добыча становилась все более редкой, а размеры ее все менее значительными. Поэтому правительство не могло более рассчитывать на приток добровольцев, и главным способом пополнения армии становится принудительный набор. Принципиальные изменения в системе комплектования армии происходят в период правления Диоклетиана. До конца III в. еще существовал такой же призыв (dilectus), как и в период принципата. Военная служба считалась обязательной для всех граждан империи, а потому римские должностные лица, производившие набор в городах, могли отправить в армию любого молодого человека, которого они считали пригодным для исполнения своего воинского долга[9]. Диоклетиан решил отказаться от этой системы и ввел на всей территории империи конскрипцию[10].

В составе конскрипции можно выделить два основных элемента: protostasia и prototypia. Вопреки утвердившемуся в науке мнению они обозначали не две различные системы поставки в армию рекрутов, но два типа повинности (munus), одна из которых носила фискальный характер и ее должны были нести все без исключения, а другая имела форму литургии и лежала только на куриалах[11]. Конскрипция была возложена главным образом на земледельцев среднего класса, которые были обязаны поставлять армии одного или нескольких рекрутов, точно также как они поставляли ей продукты или выплачивали деньги фиску[12]. Количество отправляемых в армию новобранцев определялось размером земельного надела, которым располагал посессор (CTh, VII, 13, 7, I)[13]. Минимальной единицей обложения было capitulum (temonis). Размеры capitulum точно неизвестны. В 370 г. они могли составлять от 500 до 750 гектаров[14]. В каждом capitulum за отправку рекрута отвечал посессор (capitularius, или temonarius)[15].

Землевладельцы, размер имущества которых был признан недостаточным для отправки рекрута, должны были объединяться в консорциумы (consortia), обязанные отправлять в армию по одному рекруту. В этом случае термин capitularius обозначал главу консорциума, отвечавшего своим имуществом за поставку рекрута[16]. Посессоры в таких сообществах становились капитулариями по очереди. Семья землевладельца, выставлявшая рекрута, получала за это деньги, собранные остальными консортами[17]. Из каждой семьи могли брать только по одному рекруту (Cl, X, 62, 3). Деревни, обычно поставляли также по одному новобранцу. Крупные собственники земли могли самостоятельно выставить по несколько рекрутов.

Уже при Диоклетиане была введена новая форма повинности, предусматривавшая определенные годовые платежи золотом. Она получила название сотраratio tironum. Исследователи отмечают, что в эпоху тетрархии praebitio tironum (отправка рекрутов) лишь эпизодически осуществлялась в форме денежного налога, в то время как с первой половины IV в. она существует в основном в виде денежного налога (aurum tironicum)[18]. Это особенно наглядно отражено в папирусах, фиксирующих поставку рекрутов и выплату вместо них aurum tironicum. Наиболее поздний папирус, в котором речь идет о поставке реального рекрута, датируется 324 г. (Р. Оху., XLV, 3261)[19]. Некоторые видят в этом изменения существовавшей прежде системы конскрипции[20]. Впрочем, вряд ли мы имеем достаточно веские основания говорить о каких-то глобальных переменах, произошедших в системе. Замена рекрутов деньгами была предусмотрена уже реформой Диоклетиана[21]. Две формы военной повинности существовали параллельно и, вероятно, в обычное время у землевладельцев было право выбора, какой из них отдать предпочтение, однако в случае необходимости государство могло потребовать денег либо поставки рекрутов[22].

Мы не знаем, с какой регулярностью требовали рекрутов с каждого капитула. Судя по одному из указаний Аммиана, призыв был ежегодным (Аmm., XXXI, 4, 4). Однако, по всей видимости, ежегодно требовали не рекрутов, а денежный взнос. Закон 380 г. (CTh, VII, 18, 3) освобождает на два года от protostasia темонария, выдавшего дезертира. По мнению Ж.-М. Карье, в данном случае мы имеем дело с минимальным сроком освобождения от этой повинности, поэтому можно предположить, что поставка рекрута давала освобождение на четыре-пять или даже более лет[23].

Законы не требовали, чтобы сообщества, ответственные за поставку рекрутов, обязательно брали их из числа населения, проживавшего и работавшего на территории данного капитула. Можно было выставить заместителей. Подобная практика никогда не прекращалась в системе всеобщей конскрипции. Роль темонария чаще всего состояла в том, чтобы найти рекрута-добровольца. Однако злоупотребления, вызванные завышенными требованиями, предъявляемыми кандидатами на военную службу, вызвали появление закона 375 г. (CTh, VII, 13, 7), требовавшего поставлять рекрутов из числа собственных колонов (ex agro ас domo propria)[24]. Кроме того, закон устанавливал фиксированную сумму, которую землевладельцы должны были платить вместо рекрута (CTh, VII, 13, 7, 2)[25]. Это было сделано, чтобы пресечь злоупотребления должностных лиц, наживавшихся, как об этом говорит анонимный автор трактата «De rebus bellicis», на покупке рекрутов (Anon., De reb. bell., 4, 4). Ответственность перед государством за поставку рекрутов в армию была возложена на куриальных прокураторов (procurators tironum).

Кроме регулярных отправок рекрутов или выплаты вместо них денег в случае военной необходимости правительство могло потребовать выполнения экстраординарных повинностей, известных как praestatio или collatio tironum (iuniorum)[26]. В отличие от регулярной повинности, которая была возложена на всех землевладельцев, экстраординарное требование рекрутов касалось только привилегированных групп населения (honorati и officiales)[27].

В соответствии с тем, что утверждает Аммиан, набор рекрутов проводился по всем провинциям империи (Amm., XXXI, 4, 4)[28]. Тем не менее не было никакой необходимости проводить его повсеместно: количество новых рекрутов, которое получала бы армия, в этом случае было бы чрезмерным, а на полях не хватало бы рабочей силы. На практике рекрутов брали лишь из тех провинций, которые были отмечены в императорских указах (CTh, VII, 18, 4, 2). Из уже упоминавшегося указа Валентиниана I и Валента (CTh, VII, 13, 2) ясно, что все провинции империи делились на те, которые должны были поставлять людей[29], и те, которые обязаны были выплачивать деньги (aurum tironicum)[30]. Закон 380 г. требует пополнять армию рекрутами, призванными «из наиболее удобных областей» (CTh, VII, 13, 9)[31]. В данном случае, очевидно, речь идет о провинциях, где непосредственно располагались воинские части, или же о тех, которые отличались хорошими качествами молодежи, отправляемой в армию[32]. Набор в этих провинциях мог проводиться каждые 4–5 лет[33].

Согласно трактату «Expositio totius mundi et gentium», составленному в середине IV в., восточная армия получала боеспособных рекрутов из Галатии, дававшей императорам «превосходных воинов», из Малой Армении, славившейся своими всадниками и лучниками (Ехр., 43), а также из Фракии (Ехр., 50). О последней анонимный автор говорит, что она населена «рослыми и отважными в битвах людьми» и что именно отсюда обычно и вербуют воинов[34]. Его слова подтверждает и Аммиан, по свидетельству которого император Констанций И, проводя зиму в Константинополе, пополнял местной фракийской молодежью свои отборные подразделения (Amm., XX, 8, 1).

Западная армия черпала силы в основном за счет галльских провинций (Ехр., 58). Среди остальных провинциалов галлы пользовались славой отчаянных храбрецов. Юлиан пишет, что галльский солдат никогда не обращался в бегство перед врагом (Iul., Ad Const., 29, 18). Аммиан сообщает, что никто из галлов «из страха перед военной службой не рубил себе на руке большой палец, как это бывает в Италии» (Amm., XV, 12, З)[35]. Галлы служили не только на западе, но и на востоке империи (Amm., XVIII, 6, 16; 9, 3).

Кроме колонов и детей крестьян очень важным источником пополнения армии были сыновья ветеранов. Утверждение принципа наследственной военной службы считается одной из наиболее значимых военных реформ, проведенных Константином. Первое постановление по этому вопросу датируется 319 г.[36]. Если в III в. дети ветеранов были обязаны поступать на военную службу только в том случае, когда их родители в виде особой милости получали от государства землю, что носило случайный характер, то со времен Константина это положение изменилось коренным образом[37]. Отныне все сыновья ветеранов считались военнообязанными и были внесены в списки воинских частей, в которых служили их отцы (CTh, VII, 1, 11)[38]. По достижении призывного возраста они должны были явиться к чиновникам, отвечавшим за поставку рекрутов (CTh, VII, 22, 7)[39]. За сокрытие обязанных служить сыновей их отцы подвергались наказанию (CTh, VII, 22, 7)[40].

Такой порядок вел к возникновению наследственного военного сословия[41]. Кодекс Феодосия содержит целый ряд законов, подтверждающих обязанность военной службы для детей ветеранов. Основание для обязательного привлечения детей солдат к военной службе законодатель видит в тех привилегиях, которыми пользовались ветераны[42]. С 319 по 400 г. было издано двадцать два закона с требованием несения военной службы детьми ветеранов; при этом наибольшее число постановлений приходится на период после 365 г.[43]. Это говорит о том, что ветеранские дети были на протяжении всего IV в. важным элементом пополнения римских войск личным составом. По мнению С. А. Лазарева, сыновья ветеранов образовывали «костяк римской армии»[44]. Рекруты, набранные путем конскрипции, составляли не более 1/5 от общей численности армии[45].

Лица не желавшие отправляться на военную службу, имели возможность уклониться от нее. В этом случае вместо себя они могли отправить нанятого за деньги добровольца. Такой доброволец назывался vicarius[46]. В 370 г. Валентиниан I и Валент издали закон, запрещавший сыновьям ветеранов отправлять вместо себя викариев (CTh, VII, 13, 6, I)[47].

«Относительная варваризация» армии. Одним из наиболее типичных для Поздней империи способов обеспечить армию необходимым количеством рекрутов было поселение варваров на римской территории. Вплоть до 70-х гг. IV в. это неизменно давало положительные результаты. Подобные поселения активно создавались уже во второй половине III столетия. При тетрархии, когда в борьбе с варварами наступил перелом, эта практика стала применяться в еще более широких масштабах. В течение всего правления Диоклетиана насильственное перемещение варваров было центральным звеном в политике римского правительства. Главной целью таких мер было заселение заброшенных и обезлюдивших пограничных территорий. Не менее важной задачей, которую правительство намеревалось решить в результате подобных действий, было обеспечение притока необходимого количества рекрутов[48]. Побежденных и насильственно перемещенных в империю варваров селили на основе колонатного права (SHA, Claud., 9, 4[49]; cf.: Zos., I, 71, 1; Amm., XIX, 11, 6; XXVIII, V, 15; CTh, V, 6, 3).

Особую категорию поселенцев, на которых лежала обязанность отправки в римские войска своей молодежи (praebitio), образовывали леты и гентилы. На сегодняшний день не существует единого мнения относительно того, кем были леты и каков был их правовой статус[50]. Т. Моммзен считает их побежденными варварами, насильственно поселенными в империи на правах крепостных. А. X. М. Джонс находит, что леты были германцами, добровольно переселившимися в Галлию в поисках защиты[51]. К подобной гипотезе склоняется и Р. Франк[52]. Согласно мнению А. Барберо, термин laeti идентичен тому, который в Салической правде (Lex Salica) обозначает освобожденного раба. По всей видимости, ставшая обычной практика заключения договоров между империей и вождями варваров при условии освобождения римских пленных способствовала тому, что этот германский термин вошел в латинский язык и получил официальный юридический статус[53].

Единовременная репатриация тысяч или даже десятков тысяч человек ставила перед правительством серьезные проблемы. Невозможно предположить, что все эти люди получали назад свое имущество и свои земельные наделы, поскольку многие территории были опустошены, а деревни сожжены. Поэтому более вероятным представляется, что в период тетрархии предпочитали не обращать внимание на юридические тонкости и освобожденных провинциалов селили коллективно на заброшенных императорских землях, получавших статус terrae laeticae, на тех же условиях, что и пленных варваров. Именно эту картину и рисует нам автор панегирика Максимиану, когда говорит о галльских летах, обрабатывающих поля вместе с франками[54]. Эти бывшие военнопленные образовывали новые сообщества, получая права государственных колонов, т. е. лично свободных, но обязанных платить налоги и нести военную службу. Возникновение поселений летов потребовало от правительства создания административного органа, который осуществлял бы управление ими, — praefecturae laetorum. Согласно Notitia, в Галлии было 12 префектур летов (ND, Ос., XLII, 33–44). Анализ показывает, что большая часть этих поселений была образована из галлов или германцев, проживавших в приграничных районах, затронутых варварскими вторжениями в III столетии[55].

На основании различных свидетельств наших источников мы можем сделать вывод, что в течение IV в. поселения летов продолжали активно создаваться в прирейнских областях Галлии, при этом статус летов стал распространяться на иммигрантов-варваров, которые никогда не были подданными империи[56]. Нашим главным свидетельством, подтверждающим этот факт, является сообщение Аммиана, согласно которому леты-варвары сохраняли свои дикие нравы и при случае промышляли грабежами на территории Галлии (Amm., XVI, 11, 4; cf.: XX, 8, 13). Уточнив, что речь идет именно о варварах, историк тем самым подчеркнул, что нельзя смешивать этих летов с теми репатриантами, которые были возвращены в империю в III в. Несомненно, что под летами-варварами подразумеваются аламанны, о которых говорит Кодекс Феодосия (CTh, VII, 20, 12 рг.). По всей видимости, колонии из аламаннов были образованы во времена правления Константа, который вел успешные войны на Рейне против этого племени (Amm., XXX, 7, 5).

Кажется вполне логичным, что именно в Галлии администрация прибегла к устоявшейся уже терминологии, определяя правовое положение новых колонистов: освобожденные от оков варварского невежества аламанны, став летами, обрели счастье жить в империи (Romana felicitas) под отеческой опекой императора[57]. Репатриация пленных и поселение варваров контролировались должностными лицами в ранге префектов или препозитов (CTh, VII, 20, 10)[58].

Леты, подобно другим категориям римских граждан, должны были поставлять для регулярной армии рекрутов, которых могли зачислять в любые воинские подразделения. Согласно сообщению Аммиана, Юлиан обещал отправлять рекрутов-летов на восток в гвардейские подразделения императора Констанция (Amm., XX, 8, 13)[59]. Зосим утверждает, что император Валентиниан I собрал многочисленную армию из римлян и варваров, живущих в приграничных районах и римских провинциях (Zos., V, 12, 5). Л. Варади справедливо отмечает, что под варварами здесь, несомненно, подразумеваются не зарейнские германцы, а леты-аламанны, поселенные в пограничных областях империи[60]. Наконец, преамбула к закону от 400 г., требующая, чтобы рекруты из числа летов-аламаннов были включены в состав «сильнейших легионов» (florentissimis legionibus inserendus), также подтверждает этот факт (CTh, VII, 20, 12 рг.).

Среди исследователей нет единого мнения относительно того, каков был правовой статус летов. Упоминавшийся выше закон Гонория (400 г.) называет аламаннских летов первыми из числа тех, кто был обязан государству военной службой, и требует, чтобы они, как и сыновья ветеранов, не избегали рекрутских наборов. На основании этого Л. Варади приходит к выводу, что, в сущности, наследственная служба летов ничем не отличалась от службы потомственных военных, а потому вполне вероятно, что их гражданские привилегии были аналогичны привилегиям ветеранов или солдат, состоявших на действительной военной службе[61].

Другой группой поселенцев-варваров, снабжавших армию новобранцами, были гентилы (gentiles). Статус гентилов, так же как и статус летов, вызывает много вопросов. По мнению Л. Варади, различие между двумя этими категориями поселенцев заключалось главным образом в их религиозной принадлежности: гентилы были язычниками, в то время как леты были христианами[62]. Впрочем, подобное предположение представляется необоснованным, поскольку среди летов было много аламаннов, в массе своей придерживавшихся языческих верований.

Согласно гипотезе А. Барберо, гентилы обладали теми же правами и имели те же обязанности, что и леты, и разница между этими двумя категориями поселенцев заключалась только в названии: термин gentiles был общепринятым, а laeti использовался исключительно в Галлии. Присутствие двойной терминологии (laeti gentiles) объясняется тем, что в IV в. летами стали называть не только и не столько возвращенных из плена провинциалов, сколько иммигрантов-германцев. Поэтому для имперской администрации было вполне естественно объединить оба термина, чтобы подчеркнуть, что речь идет об особой категории летов[63]. Префектуры сарматов-гентилов (praefecturae Sarmatarum gentilium), также расположенные в Галлии, были, очевидно, аналогичны по своему устройству префектурам летов-гентилов. Статуса летов сарматы не имели, поскольку были переведены в Галлию Констанцием II из других провинций, где они были квалифицированы просто как gentiles[64].

^{Префектуры летов в Северной Галлии (Perin Р., Feffer L. СИ. Les Francs. Paris: Armand Colin, 1987. P. 67)}

Однако, вряд ли у нас есть достаточно веские основания, чтобы ставить знак равенства между летами и гентилами. Сведения, содержащиеся в наших источниках, показывают, что гентилы представляли собой особый тип поселенцев. Как отмечает Ю. А. Кулаковский, само название gentiles указывает на то, что колонисты-варвары жили на выделенных им землях, сохраняя свое родовое устройство[65]. Гентилы были совершенно чуждым для римлян элементом. Они не только не подверглись хоть в какой-нибудь степени романизации, но и получили от правительства право вести обособленное существование. Главное, что отличало в глазах римской администрации гентилов от остального населения, — это их традиционные языческие культы, которых они могли придерживаться вполне открыто (CTh, XVI, 5, 46; XVI, 10, 21)[66]. Центральная власть стремилась по мере возможности не допускать контактов гентилов с местными жителями. Один из указов Валентиниана I (368 г.) запрещал браки между гентилами и римлянами. Нарушившего это постановление ожидала смертная казнь (CTh, III, 14, I)[67]. Несмотря на право жить в соответствии со своими обычаями, предоставленное гентилам, они, однако, контролировались римскими офицерами в ранге префектов (ND, Ос., XLII, 46–70).

Большинство колоний гентилов находилось в Италии, а также в Галлии. По всей видимости, гентилы являлись так называемыми дедитициями (dedititii), т. е. варварами, соглашавшимися под давлением обстоятельств занять местность, которую им выделяли для жительства римские власти (Amm., XVII, 13, 21–23). Закон от 406 г., изданный в Равенне, причисляет дедитициев к военному сословию наряду с солдатами и федератами (CTh, VII, 13, 16)[68]. В законе не сказано ни слова о сарматах-гентилах, размещенных в Италии, и это служит свидетельством того, что именно эти последние и являлись дедитициями, о которых упоминает законодатель[69].

Закон Гонория от 409 г. свидетельствует о том, что охрану африканского лимеса правительство возложило на местные племена, обозначенные как gentiles. Наделы, отнятые посторонними лицами у гентилов, законодатель позволяет передавать ветеранам, а это значит, что на эти земли распространялись налоговые льготы. Как отмечает Л. Варади, тот факт, что гентилы упоминаются рядом с ветеранами, позволяет сделать вывод, что в правовом отношении gentiles были «очень ценным и уважаемым этническим элементом»[70].

В современной историографии сложилось мнение, что система набора, оформившаяся в конце III — начале IV в., имела один крупный недостаток: она не давала армии людей, в наибольшей степени пригодных для военной службы, поскольку капитуларии, естественно, стремились отправлять тех колонов, которые были наименее полезны в их хозяйстве (Veg., I, 7)[71]. Кроме того, вместо своих колонов землевладельцы часто посылали на службу бродяг или беглых рабов. Поэтому среди законов о воинской повинности наиболее многочисленными являются те, которые предусматривают exhibitio, praebitio, или oblatio iuniorum (tironum), т. e. предоставление полноценных рекрутов[72].

В. И. Холмогоров полагает, что сыновья ветеранов и колоны являлись, «в сущности, почти никуда не годным боевым материалом». Поэтому правительство направляло таких подневольных рекрутов в пограничные войска. Подразделения же «полевой армии» комплектовались исключительно из наемников-варваров внеимперского происхождения[73]. Кроме того, рекрутов-провинциалов необходимо было обучать и тренировать в течение достаточно долгого времени, прежде чем они становились солдатами. Для варваров же военное дело было занятием, к которому они приучались с детства. «Варвары, — пишет Вегеций, — и ныне считают, что только ему и нужно предаваться; они уверены, что все остальное состоит в этом искусстве и все через него они могут достичь» (Veg., III, 10)[74].

В действительности подобные выводы могут быть справедливы для ситуации, сложившейся в системе комплектования во второй половине IV в., но они являются совершенно необоснованными для первой половины того же столетия. Успешные войны, проводившиеся в период тетрархии и при Константине, обеспечивали непрерывный приток поселенцев-варваров. Будучи обязанными praebitio, они отправляли в армию всю свою молодежь. Например, согласно сообщению Евсевия, после поселения сарматов на римской территории те из них, которые были пригодны к военному делу, тут же были приняты на военную службу и зачислены в регулярные римские подразделения (Euseb., Vita Const., IV, 6). Это были первоклассные рекруты, уже готовые к участию в боевых действиях.

Как только новобранцы-варвары становились солдатами, они сразу же превращались в римских граждан, т. е. должны были нести все положенные повинности, но вместе с этим пользовались всеми привилегиями, гарантированными государством военным. В зависимости от необходимости их либо распределяли в уже существовавшие регулярные воинские части, в том числе и легионы, либо из них образовывали новые подразделения[75]. После службы иммигранты-варвары становились ветеранами, а их дети наследовали военные повинности отцов[76]. Поселение варваров на пустовавших пограничных землях гарантировало не только приток в армию необходимого числа рекрутов, но и поступление в казну значительных денежных сумм, полученных от провинциалов, не желавших идти на военную службу.

Чужеземные наемники, федераты и рекруты из внеимперских варваров. Уже во второй половине III в. римляне очень часто стали использовать наемников. Практика усиления действующей военной группировки отрядами наемников, распускавшимися после окончания военной кампании, была традиционной для империи. Она существовала со времен Марка Аврелия и не таила в себе никакой опасности до тех пор, пока наемники сражались против внешнего врага. В период кризиса III в. варварские вспомогательные войска также принимали участие в походах римской армии. Однако частые военные мятежи привели к тому, что претенденты на императорскую власть стали использовать варварские отряды как дополнительное средство в борьбе против своих противников[77].

Вовлечение варваров в гражданские войны стало особенно ощутимо после 260 г., когда римская армия понесла поражение от персов, а император Валериан был пленен. Известие об этой катастрофе послужило сигналом для начала многочисленных военных восстаний. Постум, объявивший себя императором в Галлии, призвал на помощь многочисленные вспомогательные войска кельтов, франков (SHA, Gall., 7, I)[78] и других германцев (SHA, Trig, tyr., 6, 2)[79]. Количество варваров было в армии Постума столь велико, что Аврелий Виктор называет его предводителем варваров в Галлии (Aur. Viet., Caes., 33, 7)[80]. По мнению А. Барберо, речь в данном случае идет не о рекрутах для регулярной армии, а об отрядах наемников под командованием собственных вождей. Эти контингенты были предоставлены Постуму в соответствии с договорами, заключенными в то время, когда он стоял во главе воинских сил, защищавших рейнскую границу[81]. В IV столетии система усиления римской армии отрядами чужеземных варваров для борьбы с внешним или внутренним противником оставалась в принципе той же. Накануне каждой военной кампании, римляне всегда привлекали в армию большое количество наемников-варваров. Так, например, известно, что Магненций пополнял свою армию франкскими и саксонскими наемниками (Iul., Ad Const., I, 28), а Констанций II — готами (Amm., XX, 8, 1).

Особой формой привлечения военной силы варваров на помощь римским войскам стал федеративный договор, в соответствии с которым варвары-федераты получали от римлян определенное содержание в виде денежных выплат (tunera stipendia) или поставок продовольствия (annonae foederaticae)[82], в обмен на которое они были обязаны оказывать военную помощь римским войскам. В доадрианопольский период контингенты федератов были малочисленными и поддерживали римскую армию, как правило, только тогда, когда она вела наступательные действия на территории противника[83]. Это было обусловлено, с одной стороны, относительной стабилизацией внутри империи, а с другой — слабостью варварского мира[84]. При Диоклетиане не было заключено ни одного федеративного договора с зарейнскими или задунайскими племенами, и в источниках не упоминается о выплате им субсидий[85]. Данный факт объясняется тем, что успехи, достигнутые в конце III в. в борьбе с варварами позволили империи диктовать противнику условия мира с позиции силы. При Диоклетиане разгром варваров сопровождался, как правило, их переселением на римскую территорию (Eutrop., IX, 25). Победоносные войны сопровождались усиленным фортификационным строительством на лимесах. Все это делало ненужным заключение договоров с ослабленным врагом. Нет никаких сведений о федеративных договорах, заключенных с варварами, и в первые годы правления Константина. Однако ситуация меняется в начaле 30-х гг. IV в. В 332 г. Константин нанес решительное поражение готам. Результатом одержанной победы стало заключение договора, продемонстрировавшего изменение политики империи в отношениях с варварским миром. Готы-тервинги стали клиентами империи[86]. Согласно условиям заключенного соглашения, готы получали от римлян ежегодное содержание, доставляемое на кораблях дунайского флота. К этому добавлялись денежные выплаты и ценные подарки готским вождям. Продовольствие, которое отправлялось готам, становилось все более и более необходимым для их существования. Со своей стороны варвары были обязаны оказывать римлянам военную помощь (Euseb., Vita Const., IV, 5; Eutrop., X, 7; Excerpta Val., 6, 31; Aur. Viet., Caes., 41, 12; Them., Or., X, 101 1; lord., 21). Готские отряды неоднократно использовали Констанций II и Юлиан[87]. Готы оставались практически единственными постоянными федератами на северных границах империи[88].

Кроме создания наемных отрядов или привлечения федератов, действовавших лишь во время проведения одной военной кампании, римское правительство вербовало чужеземных варваров для пополнения ими регулярных воинских частей. Такие волонтеры набирались индивидуально и служили на определенных условиях[89]. В соответствии с заключенным договором римляне могли также потребовать от варваров отправки в армию своей молодежи. Подобные поставки рекрутов либо имели единовременный характер (Amm., XXVIII, 5, 4; XXXI, 10, 17; ср.: SHA, Prob., XIV, 7), либо совершались с определенной периодичностью (Amm., XVII, 13, 3). Возможно уже в III в. полученные от варваров рекруты попадали в подразделения, укомплектованные римскими гражданами. По сообщению Зосима, Клавдий II пополнял регулярные воинские части пленными готами (Zos., I, 46, 1). В жизнеописании Проба сообщается, что этот император потребовал у побежденных германцев 16 тыс. молодых рекрутов, которые были распределены по 50–60 чел. в различные воинские части римской армии (SHA, Prob., XIV, 7)[90].

Весьма вероятно, что установление федеративных отношений с готами также способствовало тому, что регулярные подразделения римской армии стали очень активно пополняться рекрутами готского происхождения. Как отмечает А. Барберо, неслучайно именно с этого времени в эпиграфических и папирологических источниках упоминаются римские солдаты и офицеры, носящие готские имена[91]. Многие из готов на римской военной службе сделали блестящую карьеру и достигли самых высоких должностей в империи[92].

Несомненно, что при Константине в римскую армию попадало достаточно много варварских рекрутов. Известно, например, что, готовясь к войне с Максенцием, император пополнял свои войска военнопленными варварами особенно из германских и кельтских племен (Zos., II, 15, 1). Отрывочные сведения наших источников послужили основанием для историков XX в. говорить о массированной варваризации, а точнее германизации армии, произошедшей в период правления Константина[93]. Предполагается, что основу римской армии при этом императоре стали составлять подразделения нового типа (auxilia), комплектовавшиеся исключительно зарейнскими германцами[94].

Количество солдат германского происхождения в армии Константина было весьма значительным. Об этом свидетельствуют дошедшие до нас данные эпиграфики[95]. Однако данный факт еще не является неоспоримым доказательством того, что германские солдаты были чужеземными наемниками и что ауксилии были наиболее распространенным типом подразделений в римской армии. Надписи, относящиеся ко времени кампании Константина против Максенция, свидетельствуют о том, что его армия состояла из старых воинских частей, существовавших до его прихода к власти[96]. У нас нет вообще никаких доказательств того, что новые ауксилии были созданы именно при Константине[97]. По мнению А. Барберо, мы можем выделить всего 8 отрядов, появившихся в период после Диоклетиана и до Юлиана[98]. Однако все они могли быть созданы в правление сыновей Константина[99]. К тому же только две из этих ауксилий носят этнические названия: Sagittarii Nervii и Sagittarii Tungri. Но и нервии и тунгры населяли территории северо-восточной Галлии и были романизированы уже с давних пор[100]. К. Цукерман насчитывает пятнадцать подразделений auxilia, появление которых он относит к первой половине IV в.[101] Из них, по мнению ученого, только Эрулы были набраны за пределами римского государства, остальные же были сформированы из местных уроженцев.

У нас вообще нет достаточно веских оснований утверждать, что правительство придерживалось принципа, по которому подразделения auxilia должны были формироваться из внеимперских элементов. Хотя Вегеций и утверждает, что ауксилии комплектовались из варваров (Veg., II, 2), это вовсе не означает, что под варварами мы должны понимать чужеземных наемников. Многие слабо романизированные племена, сохранявшие свой родовой уклад (кельты, фракийцы, исавры, мавры и др.), хотя и являлись исконными жителями римских провинций, однако могли также считаться варварами[102]. Кроме того, варварами считались те иммигранты, которых правительство селило на пустовавших землях (Laterculus Veronensis, XIII). Не было смысла нанимать на военную службу живших за Рейном германцев, когда большое их количество находилось на территории Галлии. Поэтому логично предположить, что в доадрианопольский период auxilia по большей части формировались именно из «варваров», живших в самой империи[103]. Аммиан прямо указывает на то, что некоторые из частей auxilia, например Петуланты, вербовались из жителей пограничных римских областей (Аmm., XX, 4, 10)[104].

По мнению Е. М. Штафман, эпиграфические данные, которыми мы располагаем, позволяют утверждать, что даже после издания эдикта Каракаллы в прирейнских областях оставались лица, на имевшие римского гражданства и получавшие его только после прохождения военной службы. Ничего не доказывает, что это были варвары, лишь недавно переселившиеся на территорию империи (Штаерман Е.М. К вопросу о dedititii в эдикте Каракаллы // ВДИ. 2002. № 2. С. 82). Аналогичная ситуация прослеживается и в придунайских провинциях, где некоторые фракийские племена не получили прав гражданства (Там же. С. 86). «Судя по приведенным надписям, сельское население Рейнских и Дунайских областей продолжает еще в течение нескольких десятилетий получать римское гражданство за военную службу… Возможно, что исключение, сделанное из эдикта Каракаллы и затрагивавшее главным образом те области, которые доставляли наибольшее число солдат, имело целью сохранить некоторую притягательную силу за военной службой, дававшей римское гражданство» (Там же. С. 88).

По мысли А. X. М. Джонса, подразделения с племенными названиями, которые появились в III — начале IV в., через одно или два поколения утрачивали свой определенный племенной характер и позднее их состав мало чем отличался от других частей римской армии; при этом в большинстве случаев в подразделения auxilia могли попадать как римляне, так и варвары[105]. Это было, несомненно, так в том случае, когда подразделение, сформированное из варваров, отправлялось на службу в отдаленную провинцию. Однако ситуация совершенно меняется, когда речь идет о римских воинских частях, созданных из местных жителей. Выше уже отмечалось, что Кодекс Феодосия требует, чтобы сын ветерана зачислялся в часть, в которой служил его отец. При соблюдении этого условия национальный состав подразделений мог длительное время оставаться одним и тем же. И хотя Вегеций утверждает, что перед рекрутами была возможность выбора, в каких частях им служить — в легионах или ауксилиях (Veg., II, 3), очевидно, что это не влияло на общее положение дел, ибо большая часть подразделений римской армии, в том числе и auxilia, несла службу именно в тех местах, где данные подразделения были созданы и где проживали их соплеменники. Например, Петуланты отказались отправляться на Восток, мотивируя это тем, что их жены и дети попадут в рабство к аламаннам (Amm., XX, 4, 10). А когда император Грациан отправил на помощь восточным войскам несколько своих отрядов, то многие из его солдат дезертировали, не желая оставлять Галлию без защиты (Amm., XXXI, 7, 4).

О. Шмитт полагает, что была еще одна причина, по которой в ауксилии не могло попадать большого количества чужеземных варваров, в особенности германцев. В подразделения auxilia должны были брать либо жителей империи, либо варваров, обитавших в сильно романизированных областях. Это было необходимо хотя бы потому, что гарантировало соблюдение дисциплины и чувство общности в отряде. Поэтому римское командование стремилось не допустить, чтобы процент иноземных солдат в ауксилиях был слишком высок[106]. Таким образом, на практике в IV столетний рядовой состав армии, защищавшей рейнскую границу, рекрутировался почти исключительно из галлов и германцев, проживавших в империи.

Командный состав в большинстве отрядов auxilia назначался императором, а потому офицеры могли и не состоять в племенном родстве со своими солдатами (Amm., XXV, 10, 9)[107]. Особенно это касалось трибунов[108]. Согласно Аммиану, еще в 378 г. во главе всех восточных частей (а следовательно, и auxilia) стояли офицеры-римляне (Amm., XXXI, 16, 8)[109].

Как отмечалось выше, данные эпиграфики свидетельствуют, что вопреки сложившемуся мнению основу армии Константина во время борьбы за Италию по-прежнему составляли подразделения старого типа, рекрутировавшиеся среди римских подданных. Шесть надписей этого периода, обнаруженных в Турине и Милане, принадлежат солдатам, носящим родовое имя Аврелий, что является доказательством получения их предками римского гражданства после появления эдикта Каракаллы. Все эти солдаты служили в подразделениях далматских всадников, существовавших задолго до Константина (numerus Dalmatarum Divitensium, numerus Dalmatarum Fortensium). Четыре других надписи принадлежат легионерам Второго Италийского легиона и Четвертого Флавиева. Армия, с которой Константин воевал против готов в Дакии, также состояла преимущественно из легионов (Седьмого Клавдиева, Тринадцатого Сдвоенного и Пятого Македонского)[110].

Даже в кризисные периоды количество чужеземцев в армии по сравнению с общей численностью вооруженных сил было незначительным. Принципы комплектования оставались теми же, что и раньше, и военная служба считалась обязанностью и привилегией граждан империи. Уже один факт учреждения принудительного поместного набора нагляднее всего свидетельствует в пользу того, что правительство стремилось пополнять армию римскими подданными, избегая массированного привлечения в ее ряды чужеземных варваров[111].

Согласно традиционной концепции, сформулированной еще Т. Моммзеном, длительный процесс эволюции римской военной системы привел к созданию особой мобильной, или полевой, армии, находившейся под непосредственным командованием самого императора. Эта армия получила название comitatus (свиты), а солдаты, составлявшие ее, — comitatenses (свитских). Задачей комитата было как уничтожение неприятеля, прорвавшегося вглубь римских владений, так и совершение походов непосредственно на территорию противника. Кроме того, комитат был той силой, опираясь на которую император мог бороться с узурпаторами любого толка. Щедрые денежные раздачи, осуществлявшиеся за счет находившейся при императорской ставке государственной казны, превращали «свитские» войска в надежных исполнителей воли главнокомандующего. Между солдатами, служившими в комитате, и императором первоначально существовала личная связь, которую Г. Дельбрюк сравнивает с отношениями германского короля-полководца со своей дружиной[112]. Личная связь комитатенсов с особой императора имела принципиальное значение. Она исключала какую бы то ни было возможность длительного существования подразделений комитата вне императорского окружения. По мнению Е. П. Глушанина, после 324 г., когда Константин стал единым правителем империи, комитат как единая походная армия императора утратил свое значение. Подразделения этой группировки были размещены отныне в разных приграничных провинциях и образовали так называемые региональные походные армии. Именно поэтому в официальных источниках экспедиционные силы империи стали называться comitatenses[113].

Подразделения, не вошедшие в состав комитата, были дислоцированы вдоль границ, и именно на них возлагалась задача первыми отражать любые попытки неприятеля совершать нападения на провинции. Войска, защищавшие сухопутные рубежи, получили название Umitanei, а те, которым надлежало защищать берега Рейна и Дуная, — ripenses, или riparienses. В современной научной традиции сложилось крайне негативное отношение к этим категориям войск. Считается, что они представляли собой полукрестьянскую милицию, обязанную во время службы обрабатывать земельные участки в приграничных зонах. Солдаты-землепашцы были прикреплены к своим земельным наделам, а служба их носила наследственный характер. По мнению ряда ученых, аграризация римской армии была следствием введения поместного набора[114].

В последнее время в зарубежной историографии были предприняты попытки пересмотреть эту традиционную схему. С острой критикой моммзеновской теории выступил Я. Ле Боэк. Согласно выдвинутой им концепции, разделение армии на мобильную и оседлую является вымыслом современных исследователей. Все солдаты в эпоху Поздней империи были limitanei, поскольку их главной задачей была защита границ. На протяжении всего IV в. лимитаны никогда не превращались в оседлые войска и не имели ничего общего с крестьянской милицией. По мысли исследователя, солдаты-землепашцы — это миф, порожденный самими древними. Создавая его, императорская официальная пропаганда пыталась оправдать присутствие поселений варваров на территории империи и заставить римских подданных поверить в то, что варвары, расселенные в приграничных областях, были умышленно призваны властями, чтобы нести военную службу. Ученые приняли этот миф на веру, не обратив внимания на то, что невозможно для одного и того же человека быть хорошим солдатом и хорошим крестьянином, поскольку оба этих занятия носили сезонный характер и могли выполняться только в одно и то же время, т. е. в летний период[115].

По-видимому, мы действительно должны внести определенные коррективы в вопрос о том, кто такие были комитатенсы и лимитаны и какие задачи они обязаны были выполнять. Существует несколько точек зрения относительно времени возникновения мобильной императорской армии. Т. Моммзен, Р. Гроссе и Г. Дельбрюк полагают, что это произошло в результате реформ Диоклетиана[116]. Э. Нишер считает ее плодом реформаторской деятельности Константина[117]. Э. Нишера поддерживает и Д. ван Берхем, по мнению которого разделение римских вооруженных сил на две армии, одна из которых, как и ранее, отвечала за охрану границ, а другая находилась в непосредственном подчинении у императора, произошло между 311 и 325 гг.[118] Согласно Е. П. Глушанину, зарождение мобильной императорской армии относится ко времени Маркоманских войн, а при Константине происходит лишь окончательное оформление ее статуса[119].

Судить о том, по какому принципу формировалась действовавшая армия в период тетрархии, мы можем на основании данных папирусов, изученных Д. ван Берхемом. Особое место здесь принадлежит оксиринхскому папирусу 43 recto, который производит подсчет фуража, выданного эпимелетом города Оксиринха войскам экспедиционного корпуса, подавлявшего мятеж в Египте. Этот корпус был составлен из вексилляций, откомандированных как минимум из 18 легионов, имевших место постоянной дислокации в провинциях Мезия Первая (Четвертый Флавиев и Седьмой Клавдиев), Мезия Вторая (Одиннадцатый Клавдиев) Прибрежной Дакии (Пятый Македонский) и др.[120]

Египетский экспедиционный корпус не был исключением. Одиннадцатый Клавдиев легион отправил в Аквилею еще одну вексилляцию, которая затем была переброшена вместе с вексилляцией Второго Геркулиева легиона в Северную Африку (CIL, V, 893; VIII, 8440)[121]. Таким образом, основную часть действующих армий тетрархов составляли солдаты из пограничных легионов, прежде всего дунайских, а следовательно, к концу III в. система комплектования действующей армии оставалась, в принципе, той же, что и во времена принципата.

Наряду с обычными подразделениями конницы и вексилляциями часть отрядов в папирусе названа «комитами» (comites) (Р. Оху., 1, 43, col. 2, 24–8). Это не единственный документ, относящийся к периоду тетрархии, который говорит о комитах и комитате. Другим является надпись легионера Одиннадцатого Клавдиева легиона, который был зачислен ланциарием в «священный комитат» (lectus in sacro comit(atu) lanciarius) (CIL, III, 6196 = ILS, 2781). Третий документ — посвятительная надпись из Бовьера, сделанная благодаря попечению командира отряда всадников-комитов (praepositus equitibus Dalmatis Aquestianis comit(ibus) или comit oatensibus)) (CIL, III, 5565 = ILS, 664). Последний документ — посвятительная надпись Аврелия Гая (АЕ, 1981, 777). Начав службу с простого солдата, Аврелий Гай достиг звания опциона комитов (optio соmitibus) в Первом Юпитеровом Скифском легионе.

Впрочем, ни один из этих документов не является доказательством существования в период тетрархии мобильных армий, солдаты которых имели особый статус. Во-первых, отметим, что между словами comites и comitatenses нет ничего общего. Notitia Dignitatum перечисляет множество кавалерийских отрядов комитов, имевших статус vexillationes palatinae или vexillationes comitatenses[122]. Согласно утверждению Аммиана, в таких подразделениях служили свободнорожденные варвары, отличавшиеся силой и отборным вооружением (Amm., XVIII, 9, 4). Во-вторых, посвятительная надпись из Бовьера свидетельствует, что комиты были подчинены, по всей видимости, дуксу Норика, следовательно, входили в состав военных сил, отвечавших за охрану лимеса, и не являлись частью походной армии. В-третьих, упоминание о sacer comitatus не может служить доказательством существования походной армии, а, скорее, свидетельствует об обратном. Значение слова comitatus менялось на протяжении веков. В I–II вв. comitatus principis представлял собой ближайшее окружение принцепса, которое образовывали его друзья и советники (comites Augusti). Это была в прямом смысле слова свита императора. В правление Марка Аврелия термин comitatus приобретает уже более официальное значение. Так стал называться императорский полевой лагерь и круг офицеров и приближенных, которые сопровождали императора в период военной кампании[123]. Со времен правления Северов комитат стал называться священным (sacer), что являлось попыткой дистанцировать императорский двор от остального окружения[124]. Надпись ланциария, говорящая о «священном комитате», позволяет сделать вывод, что при Диоклетиане comitatus все еще оставался личной гвардией императора, как это было при Северах[125].

Наиболее убедительным подтверждением того, что в период тетрархии не произошло разделение армии на полевую и пограничную, являются два постановления этого периода, касающиеся ветеранов[126]. В одном из них указывается, что все ветераны, прослужившие 20 лет в легионах или вексилляциях, после отставки получали освобождение от личных повинностей (CI, VII, 64, 9)[127]. Тот факт, что законодатель не считает нужным указать, что существовали более и менее привилегированные легионы и вексилляции, наглядно демонстрирует, что подразделения еще не различались по своему статусу. Второй указ со всей определенностью противопоставляет службу в легионах и вексилляциях службе в когортах. Последние считались подразделениями более низкого класса (CI, X, 55, 3)[128]. Таким образом, мы можем сделать вывод, что к началу IV в. изменение, коснувшееся положения воинских частей, заключалось прежде всего в том, что кавалерийские эскадроны превратились в самостоятельный род войск столь же полноправный, как и сами легионы.

Та же ситуация сохраняется и в начале правления Константина. В рескрипте 311 г., текст которого сохранился на «плите из Бригециона», император подтверждает привилегии ветеранов для легионеров и всадников вексилляций. И снова нет никакого противопоставления статуса солдат мобильных и пограничных подразделений.

Впервые comitatenses как особый класс солдат юридически засвидетельствованы в указе Константина от 325 г. (CTh, VII, 20, 4 рг.). Впрочем, на основании этого документа мы можем утверждать только то, что в римской армии было три категории военнослужащих:

1) comitatenses,

2) ripenses,

3) alares и cohortales.

Comitatenses были самыми привилегированными по сравнению с двумя остальными группами. Однако это вовсе не означает, что они образовывали какую-то особую армию. Более того, данный эдикт вполне определенным образом противоречит подобному пониманию роли комитатёнсов. В эпоху принципата существовали три основные категории войск: преторианская гвардия, легионы и вспомогательные подразделения. Первые обладали наибольшими привилегиями. После роспуска преторианской гвардии и образования новых гвардейских подразделений именно последние должны были в глазах законодателя иметь самый высокий статус. Если же комитатенсы, обозначенные в указе, — это солдаты походной армии, то куда же тогда девались гвардейцы, стоявшие неизмеримо ближе к особе императора, чем солдаты всех остальных категорий войск? Поэтому будет естественным предположить, что комитатенсы Константина являлись в прямом смысле слова свитскими войсками, т. е. теми, которые состояли непосредственно при императоре.

Термин comitatenses (в военном значении слова) появился в начале IV в., но в этот период употреблялся еще достаточно редко[129]. У нас нет ни одного документа, на основании которого мы могли бы сделать вывод, что он получил какое-либо широкое распространение в доадрианопольский период. Утверждение Е. П. Глушанина, что после 324 г. единая прежде походная армия императора (комитат) была разделена на отдельные группировки, размещенные в различных провинциях, выглядит заведомо несостоятельным. Во-первых, как это следует из наших источников, армия, находившаяся под командованием Константина, насчитывала в лучшем случае 40 тыс. солдат, поэтому дробить ее на отдельные части не было смысла. Во-вторых, едва ли у нас есть достаточно веские основания вслед за Е. П. Глушаниным апеллировать к кодексам, где оговариваются права и привилегии солдат, служивших в различных воинских подразделениях, а потому и речь идет исключительно о комитатенсах. Упоминания о комитате (в военном значении слова) там нет ни до, ни после 324 г. Пожалуй, единственный источник, позволяющий нам внести ясность в данный вопрос — это труд Аммиана Марцеллина. Аммиан, как правило, использует слова comitatus, comitatus Augusti, comitatusprincipis, comitatus imperatoris для обозначения двора, или ставки, где располагался сам император и находившиеся при нем лица (Amm., XIV, 5, 8; XV, 3, 9; 7, 6; 8, 18; XVI, 6, 1; 8, 7; 11, 15; 12, 66; XVII, 2, 3; 11, 1; XVIII, 3, 1; 5, 5; XIX, 3, 2; XXII, 11, 7; XXV, 10, 9; XXVI, 5, 7; XXVIII, 1, 26; 1, 41; 2, 9; 3, 9; 5, 12; 6, 9; 6, 16; 6, 20; 6, 27; 6, 29; XXX, 1, 3). Здесь были члены консистории вместе с префектом претория, государственная казна и знаки императорского отличия (Amm., XXXI, 12, 10). Придворное окружение императора, даже не связанное каким-либо образом с вооруженными силами, Аммиан называет comitatensis (Amm., XVIII, 4, 2).

У Аммиана есть всего три замечания, которые позволяют нам увязать слова comitatus и comitatenses с вооруженными силами. Однако все они имеют принципиальное значение для разрешения вопроса, чем же являлся комитат и каковы были функции комитатенсов. Всех военнослужащих римской армии Аммиан делит на две категории: на тех, кто «следует за комитатом», и на тех, кто «следует за знаменами» (Amm., XXI, 12, 2)[130]. Это весьма важное указание историка, которое позволяет нам понять, кем являлись коми-татенсы в его время. Комитатенсы следуют за комитатом, при этом неясно, имеется ли в виду двор императора или комитат в военном смысле слова. Само слово comitatus, стоящее в единственном числе, наглядно демонстрирует отсутствие нескольких так называемых мобильных, или полевых, армий, солдаты которых обладали бы статусом comitatenses.

Второе интересующее нас упоминание связано с подавлением восстания Фирма. На борьбу с узурпатором был отправлен магистр кавалерии Феодосий, в помощь которому был дан небольшой отряд комитатенсов (Amm., XXIX, 5, 4)[131]. Но, опять же, непонятно, были ли комитатенсы включены в состав корпуса Феодосия в качестве усиления или же этот корпус состоял исключительно из комитатенсов. Наиболее вероятным представляется первое предположение, поскольку костяк экспедиционного корпуса Феодосия состоял из двух легионов[132], что в понимании того же Аммиана было достаточно большой силой (Amm., XXIX, 6, 13)[133], а потому он не стал бы говорить о небольшом числе воинов, если бы имел в виду все войска, подчиненные магистру. Небольшое число комитатенсов, приданных Феодосию, являлось, скорее всего, дворцовой схолой, образовывавшей почетный эскорт командующего[134].

Третье замечание Аммиана, позволяющее нам судить о том, что же представлял собой комитат носит принципиальный характер. После победы в битве при Аргентарии римские войска перешли Рейн и столкнулись с противником в труднопроходимой местности. Аммиан пишет, что в этом сражении пало много римских солдат, в то время как доспехи солдат императорского комитата, «блиставшие золотом и разноцветными красками», погнулись под ударами метательных снарядов противника (Amm., XXXI, 10, 14)[135]. Такое противопоставление комитатенсов солдатам остальной армии позволяет сделать недвусмысленный вывод, что comitatenses — это императорские гвардейцы, а понятие comitatus не изменило своего старого значения и обозначало свиту императора в широком смысле этого слова, а в исключительно военном — императорскую гвардию. То же самое противопоставление армии и комитата звучит в словах автора «Эпитомы о жизни и нравах императоров», утверждавшего, что Грациан за большие деньги вербовал немногих аланов, которые образовали его comitatus barbarorum. Этим император вызвал неудовольствие римских солдат ([Aur. Viet.], Epit., 47, 6). Вряд ли мы можем согласиться с мыслью Я. Ле Боэка, считающего, что назначением комитатенсов было участие в парадах, а не собственно военная служба[136]. Приведенные выше примеры показывают, что комитатенсы были боевыми подразделениями. Их роль и задачи были, по-видимому, аналогичны тем, которые исполняли преторианцы в период принципата.

Составной частью «мобильной армии» принято считать milites palatini (дворцовые войска). Самое раннее упоминание в Кодексе Феодосия об этой категории солдат относится к 365 г. (CTh, VIII, 1, 10), однако большинство исследователей считает, что palatini как наиболее привилегированная часть полевой армии, совершенно не связанная с функцией охраны дворца, появились значительно раньше. П. Саутерн и К. Р. Диксон находят, что одной мобильной армии, сосредоточенной непосредственно при императоре, было недостаточно для поддержания спокойствия на всех границах империи; поэтому в наиболее неспокойных диоцезах (Галлия, Иллирик, Фракия, Восток) были созданы так называемые региональные полевые армии, подчинявшиеся командующим в звании magister equitum или comes rei militaris[137]. При этом из единой полевой армии были выделены лучшие отборные отряды, которые образовали «центральную полевую армию», находившуюся под непосредственным командованием самого императора[138]. В дальнейшем, чтобы отличить comitatenses императорской армии от comitatenses региональных армий, первым был присвоен титул palatini[139]. По мнению В. И. Холмогорова, такое разделение могло произойти при Константине или даже Диоклетиане[140].

Впрочем, достаточно веских оснований полагать, что термин palatini уже в доадрианопольский период изменил свой первоначальный смысл, у нас нет. В широком смысле слова palatini также были комитатенсами, т. е. состояли при особе императора, однако выполняли более специализированные задачи. Аммиан всякий раз, когда упоминает о подразделениях palatini, имеет в виду исключительно дворцовые войска, на которые была возложена функция охраны императорской резиденции (Amm., XXVI, 6, 5). Вероятно, выполняемые ими задачи были подобны тем, которые выполняли в эпоху принципата corporis custodes или equites singulares. Палатинские подразделения образовывали также почетный конвой командующих армиями. Именно поэтому упомянутый выше указ Валентиниана I от 365 г. называет palatini среди других подразделений армии, подчиненных общеармейскому командованию[141].

По всей видимости, палатинские подразделения — это первоначально дворцовые схолы (scholae palatinae), на которые была возложена функция охраны особы императора[142]. После битвы у Мульвиевого моста Константин распустил те подразделения римского гарнизона, которые оказали поддержку его противнику Максенцию. Речь прежде всего шла о преторианских когортах и equites singulares Augusti. Считается, что именно этот факт заставил императора взамен распущенных подразделений сформировать несколько новых гвардейских отрядов — схол. В действительности, хотя большинство исследователей связывают появление схол с периодом правления Константина, время их образования в точности неизвестно. Некоторые склонны даже полагать, что схолы были сформированы уже во времена Диоклетиана[143]. Первое упоминание о схолах в Кодексе Феодосия относится к 346 г. (CTh, XII, 1, 38)[144]. Нам также неизвестны ни общее количество scholae palatinae, ни численность каждой схолы для периода правления Константина.

На наш взгляд, схолы, по крайней мере в том виде, в котором они существовали в середине IV в., были действительно созданы Константином. Однако создание этого нового гвардейского корпуса не было связано с роспуском преторианской гвардии, поскольку преторианские когорты перестали быть гвардией императора с тех самых пор, когда Рим перестал быть местом императорской резиденции. Более вероятным представляется связать появление схол с легализацией Константином христианства. Согласно утверждению Евсевия, свою личную гвардию император набирал среди христиан. Особый отряд, также состоявший из христиан, был учрежден для охраны нового императорского штандарта — лабарума (Euseb., Vita Const., II, 8–9; IV, 18, 1; cf.: Soz., I, 4). Данная информация подтверждается Зосимом, согласно которому гвардейская схола, отправленная Констанцием II с Юлианом в Галлию, состояла из солдат, способных скорее молиться, нежели сражаться (Zos., III, 3, 2).

Схолы не подчинялись общеармейскому командованию, а находились в ведении магистра оффиций (magister officiorum) (ND, Or., XI; ND, Ос., IX), что наглядно подчеркивало их связь с дворцом и самим императором. Если судить по названиям схол, сохраненным в Notitia Dignitatum, это были подразделения тяжеловооруженной кавалерии[145]. Вероятно, уже при Константине из схол выбирали по сорок кандидатов (candidati) в личную охрану императора (Amm., XV, 5, 16; XXXI, 13, 14; 15, 8–9). Название candidati происходит от белого цвета одежды, которую носили новые телохранители. Candidati, так же как и схолы, образовывали кавалерийские отряды и находились под командованием магистра оффиций[146].

Единственным документом, на основании которого можно утверждать, что подразделения comitatenses и palatini не были связаны с фигурой императора, является Notitia Dignitatum. Согласно ее данным, подразделения комитатенсов состояли из легионов и вексилляций[147]. Основная часть легионов, имевших статус comitatenses, вела свое происхождение от старых легионов принципата и первой тетрархии[148].

Кавалерийские вексилляции были образованы из лучших частей прежних вспомогательных войск[149]. Названия многих вексилляций свидетельствуют, что их национальный состав был довольно пестрым[150]. Четыре вексилляции носят название equitespromoti (ND, Or., V, 39: equites promoti iuniores; ND, Or., VII, 31: equites promoti clibanarii; ND, Ос., VI, 76: equites promoti iuniores; ND, Ос., VI, 85: cuneus equiturn promotorum). Как полагает P. Гроссе, эти отряды вели свое происхождение от старой легионной кавалерии, которая при Галлиене была выведена из состава легионов и превращена в самостоятельную боевую силу[151].

В отличие от comitatenses, пехоту которых образовывали только легионы, пехота palatini, согласно данным Notitia, состояла как из легионов, так и из ауксилий. Legiones palatinae были сформированы точно так же, как и легионы комитатенсов, т. е. путем выделения отрядов из старых легионов принципата или первой тетрархии[152]. Ядром пехоты у palatini были варварские auxilia, а их лучшей частью — подразделения из галлов и германцев[153]. Палатинская кавалерия, подобно коннице комитатенсов, была сформирована из вексилляций[154]. Как и ауксилии, vexillationes palatinae отличались от прочих кавалерийских частей наличием в их рядах большого количества варваров[155].

Вероятно, ситуация, отображенная в Notitia, является достаточно поздней. До тех пор пока во главе государства оставался человек, сведущий в военном деле, comitatus imperatorius в значении гвардейских подразделений, следовавших за императором во время военных кампаний, был необходимой составляющей армии. После того как императоры перестали лично командовать войсками, комитат должен был полностью утратить свое военное значение. Это способствовало тому, что обозначение comitatensis стало почетным званием (подобно использовавшемуся ранее званию «преторианский»), которое стали давать отборным подразделениям армии, размещенным в провинциях[156]. Данное обстоятельство объясняет появление подразделений комитатенсов, дислоцированных в приграничных районах[157]. Palatini также превратилось в почетный титул, дававшийся отличившимся подразделениям, уже никак не связанным со службой при дворце[158].

Третью группу военнослужащих, которую также принято считать частью мобильной армии, образовывали pseudocomitatenses. Мы мало что знаем об этой категории войск. Сам термин pseudocomitatenses впервые официально засвидетельствован в уже упоминавшемся указе 365 г. (CTh, VIII, 1, 10), из которого явствует, что псевдокомитатенсы подчинялись общеармейскому командованию. А. X. М. Джонс полагает, что название pseudocomitatenses получили пограничные войска, выведенные из областей, которые уступили персам после неудачного похода императора Юлиана[159]. Впрочем, согласно данным Notitia Dignitatum (ND, Or., VII, 50), статус pseudocomitatensis имел Второй Армянский легион (II Armeniaca), входивший в состав гарнизона Безабды. Это подразделение было полностью уничтожено персами в 359 г. Таким образом, приходится признать, что псевдокомитатенсы, по крайней мере на Востоке, существовали еще до передачи персам месопотамских провинций.

Существует мнение, что появление псевдокомитатенсов было связано с образованием региональных полевых армий, которые укомплектовывались не только подразделениями комитатенсов, но и отдельными отрядами пограничных войск, получавших в этом случае статус pseudocomitatenses[160]. С. Мак-Дауэлл считает, что pseudocomitatenses — это пограничники-лимитаны, которыми пополняли полевую армию только в то время, когда она вела военные действия[161]. Против подобных гипотез есть одно довольно веское возражение: если pseudocomitatenses принимали участие в походах, то почему, согласно данным Notitia, практически единственным типом воинских подразделений у них был легион[162], почему нельзя было выделить для поддержки действующей армии, скажем, отряды кавалерии или легкой пехоты?

По мнению Л. Варади, задачей pseudocomitatenses была защита стратегически важных коммуникаций и крепостей в определенном районе[163]. Псевдокомитатенсы были размещены в городах, удаленных от границы, что отличало их от лимитанов, находившихся в приграничной полосе, и делало похожими на комитатенсов; однако в отличие от последних псевдокомитатенсы не принимали участие в военных операциях, чем и объясняется их название[164]. Подобная теория противоречит сведениям наших источников. Аммиан, рассказывая о восточных делах, дает нам понять, что существовали две категории войск: к первой относились те подразделения, место дислокации которых было неизменным и которые образовывали постоянные гарнизоны стратегически важных городов и крепостей; это, например, касается Пятого Парфянского легиона, который обеспечивал охрану города-крепости Амида (Amm., XVIII, 9, 3; cf.: XX, 6, 8; XX, 7, 1); подразделения, относившиеся ко второй категории войск, хотя и имели определенные места дислокации, но в случае начала военных действий должны были оставить их и действовать в соответствии с имевшимися у них на этот счет предписаниями (Amm., XVIII, 5, I)[165]. К этой группе относится легион Трикенсиманы (Tricensimani), прибывший в числе прочих подразделений на помощь Амиде (Amm., XVIII, 9, 3). Основываясь на данных Notitia, мы можем утверждать, что этот легион имел статус pseudocomitatensis (ND, Ос., VII, 108). Следовательно, псевдокомитатенсы, так же как и остальные воинские части, могли принимать активное участие в военных действиях. Остается предположить, что обозначение pseudocomitatenses также являлось почетным званием. Псевдокомитатенсы никогда не были связаны с дворцом или императором. Возможно, это были отборные армейские подразделения, не входившие в состав гвардии, но имевшие те же привилегии, что и комитатенсы.

Существовала ли когда-нибудь особая императорская армия, все солдаты которой имели какой-то исключительный статус по отношению к военнослужащим региональных армий? Внешнеполитическая обстановка, складывавшаяся на границах империи в IV в., требовала, чтобы император постоянно находился во главе действовавшей военной группировки. Однако это не значит, что солдаты этой группировки были на каком-то особом положении. De iure император был главнокомандующим всех римских вооруженных сил, поэтому любое воинское подразделение могло войти в состав армии, которой он de facto командовал. Вряд ли при этом менялся статус воинской части.

В доадрианопольский период comitatenses и palatini, несшие службу при императорской особе, образовывали лишь незначительную часть римских вооруженных сил. Основная масса войск (limitanei и ripenses) была, как и прежде, размещена в приграничных районах. Выше мы уже отмечали, что в соответствии с сложившейся в науке традицией эти категории военнослужащих считаются полукрестьянской милицией. Заметим сразу же, что такое толкование основано на достаточно поздних императорских указах, содержащихся в кодексах Феодосия и Юстиниана. В Кодексе Юстиниана роль лимитанов[166], которых предполагалось разместить на старых римских границах во вновь завоеванной Африке, определяется предельно ясно: они должны были защищать лагеря и приграничные города, а также обрабатывать свои земельные участки (Cl, I, 27, 2, 8). Однако самое раннее упоминание о лимитанах как о «солдатах-землепашцах» в юридических документах относится к 443 г. (Nov. Th., XXIV, 4). Поэтому возникает вопрос: можем ли мы говорить о широком применении системы военногосударственного землевладения в более ранний период, скажем в конце III в. или хотя бы в IV в.?

Сам термин militia limitanea впервые зафиксирован только в указе от 363 г. (CTh, XII, 1, 56)[167]. Тем не менее существует гипотеза, что лимитаны как солдаты-земледельцы появились уже в первой половине III в. Подобное предположение основывается на известном пассаже, содержащемся в биографии Александра Севера: «…земли, которые были захвачены у врагов, он подарил пограничным дуксам и воинам, так чтобы они принадлежали им, если наследники их будут нести военную службу, и чтобы эти земли никогда не имели отношения к частным лицам, говоря, что они будут служить более внимательно, если станут защищать свои поля» (SHA, Alex. Sev., 58, 4)[168]. Некоторые историки считают вполне вероятным появление лимитанов уже во времена Александра Севера[169]. Другие полагают, что автором биографии допущена хронологическая ошибка и он переносит реалии собственного времени в более раннюю эпоху. А. X. М. Джонс, например, вообще отвергает какую-либо историчность данного описания и утверждает, что, скорее всего, это только завуалированная рекомендация императору, как сократить военные расходы[170].

Е. П. Глушанин вполне справедливо замечает, что превращению солдат в земледельцев воспрепятствовал бы в первую очередь «корпоративный дух легионеров, согласно которому занятия трудоемкими мирными промыслами приличествовали рабам, но не военному и свободному человеку»[171]. Так, например, император Проб, попытавшийся руками солдат осушить болота и насадить виноградники, поплатился за это своей жизнью ([Aur. Viet.], Epit., 37, 4). Поэтому любая попытка привязать солдат к земле неизбежно вызвала бы недовольство и открытый мятеж в военной среде. Впрочем, тот же Е. П. Глушанин допускает мысль, что на Востоке развитая система военно-государственного землевладения существовала уже со времен Диоклетиана[172]. Одним из основных аргументов для него является следующее сообщение Малалы: «Диоклетиан возвел на лимесе форты, от Египта вплоть до персидских границ, разместив в них солдат лимитанов и поставив в провинциях дуксов, чтобы они с многочисленными войсками осуществляли охрану по эту сторону от фортов. И во славу Августа и Цезаря на сирийском лимесе были возведены стелы» (Malal., XII, 308)[173]. Однако вряд ли мы можем считать, что в данном случае Малала говорит именно о солдатах-землепашцах. Это становится очевидным, если сопоставить его сообщение с рассказом Зосима. Последний таким образом характеризует укрепление границы Диоклетианом: «Диоклетиан, как мы уже об этом сказали, в своем предвидении укрепил все границы империи крепостями, гарнизонами и башнями. И, когда армия целиком была размещена там, доступ варварам на римскую территорию был закрыт, потому что везде они встречали войска, готовые отразить их натиск» (Zos., II, 34, 1–2)[174]. Итак, согласно Зосиму, Диоклетиан разместил на границах всю армию (παvτos του στρατιωτικού κατά ταυτα την οΐκησιν 6xovtos). При этом, конечно, невозможно себе представить, что император пошел на то, чтобы превратить свою армию в полукрестьянскую милицию. Получается, что στρατιώται λιμιτανέοι, о которых говорит Малала, — это солдаты, размещенные на лимесе, т. е. войска, подобные тем, что существовали в эпоху принципата, не имеющие ничего общего с солдатами, обрабатывавшими находившиеся в пограничной зоне земельные участки.

Симптоматичным является тот факт, что у Аммиана нет никакого упоминания о солдатах-землепашцах. Как мы уже отмечали выше, вся римская армия делится для него на две части: на подразделения, состоящие при императоре, и на те, которые не входили в состав комитата. Иной дифференциации историк не знает. Аммиан вообще нигде не упоминает о том, что солдаты, охранявшие границу, занимались земледелием, и называет их просто milites stationarii (Amm., XVIII, 5, 3; XXI, 3, 5). Упоминавшаяся выше новелла Кодекса Феодосия (Nov. Th., XXIV, 4) требует, чтобы пограничные земли были переданы для обработки лимитанам независимо от того, кто ими завладел на момент издания данного постановления. Аммиан со своей стороны описывает интересный случай, позволяющий нам утверждать, что в середине IV в. на границах империи не существовало еще солдат-земледельцев. Протектор Антонин, замысливший бежать в Персию, чтобы не вызвать подозрения римских сторожевых постов, купил себе на берегу Тигра, на самой границе имение (Amm., XVIII, 5, 3). Следовательно, пограничные территории не обладали каким-то особым статусом (не были освобождены от налогов), они не обрабатывались лимитанами и находились в свободной купле-продаже.

Анонимный автор трактата «De rebus bellicis», современник Аммиана, дает нам дополнительную информацию, позволяющую усомниться в существовании в середине IV в. солдат-землепашцев. Аноним советует для укрепления обороноспособности империи поселить на границах «ветеранов, получивших императорские дары, чтобы и поля обрабатывались, и землепашцы благоденствовали: они будут удерживать границы, обрабатывать те места, которые прежде защищали; благодаря стремлению к труду из солдат они превратятся в налогоплательщиков» (Anon., De reb. bell., 5, 7)[175]. По мнению Э. Жуффруа, такой совет демонстрирует, что в IV в. солдат-землепашцев уже не осталось[176]. Но если мы примем подобную точку зрения, то должны будем предположить, что за короткий период времени, от смерти Константина I и до момента написания трактата (т. е. приблизительно за 30 лет), какая-то часть армии была превращена в землепашцев, а затем эти землепашцы непонятно почему исчезли. Если бы, однако, последнее произошло, то этот факт должен был бы недвусмысленно продемонстрировать правительству недееспособность насаждаемой им системы и удержать его от повторения подобной ошибки в V в. Тем не менее указы Кодекса Феодосия наглядно свидетельствуют, что солдаты-землепашцы в это время существовали. Единственно правильный вывод, который мы можем сделать из совета анонима, следующий: в середине IV в. солдаты, защищавшие лимес, не были еще крестьянской милицией. Автор нигде не говорит о том, что лимитанам и во время службы приходилось обрабатывать землю. Напротив, в его словах звучит противопоставление: arabunt quae dudum defenderant loca. Как отмечает А. Барберо, у нас нет никаких источников, дающих основания полагать, что в IV столетии лимитаны, размещенные в европейских и азиатских провинциях империи, наделялись землями для обработки, на которых они проживали вместе со своими семьями. Более того, они, так же как и солдаты других подразделений, получали от государства ежемесячное продовольственное содержание — limitaneorum annona[177]. К этому можно добавить, что совершенно необязательно видеть в солдате, занимавшемся земледелием, крестьянина-милиционера или нарушителя установленных законом положений. Законодательство Поздней Римской империи, напротив, допускало, чтобы солдаты владели землей, правда, на правах аренды (conductio) у гражданских лиц[178].

Служба в подразделениях лимитанов была для новобранцев предпочтительнее, поскольку такие воинские части постоянно находились в тех провинциях, где они были сформированы. Между 342 и 351 гг. один христианский священник обратился с просьбой к Флавию Абинею, префекту алы, стоявшей в городе Дионисия в Фаюме, чтобы тот помог избежать призыва на военную службу брату его жены. Если же Абинею не удастся сделать этого, то священник просил его не допустить, чтобы его шурин ушел на чужбину вместе с солдатами, «избранными в комитат» («τόν έγλεγομένον εις κομιτάτον»)[179]. Чтобы повысить интерес сыновей куриалов к службе в подразделениях комитатенсов, в 363 г. Юлиан издал закон, согласно которому те из них, кто прослужил в армии 10 лет, освобождались от своих куриальных повинностей. Однако это освобождение не распространялось на тех, кто провел это время в подразделениях лимитанов (CTh, XII, 1, 56)[180].

Д. ван Берхем предположил, что солдатами-землепашцами была третья категория солдат, упомянутых в указе 325 г., — alares и cohortales[181]. Подобный вывод подтверждается и данными Notitia, которая среди подразделений лимитанов, подчинявшихся комиту Тингитаны, перечисляет алы и когорты, ведущие свое происхождение со времен принципата и первой тетрархии (ND, Ос., XXVI, 13–20). Исследователь, однако, упускает из виду, что, согласно тому же указу Константина, alares и cohortales могли служить в комитате, что уже само по себе противоречит представлению о пограничных солдатах-земледельцах[182].

Впрочем, мы не можем утверждать, что военно-государственного земледелия не существовало в IV столетии вовсе. В империи имелся один обширный регион, для которого засвидетельствовано наделение лимитанов общественными землями, а также частичная замена регулярных войск поселенцами-варварами, обязанными не только возделывать отданные в их распоряжение пограничные территории, но и следить за сохранностью фортификационных сооружений и охранять границу. Таким регионом была Африка. Первое упоминание о наделении солдат гарнизона землей принадлежит Синезию, епископу Птолемаиды[183]. В письме, датированном 405 г., он порицает дукса Ливии Цереалиса за то, что тот незаконно присвоил себе земельные наделы, принадлежавшие местным солдатам, в обмен на освобождение последних от военной службы, не задумываясь о том, как эти люди, лишенные средств к существованию, смогут далее жить (Synes., Ер., 78). Таким образом, у нас есть основания полагать, что практика предоставления общественных земель солдатам была достаточно распространенной в этой провинции и, возможно, берет начало с конца IV столетия. Эдикт Гонория от 409 г. говорит о гентилах, которые были обязаны нести военную службу за право пользоваться землями приграничной полосы (CTh, VII, 15, 1)[184]. А. Барберо, сопоставив этот указ с письмом Синезия, считает, что в данном случае речь идет об одной и той же категории военнослужащих. Сам Синезий делит солдат, охранявших провинцию, на чужеземцев (ξένοι.) и местных (ένχώριοι, έπιχώριοι). Чужеземцы (фракийцы, маркоманны) не способны защитить страну и при нападении неприятеля могут лишь прятаться за стенами своих укреплений. Эти отряды Синезий без колебаний предлагает распустить. Подразделения из местных рекрутируются среди племен, населявших провинцию. Синезий упоминает об отряде балагритов, командира которых он называет филархом. Это были конные лучники equites sagittarii indigenae, многочисленные подразделения которых несли службу на африканской границе империи (Synes., Ер., 104; 132). Очевидно, именно их имеет в виду Аммиан, когда сообщает, что Феодосий Старший присоединил к римским войскам в Африке подразделения, состоявшие из местных жителей (Аmm., XXIX, 5, 9)[185].

Видимо, в Африке существовала уже сложившаяся система в широких масштабах привлекать туземные племена для охраны границы. Именно этим можно объяснить ту аномалию, которая существует в Notitia Dignitatum в отношении военной организации африканских провинций. Из четырех управляющих здесь только комит Тингитаны располагал воинскими силами, состоявшими из ал и когорт. Комит Африки и дуксы Триполитании и Мавретании имели в своем подчинении 36 препозитов лимеса (praepositi limitis), каждый из которых отвечал за охрану определенного пограничного сектора. Это позволяет предположить, что военную службу на африканском лимесе несли главным образом представители местных племен, которых императорская канцелярия причисляет к gentiles, а Синезий считает солдатами. Данный факт подтверждается также одним свидетельством, содержащимся в письме святого Августина, согласно которому декурионы и трибуны, которым поручена оборона лимеса, привлекают варваров для охраны караванов и урожаев. Августин утверждает, что от этого зависит не только безопасность границы, но и целой провинции (Aug., Ер., 46–47)[186]. Сами препозиты лимеса и даже высшие военачальники, отвечавшие за безопасность африканских провинций, часто были вождями тех самых племен, которые охраняли римскую территорию. Так, например, было с Гильдоном, который являлся комитом Африки (comes per Africam) и осуществлял командование лимитанами[187].

Подразделения из местных жителей, поддерживавшие римские войска, существовали также и на восточной границе империи[188]. Один такой кавалерийский отряд был придан в помощь гарнизону Амиды (Amm., XVIII, 9, З)[189], другой — гарнизону Сингары (Amm., XX, 6, 8)[190]. Если мы проведем аналогию с той системой, которая сложилась в Африке, то логично будет предположть, что indigenae получали за свою службу от правительства не столько жалованье[191] и продовольственное содержание, но главным образом не подлежащие налогообложению земельные наделы, и именно индигены и являлись теми содцатами-землепашцами, о которых сообщают кодексы.

Этот вывод подтверждается и указами Юстиниана, изданными после отвоевания Северной Африки, когда на ее территории в различных городах были размещены римские гарнизоны. Часть из них была занята солдатами (milites), а часть лимитанами (Cl, 1, 27, 2, 13)[192]. Milites входили в состав армии Велизария, отправленной на завоевания королевства вандалов. Возникает вопрос: из кого были сформированы отряды лимитанов? Может быть, из тех же самых milites? Это представляется маловероятным. Нетрудно заметить, что в тексте указа, сообщающего об обустройстве африканского диоцеза, звучит явное противопоставление солдат лимитанам. Последних законодатель не считает составляющей армии. Это следует также и из другого постановления Кодекса, согласно которому военную службу несут (sub armis militant) те, кто состоит в подразделениях, подчиненных военным магистрам, в одиннадцати дворцовых схолах, а также федераты (Cl, IV, 65, 35, 1)[193]. Никто из солдат по доброй воле не согласился бы «лишиться своего военного пояса» (Ргосор., НА, XXIV, 8), да и правительству, учитывая его планы вторжения в Италию, не было никакого смысла сокращать и без того небольшую армию. Еще один указ Юстиниана об организации оборонительной системы в Африке прямо свидетельствует о том, что лимитаны рекрутировались исключительно из числа местных жителей (Cl, I, 27, 2, 8)[194].

Относительно солдат, охранявших речные границы империи (ripenses), можно с полной уверенностью утверждать, что их служба носила характер не более наследственный, чем служба солдат комитата. В соответствии с требованиями закона 372 г. сыновья ветеранов могли служить как в подразделениях comitatenses, так и в подразделениях ripenses. Все определялось исключительно физическими качествами новобранцев (CTh, VII, 22, 8). Нет также никаких оснований полагать, что ripenses были прикреплены к земле и должны были заниматься земледелием. Наши источники свидетельствуют, что на протяжении всего IV в. и даже в начале V в. римские войска, несшие охрану рейнской и дунайской границ, неоднократно покидали свои позиции. Вплоть до 365 г. ripenses находились на полном государственном обеспечении и только после этого года стали получать в течение девяти месяцев аннону (содержание) продуктами, а в течение трех месяцев — деньгами (CTh, VII, 4, 14)[195]. О поставках войскам, защищавшим дунайскую границу, не только обмундирования и оружия, но и провианта сообщает и Аммиан (Amm., XXII, 7, 7). Если мы будем рассматривать ripenses как солдат-землепашцев, самостоятельно обеспечивающих себя продуктами, то тогда будет непонятно, для чего были нужны правительственные поставки продовольствия: они просто не имели бы смысла.

Фемистий в своей речи, составленной в 369 г., дает наглядное представление о том, каковы были условия службы в пограничных войсках. Оратор утверждает, что в течение долгого времени правительство не уделяло должного внимания обороне дунайской границы: пограничные крепости приходили в упадок, воинские части были укомплектованы только наполовину, солдаты не получали необходимого довольствия и были вынуждены кормиться, отбирая продовольствие у крестьян. Однако благодаря вмешательству императора Валента ситуация изменилась кардинальным образом: форты и крепости были заново укреплены, были построены акведуки и продовольственные склады, улучшена система снабжения войск, а подразделения получили необходимые пополнения. Эти меры привели к тому, что солдаты вновь стали соблюдать дисциплину, а крестьяне избавились от своего страха перед военными (Them., Or., X). В речи Фемистия нет ни малейшего намека на земли, переданные для обработки ripenses.

К этому можно добавить, что, как явствует из закона Гонория 400 г., солдаты легионов riparienses могли быть переведены в другие подразделения, что опять-таки исключает их связь с землей (CTh, VII, 1, 18). Е. П. Глушанин приходит к вполне обоснованному выводу о том, что у нас нет оснований считать, что стоявшие на берегу Дуная войска в какой-либо форме практиковали в доадрианопольский период военно-государственное землевладение[196].

Пехота береговых войск дунайских провинций, согласно данным Notitia, состояла из легионов (legiones riparienses) и ауксилий (anxilia, auxiliares milites); конница — из кунеев (cunei equitum) и эскадронов equites (ND, Or., XXXIX, 12–18; XL, 11–17; XLI, 12–19; XLII, 12–21; etc.). В Notitia не сохранилось сведений о тех подразделениях ripenses, которые защищали рейнскую границу. Установить это мы можем благодаря указу Валентиниана I от 375 г., который определяет береговые войска как cunei equitum и auxilia (CTh, VII, 13, 7)[197]. Уже А. Альфельди высказал предположение, что подразделения береговых войск должны были представлять собой части «походной армии». Этой точки зрения придерживается и Е. П. Глушанин, который по крайней мере в cunei equitum склонен видеть «региональных equites comitatenses»[198].

Как было отмечено выше, в современной науке сложилось крайне негативное представление о качествах войск, защищавших речные и сухопутные границы империи. Принято считать, что это были второсортные воинские части, практически утратившие боеспособность[199]. Однако нужно ли соглашаться с таким мнением?

Аммиан, например, нигде не говорит о слабости пограничных войск. Более того, он даже утверждает, что солдаты, охраняющие берег Дуная, несут свою службу «бдительно и храбро» (Amm., XXII, 7, 7)[200]. О бдительности стражи, охранявшей Рейн, наглядно свидетельствует тот факт, что она сумела задержать лазутчика, попытавшегося пересечь римско-германскую границу (Amm., XXI, 3, 5). Сама напряженная обстановка на границах препятствовала превращению limitanei и ripenses в крестьянскую милицию и заставляла правительство поддерживать их боеспособность на достаточно высоком уровне[201].

Система снабжения армии оружием и обмундированием сформировалась еще в конце III в. при Диоклетиане (283–305 гг.). В I–II вв. снабжение армии оружием и амуницией происходило двумя путями: большая часть вооружения производилась в оружейных мастерских, расположенных в местах постоянной дислокации воинских подразделений, другая часть изготавливалась гражданскими мастерами и поступала на военные склады. Благодаря тому что большинство легионов не меняло своих стоянок в течение первых двух веков империи, подобная система снабжения была вполне эффективной. Доказательством того, что при легионных лагерях существовали свои оружейные мастерские, служит перечень оружейных мастерских (fabricae), содержащийся в Notitia (ND, Or., 11; ND, Ос., 9). Внимательный анализ этого перечня позволяет сделать заключение, что, хотя мастерские появились при Диоклетиане, большинство, если не все они, находились там, где прежде были центры производства оружия[202]. Чаще всего они размещались в крупных городах, дававших защиту от возможных нападений неприятеля, а также обеспечивавших их сырьем, рабочей силой и, что было особенно важно, средствами коммуникации, однако некоторые из оружейных находились на местах старых лагерей легионов, как, например, три мастерские в Паннонии: в Аквинке, Карнунте и Лавриаке.

Почему возникла необходимость в реорганизации системы снабжения оружием, просуществовавшей более двух столетий? На это были две основные причины. Во-первых, в период военной анархии, последовавшей вслед за смертью Александра Севера, большинство воинских частей пришло в движение, из многих легионов были выделены отдельные вексилляции, действовавшие самостоятельно вдали от своих лагерей, некоторые лагеря и форты были оставлены: одни — временно, другие — навсегда. В условиях постоянного передвижения военные не имели возможности снабжать себя оружием сами и могли рассчитывать только на гражданское производство. Во-вторых, подобная реорганизация могла быть обусловлена тем, что большинство солдат оказались не в состоянии обеспечивать себя оружием на те деньги, которые они получали от государства.

Сеть оружейных мастерских (fabricae), созданная при Диоклетиане, охватила всю империю. Основным документом, подтверждающим существование таких мастерских, является упоминавшийся выше список в Notitia, где не только перечислены сами мастерские, но также указывается и вид военной продукции, производимой каждой из них. Всего Notitia называет 20 оружейных мастерских в западной части империи и 15 — в восточной. Они располагались в тех провинциях, где было сосредоточено большое количество войск, т. е. в прирейнской и придунайской областях и на всем протяжении восточной границы. Для каждого основного участка границы были два центра по производству вооружения[203]. Это наглядно демонстрирует, что возникновение оружейных мастерских не было стихийным процессом, но являлось результатом намеренного планирования.

Наиболее распространенными были мастерские по производству щитов (scutaria) и защитного вооружения (аrmа). Они находились как в восточных, так и в западных провинциях. Мастерские, изготовлявшие луки (arcuaria) и стрелы (sagittaria), находились в западных провинциях. Такое положение объясняется, вероятно, тем, что на Востоке, который традиционно славился своими лучниками, не было нужды в централизованной организации производства луков и стрел. Этот вид оружия изготовлялся местными мастерами в соответствии с местными традициями. На Западе же таких традиций не существовало, а потому центральное правительство и позаботилось об организации там соответствующих мастерских[204].

Неизвестно, в каких объемах выпускалось оружие и сколь часто оно заменялось. Поставки оружия находились сначала в ведении префекта претория, а в более поздний период — магистра оффиций[205].

За производство обмундирования для армии отвечали местные мастерские (ND, Or., XIII, 16; 17;ND, Ос., XI, 46–73). Существовали мастерские для изготовления шерстяной одежды (gynaecea) и льняных туник (lynifia). Краска для окрашивания тканей производилась в мастерских, называвшихся bafia[206]. Анализ перечня этих мастерских позволяет предположить, что их местоположение было обусловлено рядом объективных факторов. Во-первых, размещением в пограничных провинциях большого количества воинских частей. Во-вторых, близостью административных центров и, наконец, географией сельского хозяйства (например, наличием овцеводства)[207]. Мастерские находились в ведении особых чиновников, называвшихся прокураторами (procuratores gynaeciorum, procuratores lynifiorum, procuratores bafiorum). Прокураторы подчинялись комиту священных щедрот (comes sacrarum largitionum) (ND, Or., XIII; ND, Ос., XI)[208].

О поставках обуви и другого снаряжения из кожи сведений почти не сохранилось. Notitia не упоминает государственных сапожных фабрик. Их отсутствие подтверждается также и тем, что уже к концу III в. специальной обуви военного образца, по-видимому, не было[209]. В этом случае обувь могла поступать из обычных обувных мастерских.

Кроме поставок из государственных мастерских существовала и другая система обеспечения армии обмундированием. Один египетский папирус свидетельствует, что на многих общинах лежала обязанность обеспечивать солдат одеждой. Этот налог назывался vestis militaris (CTh, VIII, 5, 33; VII, 6, О)[210]. Он был часто связан с поставками лошадей, положениями, регулирующими способы доставки грузов к месту нахождения военных (CTh, VIII, 5, 53) или денежных выплат солдатам (CTh, VII, 6, 4–5)[211]. Налог носил характер ежегодного и был приравнен к аnnоnе[212]. Поставляемая таким образом одежда была трех типов: простые туники, широкие туники с длинными рукавами и плащи (sticharion, chlamydes, pallia)[213]. Подобная повинность лежала не только на египетских общинах, но и городах других провинций. Например, известно, что по названию карийского города Алабанда были названы туники красного цвета (alabandica), предназначавшиеся для определенных воинских частей[214].

За поставки обмундирования отвечал управляющий провинции (vicarius) (CTh, XI, 15, 10)[215]. Закон 365 г., адресованный на имя префекта претория Италии, устанавливает новую систему, предписывая проконсулу Африки каждый год выбирать поставщика среди principales или honorati, за исключением дворцовых служителей либо членов оффиция (CTh, VII, 6, 1 = XII, 6, 4). Однако в 412 г. решено было вернуться к старому порядку и вновь поручить поставки обмундирования оффицию наместника (CTh, XII, 6, 31)[216]. В Египте ответственными были куриальные эпимелеты, в то время как транспортировка была возложена на куриалов[217].

Vestis militaris вносилась с начала индикта 1 сентября и заканчивала собираться 1 апреля (CTh, VII, 6, 2)214. Все собранное перевозилось в местные хранилища (thesauri) (CTh, VIII, 5, 48) или же отсылалось правителем провинции непосредственно в воинские подразделения, используя для этого повозки государственной почты (cursus publicus) (CTh, VIII, 5, 33). В случае военной необходимости правительство могло потребовать также и экстраординарных поставок (Аmm., XXI, 6, 7)[218].

С конца IV в. поставки обмундирования стали переводить в денежную форму. Закон 396 г. предписывает выплачивать солдатам, размещенным в Иллирике, за одну хламиду по одному солиду вместо 2/3, как это было прежде (CTh, VII, 6, 4)[219]. Другой закон от 423 г. (CTh, VII, 6, 5) приказывает производить оценку vestis millitaris и 5/6 от стоимости одежды выдавать деньгами солдатам, a 1/6 — рабочим ткацких мастерских[220]. Поставки в армию обмундирования просуществовали в Восточной империи как минимум до середины VI в., поскольку указы Кодекса Феодосия, касающиеся vestis militarise были внесены в Кодекс Юстиниана (CTh, VII, 6, 2–5 = Cl, XII, 39, 1–4)[221].

В Поздней империи государственные поставки лошадей для армии осуществлялись в различных формах. Регулярные, происходившие каждый год (CTh, XI, 17, З)[222], были возложены на всех налогоплательщиков. Такие поставки носили название equi militares canonici. В середине IV в. лошадей получали из Испании (Amm., XX, 8, 13) или Сардинии (Аmm., XXIX, 3, 5) и, вероятно, из Африки, которая снабжала государство лошадьми еще в начале V в. В соответствии с законом Валентиниана I и Валента лошадей для армии отбирали только определенного сложения и возраста (CTh, VI, 31, 1). Качества животных проверял чиновник в должности конюшего (strator) (CTh, VI, 31, 1; Amm., XXIX, 3, 5). Ответственным за поставки лошадей в войска был управляющий императорских конюшен, имевший звание comes stabuli.

Лошадей изымали у населения, которое облагалось специальным налогом, по типу анноны. Если провинциалы не желали отдавать лошадей, то они могли внести определенную денежную сумму[223]. Процедура оценки лошадей (adaeratio) была введена, очевидно, с середины IV в., однако первоначально она не была обязательной[224]. В 367 г. императоры Валентиниан I и Валент сделали adaeratio обязательной в императорских доменах и назначили за каждую лошадь цену в 23 солида (CTh, XI, 17, 1). В 401 г. adaeratio была введена в Африке. Согласно первому закону (CTh, XI, 17, 2), каждая лошадь оценивалась в 20 солидов, из которых по 7 должны были получать всадники (contubernales). В соответствии со вторым законом с каждой лошади comes stabuli должен был получать по 2 солида (CTh, XI, 17, 3), а всадник по 7. Наконец, третий закон, появившийся в марте того же года, адресованный населению провинции (provincialibus ргоvinciaeproconsularis), упраздняет выплаты в пользу комита конюшни и определяет цену каждой лошади в 18 солидов для Проконсульской Африки и Нумидии и в 15 солидов для Бизанцены и Триполитании (CTh, XI, 1, 29).

Видимо, полностью обеспечить армию лошадьми государство было не в состоянии, поэтому оно поощряло развитие частного, в том числе ветеранского, коневодства. В соответствии с законом Константина от 326 г. новобранец, прибывший в армию со своей лошадью, сразу зачислялся в кавалерию (CTh, VII, 22, 2, 1). В соответствии с другим законом того же года новобранец, прибывший в армию с двумя лошадьми или же с лошадью и рабом, получал звание цирцитора и две анноны (CTh, VII, 22, 2, 2). Резервную лошадь солдаты должны были покупать сами. По мнению А. X. М. Джонса, 7 солидов, которые государство выдавало каждому всаднику, предназначались именно для этого[225]. Чтобы обеспечить армию дополнительным количеством лошадей, государство ввело специальную повинность для привилегированных групп населения (honorati), которые также были обязаны выполнять данную повинность. К подобным категориям относились все лица, достигшие определенного сана. Поставки такого типа были введены, очевидно, при Константине. С 319 г. они назывались repraesentatio equorum или equi solemnes (CTh, VI, 35, 2).

Закон 373 г. (CTh, XIII, 3, 2) определяет их как повинность, возложенную на сенаторов, комитов и лиц, имевших звание perfectissimi. Согласно закону 369 г., каждые 5 лет президы должны были отправлять в армию по 2 лошади, а комиты — по 3 (CTh, VII, 23, 1).

Наряду с поставками, имевшими регулярный характер, государство могло в особых случаях потребовать у населения дополнительного количества лошадей для нужд армии. Такая повинность могла быть возложена либо на всех налогоплательщиков, либо на honorati, как это часто бывало в связи с поставкой рекрутов (CTh, VI, 23, 2)[226]. Серия законов Кодекса Феодосия свидетельствует, что некоторые лица даже в экстренных случаях освобождались от подобных обязанностей. Закон от 410 г., например, освобождает от поставок лошадей и всего остального, необходимого для армии, тех, кто несет воинскую службу при дворцовых казнохранилищах (CTh, VI, 26, 15)[227].

Требования, предъявляемые к физическим качествам новобранцев. В римской армии всегда существовали определенные критерии, по которым отбиралась годная для службы молодежь. Согласно закону 326 г., рекруты не могли быть моложе 20 лет и старше 25 лет (CTh, VII, 22, 2 рг.). В 353 г. призывной возраст был снижен до 19 лет; сыновья ветеранов, уклонявшиеся от службы, считались военнообязанными до 35-летнего возраста (CTh, VII, 13, 1; XII, 1, 35).

Особые требования предъявлялись в отношении роста новобранцев. По сообщению Вегеция, для всадников и для первых когорт легиона хорошим считался рост в 6 футов (177, 42 см) или по крайней мере в 5 10/12 фута (172, 49 см) (Veg., I, 5). Однако в IV в. н. э., когда не было такого тщательного отбора новобранцев, как прежде, минимальный рост рекрутов был установлен в 5 7/12 фута (165, 1 см) (CTh, VII, 13, 3). К концу IV в., когда рекрутов стало катастрофически не хватать, критерии отбора новобранцев снизились еще больше. Поэтому Вегеций вообще советует обращать внимание не столько на рост, сколько на силу новобранцев (Veg., I, 5).

Принесение присяги. Поступив в армию, человек некоторое время считался рекрутом (tiro)[228]. В это время он не имел полного жалованья солдата. Если подразделение получало рекрутов больше, чем это было необходимо, то такие новобранцы считались сверхштатными (supemumerarii) и выступали в качестве слуг у офицеров (Veg., II, 20)[229]. Они должны были вноситься в списки основного состава по мере его убыли в результате болезней или смерти.

Анонимный автор трактата «De rebus bellicis» предлагает в каждое из подразделений добавить по 50–100 таких рекрутов (Anon., De reb. bell., 5, 8).

В течение трех или четырех месяцев новобранцы обучались различным военным упражнениям (Veg., II, 5). После этого им выжигались особые метки на коже, и новобранцы заносились в списки подразделения (Veg., II, 5). Далее следовало принесение военной присяги (sacramenturri). Дословный текст ее нам неизвестен, однако благодаря данным, содержащимся у Аммиана и Вегеция, мы можем получить достаточно ясное представление о нем. Вегеций по этому поводу сообщает следующее: «они клянутся богом, Христом, Святым Духом и величием императора, каковое вслед за Богом род людской должен уважать и чтить… Воины клянутся, что они будут усердно делать все, что прикажет император, и никогда не бросят военную службу и не откажутся принять смерть ради римского государства» (Veg., II, 5; пер. С. П. Кондратьева)[230]. Такая присяга могла приноситься только после правления Феодосия I, в период, когда христианство одержало уже решительную победу над‘язычеством. В середине IV в. н. э. текст присяги был, безусловно, иным и, вероятно, с незначительными изменениями воспроизводил sacramentum более ранней, возможно еще дохристианской, эпохи. Аммиан следующим образом описывает принесение армией присяги на верность императору Юлиану: «…когда было приказано, чтобы все торжественно присягнули на его имя, приблизив мечи к своим шеям, солдаты со страшными заклятиями принесли торжественные клятвы, что все невзгоды ради него перенесут до последнего издыхания, если этого потребует необходимость…» (Amm., XXI, 5; 10; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).

После принесения присяги, когда рекрут становился солдатом, он получал освобождение от налогов на себя лично. Прослужив 5 лет, комитатенсы получали освобождение также для своих отца, матери и жены (CTh, VII, 13, 7. 3); ripenses после пятилетней службы получали освобождение только для жены (CTh, VII, 13, 6 рг.; 7. 3).

Денежное и продовольственное содержание. Начиная с III в. римский солдат получал от государства содержание двух видов: регулярное жалованье в денежной форме (stipendium) и продовольственные пайки (annona)[231]. Согласно мнению А. X. М. Джонса, размер stipendium не изменился со времен Северов: легионеры получали 600 денариев в год, столько же солдаты ал и 2/3 этой суммы пехотинцы когорт (т. е. 400 денариев). Р. Дункан-Джонс полагает, что всадники и легионеры получали по 1800 денариев[232].

Продовольственная часть солдатского содержания находилась в ведении префекта претория. Монетный кризис, потрясший империю в III в., привел к тому, что значение анноны все более возрастало[233]. Пайки состояли первоначально только из масла[234]. В IV столетии к маслу добавились другие продукты: зерно, мясо (свежая телятина или свинина), вино, соль (Amm., XXIV, 2, 3), творог, уксус и яйца для приготовления поски[235] (SHA, Hadr., 10, 2). Во время военной кампании вместо хлеба частично выдавались сухари и кислое вино, а пропорция солонины увеличивалась[236]. Паек, установленный в 360 г., включал запас печенья на 2 дня, хлеба на 1, вина, винограда и телятины на 2 дня, соленой свинины на 1 день[237]. Кроме своих собственных рационов солдаты могли получать также рационы на свои семьи.

Паек, получаемый военнослужащим, возрастал по мере того, как он продвигался по службе. В приведенной ниже таблице показано, как происходило распределение аннон в зависимости от званий[238].

^{Таблица I. Распределение продовольственного содержания военнослужащих}

При Диоклетиане жалованье и аннона выдавались 3 раза в год: в январе, мае и сентябре[239]. Определить размер жалованья и анноны можно лишь приблизительно. В одном из египетских папирусов, датированном 300 г., прокуратор Нижней Фиваиды Аврелий Исидор предписывает военным властям Панопольского нома выдать в январские календы жалованье и продовольственное содержание всадникам Первой алы иберов, находившейся тогда в Тмосе. Солдаты должны были получить 7 мириад денариев и 3500 аттиков[240]; кроме того, в качестве анноны за прошедшие четыре месяца (с сентября 299 г.)[241] им полагалось еще 2 мириады денариев и 3600 аттиков (Р. Pan., η. 2, 36–42)[242]. Следовательно, натуральная часть составляла около трети от получаемого солдатом от государства содержания. В том же папирусе отмечены суммы, выплаченные солдатам других подразделений: 65 тыс. денариев солдатам когорты и 343 300 денариев легионерам. К сожалению, в папирусе нет никакого указания на то, сколько человек служило в каждой из упомянутых военных частей. Тем не менее если мы предположим, что численность одной алы в этот период составляла 320 человек, но в таком случае в течение года каждый солдат данного подразделения должен был получить приблизительно 700 денариев; солдат когорты, если ее состав оставался равным 500 человек, должен был получать около 400 денариев; что же касается легионеров, то ввиду того, что нам неизвестна численность отряда, который они образовывали (скорее всего, около 1200 человек)[243], то мы можем только предположить, что их stipendium было как минимум не ниже жалованья всадников алы.

За выплату жалованья отвечали чиновники финансового ведомства, выдававшие его, если верить Аммиану, каждому солдату в отдельности (Amm., XXVI, 8, 6) либо через командиров подразделений (Amm., XXVIII, 6, 17). Впрочем, более вероятным представляется, что раздачу жалованья в каждой воинской части осуществляли особые лица, на которых была возложена финансовая ответственность (actuarii, numerarii, rationarii)[244].

Деньги, предназначенные для выплат военным, хранились в региональных казначействах (ithesauri). Конвоировали их к месту расположения войск bastagarii, положение которых было не очень завидным, поскольку некоторые из них пытались, несмотря на запрещения, поступить на службу в армию. Командиры подразделений, принимавшие таких лиц, должны были выплачивать фиску за каждого бастагария по одной либре золота (СТh, X, 20, 11).

Каково бы ни было номинальное денежное довольство солдат, его реальный размер падал с падением покупательной способности денария. По ценам, отмеченным в эдикте Диоклетиана, на все годовое содержание можно было купить только 2 модия зерна, а действительные цены были еще выше[245]. Кроме того, что размеры жалованья были весьма невелики, выплачивалось оно правительством крайне нерегулярно. Например, солдаты цезаря Юлиана не получали ни жалованья, ни донатива за все то время, пока велись военные действия в Галлии (355–358 гг.) (Аmm., XVI, 9, 6)[246].

Обучение. Мы достаточно хорошо знаем, как проходило обучение солдат в период Ранней империи, однако нам практически ничего неизвестно о том, как готовили солдат в позднюю эпоху. Предложенная Т. Моммзеном схема, когда одна часть армии состоит из полукрестьянской милиции («пограничные войска»), а другая — из варваров, плохо поддающихся обучению военным приемам («полевая армия»), совершенно исказила представление последующих исследователей по многим вопросам, связанным с организацией армии Поздней империи. Это, в частности, касается и вопроса об обучении новобранцев воинским приемам. «Относительно обучения войск, — пишет В. И. Холмогоров, — даже Гроссе, считающий, что и в этой области сохранились «староримские традиции», может указать только на обучение пехотных солдат так называемой pyrricha militaris — военному танцу или, скорее, парадной маршировке под музыку, а всадников — armatura equestris, конному бегу, бывшему, в сущности, видом цирковых упражнений. Эти скудные указания говорят, следовательно, лишь о парадных упражнениях, обучение которым распространялось, вероятно, лишь на самую незначительную часть армии, ближе всего связанную с двором, иными словами, на солдат императорской гвардии. Гроссе вынужден признать, что указаний на другие военные упражнения, более применимые в военной обстановке, чем парадная маршировка, он у Аммиана не нашел. Гроссе и не мог, разумеется, найти таких указаний, так как варварских солдат полевой армии, которых невозможно было подчинить дисциплине в строю во время похода, тем более нельзя было заставить проходить систематическое военное обучение; солдат же пограничных войск (в рядах которых, как известно, также было значительное количество варваров), этих полукрестьян-полусолдат, нельзя даже назвать армией в точном смысле этого слова, — ведь части этой армии собирались в свои укрепления лишь в случае непосредственной военной опасности»[247]. В. И. Холмогоров приходит к выводу, что военное обучение, в смысле «строевая подготовка целых частей армии», в позднеримский период прекратило свое существование[248]. Среди должностей командного состава, по словам ученого, исчезли те, которые непосредственно были связаны с обучением солдат (очевидно, имеется в виду, прежде всего, должность центуриона). Все это привело к тому, что «рекрут в Поздней империи мало чем отличался от «старослуживого» солдата»[249]. Я. Ле Боэк также считает, что главной проблемой позднеримской армии было не отсутствие солдат, а отсутствие хороших солдат[250]. Ухудшение профессиональных качеств рядового состава было вызвано, по его мнению, упадком всей системы обучения и военной подготовки. Причиной того, что существовавшие прежде правила оказались забытыми, стало исчезновение из армии офицеров сенаторского происхождения и гибель большого числа опытных центурионов во время бурных событий III в.[251]

Следует ли согласиться со столь критическим мнением, высказанным различными исследователями? Военный кризис III в., несомненно, оказал сильнейшее влияние на процесс подготовки солдат. Однако это не означает, что в армии перестали обучать новобранцев и тренировать остальной личный состав. Такие занятия, несомненно, проводились, поскольку при каждом военном лагере существовал особый плац — campus. Одна из надписей, датируемая 288 г., обнаруженная в Колибрассе в Анатолии, свидетельствует, что солдаты Первого Понтийского легиона срыли холм, чтобы разбить в этом месте campus (АЕ, 1972, 636). В Паризиях — штаб-квартире Юлиана — также существовал плац, где проводились военные упражнения (Amm., XXI, 2, I)[252]. Сам Юлиан должен был начать свою военную карьеру с курса обучения приемам владения оружием (Amm., XVI, 5, 10). И наконец, размеренное движение под звуки флейт (Amm., XVI, 5, 10) было не «парадной маршировкой», а упражнением, которое помогало солдатам идти, сохраняя боевой порядок. Аммиан сообщает, что во время сражения римляне двигались медленным шагом под звуки военной музыки в анапестическом такте (Amm., XXIV, 6, 10). При этом совершенно ясно, что осуществлять подобное движение могли только хорошо обученные солдаты. Согласно Аммиану, для войск проводились ежедневные тренировочные занятия (Amm., XIV, 11, З)[253]. Сравнивая римских солдат с аламаннами, историк утверждает, что хотя германцы были выше и сильнее римлян, последние превосходили их своей опытностью (Amm., XVI, 12, 47)[254]. В другой раз он прямо говорит, что римляне были лучше обучены военному делу, нежели варвары, полагавшиеся исключительно на свою храбрость (Amm., XXVII, 10, 13)[255]. Согласно Зосиму, Валент перед началом войны с готами уделил особое внимание подготовке солдат (Zos., IV, 10, 3). В 378 г., накануне битвы при Адрианополе, Себастиан проводил постоянные тренировки своего отряда (Zos., IV, 23, 3). Даже Вегеций, писавший несколько позже Аммиана и отразивший в своем труде состояние глубокого упадка современной ему военной системы, заявляет, что военные занятия проходят и в его время (Veg., 1, 13), что солдаты совершают упражнения на поле (campicursiones) (Veg., III, 4), а обучение их возложено на кампидокторов (кампигенов) (Veg., II, 7). Таким образом, можно сделать вывод, что и в начале V в. старые римские традиции обучения солдат воинскому искусству еще не умерли окончательно: центурионов заменили кампидокторы, и обучение новобранцев воинским приемам по-прежнему продолжалось. Это подтверждается также и Зосимом, согласно которому Генерид, бывший в 408 г. военным магистром Далмации, постоянно заставлял свои войска заниматься боевой подготовкой (Zos., V, 46, 5).

Дисциплина. Рассматривая вопрос о состоянии дисциплины в армии этого периода, В. И. Холмогоров выносит всей позднеримской военной системе безапелляционный и суровый приговор: «Итак, ни в рядах полевой армии, ни тем более у пограничных войск нельзя заметить в IV в. и подобия той железной дисциплины, которая в предшествующие века давала такое решающее преимущество римским войскам над их противниками-варварами; лишь численное превосходство и известное, еще уцелевшее превосходство в организации могло теперь обеспечивать Риму его победы»[256]. Различные источники (Аммиан Марцеллин, Зосим, Кодекс Феодосия и др.) действительно дают нам повод говорить об упадке воинской дисциплины в армии в период Поздней империи. Аммиан с горечью говорит о разнузданности солдат (intemperantia militis), об их склонности к возмущению и бунту (Amm., XVI, 12, 14). В его тексте, так же как и в других литературных источниках, можно найти множество примеров в подтверждение этого. Зосим рассказывает о солдатах трапезунтского гарнизона, которые были охвачены ленью, пьянством и проводили время в пирах и удовольствиях и даже не пожелали подняться на городские стены, когда городу угрожал неприятель (Zos., I, 33, 1–2). При Сингаре (348 г.) император Констанций II потерпел поражение лишь по той причине, что, принужденный требованиями солдат, начал сражение накануне ночи (Oros., VII, 29, 6; ср.: Eutrop., X, 10, 1). Также подчиняясь требованию солдат, римское командование было вынуждено вступить в сражение под Аргенторатом и под Адрианополем. Юлиан был провозглашен императором только потому, что солдаты отказались подчиниться полученному ими приказу Констанция II и отправиться на Восток, чтобы участвовать в войне против персов (Amm., XX, 1–4). Когда поднял восстание Прокопий, на его сторону перешли не только дезертиры всех мастей, но и отдельные воинские части и даже те войска, которые были посланы правительством на подавление этого мятежа (Amm., XXVI, 7, 14–17).

Позднеримские армии часто страдали от своеволия солдат и их склонности к грабежам. Так, Юлиан в 359 г. не отважился вести свою армию через земли союзных племен, испугавшись, чтобы воины «по своей дикости» (per incivilitatem militis) не начали грабежа и тем самым не нарушили бы договор о союзе (Amm., XVIII, 2, 7). Во время персидского похода Юлиан вынужден был с отрядом легковооруженных объезжать свою армию и, чередуя убеждения и угрозы, удерживать солдат от самовольных попыток уйти подальше от армии, вероятно, опять же с целью грабежа (Amm., XXIV, 1, 13). Вообще, как кажется, корысть стала одним из главных мотивов, заставлявших солдат нарушать свой долг[257]. В речи, которую произносит перед своей армией Юлиан, он напоминает им о том, что корыстолюбие часто было гибельно для римских солдат (Amm., XXIII, 5, 21).

Валентиниан I предпринял решительные шаги, чтобы укрепить пошатнувшуюся воинскую дисциплину, и беспощадно карал солдат за их проступки (Amm., XXX, 9, 10). Однако и в его правление случаи нарушения дисциплины были не так уж редки. В 373 г. он не смог захватить аламаннского царька Макриана только потому, что вопреки его приказаниям солдаты подняли шум, принявшись жечь и грабить вражескую территорию (Amm., XXIX, 4, 5).

Нередки были случаи дезертирства и открытого перехода на сторону врагов. По мнению С. А. Лазарева, «полурегулярный характер» движения багаудов, определенно имевших военные навыки, объясняется тем, что в нем приняли широкое участие ветераны и дезертиры[258]. После подавления движения (286 г.), чтобы укрепить окончательно расшатавшуюся дисциплину, Максимиан провел во всех галльских подразделениях «чистку личного состава». Некоторые из воинских частей были подвергнуты повторной децимации. Иногда казнили по 200–300 чел. за раз[259]. Аммиан часто говорит о многочисленных desertores (Amm., XV, 10, 11; XVI, 12, 2; XVIII, 10, 1; XIX, 5, 5; XXV, 6, 6; 7, 1; cf.: Zos., IV, 23, 2). Я. Ле Боэк, обращаясь к этой проблеме, отмечает, что вплоть до времени Константина в юридических источниках не наблюдается ни малейших следов ухудшения состояния дисциплины по сравнению с периодом Ранней империи. И лишь потом законы пытаются восстановить в армии порядок[260]. Начало первой фазы ослабления дисциплины отмечено в 60-х гг. IV в.[261] А. X. М. Джонс, анализируя ряд законов Кодекса Феодосия, полагает, что большинство дезертиров были вновь призванными рекрутами, еще не добравшимися до своих частей[262]. Однако данные, содержащиеся у Аммиана, говорят нам о другом. Прибывший в 355 г. в Галлию Юлиан был озабочен тем, как вернуть солдат, покинувших свои лагеря (Amm., XVI, 3, 3). Во время персидского похода после переправы через реку Абору Юлиан приказал разобрать мост, чтобы солдаты не могли покинуть свои части (Amm., XXIII, 5, 4). Феодосий Старший, высадившись в Британии, немедленно издал приказ, которым он звал под знамена дезертиров, обещая им безнаказанность (Amm., XXVII, 7, 10), а подавляя в Африке восстание Фирма, приказал сжигать дезертиров живыми или отрубать им правые руки (Amm., XXIX, 5, 31).

Адрианопольская катастрофа способствовала деморализации римской армии и породила новую волну дезертирств. Седьмая книга Кодекса Феодосия содержит не менее 19 статей, посвященных борьбе с дезертирством. Большая часть из них приходится на 379–383 гг.[263] Путем самых решительных мер Феодосию как будто бы удалось восстановить на некоторое время дисциплину в армии, однако законы, изданные в 403, 406 и 412 гг., снова говорят о дезертирствах, что, несомненно, было отражением той драматической ситуации, в которой оказалась империя в период войны с готами Алариха.

Кроме случаев дезертирства, как мы уже отмечали, имели место и случаи прямого предательства, перехода на сторону противника. Аммиан неоднократно говорит о перебежчиках (transfugae), из-за которых никакие планы римского командования не оставались в тайне для врагов (Amm., XVIII, — 6, 16; XXV, 5, 8; XXV, 7, 1; XXXI, 7, 7; XXXI, 15, 8; XXXI, 16, 1). В 359 г. в руки к магистру конницы Урзицину попался галльский солдат, который перешел на сторону персов и стал их лазутчиком (Amm., XVIII, 6, 16). При избрании императором Иовиана к персам бежал знаменосец легиона Иовианов и сообщил Шапуру все, что происходило в римском лагере (Amm., XXV, 5, 8). Во время восстания Фирма на сторону мятежников перешла четвертая когорта сагиттариев и часть Константинова легиона вместе с трибунами, один из которых возложил на голову Фирма вместо диадемы свою шейную цепь (Amm., XXIX, 5, 20). В самый разгар боя с правительственными войсками Фирм призывал римских солдат выдать ему магистра конницы Феодосия, и часть, солдат, соблазненная этими речами, оставила поле боя (Amm., XXIX, 5, 49). Наконец, после поражения под Адрианополем на сторону готов перешли некоторые римские солдаты и candidati (Amm., XXXI, 15, 4; 8).

Недоверие правительства к своим войскам выразилось в практике клеймить солдат. Это делалось исключительно для того, чтобы иметь возможность разыскать их в случае побега. Восстановить дисциплину пытались путем применения самых страшных наказаний за нарушение воинского долга. Аммиан сообщает о смертной казни за трусость, проявленную в бою (Amm., XXIV, 3, 2), об отрубании правой руки (Amm., XXIX, 5, 22) или сожжении живьем за предательство (Amm., XXI, 12, 20)[264]. Валентиниан I грозился продать в рабство солдат из подразделения Батавы, не проявившего себя должным образом во время сражения (Zos., IV, 9, 2). По-прежнему сохранялась практика децимации, или казнь каждого десятого солдата в запятнавшем себя подразделении (Amm., XXIV, 3, 2; Zos., V, 31, 2). Однако и эти жестокие меры не всегда приводили к ожидаемому результату.

Одной из главных причин, способствовавших тому, что нарушения дисциплины продолжались, была, по мнению Я. Ле Боэка, недостаточная обученность войск[265]. Наиболее распространенным является мнение, что упадок древней римской дисциплины был вызван прогрессивной варваризацией, а точнее германизацией, армии[266]. Аммиан действительно приводит несколько случаев, связанных с предательством солдат и офицеров германского происхождения: в 354 г. многие полагали, что внезапное нападение аламаннов на римские владения было вызвано предательством высокопоставленных аламаннских офицеров на римской службе; Аммиан называет имена комита доместиков Латина, трибуна конюшни Агилона и трибуна скутариев Скудилона (Amm., XIV, 10, 8); в 357 г. дезертир-аламанн сообщил своим соплеменникам, что у Юлиана всего 13 тыс. солдат, и это известие подтолкнуло их к тому, чтобы дать римлянам генеральное сражение (Amm., XVI, 12, 2); в 371 г. по обвинению в переписке с враждебным Риму царьком Макрианом и варварской знатью был казнен знатный аламанн Гортарий, получивший от Валентиниана I военное командование (Amm., XXIX, 4, 7); в 377 г. один из лентиензов, служивший в гвардии Грациана, находясь в отпуске на родине, рассказал, что император ведет свою армию на помощь Валенту во Фракию, побудив тем самым своих соплеменников вторгнуться в провинцию Реция (Amm., XXX, 10, 3); после победы над армией Валента, когда готы осадили Адрианополь, отряд римской пехоты в 300 человек открыто перешел на их сторону; Аммиан не говорит, что это были германцы, но, вероятнее всего, именно этническое родство с победителями сыграло определяющую роль в данной измене (Amm., XXXI, 15, 4); также германцами, по-видимому, были те кандидаты римской службы, которых готы подослали в осажденный Адрианополь, для того чтобы они подожгли какую-либо его часть (Amm., XXXI, 15, 8).

Вместе с тем Аммиан нигде не говорит о ненадежности германских солдат, противопоставляя их солдатам-римлянам.

А. X. М. Джонс полагает, что опасность использования в армии германцев была невелика, поскольку они не были объединены национальным чувством[267]. Отдельные племена постоянно враждовали друг с другом и даже внутри племенных групп шло соперничество кланов. Кроме того, большинство германцев во время службы в римской армии полностью ассимилировались[268]. Сохранилась надгробная стела одного римского солдата франкского происхождения, который характеризует себя следующим образом: Francus ego civis, Romanus miles in armis (CIL, XIII, 3576). Два понятия Francus civis и Romanus miles на деле не были взаимоисключающими. Можно было поддерживать связь со своими соплеменниками, и это никак не отражалось на лояльности солдата по отношению к империи.

К этому нужно добавить, что подавляющая часть германцев, служивших в римской армии, проживала непосредственно на римской территории. Рекруты, набранные среди таких племен, должны были быть уже в достаточной степени романизированы и относиться как к врагам ко всем тем, кто нападал на римскую Галлию. А. X. М. Джонс считает, что все германские солдаты неплохо знали латынь. Это было необходимо хотя бы для того, чтобы совершить обряд принесения присяги. Германские офицеры владели латынью в совершенстве и свободно участвовали в дискуссии во время заседания консистории. За долгие годы службы многие из них даже будто бы забывали свой родной язык. Когда Юлиан хотел отправить офицера послом к царю аламаннов Гортарию, он выбрал трибуна Гариобода, т. к. тот «хорошо знал варварский язык» (Amm., XVIII, 2, 2)[269]. Как отмечает А. X. М. Джонс, подобное утверждение позволяет предположить, что другие офицеры Юлиана знали его плохо[270]. Даже те из солдат-варваров, которые являлись представителями племен, живших за пределами Римской империи, должны были попадать под культурное и моральное влияние римской цивилизации. За 20–25 лет службы эти германцы вполне романизировались и, теряя свои племенные связи, становились законопослушными гражданами империи. Данное обстоятельство позволяет А. X. М. Джонсу утверждать, что, несмотря на сообщаемые Аммианом случаи измены, нельзя говорить о ненадежности германских солдат[271].

Что же толкало солдат к грабежам мирного населения, возмущениям, открытому бунту и дезертирству? Все эти явления, бывшие симптомами ослабления воинской дисциплины, можно объяснить вполне объективными причинами. Прежде всего, это очень тяжелые условия службы и невыполнение правительством своих обязательств по отношению к солдатам. Даже тогда, когда правительство уделяло необходимое внимание их положению, не было никакой гарантии в том, что рядовые получали все, что им положено. Солдатское жалованье разворовывалось, обеспечение продовольствием, обмундированием и оружием также было далеко от идеального. Повсеместным явлением стала так называемая stellatura — удержание офицерами части солдатского рациона. Фемистий в одной из своих речей сообщает, что многие из солдат до прихода к власти Валента вообще не имели ни оружия, ни униформы (Them., Or., X, 135d–136d). Либаний утверждает, что командиры присваивают себе все, что посылает солдатам правительство, а последние ходят голодные, не имеют одежды и обуви (Lib., Or, И, 3769). В 366 г. Валентиниан I послал нотария Палладия выплатить жалованье африканским войскам. Правивший тогда в Африке дукс Роман посоветовал офицерам легионов тайно передать нотарию большую часть предназначенных для раздачи денег, с тем чтобы тот представил императору отчет, благоприятный для Романа. Так и было сделано. До рядовых солдат деньги не дошли. При таких условиях службы невозможно было требовать от солдат слепого повиновения приказам командиров. В биографии Александра Севера дается завуалированный совет, как упрочить воинскую дисциплину. В уста императора автор вкладывает следующие слова: «Воин не внушает опасения, если он одет, вооружен, обут, сыт и имеет кое-что в поясе». Нищенство (mendicitas), поясняет далее автор биографии, доводило вооруженного человека «до самых отчаянных поступков» (SHA, Alex. Sev., 52, З)[272].

Еще одним негативным фактором, отразившимся на состоянии воинской дисциплины, явилась провинциализация армии. Поскольку солдаты стали набираться из жителей тех мест, где были расквартированы воинские части, то в случае военной опасности они могли покидать свои посты и смешиваться с местным населением[273].

Однако стоит ли на основании вышеприведенных фактов говорить о полном отсутствии дисциплины в позднеримских войсках и, как следствие этого, об их невысокой эффективности и отрицать (вслед за О. Зееком и Г. Дельбрюком) превосходство в этом отношении армии Поздней империи над варварами? Думается, что нет. Изменников и дезертиров было достаточно и у германцев, а чрезвычайная жестокость персидских законов против дезертировавших солдат свидетельствует о том, что и в их войсках эта проблема была далеко не последней (Amm., XXIII, 6, 81). Мы даже не можем утверждать, что в III–IV вв. дисциплина в армии ослабела по сравнению с тем, какой она была в период принципата. В I–II вв. было достаточно солдатских бунтов, которые выливались в кровопролитные гражданские войны. Нередко уже известие о смерти императора служило поводом к восстанию. Так, например, сообщая о мятеже паннонских легионов (14 г.), Тацит пишет, что он вспыхнул «внезапно», «без каких-либо новых причин, кроме того что смена принцепса открывала путь к своеволию и беспорядкам и порождала надежду на добычу в междоусобной войне» (Тас., Ann., I, 16; пер. А. С. Бобовича, ред. Я. М. Боровского). Почти одновременно с паннонскими подняли мятеж и германские легионы (Тас., Ann., 1, 31). При этом гнев солдат оказался направленным прежде всего на своих непосредственных командиров — центурионов, которых избивали плетьми и кидали в Рейн (Тас., Ann., I, 32). Частые мятежи солдат в I в. стали причиной того, что само понятие о воинской дисциплине потеряло всякий смысл. Это стало типичным для римских армий, расположенных практически во всех провинциях империи. Относительно сирийских войск Тацит сообщает, что у них разложение дисциплины было особенно ощутимым уже в начале I в., в наместничество в Сирии Гнея Пизона (17 г.) (Тас., Ann., II, 55)[274]. Спустя полвека, во времена Нерона, наместник Сирии Корбулон столкнулся с той же проблемой и сильно страдал от небоеспособности сирийских легионов, которые, обленившись за время мира, отказывались выполнять лагерные обязанности. «Хорошо известно, — сообщает Тацит, — что в этом войске не были редкостью ветераны, ни разу не побывавшие в боевом охранении или ночном дозоре, разглядывавшие лагерный вал и ров как нечто невиданное и диковинное, отслужившие свой срок в городах, не надевая ни шлемов, ни панцирей, щеголеватые и падкие до наживы» (Тас., Ann., XIII, 35; пер. А. С. Бобовича, ред. Я. М. Боровского).

К концу правления Флавиев проблема дисциплины в армии по-прежнему оставалась нерешенной. В 97 г. в результате солдатского мятежа был «захвачен в плен» и «лишен свободы» император Нерва (Plin., Pan., 6). Плиний Младший называет Траяна исправителем воинской дисциплины (Plin., Pan., 6)[275]. Тем не менее после смерти своего предшественника Адриану вновь пришлось восстанавливать в армии дисциплину (SHA, Hadr., 10, 5).

Аммиан часто жалуется на насилие солдат над мирным населением. Но разве в I или II в. подобного не происходило? Бесчинства, которые творила армия Отона, проходя по Италии, привели к тому, что мирные жители вынуждены были взяться за оружие, чтобы хоть как-то защитить себя (Тас., Hist., II, 12, 13). В 68 г. армия вителлианцев вступила на территорию союзных тревиров и остановилась в городе Диводуре. Несмотря на оказанный им прекрасный прием, солдаты с оружием в руках бросились на мирных жителей и стали убивать их «не ради добычи, не из желания пограбить, а движимые лишь иступлением и яростью» (Тас., Hist., 1, 63; пер. Г. С. Кнабе, ред. Μ. Е. Грабарь-Пассек). В результате этой резни погибло около 4 тыс. чел. После окончательной победы над партией Отона вителлианцы сделались хозяевами Италии и использовали свое положение исключительно для того, чтобы грабить гражданское население[276]. Не отличались в лучшую сторону от своих противников и солдаты флавианской партии. Чего только стоит разрушение Кремоны в 68 г., когда солдаты сожгли дотла этот италийский город и полностью перебили все население (Тас., Hist., III, ЗЗ)[277]! После окончательной победы над Вителлием солдаты Веспасиана вели себя не лучше своих предшественников[278]. Вообще то, что характеризует армию империи в период гражданских войн, сопровождавших падение династии Юлиев-Клавдиев и приход к власти Флавиев, — это грубое господство распоясовшейся солдатчины. Солдаты забыли о самом понятии дисциплины и привыкли разговаривать с полководцами языком угроз (Тас., Hist., IV, 34). Они «предпочитали обсуждать приказы командиров, вместо того чтобы выполнять их» (Тас., Hist., II, 39; пер. Г. С. Кнабе, ред. Μ. Е. Грабарь-Пассек). Неугодных им военачальников они самовольно свергали, заключали в тюрьмы, лишали жизни (Тас., Hist., II, 12; 26; 29; 36; IV, 27; 36). «Поражение или победа — все теперь вызывало у солдат одно желание: поскорее расправиться со своими командирами» (Тас., Hist., IV, 36; пер. Г. С. Кнабе, ред. Μ. Е. Грабарь-Пассек). После победы под Кремоной Антоний, командовавший флавианской армией, чтобы поддержать мятежные настроения солдат, разрешил им самим избирать центурионов; «в результате избранными оказались отъявленные смутьяны. Теперь уже не солдаты подчинялись командирам, а командиры зависели от произвола солдат» (Тас., Hist., III, 49; пер. Г. С. Кнабе, ред. Μ. Е. Грабарь-Пассек).

Не редки были и случаи дезертирства. Так, Тацит пишет, что когда некий человек низкого происхождения выдал себя за Нерона, то вокруг него тут же собралась толпа бродяг из беглых солдат. Прибыв на остров Цитну, он уговорами присоединил к своему отряду находившихся там в отпуске солдат восточных легионов (Тас., Hist., II, 8). В конце II в. масштабы дезертирства приняли столь широкий характер, что с дезертирами пришлось уже вести настоящую войну (SHA, Comm., 16, 2; SHA, I Pescen. Nig., 3, 4).

Что же касается открытой измены, случаи которой были описаны у Аммиана, то все они блекнут на фоне принесения в 70 г. всеми римскими войсками, расположенными по берегам Верхнего Рейна, присяги на верность вождям мятежных галлов. Их примеру последовали солдаты Пятого и Пятнадцатого легионов, осажденные в Старых лагерях (Тас., Hist., IV, 59). Шестнадцатый легион вместе со своими вспомогательными войсками также перешел на сторону врага (Тас., Hist., IV, 62). Таким образом, утверждение Я. Ле Боэка, что в римской армии вплоть до времен Константина царила железная дисциплина, является весьма спорным. Дисциплина в римской императорской армии всегда была далека от идеала, и в этом отношении IV в. мало чем отличается от эпохи принципата[279].

Религия. В IV столетии в военной среде все более широкое распространение получает христианская религия. Если верить Созомену, то христианские священники и дьяконы существовали в римских воинских частях уже со времен Константина (Soz., I, 8). Этот факт отрицается некоторыми современными исследователями, поскольку в начале IV в. количество христиан в армии еще намного уступало количеству язычников, и было маловероятно, чтобы Константин пошел на то, чтобы насаждать в армии христианство и вызвать этим неудовольство у основной массы солдат[280]. Другие допускают возможность того, что государство специально содержало военных священников на свои средства, чтобы привлечь в армию христиан[281]. Количество солдат-христиан было намного больше в восточной половине империи[282]. Это объясняется тем, что на Западе среди солдат было много германцев (аламаннов, франков и др.), которые продолжали придерживаться традиционных культов, в то время как на Востоке в армию попадало большое количество готов, принявших христианство в арианской форме[283].

В середине IV в. распространение среди солдат христианства стало оказывать заметное влияние на моральное состояние армии. Примеры, подтверждающие это, можно найти в тексте Аммиана. Так, в 368 г. аламаннский царек Рандон смог совершить грабительский рейд на Могонциак, потому что город был оставлен гарнизоном, справлявшим Пасху (Amm., XXVII, 10, 1–2)[284]. В 370 г. нотарий Палладий, находившийся в тюрьме, покончил с собой, чтобы избежать суда, воспользовавшись тем, что его стража оставила свой пост, чтобы в христианский праздник отправиться в церковь (Amm., XXVIII, 6, 27).

Наградная система. В армии Поздней империи существовала целая система поощрений и наград как солдат, так и офицеров. Уже начиная с эпохи Северов наградой за храбрость были продвижение по службе или же денежные подарки[285]. Продвижение по службе было главной наградой за заслуги. Впрочем, далеко не всегда новые звания получали те, кто был этого достоин. Часто это делалось «по тайным проискам» (ambitio clandestina) и чьей-либо рекомендации (Veg., II, 3). Аммиан сообщает, что к моменту прихода Юлиана к власти из-за подобной порочной системы солдаты низших рангов давно уже не видели ни наград, ни повышений (Amm., XX, 5, 7–8). Юлиан пытался бороться с подобной практикой и обещал давать повышения в звании только в соответствии с заслугами (Amm., XX, 5, 7).

Для солдата открывалось три возможности продвижения по службе. Он мог быть переведен из провинциального подразделения в подразделение комитата. После этого его могли перевести из менее престижной воинской части в более престижную, например в одну из дворцовых схол. Наконец, он мог получить повышение в звании, оставаясь в своем подразделении[286]. Поднимаясь по служебной лестнице, солдат не должен был обязательно получать последовательно все звания. Так, например, известно, что будущий цезарь Максимин Дайя начал службу рядовым, потом достиг звания протектора, а затем и трибуна. Стратегий, служивший рядовым в дворцовых войсках, сразу был возведен в звание сенатора (Amm., XXVI, 6, 5).

Денежные раздачи были весьма распространенной системой поощрений, позволявшей легко добиться расположения солдат. Наиболее распространенной формой подобных поощрений были выплаты donativa. В современной историографии существуют две точки зрения, касающиеся того, что представляли собой донативы. Одни исследователи полагают, что эти выплаты были столь же фиксированными и регулярными, как и выплаты жалованья. По мнению А. X. М. Джонса, донатив выдавался на дни рождения и прихода к власти императоров, а также на их консульства. Например, уже упомянутый прокуратор Нижней Фиваиды Аврелий Исидор предписывает властям Панополя выдать препозиту отряда конных лучников, дислоцированному в Потекопте, донатив по случаю годовщины прихода к власти Диоклетиана 30 мириад денариев и такую же сумму по случаю дня рождения этого императора (Р. Pan., η. 2, 161–167)[287].

Легионеры и другие войска первого класса получали по 1250 денариев на каждый юбилей августа и половину на юбилей цезаря. Это составляло 7500 денариев в год плюс деньги, выданные в годы, когда императоры были консулами. Вспомогательные войска получали только 250 денариев на юбилей августа (т. е. 1250 денариев в год). Самыми важными денежными доходами солдат были донативы по случаю прихода императора к власти и на 5-летний юбилей его правления. Размер первого составлял 5 солидов и фунт серебра (всего 9 солидов)[288]. Впервые эта цифра упоминается Аммианом в рассказе о провозглашении Юлиана августом (360 г.) (Amm., XX, 4, 18). Выплата донатива в размере пяти солидов по случаю 5-летия правления впервые упоминается при Анастасии (Marcell., Chron., an. 500). Согласно утверждению Прокопия Кесарийского, вплоть до времен Юстиниана донативы такого размера выплачивались каждому солдату каждые пять лет. Этот обычай был отменен Юстинианом (Ргосор., НА, XXIV, 27–9)[289].

По мнению других исследователей, выплата донативов не имела строго регулярного характера. Donativa выдавались на юбилеи прихода императора к власти и особенно на 5, 10 и 20-ю его годовщины[290]. Но донативы могли также выплачиваться и в некоторых других случаях, например, при вступлении императора в должность консула, в ознаменование одержанной победы, за проявленные усердие и храбрость во время военной кампании (Amm., XXIV, 3, 3; Zos., III, 13; 18) или просто в январские календы[291]. Солдаты имели, таким образом, возможность получить донатив в различной ситуации, и они не стеснялись требовать его[292].

Если верить утверждению Созомена, то донативы выдавались всегда на праздники, в дни рождения императоров и основания столиц (Soz., V, 17). Поэтому, по всей видимости, подобного рода выплаты носили фиксированный характер, что, однако, не исключало возможности дополнительных денежных раздач.

Кроме повышения по службе и денежных премий в каком-то виде сохранялась и старая римская система наград, сформировавшаяся еще во времена республики. Известно, что она функционировала на протяжении всей эпохи принципата вплоть до прихода к власти Септимия Севера[293]. Хотя в наших источниках нет указаний на то, что она оставалась неизменной и на протяжении III в., однако свидетельства авторов IV в. позволяют утверждать, что по крайней мере некоторые из существовавших прежде наград сохранились. Так, Вегеций говорит о torquati duplares и torquad simplares, т. е. солдатах, награжденных за доблесть золотыми ожерельями (itorques) (Veg., II, 7)[294]. Такие же золотые ожерелья раздавал император Феодосий I своим готским солдатам (Zos., IV, 40, 8). Если верить Аммиану, то во время персидского похода Юлиан наградил солдат, ворвавшихся первыми в осажденную Майозамальху, осадными венками (Amm., XXIV, 4, 24). После одного крупного сражения с персами он раздал морские, гражданские и лагерные венки (Amm., XXIV, 6, 15)[295]. Впрочем, М. Фожер полагает, что dona militaria времен принципата уже не использовались в эпоху Поздней империи и награды, раздаваемые Юлианом, были лишь искусственной попыткой возродить отжившие традиции[296]. На это можно возразить, что если бы солдаты ожидали за свои подвиги только деньги и повышения, то они не поняли бы новшеств Юлиана и, вне всякого сомнения, выразили бы свое недовольство. Но раздаваемые императором венки не вызывали у них никакого удивления, и это свидетельствует в пользу того, что подобные награды казались им вполне естественными. Думается, что и сам Аммиан обязательно обратил бы внимание своих читателей на попытку Юлиана возродить старую систему поощрений, если бы таковая имела место быть.

Конечно же, прежняя римская система наград не могла остаться неизменной. Проникновение в армию большого количества германцев оказало сильное влияние и на нее. Так, в списке наград появились brachalia — браслеты, которые носили солдаты дворцовых схол, кандидаты и федераты (Iohan. Lyd., De magistrat., III, 44, 52)[297]. В качестве наград могли выступать также плащи, вышитые золотом туники и золотые и серебряные украшения (barbarica), такие как кольца, фибулы, пояса. Они либо выдавались за проявленную храбрость, либо были только отличительной особенностью солдат и офицеров, служивших в гвардейских подразделениях (protect ores или candidati)[298].

Продолжительность службы и привилегии ветеранов. Продолжительность службы до отставки варьировалась в зависимости от статуса отряда, в котором служил солдат. При Диоклетиане солдаты легионов и вексилляций получали почетную отставку (honesta missio) после 20-летней службы[299]. Срок службы в когортах и алах был более продолжительным. При Константине в легионах и вексилляциях riparienses до honesta missio служили 24 года (CTh, VII, 20, 4). Это были минимальные сроки, по прошествии которых человек мог уйти в отставку. Впрочем, многие предпочитали оставаться в армии и на более продолжительный период. Анонимный автор указывает, что унтер-офицеры и офицеры, получавшие до пяти аннон, имели тенденцию оставаться в армии очень долго, а надписи упоминают людей, которые служили по 40 лет[300].

После выхода в отставку солдаты получали от государства разнообразные привилегии. Кодекс не содержит каких-либо общих положений, касающихся этого пункта. Привилегии, дарованные тем или иным императором ветеранам своей армии, сообщаются в виде указа ad hoc[301]. Время от времени привилегии варьировались в зависимости от продолжительности службы, ранга и статуса подразделения. Только сопоставив все императорские указы между собой, можно понять общую тенденцию дарованных привилегий.

Все ветераны имели иммунитет от подушного обложения (capitatio). Иногда ветеран получал такое освобождение и для жены, но это зависело от выслуги лет и вида войск, где проходила его служба[302]. Анализ дарованных привилегий наглядно показывает, что правительство стремилось сделать ветеранов земледельцами[303]. Кодекс не содержит упоминаний о выплате ветеранам какого-либо вознаграждения (praemia)[304]. Государство также не брало на себя заботы об обеспечении ветеранов землей, однако законодатель оставлял им возможность занимать необработанные и никому не принадлежащие участки, признавая право собственности на эти территории за тем, кто возьмет на себя их обработку. Чтобы привлечь ветеранов к земледелию, законодатель обещает ветеранам иммунитет от разнообразных повинностей (munera). В соответствии с указом Константина от 325 г. те ветераны, которые пожелали бы заниматься сельским хозяйством на пустующих землях, получали их навечно в собственность свободными от налогообложения; для обзаведения необходимым хозяйственным инвентарем им выдавалась сумма в 25 тыс. фоллов; кроме этого, они получали пару быков и 100 модиев различных посевных культур (CTh, VII, 20, З)[305]. Судя по количеству семенного зерна, земельные владения были весьма значительными — около 20 югеров пахотной земли[306]. Такая политика правительства должна была способствовать сохранению свободного землевладения и обеспечить армии необходимый приток новобранцев[307].

Кроме этого, государство не препятствовало ветеранам заниматься торговлей. Уже Константин даровал ветеранам освобождение от таможенных пошлин (CTh, VII, 20, 2, 1). Валентиниан I и Валент распространили эту привилегию на всех солдат (CTh, XI, 12, 3). В 366 г. они подтвердили ее для ветеранов и их сыновей (CTh, VII, 20, 9)[308]. Ветераны получали также освобождение от хрисаргира, введенного Константином в 312–320 гг. для всех торговцев[309]. Согласно постановлению 320 г., ветераны, избравшие занятие торговлей, имели иммунитет от этого налога на сумму до 100 фоллов (CTh, VII, 20, 3). Позднее, возможно уже при Константине, они получили полное освобождение от него. Это было подтверждено в 366 г. Валентинианом I и Валентом (CTh, VII, 20, 9). Однако закон 385 г. ограничивает освобождение, предоставляемое ветеранам, суммой в 15 солидов (CTh, XIII, 1, 14).

Относительно изменений римского вооружения. Когда речь заходит о римском вооружении эпохи Поздней империи, ряд специалистов считают возможным говорить о революционных изменениях, и даже более того — о полном разрыве с существовавшей прежде традицией. В. И. Холмогоров полагает, что в IV в. «характерноримское национальное оружие» совершенно исчезает из употребления[310]. Вместе с тем широкое применение находят виды оружия, заимствованные римлянами в III–IV вв. у восточных народов или германцев[311].

^{Шлем типа Heddernheim (Peterson D. La legion romaine hier… et aujourd’hui. Paris: Histoire & Collections, 1992. P. 34)}

Археологические находки, изображения на погребальных стелах и триумфальных арках свидетельствуют о появлении в позднеримский период новых форм шлема, панциря, щита, а также новых видов наступательного оружия.

Элементы вооружения, характерные для римского легионера эпохи принципата, постепенно выходят из употребления уже в северовскую эпоху. Получивший ранее широкое распространение «галльский шлем» типа Weisenau уступает место шлему типа Хеддернхайм (Heddernheim), который полностью закрывал голову и лицо солдата, оставляя открытыми лишь глаза, нос и рот[312].

Основным видом доспеха легионера с конца I в. была, как кажется, lorica segmentata. Она продолжала использоваться на протяжении всей первой половины III в.[313] Солдаты на арке Септимия Севера изображены по большей части в подобных панцирях. Однако археологические находки свидетельствуют, что по сравнению с предыдущим периодом lorica segmentata претерпевает определенные изменения. Образующие ее пластины становятся шире, соответственно меняется и их количество[314]. Наряду с lorica segmentata широко используются кольчуги, чешуйчатые панцири, а также панцири мускульного типа.

^{Вооружение центуриона Северия Аккепта, изображенное на его погребальной стеле (III в.) (Feugere М Les armes des Romains de la Republique a l’Antiquite tardive. Paris: France, 1993. P. 134) Бронзовая статуэтка солдата (III в.) (Feugere M. Les armes.. P. 129)}

Четырехугольный полуцилиндрический scutum, который был основным видом щита римского легионера во II в., применялся и в первой половине III в., о чем свидетельствуют фрагменты трех щитов и один почти целый экземпляр, обнаруженные в Дура-Европос[315]. Вместе с тем уже рельефы на колонне Марка Аврелия и на триумфальной арке Септимия Севера изображают легионеров с небольшими овальными или гексагональными щитами[316].

^{Солдаты в кольчугах различного типа (по фреске в синагоге из Дура-Европос). Рис. И. В. Кирсанова Прорисовка рельефа на арке Септимия Севера (Badel Сh., Berenger A. L’empire remain au III siecle apres J.-C. Condesur-Noireau: SEDES, 1998. P. 83)}

В III–II вв. до н. э. поножи служили важной частью вооружения римского легионера, но позднее они выходят из употребления, что, по всей видимости, было следствием появления в армии большого щита (scutum)[317]. Замена скутума небольшими овальными и круглыми щитами способствовала тому, что на вооружении римского легионера вновь появляются поножи, которые в I–II вв. носили только центурионы[318].

^{Конструкция римского щита из Дура-Европос (Bishop М. С, CoulstonJ. С. N. Roman Military Equipment from the Punic Wars to the fall of Rome. London: Batsford, 1993. P. 151): 1 — щит; 2 — рукоятка; 3 — умбон.}

Традиционные виды наступательного оружия римского легионера продолжают использоваться на протяжении всей северовской эпохи. Солдаты Септимия Севера, изображенные на его триумфальной арке, вооружены гладиусами[319], которые подвешены у них на правом боку. Тем не менее археологические находки свидетельствуют, что уже с конца II в. все большее распространение получает длинный и узкий меч спата (spatha)[320].

Pilum был на вооружении римского легионера еще в середине III в. Множество образцов позднеримских пилумов было найдено вдоль рейнской границы[321]. Пилумы III в. претерпели некоторые изменения по сравнению с пилумами Ранней империи. Например, наконечник пилума из Заальбурга крепился к древку с помощью специального утолщения в отличие от пилумов предыдущих веков, металлическая часть которых крепилась внутрь древка[322].

^{Солдаты дунайских легионов (по изображениям на арке Септимия Севера). Рис. И. В. Кирсанова}

На нескольких погребальных рельефах, относящихся к III в., изображены пилумы, под пирамидальным утолщением которых, служащим для крепления наконечника к древку, находятся два или даже три металлических шара. На сегодняшний день, однако, у нас нет археологических свидетельств, подтверждающих существование аналогичных пилумов[323].

^{Прорисовка изображения на фреске из синагоги из Дура-Европос (на ногах солдат видны поножи) (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. The Later Empire. Gloucestershire: Tempus Publishing Ltd, 2001. P. 46) Различные типы мечей, использовавшиеся в первой половине III в. (Bishop М. С., Coulston J. С. N. Roman Military Equipment… Р. 127) Пилумы первой половины III в. (Bishop М. С. у CoulstonJ. С. N. Roman Military Equipment… Р. 123)}

Наряду с пилумами в северовский период получают все более широкое распространение копья. Согласно утверждению Геродиана, уже при Септимии Севере его солдаты-иллирийцы были вооружены диболиями — копьями, имеющими наконечники на обоих концах древка (Herod., II, 13, 4).

^{Преторианец М. Аврелий Лукиан. III в. (Bishop М. С. у CoulstonJ. С. N. Roman Military Equipment… Р. 125)}

Отказ от некоторых традиционных видов оружия или доспехов и замена их заимствованными у соседних народов были вызваны целым комплексом причин. Эти изменения начали происходить уже с конца II в. и были спровоцированы изменениями приемов ведения боя[324]. Другой важной причиной, повлекшей за собой появление в римской армии чуждых ей видов вооружения, была ее провинциализация. Система поместного набора привела к тому, что всякая национальная связь между отдельными легионами была утрачена, что не замедлило отразиться на их вооружении[325]. М. Фожер обратил внимание на то, что поздние изображения пилумов, относящиеся к первой половине III в., встречаются только на погребальных стелах преторианцев и происходят непосредственно из Рима. Это позволило ему предположить, что pila, использование которых всегда было чуждо неримлянам, так и остались национальным оружием италийцев[326]. Результатом дероманизации (провинциализации) армии явилось то, что италийская оружейная традиция перестала повсеместно определять характер римского вооружения, превратившись лишь в одну из нескольких традиций, которые оказывали на него влияние. Особенно велика была в этом отношении роль балканских провинций — Иллирии и Паннонии. Во второй половине III в. именно за счет них в основном комплектовались верные Риму войска. Следствием этого стало появление на вооружении римской армии плюмбаты и полуспаты. В жизнеописании Александра Севера сохранилось интересное указание на то, что римские легионы утратили полное единообразие в вооружении. Автор жизнеописания говорит, что Александр создал отборное войско (фалангу) в 30 тысяч человек, которое состояло из шести легионов, имевших одинаковое вооружение (SHA, Alex. Sev., 50, 5)[327]. Подобное утверждение свидетельствует о том, что другие легионы имели какое-то иное вооружение.

Большое влияние на римское вооружение оказали, конечно же, и события чисто политического характера. Перипетии второй половины III в., когда отдельные части единой прежде империи обособились и, порой на продолжительное время, превратились в независимые и, как правило, враждебные Риму государства, послужили причиной того, что местные оружейные традиции, выполнявшие ранее вспомогательные функции, получили мощный импульс для быстрого развития в ущерб чуждой им римской традиции. На Востоке, всегда испытывавшем сильное парфяно-сасанидское влияние, стали развиваться виды войск, традиционные для этого региона: пехота и конница, вооруженные различными видами стрелкового оружия, а также сверхтяжелая кавалерия, состоявшая из эскадронов катафрактариев-клибанариев[328]. Это способствовало распространению в римской армии композитных шлемов, торакса, маники и лука восточного образца. В галльских провинциях, где сильно было германское влияние, произошло заимствование некоторых видов вооружения германцев (секира, наконечники стрел и копий с двумя зазубринами). Относительное единообразие, существовавшее в римской армии в первые два века империи, исчезло совершенно. С этого времени различие между воинскими частями западных и восточных провинций начинает чувствоваться весьма сильно. Это различие наглядно отражено в имеющихся у нас источниках. Уже по одному внешнему виду того или иного подразделения можно было определить, в каком регионе оно было сформировано и вооружено. Так, Аммиан отмечает, что после смерти Юлиана при выборе нового императора участвовали представители от двух армий (Amrn., XXV, 5, 2)[329], а Клавдиан говорит о двух «несхожих ратях» (т. е. западной и восточной), оказавшихся в 396 г. под командованием Стилихона (Claud., Ruf., 2, 104, 105)[330].

Централизованная система производства оружия, утвержденная Диоклетианом, еще более способствовала дальнейшим изменениям. Оружейные мастерские были сориентированы, как отмечалось, на выпуск строго определенной продукции, однако каноны, согласно которым она изготавливалась, очевидно, не были определены.

Поэтому каждая fabrica делала оружие или доспехи в соответствии с местными традициями, и мастерская, находившаяся, например, в какой-нибудь восточной провинции, могла производить чешуйчатые доспехи и композитные шлемы, тогда как мастерская из западной провинции, продолжая греко-римские традиции, изготовляла кольчуги и панцири мускульного типа. Это неизбежно вело к окончательному исчезновению единообразия в вооружении, единообразия, поддерживавшегося прежде исключительно доминированием италийской оружейной традиции. Сама армия в результате введения государственных оружейных мастерских еще более утратила свои «национальные» римские черты, полностью превратившись из римской в «имперскую».

^{Воины в шлемах с плюмажами, изображенные на триумфальной арке Константина. Рис. И. В. Кирсанова Преторианец (по рельефу на арке Константина). Рис. И. В. Кирсанова Рельеф на триумфальной арке Константина (Mattesini S. Les legions Romaines. L’armement a travers mille ans d’histoire. Rome: Gremese, 2006. P. 204)}

Шлемы. В позднеримский период существовали самые различные образцы шлемов. На триумфальной арке Константина изображены воины в шлемах, похожих на те, что использовались во времена принципата. Они имеют нащечники и украшены небольшими плюмажами. Преторианцы, с которыми сражаются солдаты Константина, изображены в шлемах аналогичного образца, но без плюмажей.

По мнению некоторых исследователей, рельефы на арке Константина не отражают реалий своего времени: скульпторы в данном случае погрешили против истины и умышленно архаизировали изображения солдат, уподобляя их вооружение классическим образцам[331]. Однако ряд деталей, несомненно относящихся к поздней эпохе («паннонские» шапки, длинные штаны, большие овальные щиты), заставляют все-таки отказаться от мысли об архаизации и признать, что по крайней мере в начале IV в. образцы шлемов, продолжавших аттическо-италийские традиции, еще не вышли из употребления.

Шлемы, отличные от описанных выше, защищают головы солдат, изображенных в сцене осады крепости. Они имеют почти правильную полусферическую форму. Нащечники и плюмажи отсутствуют.

Широкое распространение в эпоху Поздней империи получили композитные шлемы, неизвестные ранее в италийской традиции. Временем появления таких шлемов в римской армии можно считать начало II в., когда были сформированы подразделения катафрактариев, вооруженных по образцу сарматов.

Композитные шлемы можно разделить на два основных типа. Шлемы первого типа состояли из двух полусфер, крепившихся к узкой полоске гребня, которая тянулась от лицевой к затылочной части каски. Шлемы второго типа изготовлялись из нескольких пластин, соединявшихся между собой. Как правило, такая конструкция характерна для касок конической формы. К шлему могли добавляться тыльник и нащечники, которые изготовлялись отдельно и обычно крепились кожаными или льняными ремнями либо с помощью шарниров. В нащечниках, посередине их верхнего ребра, располагались ушные отверстия. Отдельные шлемы были снабжены дополнительной защитой в виде Т-образной назальной пластины. Такая пластина, однако, была весьма непрочной и служила, скорее, для того, чтобы отклонить удар, чем для того, чтобы смягчить его[332]. Сборка отдельных деталей шлема осуществлялась на последнем этапе перед креплением кожаной подбивки[333]. Шлемы могли и не иметь подбивки. В этом случае воин носил на голове шерстяной подшлемник (cento) (Amm., XIX, 8, 8).

^{Различные типы композитных шлемов IV — начала V в. (FeugereM. Casques antiques… Р. 142)}

Некоторые шлемы имели плюмажи (cristae) (Amm., XVI, 10, 8; XX, 11, 21; XXIV, 6, 16). Шлемы рядовых пехотинцев, как правило, не имели никаких украшений. Шлемы офицеров или всадников могли быть богато украшены. В языческую эпоху на них делались изображения львов или богини Виктории[334]. Шлемы высших офицеров покрывались позолоченными серебряными листами и были украшены драгоценными камнями (Amm., XXVII, 10, II)[335].

Большинство обнаруженных в результате археологических раскопок шлемов датируются IV или началом V в. Определенно датированный III в. экземпляр был обнаружен при раскопках в крепости Дура-Европос. Он состоит из двух полусфер и имеет Т-образную назальную пластину. На верхушке шлема располагается цилиндрическая выпуклость, предназначавшаяся для крепления плюмажа. К шлему крепилась кольчужная сетка, прикрывавшая шею. Этот шлем принадлежал, по всей видимости, персидскому воину, погибшему при захвате крепости, — факт, наглядно свидетельствующий в пользу парфяно-сасанидского происхождения позднеримских композитных шлемов.

^{Реконструкция римского композитного шлема IV в. из Интерсизы (Венгрия). Назначение гребня на шлеме не совсем понятно. Предполагается, что он был отличительным знаком центурионов. Подобная гипотеза основана на сообщении Вегеция, согласно которому центурионы носили железные шлемы, на которых были посеребренные гребни, «чтобы свои скорее их узнавали» (Veg., II, 16). Корпус шлема украшают языческие символы — глаза и полумесяцы. Возможно, они связаны с культом Митры (Alexandra А., Gilbert F. Legionnaires, auxiliaires et federes sous le Bas-Empire romain. Paris: France, 2009. P. 47). Способ крепления нащечников и тыльника к корпусу является гипотетическим Реконструкция шлема типа Berkasovo I, обнаруженного в Сербии. Шлем был украшен драгоценными камнями и, вероятно, принадлежал офицеру в ранге трибуна Реконструкция римского композитного шлема IV в., сделанная на основе экземпляра, обнаруженного в Интерсизе (Венгрия) Реконструкция римского композитного шлема IV в. Реконструкция шлема, найденного в Дейрне (Нидерланды). Корпус шлема был сделан из шести железных пластин, покрытых серебряными листами (толщиной в 0, 75 мм), которые затем были позолочены. На шлеме была сделана надпись: «Stablesia VI». Вероятно, этот шлем принадлежал офицеру одного из кавалерийских подразделений, называвшихся «Stablesiani» (Feugere М. Les armes… P.244; Goldsworthy A. The Complete Roman Army. London: Thames & Hadson, 2003. P. 202; Mattesini S. Les legions Romaines. L’armement a travers mille ans dTiistoire. Rome: Gremese, 2006. P. 176)}

Панцири и кольчуги. В III–IV вв. меняются типы кольчуг и панцирей, использовавшихся римлянами. Lorica segmentata совершенно выходит из употребления во второй половине III в.[336] Основным видом доспеха становится кольчуга, или lorica hamata. Кольчуги времен Поздней империи отличались большим разнообразием. Были кольчуги короткие, длинные, без рукавов, с рукавами до локтя, с рукавами до запястья. В манускрипте Vergil ins Vaticanus (Cod. Lat., 3225) изображены воины в кольчугах с капюшонами[337].

На миниатюре в Notitia Dignitatum (ND, Ос., IX) представлены виды вооружения, изготавливавшиеся в западных оружейных мастерских (fabricae). Среди прочего присутствуют также две длиннополые кольчуги с рукавами по локоть. Возможно, они предназначались для всадников, так как были открыты спереди на уровне бедер, что делалось для того, чтобы воину легче было садиться на лошадь.

^{Воины в кольчугах с капюшонами. Изображение в манускрипте Vergilius Vaticanus (Cod. Lat., 3225) (Bishop M. C, CouIstonJ. C. N. Roman Military Equipment… P. 148) Прорисовка рельефа. (возможно, с арки Диоклетиана в Риме), изображающего двух солдат конца III — начала IV в., один из которых представлен в кольчуге, другой — в чешуйчатом панцире. Музей Кьярамонти, Ватикан (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 35)}

Чешуйчатый панцирь (lorica squamata), использовавшийся уже в период принципата, продолжал употребляться и в III–IV вв. Он представлял собой доспех, сделанный из железных или бронзовых чешуек, пришитых на кожаную основу. В панцири такого типа облачены некоторые воины, изображенные на арке Галерия в Салониках, а также преторианцы на арке Константина.

^{Реконструкция, представляющая офицера в ранге трибуна: на его голове шлем типа Berkasovo I. Корпус защищает короткий чешуйчатый панцирь с воротником. Из-под панциря видны птеруги торакомаха Воины в чешуйчатых панцирях, изображенные на арке Галерия. Рис. И. В. Кирсанова}

Не вышли из употребления и панцири мускульного типа. В них, например, облачены тетрархи, образующие скульптурную группу церкви Св. Марка в Венеции. Подобные панцири носят солдаты, изображенные на рельефах триумфальных арок Галерия и Константина. Аммиан сообщает, что панцири (вероятно, мускульного типа) императорских комитатенсов «блистали золотом и красками» (Аmm., XXXI, 10, 14)[338]. К этому можно добавить, что стилизованное изображение подобных кирас присутствует также на миниатюре в Notitia Dignitatum.

^{Реконструкция, представляющая тяжеловооруженного римского воина первой половины IV в.: на его голове шлем типа Berkasovo II (начало — середина IV в.). Корпус защищает короткая кольчуга, рукава и низ которой окаймлены полосами из бронзовых колец. Подобный элемент украшения можно увидеть на миниатюре в Notitia Dignitatum. Из-под кольчуги видны птеруги торакомаха. Меч-спата висит на портупее. Римский офицер IV в. в панцире мускульного типа. Рис. И. В. Кирсанова}

Поножи. В IV столетии поножи стали неотъемлемой частью защитного вооружения римского воина (Anon., De reb. bell., 15, З)[339]. Поножи носили не только пехотинцы, но и кавалеристы. Согласно утверждению Вегеция, в римской армии существовала особая категория всадников, отличительным признаком которых было именно ношение поножей (Veg., II, I)[340].

Щиты. Четырехугольный, полуцилиндрический scutum, который был основным видом щита римского легионера во II в., применялся, как отмечалось выше, еще в первой половине III в. Однако позднее, как в кавалерии, так и в пехоте, римляне начинают использовать щиты овальной, круглой или гексагональной формы. В IV столетии наиболее распространенными были овальные щиты[341]. Судя по сохранившимся изображениям, щиты IV в. были несколько шире, чем в предыдущую эпоху[342].

Аммиан, упоминая о римских щитах, называет их либо scuta, либо clypei, при этом речь у него всегда идет о щите круглой или овальной формы (Amm., XXI, 2, 1). Такой щит, как и прежде, изготавливался из нескольких скрепленных между собой дощечек. К плоскости щита крепилась рукоять (ampla) (Amm., XXI, 2, 1). Аммиан сообщает, что римские щиты были широкие (patula) и выпуклые (incurva) (Amm., XXIV, 6, 7). Они обтягивались кожей, благодаря чему солдаты могли использовать их при переправе через довольно опасные реки (Amm., XXIV, 6, 7). Реже использовались четырех- или шестиугольные щиты[343]. На поверхности щитов рисовали какие-нибудь аллегорические фигуры или абстрактные изображения, бывшие эмблемой воинской части, в которой служил солдат.

^{Различные типы наконечников позднеримских копий (Feugere М. Les armes… Р. 236)}

Копья и дротики. С конца II в. основным наступательным оружием римского легионера становится копье.

Длина позднеримских копий слегка превышала 170 см, поскольку на рельефах, видно, что копье лишь ненамного выше солдата, который его держит[344]. В рукопашном бою сражались, прежде всего, копьями и только после того, как они ломались, обнажали мечи (Amm., XXXI, 13, 5). На основании археологических данных можно заключить, что в позднюю эпоху использовались следующие типы наконечников: длинный и тонкий, широкий в основании, узкий в основании, расширяющийся к середине, наконечник с двумя зазубринами. Предполагается, что, в то время как широкий наконечник был более удобен для рукопашного боя, узкий тип наконечников мог быть разработан специально для метательного оружия[345]. На миниатюре в Notitia Dignitatum имеется изображение копья с раздвоенным наконечником. По мнению В. И. Холмогорова, такое копье могло применяться для стягивания неприятеля с коня[346].

Pilum, являвшийся традиционным оружием римского легионера на протяжении предыдущих столетий, во второй половине III в. вышел из употребления. Впрочем, Вегеций утверждает, что пилумы хотя и редко, но все же используются и в его время (Veg., 1, 20). При этом он заявляет, что в современную ему эпоху пилум получил название spiculum (Veg., II, 15). Тем не менее в данном случае мы не должны впадать в заблуждение. Из описания, данного Вегецием, становится ясно, что речь идет не о классическом римском пилуме, а о более тяжелом, чем получившие широкое распространение плюмбаты и верутумы метательном копье. «Пилумы», которые видел Вегеций, имели трехгранный наконечник длиной от 9/12 фута до 1 фута (22, 18–29, 57 см) (Veg., I, 20; II, 15) и древко длиной в 5 1/5 фута (162, 64 см) (Veg., II, 15). Нигде нет ни слова о том, что наконечник соединялся с древком посредством тонкого металлического стержня[347]. Термин spiculum Вегеций использует достаточно широко. Это не только особое метательное копье (Veg., IV, 28), но и стрелы, пускаемые различного вида боевыми машинами (карробаллистами, онаграми, скорпионами или манубаллистами). Изменялись лишь размеры спикулума; его форма, судя по всему, оставалась постоянной (Veg., III, 24; IV, 22).

Аммиан неоднократно употребляет слово spiculum, но лишь в одном случае мы можем, как кажется, утверждать, что речь идет о метательных копьях, подобных тем, о которых сообщает Вегеций. Описывая битву при Аргенторате, Аммиан отмечает, что с той и с другой стороны «непрерывно летели спикулумы, вертумы и окованные железом стрелы» (Amm., XVI, 12, 46)[348]. В остальных случаях spiculum у Аммиана это либо стрела (в том чиле стрела метательной машины) (Amm., XXIV, 4, 16; XXV, 1, 13; 17), либо наконечник стрелы лука или баллисты (Amm., XIX, 2, 9; XXIII, 4, 2; 14; XXXI, 2, 9).

Наиболее распространенным дротиком, использовавшимся в IV в., был верутум (verutum). По свидетельству Вегеция, верутум под названием verriculum был известен еще во времена принципата (Veg., II, 15). Верутум представлял собой дротик с железным трехгранным наконечником длиной в 5/12 римского фута (ок. 12 см); длина древка составляла 3, 5 фута (ок. 103 см) (Veg., II, 15). В IV в. верутум применяли как римляне, так и варвары (сарматы-лимиганты, готы и, очевидно, другие племена германцев) (Amm., XIX, 11, 11; XXXI, 7, 12).

Новым видом метательного оружия была так называемая плюмбата (plumbata), или матгиобарбула (mattiobarbula), неизвестная в эпоху Ранней империи. В 1992 г. археологами на территории Бретани, в верховье Рейна, на Дунае и в районе Аквилеи было обнаружено 42 плюмбаты. Это позволило некоторым исследователям утверждать, что плюмбата не была заимствована у германцев, как это иногда считается, а является исконно римским видом оружия. Так, например, М. Фожер, считает, что появление плюмбаты в римской паноплии не должно считаться чем-то неожиданным. Он предлагает рассматривать ее как логическое продолжение эволюции классического пилума. В качестве доказательства своей точки зрения исследователь указывает на то, что уже для эпохи Ранней империи засвидетельствованы пилумы, имеющие груз в виде сферической массы наверху древка[349]. Р. Гроссе, опираясь на сообщение Вегеция, что плюмбаты были основным оружием двух иллирийских легионов, делает вывод, что плюмбата была оружием иллирийского происхождения[350]. Легионы Маттиобарбулов, получившие позже название Иовианов и Геркулианов[351], носили в своих щитах по пять плюмбат и поражали ими врагов, как утверждает автор «Эпитомы», прежде чем те подходили на расстояние полета дротика или стрелы (Veg., I, 17)[352]. Плюмбата, вероятно, не получила широкого распространения в римской армии ни в III, ни в IV вв. Как явствует из замечания Вегеция, Иовианы и Геркулианы были в III в. особыми легионами, вооружение которых отличалось от вооружения остальных римских подразделений. Автор трактата «De rebus bellicis» воспринимает плюмбату как некое нововведение, поэтому считает нужным подробно рассказать о ней и о способах ее использования. Аммиан ничего не говорит об этом оружии, но однажды упоминает о praepilata missilia, которыми римляне забросали в начале сражения своих противников (Amm., XXIV, 6, 10). Возможно, здесь речь идет именно о плюмбатах.

Согласно утверждению анонимного автора «De rebus bellicis», существовало два вида плюмбаты plumbata tribolata и plumbata mamiuata. Plumbata tribolata изготавливалась по образу стрелы (in modum sagittae) (Anon., De reb. bell., 10, 2). Наконечник был точно такой же формы, как наконечник охотничьего копья (venabulum). Он переходил в металлическую трубку (fistula), с помощью которой крепился к древку. На некотором расстоянии от наконечника на трубке крепился свинцовый груз с шипами. Для увеличения скорости полета плюмбаты на древке, на некотором расстоянии от конца, фиксировалось оперение. Из описания следует, что воин, метавший плюмбату, держал ее за самый конец древка, вероятно, наконечником вверх (Anon., De reb. bell., 10, 3). Бросок мог быть сделан только с близкого расстояния, практически в упор (Anon., De reb. bell., 10, l)[353]. В случае если плюмбата не попадала в цель и падала на землю, она все равно представляла опасность для противника, так как он мог поранить ноги об ее острые шипы, один из которых всегда был направлен вверх (Anon., De reb. bell., 10, 1). На сегодняшний день не существует археологических находок, подтверждающих существование такого вида оружия[354].

^{Плюмбата мамиллата (Stephenson I. P. Romano-Byzantine Infantry Equipment. Gloucestershire: Tempus Publishing Ltd, 2006. P. 118)}

Plumbata mamillata, по всей вероятности, соответствовала маттиобарбулам Вегеция. Название mamillata (от mamillanus — «набухший») объясняется, надо думать, формой свинцового груза, который находился посередине древка. Наконечники плюмбат такого типа, обнаруженные при раскопках, обычно имеют две зазубрины[355]. Длина наконечника — около 12 см[356]. Как и триболата, плюмбата мамиллата имела хвостовое оперение. Согласно расчетам современных исследователей, плюмбата мамиллата металась на расстояние от 30 до 60 м, а при использовании специального ремня — от 70 до 80 м[357]. Применение подобного оружия не требовало от воина большой физической силы или умения, как это было в случае с традиционными пилумами, однако благодаря меньшему весу плюмбаты увеличивалась дальность броска, а за счет свинцового груза возрастала ее убойная сила.

^{Метание плюмбаты. Рис. И. В. Кирсанова Изображение лучника в манускрипте Virgilius Romanus (V в.) (Stephenson L P. Romano-Byzantine Infantry Equipment. P. 124)}

Лук. Гораздо большее применение, чем ранее, находит в римской армии в IV в. лук. Позднеримский лук был восточного происхождения и принадлежал к композитному типу луков[358]. Составные части лука крепились к центральной части с помощью клея и сухожилий. Центральная часть изготавливалась из твердого и гибкого дерева. Она покрывалась пластинами из оленьего рога. Это делалось для придания луку большей гибкости и увеличения дальности стрельбы. Вегеций утверждает, что лучники стреляли в цель с расстояния в 600 шагов (177, 42 м) (Veg., II, 23). Однако, по всей видимости, речь в данном случае идет не о прицельной стрельбе, а о максимальной дальности полета стрелы. Когда лук не использовали, с него снимали тетиву, чтобы он сохранял свой естественный изгиб. Чтобы вновь натянуть тетиву, лучник использовал известный по многочисленным скифским изображениям прием: сгибал лук, держа его под ногой[359].

Стрелы, как и в более раннюю эпоху, имели трехгранный наконечник[360]. Такой тип наконечника был характерен для римских стрел уже в III в.[361]. Тем не менее в IV в. получают распространение также узкие и плоские наконечники германского образца. Другим широко использовавшимся типом наконечника был наконечник с двумя зазубринами, также заимствованный у германцев. На древках стрел были указаны имя владельца и подразделение, в котором он служил[362].

^{Различные типы наконечников стрел, использовавшихся в IV в. (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Colour plates 19–22)}

Насколько мы можем судить по скульптурным изображениям, римские колчаны были цилиндрической формы. Колчаны конных лучников крепились обычно с правой стороны седла позади всадника. Пехотинцы носили колчаны на перевязи[363].

^{Конный лучник. Современная реконструкция Медная скоба в виде фигурки дельфина}

Известно, что XII книга «Стратегикона», посвященная пехоте, содержит материал гораздо более архаичный, чем все предыдущие книги[364], и поэтому может отражать некоторые реалии, относящиеся к V или даже IV в. Среди различных видов оружия в «Стратегиконе» упоминается одно устройство для стрельбы из лука, которое вполне могло использоваться и в позднеримский период. Согласно утверждению автора трактата, пехотинцу надлежало иметь «токсофареты[365], носимые за плечами, с большими колчанами, вмещающими по 30 или 40 стрел; малые щиты; деревянные соленарии с малыми стрелами и малыми колчанами, с помощью которых ведется обстрел с дальней дистанции из луков, беспокоящий врагов. Бериты или дротики склавинского типа, имеющиеся у тех, которые не умеют стрелять из лука или, возможно, не имеют луков; марсобарбулы, носимые в кожаных футлярах, пращи» (Maur., Strat., XII, 5). Данное описание породило две основные версии того, что представляли собой соленарии (ед. ч. σωληναρίον). Многие специалисты хотели бы видеть в соленарии византийский вариант арбалета. Другие принимают его за некое устройство, присоединявшееся к луку и позволявшее пускать небольшие стрелы на расстояние, превышавшее обычную дальность стрельбы[366]. Первая гипотеза представляется неубедительной. Во-первых, понятно, что было бессмысленно вооружать одного и того же воина луком и арбалетом: от подобного громоздкого снаряжения было бы мало пользы, поскольку оно препятствовало бы солдату эффективно использовать какой-либо из этих видов оружия по отдельности. Во-вторых, тех новобранцев, которые не умели стрелять из лука или не имели луков, автор трактата предлагает вооружать различными дротиками, ничего не говоря о соленариях, что представляется странным, если последние действительно были неким подобием арбалетов, ведь ничего не мешало тем, у кого не было лука, обзавестись арбалетами и выучиться умело пользоваться ими.

^{Скобы для крепления портупеи к ножнам меча: 1 — железная; 2 и 3 — из оленьего рога (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 67; Lebedinsky I. Aimes et guerriers barbares au temps des grandes invasions (IV au VI siecle apr. J.-C.) Paris: France, 2001. P. 125)}

Соленарии, согласно приведенному в трактате описанию, служили для метания коротких стрел, с помощью которых велся обстрел противника на расстоянии, превышавшем дальность полета обычной стрелы, причем этот обстрел осуществлялся из луков. Данное обстоятельство указывает, что соленарий был не самостоятельным видом оружия, а лишь неким приспособлением к луку. Соленарий мог представлять собой определенного размера трубку с прорезью для тетивы. Вероятно, что и само слово σωληναριον происходит от σωλήν — труба, желоб, канал. Подобное устройство позволяло вести стрельбу укороченными стрелами. Такие небольшие снаряды обладали значительно меньшим весом и гораздо лучшими аэродинамическими характеристиками по сравнению со стрелами нормальных размеров. Использование соленария позволяло значительно увеличить дальность прицельной стрельбы. При необходимости вести стрельбу навесом лучник мог убрать соленарий и стрелять обычным способом, используя стрелы стандартной длины.

^{Фалера для крепления ремня портупеи и декоративное украшение портупеи в центре фалеры стилизованное изображение орла. Полоса, охватывающая внутренний круг, прорезана надписью: «ОРТIМЕ ΜΑΧΙΜΕ CON[SERVA]» Ажурная накладка, украшавшая портупею: надпись на прямоугольной части накладки: «NUMERUM OMNIUM». Надпись на концевой части декоративной накладки: «MILITANTIUM». Общий смысл надписи на фанере и ажурной накладке: «Храни [Юпитер] наилучшим и наидостойнейшим образом всех тех, кто несет военную службу» (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 70, 71) Фалера из собрания В. С. Голенищева: размеры: общий диаметр — 70 мм; диаметр внутреннего круга — 45 мм. В центре диска изображена волчица, кормящая Ромула и Рема. Наверху — две орлиные головы. Охватывающая внутренний круг полоса прорезана надписью: «LEGVIFERRFCFEL», т. е. leg(ioni) VI ferr(atae) f(ideli) c(onstanti) fel(iciter), свидетельствующей, что эта фалера принадлежала легионеру из Шестого Железного легиона. Задняя часть диска плоская и снабжена полукруглой вертикально расположенной скобой (Ростовцев М. Фрагмент римского легионного знамени // ЖМНП. СПб., 1908. Новая серия. № 14. Отд. 5. Апрель. С. 129–130)}

Мечи. Во второй половине III в. гладиус (gladius) — традиционный меч римского легионера — окончательно вытесняется спатой (spatha)[367]. Спата была тяжелее, чем гладиус, что потребовало внесения изменений в способ ношения меча. Подвесное кольцо было заменено полосковыми ножнами, которые держались на портупее либо крепились к поясному ремню; спату носили на левой, а не на правой, как ранее, стороне.

Позднеримская спата имела обоюдоострое широкое лезвие, слегка сужающееся к острию, обычно с двумя кровостоками. Длина лезвия составляла 60–70 см, ширина — 5–6, общая длина была 70–90 см. Спаты часто имеют клейма, расположенные в верхней части клинка, на которых указаны имена мастеров-оружейников, изготовивших эти мечи. Некоторые оружейники предпочитали ставить клейма в виде разнообразных розеток. На других клеймах изображены персонажи грекоримской мифологии: Марс, Минерва, Виктория и т. п.

^{Способы крепления ножен меча к портупее (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 73) Позднеримские спаты (Bishop M. C., Coulston J. C. N. Roman Military Equipment… P. 163)}

Крестовина меча, служившая для защиты руки, делалась из железа, бронзы, дерева или кости. Она имела форму прямоугольника или полуовала. Рукоятка изготовлялась из слоновой кости или дерева. Она могла быть простой, со спиральными изгибами или ребристой. Рукоятка заканчивалась навершием. Наиболее общая форма навершия — эллиптическая. Часто встречается также форма в виде орлиной головы[368]. Изображения мечей с подобным навершием можно видеть на многих надгробных стелах, саркофагах или императорских статуях. Спаты описанного типа явились прообразом меровингских и каролингских мечей[369].

Ножны мечей, если судить по сохранившимся фрагментам, изготавливались из дерева, а затем покрывались кожей[370]. Их нижний конец обычно имел металлическую оправку, служившую для придания ножнам большей прочности. Обычная форма такой оправки для III в. была круглой, германского типа[371]. В IV в. появляется новый тип ножен, представленный на скульптурах тетрархов из Венеции и на надгробной стеле сигнифера Лепонция. Оконечность ножен этого типа заключалась в бронзовую четырехугольную оправку, крепящуюся тремя бронзовыми гвоздями. Этот тип ножен был проще в изготовлении, и, вероятно, его появление связано с учреждением при Диоклетиане государственных оружейных мастерских (fabricae).

^{Варианты металлических оправок ножен позднеримских мечей (Stephenson 1. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 66)}

Вегеций упоминает о существовании коротких мечей, которые он называет semispathae (полуспаты). Автор «Эпитомы» является нашим единственным источником, свидетельствующим о том, что вместе с длинным мечом в позднюю эпоху римляне также использовали короткий меч. Ф. Ришардо полагает, что в данном случае Вегеций попросту стремился как можно точнее реконструировать вооружение легионеров времен Ранней империи и называл полуспатой кинжал, который в его время уже вышел из употребления[372]. Тем не менее у нас есть определенные свидетельства, позволяющие утверждать, что полуспата не была изобретением Вегеция. Во-первых, на миниатюре в Notitia Dignitatum (ND, Ос., IX) рядом с длинным мечом изображен более короткий меч, который, по всей вероятности, и был полуспатой. Во-вторых, в рыцарском романе X в. «Валтарий» («Waltharius»), который восходит к более раннему утраченному оригиналу, рассказывается, как главный герой, спасаясь бегством из лагеря Аттилы, вооружается «на паннонский манер»: на левый бок он вешает длинный меч (спату), а на правый — полуспату[373]. X. Найкель, первым обративший внимание на этот источник, полагает, что в данном случае под полуспатой мы должны понимать скорее германский скрамасакс, чем короткий меч; но для такой интерпретации нет достаточных оснований[374]. К этому можно добавить, что существование полуспаты подтверждено, как кажется, и археологически: Я. Лебединский отмечает, что в одном из германских захоронений, относящихся к эпохе Великого переселения народов, рядом с длинным мечом был обнаружен более узкий и короткий меч, который он склонен идентифицировать с полуспатой[375].

^{Тетрархи. Скульптурная группа из Венеции. Фотография автора Надгробный рельеф, изображающий воина с секирой (Bishop М. С., Сои Is ton J. С. N. Roman Military Equipment… P. 168) Пехотинец и всадник с секирой. Рис. И. В. Кирсанова}

Секиры. Оружием, совершенно чуждым традиционной римской паноплии, являлись боевые секиры (secures), которые использовались римлянами уже с III в.[376]

Вероятно, этот вид оружия был заимствован ими у германцев. Аммиан дважды говорит об использовании римлянами боевых топоров. Описывая осаду Амиды, он рассказывает о двух галльских отрядах, которые, прежде чем совершить ночное нападение на врага, «подпоясались секирами и мечами» (Amm., XIX, 6, 7)[377]. Еще один пример, когда в бою использовались секиры, мы находим в описании сражения при Адрианополе (Amm., XXXI, 13, 3).

В военных целях использовалась и двуострая секира (bipennisf)[378], о которой упоминают как Аммиан, так и Вегеций[379]. Последний советует применять такую секиру в морском сражении, чтобы перерубать канаты, которыми крепились рули вражеских кораблей (Veg., IV, 46). Но сам автор «Эпитомы» относит двуострую секиру к плотницкому инструменту (Veg., II, 25; III, 6). Аммиан со своей стороны всего один раз говорит об использовании двуострой секиры, и из его описания также следует, что она не являлась боевым оружием (Amm., XXVI, 8, 10). Тем не менее на некоторых рельефах, а также на миниатюре в Notitia Dignitatum обоюдоострая секира представлена среди других элементов вооружения.

^{Декоративный фриз, изображающий римское вооружение (мускульный панцирь, копье, щит и двуострую секиру). IV в. Страсбургский музей. Фотография автора}

Наряду с секирами в сражении могли использоваться также и палицы. Например, согласно утверждению Зосима, дубинки и палицы находили широкое применение во вспомогательных отрядах палестинцев (Zos., I, 52, 4; cf.: Pan. Lat., X, 24, 3).

Другие виды оружия. Кинжал (pugio), широко распространенный в эпоху принципата вид оружия, продолжали использовать практически на протяжении всего III в.[380] Однако в IV в. он утрачивает свое значение. По мнению М. Фожера, кинжал выходит из употребления со времени правления Диоклетиана. Доказательством этому является отсутствие изображений кинжалов на надгробных рельефах. Не существует также и археологических находок кинжалов, относящихся к постдиоклетиановскому периоду[381]. Впрочем, по-видимому, кинжалы остались на вооружении, однако изменилось их предназначение: теперь их использовали не столько в рукопашной схватке, сколько для умерщвления пленных и раненых[382].

^{Солдат с обоюдоострой секирой (по рельефу на арке Галерия). Рис. И. В. Кирсанова}

В IV столетии в полевых условиях праща стала применяться гораздо реже, чем это было раньше. Аммиан лишь однажды дает понять, что во время сражения были использованы пращи (Amm., XXXI, 7, 14). При этом остается непонятно, кем именно применялось это оружие — римлянами или их противниками. В остальных случаях, когда историк упоминает пращу, она используется осажденными защитниками городов: дважды речь идет о применении пращей персами (Amm., XXIV, 2, 15; 4, 16) и лишь однажды Аммиан говорит о римлянах (Amm., XXVI, 8, 8). Зосим, утверждает, что при осаде Пирисаборы (363 г.) римляне использовали пращи для обстрела защитников крепости (Zos., III, 18, 3).

^{Воин с фустибалом. Рис. И. В. Кирсанова}

Преклоняясь перед воинским искусством древних, Вегеций весьма высоко оценивает эффективность применения пращей на полях сражений и даже рекомедует обучать искусству владения подобным оружием всех новобранцев (Veg., I, 16)[383]. Впрочем, хотя автор «Эпитомы» неоднократно советует использовать пращников в открытом поле (Veg., II, 15; III, 14), все-таки он приходит к мысли, что пращами необходимо защищать прежде всего форты и города (Veg., I, 16; III, 3).

Пращи изготавливались из льна или конского волоса, причем предпочтение отдавалось последнему. Согласно Вегецию, из пращей метали камни (Veg., III, 14). Аммиан говорит о специальных (очевидно, свинцовых) пулях (glandes) (Аmm., XXVI, 8, 8).

Кроме пращников (funditores) Вегеций упоминает также fundibulatores, т. е. воинов, вооруженных метательными шестами (fustibali). Несмотря на то что fustibalus был известен еще в эллинистические времена, у нас нет никаких указаний на то, что он когда-либо применялся римлянами. «Эпитома» — наш единственный источник, доказывающий, что по крайней мере в начале V в. этот вид оружия находил свое применение.

Согласно описанию Вегеция, фустибал представлял собой шест длиной 4 фута (ок. 120 см), посередине которого привязывалась кожаная праща. Принцип действия фустибала Вегеций сравнивает с принципом действия онагра (Veg., III, 14). Фустибалы, как и пращи, применялись прежде всего для защиты городов (Veg., III, 3). В то же время Вегеций считает, что их возможно использовать и в открытом поле (Veg., II, 15; III, 14).

Значительные изменения произошли не только в вооружении римского воина, но и в его обмундировании. И здесь мы наблюдаем тот же самый процесс, что и в случае с оружием: традиционные, «национальные» элементы обмундирования уступают место заимствованным у соседних народов. Знаменитые римские калиги — военные сандалии, подбитые гвоздями, исчезают, как кажется, во второй половине III в. Археологические находки позволяют предположить, что в период Поздней империи произошел отказ от стандартизации и в армии использовалась обувь самых различных стилей, зависевших от местных условий[384]. Широкое распространение получили кампаги (campagi), или сокки (socci), как предпочитает называть солдатскую обувь Аноним (Anon., De reb. bell., 15, 4)[385]. Они представляли собой кожаные башмаки с ременной шнуровкой. Кампаги могли быть полуоткрытыми или полностью закрытыми, напоминающими высокие (до уровня лодыжек) ботинки. Они имели толстую подошву из трех слоев кожи, подбитую гвоздями[386]. Чтобы защитить ноги от соприкосновения с обувью, надевали носки. Несколько экземпляров подобного элемента военного костюма было обнаружено в Египте. Они сделаны из шерсти, окрашенной в голубой, красный, оранжевый и зеленый цвета[387].

Другим наиболее заметным нововведением в костюме римского воина являются длинные и широкие шерстяные штаны, заимствованные римлянами у германцев. Штаны в римской армии носились и ранее. В I в. штаны (вероятно, кожаные, длиной немного ниже колена) обычно носили кавалеристы. На колонне Траяна изображены носящими штаны не только всадники, но и ауксилиарии. Легионеры, судя по всему, штаны еще не носили. К концу II в. штаны носит уже и легионная пехота. На триумфальной арке Септимия Севера римские воины представлены в коротких, плотно облегающих ноги штанах. Вероятно, со второй половины III в. входит в обычай и ношение длинных шерстяных штанов[388]. Впрочем, это коснулось главным образом частей, расположенных на западе империи. Представляется, что главным мотивом для введения этого элемента обмундирования было не столько появление большого числа германцев на римской службе, сколько суровые погодные условия: в позднюю эпоху римской армии неоднократно приходилось вести военные действия в самый разгар зимы. На Востоке ношение штанов не стало повсеместным[389]. К тому же официальная власть даже еще в самом конце IV в. воспринимала штаны как варварское заимствование, и потому император Гонорий специальным указом запретил их ношение в Риме (CTh. XIV, 10, 2)[390].

^{Всадник. Мозаика из императорской виллы в Пьядза Армерина (Сицилия) (MacDowall S., Embleton G. Late Roman Infantryman, 236–556 A. D. Oxford: Osprey Publishing Ltd, 2005. P. 28) Рельеф на триумфальной арке Константина, представляющий солдат в паннонских шапках. Фотография автора}

Для дополнительной защиты голеней использовали длинную льняную полосу материи, подобную обмоткам солдат в армиях времен Первой мировой войны[391].

Нововведением, чужеродным для римской армии, были и так называемые «паннонские» шапки (pilei), ношение которых было общепринятым вплоть до начала V в. (Veg., I, 20)[392]. Вегеций сообщает, что они делались из кожи (Veg., I, 20). Впрочем, в одном из эдиктов Диоклетиана есть указание на то, что pilei изготавливались из овечьей шерсти[393]. Эти шапки имели круглую форму и были похожи на кубанки.

Традиционными для римского военного костюма остались, пожалуй, только туника и плащ. Туники изготавливались из шерсти или льна. Шерстяные туники были обнаружены при раскопках в Дура-Европос, о льняных упоминает Аммиан (Amm., XIX, 8, 8). Покрой туник был одним и тем же в течение всего периода империи. Изменения происходили только в количестве декоративных элементов, украшавших их. Длина туник доходила до колен воина.

Обычно туники имели длинные рукава. Изображения на туниках делались из окрашенной в пурпурный цвет шерсти. Они, как правило, представляли собой двойную декоративную тесьму на манжетах рукавов, а также охватывающую ворот двойную или тройную тесьму, концы которой спускались до середины груди. В IV в. на туниках появляются украшения в виде кругов с большим количеством разнообразных изображений. Они располагались на плечах туники и в ее нижней части, по одному кругу с каждой стороны, спереди и сзади. Эти украшения либо вышивались на ней окрашенной шерстью, либо изготавливались отдельно, а затем пришивались[394]. Как правило, туники были белыми, однако могли использоваться и другие цвета, особенно красный. По свидетельству автора биографии Клавдия II, будущий император ежегодно получал две «красные военные туники» (SHA, Claud., 14, 5)86. Возможно, что туники красного цвета предназначались только для военачальников. Белые туники обычно окаймлялись пурпурной полосой. В биографии Аврелиана говорится, что этот император якобы дал воинам туники, которые вместо пурпурных имели несколько цветных шелковых полос (от одной до пяти) (SHA, Aurel., 46, 6). Впрочем, по всей видимости, подобное утверждение автора биографии является вымыслом.

^{Декоративное украшение на рукаве туники Мозаики из императорской виллы в Пьядза Армерина (Сицилия) (Goldsworthy A. Les guerres romaines 281 av. J.-C. — 476 ap. J.-C. / Trad, de L'anglais par Muriel Pecastaing-Boissiere. Paris: Autrement, 2001. P. 170, 171) Современные реконструкции позднеримского обмундирования Современная реконструкция: торакомах (субармалис)}

Поверх туники надевалась рубаха из войлока, шерсти или льна, защищавшая тело воина от соприкосновения с кольчугой (панцирем)[395]. Она называлась «торакомах» (thoracomachus) (Anon., De reb. bell., 15, 1). Это был достаточно плотный вид одежды около 2 см толщиной (Anon., De re strategica, 16). Чтобы торакомах не намокал во время дождя, сверху его дополнительно обшивали кожей. В источниках существует и другое название для носившейся под доспехами рубахи — subarmalis[396]. Существовала ли какая-либо разница между thoracomachus и subarmalis неизвестно. Возможно, субармалис был подобен кожаной рубахе с птеругами, которую носили уже во времена поздней республики и принципата. Это был почетный вид военной одежды, указывающий на высокий статус ее владельца. Если верить автору жизнеописания Аврелиана, то в награду за свои подвиги будущий император получил и субармалис (SHA, Aurel., 13, З)[397].

Начиная с III в. солдаты часто изображаются носящими плащ (sagum), заканчивающийся ниже колена и нередко имеющий бахрому по нижней кромке. Плащ крепился застежкой на правом плече, оставляя правую сторону тела открытой. Длина плащей, как и их украшения, менялись, вероятно, в зависимости от ранга их обладателя[398]. В зимнее время носили плащи из толстой материи, в летнее — из тонкой (SHA, Trig, tyr., 23, 5).

^{Детали военных позднеримских поясов, обнаруженные в Северной Галлии (Feugere М. L’armement… Р. 277)}

Застежки плащей были серебряными у рядовых и золотыми у офицеров. Аврелиан, как утвержает автор его биографии, будто бы позволил рядовым, как и офицерам, носить застежки из золота (SHA, Aurel., 46, 5).

Особым элементом обмундирования был пояс (cingulum), украшенный металлическими бляхами различной формы (полукруглыми или четырехугольными). В III в. украшения на поясе были еще достаточно немногочисленными. В IV столетии их количество значительно возрастает. Во второй половине IV в. пояс становится более широким — до 10–12 см; в качестве украшений на нем появляются декорированные пластины, а бляхи приобретают зооморфную форму[399].

^{Зооморфная пряжка военного пояса. Современная реконструкция Современная реконструкция Cingulum}

В эпоху республики и принципата музыканты (aeneatores), в обязанности которых входила передача приказов в лагере или во время сражения, делились на tubicines (трубачей), bucinatores (горнистов) и на comicines (подававших сигналы при помощи рога)[400]. Подобное деление продолжало сохраняться и в период Поздней империи. Но в это время в армии, как кажется, находит гораздо более широкое применение, чем раньше, lituus — небольшой, загнутый кверху, сигнальный горн. Этот музыкальный инструмент чаще остальных упоминается Аммианом (Аmm., XIV, 7, 21; XVI, 10, 9; XIX, 2, 12; XIX, 11, 15; 6, 10; XXII, 2, 3; XXIII, 5, 15; 4, 1; XXVI, 10, 10; XXVIII, 1, 14; XXIX, 1, 14; XXXI, 7, 10; 13, 1). Его использовали для подачи сигналов о выступлении армии в поход (Amm., XXIV, 4, 1), о начале сражения (Amm., XXIII, 5, 15) и о прекращении боя (Amm., XIX, 11, 15). Характерным является тот факт, что в более раннюю эпоху горны (litui) использовали главным образом в кавалерии. В пехоте сигналы подавались трубами. Однако неясно, вкладывал ли Аммиан в используемый им термин (lituus) какое-либо конкретное специальное значение. Вообще создается впечатление, что выражение signo per lituos dato («когда затрубили горны») стало для него обычным клише, означающим начало или прекращение военных действий. Поэтому историк может использовать его не только в отношении римской армии, но также и в отношении противников римлян, например, готов (Amm., XXXI, 7, 10).

^{Римский бронзовый горн (lituus) (Feugere М. Les armes… P. 69.)}

Описание других основных типов музыкальных инструментов, использовавшихся в позднюю эпоху, дает нам Вегеций. Это были прямая медная труба (tuba), bucina — медная труба, «свернутая в виде кружка»[401], и comus, представлявший собой рог зубра, обложенный серебром (Veg., III, 5). Эти инструменты были традиционными для римской армии. О прямых трубах (tubae) сообщает также и Аммиан (Amm., XVI, 12, 7; 27). Их использовали, для того чтобы давать сигнал к сбору армии[402].

Медные инструменты подавали сигнал, который Аммиан называет classicum[403]. Не нужно думать, что для Аммиана это был какой-то особый вид сигнала. Он использует слово classicum в обобщенном значении, называя так сигнал, призывающий войско на сходку (Amm., XXI, 5, 1)[404], сигнал к началу боя (Amm., XXIV, 6, 11), сигнал, приказывающий остановиться и разбить лагерь (Amm., XXIV, 8, 7)[405].

Буцины у Аммиана также служат для того, чтобы подать сигнал к началу боя (Amm., XXI, 12, 5; XXIV, 5, 9; XXVII, 2, 5; XXXI, 6, 2)[406] и к переправе через реку (Amm., XXV, 8, 2). Скорее всего, как и в случае с litui, мы имеем здесь дело с особенностями литературного стиля Аммиана, использующего разнообразные названия музыкальных инструментов лишь для придания большего изящества своему слогу. Необычным по сравнению с предыдущим периодом является, пожалуй, только появление в римской армии флейт, под звуки которых солдаты маршировали в строю (Amm., XVI, 5, 10; XXIV, 6, 10).

Если музыкальные инструменты, использовавшиеся в армии, оставались в принципе неизменными, то этого нельзя сказать в отношении римских знамен — одного из основных инструментов, служивших для передачи приказов во время сражения. Традиционная форма римских штандартов нам хорошо известна благодаря целому ряду изображений на надгробных стелах и монетах. На протяжении первых двух веков существования империи они были теми же, что и ранее, изменяясь лишь в деталях. Обычно римское воинское знамя (signum) представляло собой копье, под самым наконечником которого крепилась поперечная перекладина. С концов перекладины свешивались пурпурные ленты, заканчивавшиеся серебряными листьями плюща. Под перекладиной крепилась табличка с надписью, указывающей, какой воинской части принадлежит знамя, несколько серебряных фалер, серебряный полумесяц и небольшая выгнутая книзу рукоятка. Нижний конец штандарта имел металлическое острие, позволявшее воткнуть древко знамени в землю. Над поперечной перекладиной могли крепиться позолоченные изображения руки или венка. Иногда рука или другие почетные символы вставлялись в венок. Обычно их крепили под острием копья. Начиная с эпохи Марка Аврелия, под фалерами появляется изображение животного, являвшегося эмблемой подразделения. Большинство животных — знаки зодиака. Со времен Септимия Севера эта эмблема перемещается наверх древка, заменяя собой острие копья[407].

^{Фрагмент надгробия сигнифера Лепонция (IV в.). На заднем плане виден штандарт с фигурой петуха. Страсбургский музей. Фотография автора}

Сохранились ли традиционные римские signa в IV в.? Аммиан очень часто упоминает штандарты, использовавшиеся римлянами в период Ранней империи. Иногда он даже перечисляет их все вместе: орлы легионов, значки манипул и vexilia, использовавшиеся в кавалерийских отрядах[408]. Однако не стоит заблуждаться по этому поводу, поскольку в данном случае Аммиан вновь прибегает к литературному клише. Известные нам изображения позднеримских знамен этого периода отличаются большим разнообразием. Здесь присутствуют сарматские «драконы», кельтское солярное колесо, иллирийский солнечный диск, германская руническая символика и фигуры различных животных[409].

В то же время в IV столетии весьма распространенным остается традиционное для римской армии изображение Победы (Виктории). На некоторых барельефах, в частности на триумфальных арках Галерия, Диоклетиана и Константина, можно увидеть штандарт, который венчает фигура Победы (Виктории), держащей в одной руке венок, а в другой — пальмовую ветвь[410]. Вероятно, и «орел» (aquila) продолжал оставаться главным знаменем некоторых легионов, ведущих свое происхождение со времен принципата (Veg., II, 13). Клавдиан, например, называет «орлов» в числе других штандартов, которыми дефилирующие под стенами Константинополя войска приветствовали в 397 г. императора Аркадия (Claud., Epithalamium, 193).

Широкое распространение получает «дракон» (draco), который первоначально был военным значком парфян, обозначающим отряд в 1000 чел. (Luc., Quomodo historia conscribenda sit, 29). На колонне Траяна несущими draco изображаются даки. Около 175 г. в римской армии появляется отряд сарматов, которые использовали дракона в качестве штандарта[411]. От сарматов его заимствовали уже сами римляне.

Наглядное описание драконов мы находим у Аммиана: «Вслед за длинным строем передней части свиты несли драконов с пурпурными нашивками, прикрепленных к верхушкам копий, блиставшим золотом и драгоценными камнями; колеблемые ветром, они, словно разъяренные, шипели своей огромной пастью, и хвосты их вились в воздухе длинными извивами» (Amm., XVI, 10, 7; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни). Голова «дракона» изготавливалась из бронзы и затем золотилась. Прекрасно сохранившаяся бронзовая голова «дракона» III в. была найдена вблизи укрепления Нидербайбер, находившегося на германской границе.

^{Рельеф на арке Константина, изображающий воина с буциной (второй справа), а также двух сигниферов, один из которых держит штандарт с фигурой Победы (крайний слева), а второй орла (?) (второй слева). Фотография автора Прорисовка изображений драконов на колонне Траяна (Lebedynsky I. Armes… Р. 204) Бронзовая голова римского штандарта в виде дракона (Feugere М. Les armes… Р. 58)}

Хвостовая часть штандарта делалась из окрашенной в пурпур материи, на которой вышивались золотом чешуйки. Юлиан, будучи еще цезарем и ведя войну против германцев, использовал «дракона» в качестве знамени главнокомандующего (Amm., XVI, 12, 39). Став императором, он продолжал пользоваться draco как главным штандартом армии и символом верховной власти, отвергнув почитавшийся со времен Константина labarum[412]. После гибели Юлиана «дракон» не был исключен из числа римских боевых значков и по-прежнему пользовался почетом. Клавдиан говорит о «драконах» как о значках восточных отрядов, отосланных Стилихоном на родину в 397 г. (Claud., Ruf., 2, 364–365)[413]. Вегеций утверждает, что в его время «дракон» был знаменем отдельных когорт (Veg., II, 13).

^{Драконарий. Современная реконструкция}

Должность драконария могла быть возложена на офицера в ранге гастата или центуриона, отличительным знаком которого была золотая цепь. Такие офицеры подчинялись magister draconum[414].

Вексиллум (vexillum) представлял собой прямоугольный кусок материи с бахромой вдоль нижней кромки, который крепился на поперечной перекладине к древку копья. Единственный известный экземпляр вексиллума, датированный III в., был обнаружен в Египте и в настоящее время хранится в Москве в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. На холстяной материи золотом вышито изображение богини Виктории на шаре, держащей в правой руке лавровый венок, а в левой — пальмовую ветвь. Вексиллум был эмблемой когорты вплоть до II в., а во времена Поздней империи стал знаменем кавалерийских частей[415]. Вегеций свидетельствует, что в современную ему эпоху знамя кавалерийских частей стало называться flammula, вытеснив прежнее vexillum (Veg., II, 1). Однако, очевидно, это было не так, и старое название не исчезло совершенно с появлением нового термина, поскольку сам Вегеций называет ниже vexilla рядом с flammulae (Veg., III, 5).

Imagines, или изображения императоров, появляются еще в период принципата и сохраняются вплоть до позднего времени как самостоятельные знамена (Iul., Ad Ath., 7, 32).

В 312 г. Константин учредил новую эмблему императорской власти — labarum, ставшую одновременно (поскольку в III–IV вв. императоры лично возглавляли армии) главной эмблемой армии. Согласно сообщению Сократа Схоластика, накануне битвы с войсками Максенция при Мульвиевом мосту (28 октября 312 г.) Константину было ведение: «…в полуденные часы дня, когда солнце начинало уже склоняться, узрел он на небе крестовидный столб света с надписью: «сим победиши»» (Socrat., I, 2).

^{Вексиллум с изображением богини Виктории на шаре. Рисунок золотом на холсте. III в. н. э. Москва, Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина}

Ночью Константину будто бы явился во сне Иисус Христос и «приказал устроить знамя по образцу виденного знамения, чтобы в нем иметь как бы готовый трофей над врагами» (Socrat., I, 2; Soz., I, 3).

Некоторые современные исследователи полагают, что изначально символ, принятый Константином, мог иметь языческое происхождение и был связан, например, с культом Аполлона. Недаром же существовало предание, что в начале похода в Италию этот бог явился Константину и обещал ему свое покровительство[416]. Христианские писатели античности увидели в этом знамении две перекрещенные греческие буквы X и Р, образовывавшие монограмму Христа, а божество, которое якобы явилось императору во сне, посчитали самим Христом.

Возможно также, что название нового штандарта и сам символ, идентичный по форме греческой букве X, — кельтского происхождения. Существует гипотеза, что Константин увидел изображение лабарума в руке статуи одного из кельтских богов. Создав свой собственный штандарт по образу увиденного им скульптурного изображения, Константин тем самым как бы отождествил себя с божеством, что обеспечило ему поддержку галльских солдат, составлявших значительную часть его армии. Уже позднее на лабарум были перенесены христианские символы[417].

^{Монета с изображением лабарума Император с лабарумом в руке. Деталь диптиха Гонория (Stephenson I. P. Romano-Byzantine Infantry Eqyiment. P. 95) Знаменосец с лабарумом. Рис. И. В. Кирсанова}

Есть также мнение, что Константин умышленно избрал себе знак, который мог быть воспринят одними как христианский символ, другими — как языческий[418]. Поэтому все солдаты Константина, язычники и христиане, в день битвы изобразили знак, увиденный их полководцем, на своих щитах, а он сам — на своем шлеме[419]. Чтобы не стояло за легендой о видении Константина, она имеет под собой какую-то реальную основу, поскольку на монетах, выпущенных уже во времена правления его сыновей, изображена монограмма Христа и выбита надпись «ΙΝ НОС SIGNO VICTOR ERIS»[420].

Новое знамя представляло собой тот же вексиллум, имевший, однако, навершие в виде перекрещенных букв X и Р, а на полотнище — вышитый золотом девиз Константина: «IN HOC SIGNO VINCES» (или «IN HOC SIGNO VINCAS», или «IN NOMINE XRI VINCAS SEMPER»). Юлиан, как мы отметили выше, отказался почитать лабарум главным штандартом армии и приказал убрать с него христианскую символику (Soz., V, 17)[421]. После гибели Юлиана лабарум должен был снова появиться на полях сражений. Однако Вегеций, посвящая свой труд христианскому императору, не называет лабарум в числе штандартов, использовавшихся в его пору в римской армии. Возможно, это вызвано тем, что лабарум не обозначал какую-либо конкретную часть и был не столько армейским знаменем, сколько личным знаменем императора, указывающим на его присутствие во главе армии во время кампании[422]. Этим можно объяснить и сравнительно быстрое исчезновение лабарума, поскольку уже с конца IV в. императоры перестали лично принимать участие в военных операциях[423]. По сообщению Сократа Схоластика, лабарум Константина и в его время хранился в императорском дворце (Socrat., I, 2).

Столкновения с парфянами, сарматами и персами заставили римлян уделить внимание созданию в собственной армии отрядов кавалерии сверхтяжелого типа. Первое регулярное подразделение, состоящее из панцирных всадников — катафрактариев, было создано при императоре Адриане[424]. Считается, что римские катафрактарии были первоначально вооружены по образцу сарматской конницы и, вполне вероятно, что все они были сарматскими наемниками. О том, что представляли собой первые панцирные всадники на римской службе, мы можем судить благодаря описанию сарматских катафрактариев, сделанному Тацитом. «Как это ни странно, сила и доблесть сарматов заключены не в них самих: нет ничего хуже и слабее их в пешем бою, но вряд ли существует войско, способное устоять перед натиском их конных орд. В тот день, однако, шел дождь, лед таял, и они не могли пользоваться ни пиками, ни своими длиннейшими мечами, которые сарматы держат обеими руками; лошади их скользили по грязи, а тяжелые панцири не давали им сражаться. Эти панцири, которые у них носят все вожди и знать, делаются из пригнанных друг к другу железных пластин или из самой твердой кожи; они действительно непроницаемы для стрел и камней, но если врагам удается повалить человека в таком панцире на землю, то подняться он сам уже не может» (Тас., Hist., I, 79; пер. Г. С. Кнабе, ред. Μ. Е. Грабарь-Пассек). Ниже Тацит замечает, что у сарматов было не принято пользоваться щитами.

Название катафрактарии происходит от греческого καταφράκτοι — «покрытые панцирями». Впрочем, это не единственный термин, использовавшийся в античных источниках для обозначения кавалерии сверхтяжелого типа. Другие названия панцирных всадников — это «клибанарии» (clibanarii) и «катафракты» (catafracti, catafracti equites). По мнению М. Спейдела, catafractarii — это обобщенное наименование, применявшееся для обозначения панцирных всадников, в то время как «клибанарии» — термин более узкий, использовавшийся исключительно в отношении парфянских, персидских и пальмирских всадников, которые на деле также являлись катафрактариями[425]. А. М. Хазанов полагает, что термин «катафрактарии» в III–V вв., как правило, использовался для обозначения вспомогательных частей римской армии, вербовавшихся на Востоке, тогда как «клибанариями» называли отряды собственно римской и сасанидской конницы[426]. С точки зрения В. П. Никонорова, катафрактариями в античных источниках назывались подразделения только римской сверхтяжелой кавалерии[427], в то время как катафрактами именовали панцирных всадников в селевкидских, парфянских и персидских армиях[428]. Ввиду того что катафракты и клибанарии имели аналогичное вооружение, оба эти термина можно рассматривать практически, как синонимы[429].

^{Сарматские катафрактарии. Рельеф на колонне Траяна (Feugere М. Casques antiques. Les visages de la guerre de Mycenes a la fin de L'Empire romain. Paris: France, 1994. P. 146)}

Этимология термина clibanarius различна. Считается, что он имеет парфяно-сасанидское происхождение. Греческое κλίβανο8 или латинское clibanus означает «печка», «жаровня для выпечки хлеба». Ф. Ришардо отмечает, что подобная аналогия прослеживается между персидским словом tanur (печка) и однокоренным с ним tanurigh (воин)[430]. Предполагается, что clibanarius является латинской калькой персидского tanurigh. Аналогия кажется вполне уместной для облаченного в тяжелые доспехи воина, сражавшегося в условиях жаркого климата Востока. Тем не менее В. П. Никоноров полагает, что латинское clibanus или clivanus нужно понимать не в смысле «печь», а в значении «более защищающий (полный)» доспех по сравнению с обычной кольчугой (lorica)[431].

^{Реконструкция, представляющая сарматского катафрактария (по рельефу на колонне Траяна) (Lebedynskv I. Armes… Р. 194)}

Подразделения клибанариев были включены в состав римской армии, по-видимому, в достаточно поздний период. Их появление обычно связывают с именем Александра Севера, в биографии которого сообщается, что, уничтожив 10 тыс. персидских клибанариев, этот император вооружил персидским оружием своих всадников (SHA, Alex. Sev., 56, 5)[432]. Однако вряд ли мы должны полагаться на это свидетельство автора IV в. уже хотя бы потому, что сама биография Александра Севера является вымышленной. По мнению В. П. Никонорова, наиболее вероятным временем появления клибанариев в римской армии является эпоха правления Диоклетиана, когда были образованы государственные мастерские, изготавливавшие оружие, в том числе и для клибанариев (fabricae clibanariae)[433]. Впрочем, достаточно веских оснований, для того чтобы увязывать появление клибанариев в римской армии с учреждением государственных оружейных мастерских, у нас нет. Clibanariae могли быть образованы и в более поздний период. Отметим, что самым ранним источником, упоминающим о клибанариях, является панегирик Назария, произнесенный в честь императора Константина I 1 марта 321 г. (Pan. Lat., Х(4), 22, 4)[434]. Клибанарии составляли главную силу армии Лициния и затем были включены в состав армии самого Константина (Pan. Lat., Х(4), 23, 4)[435]. Тем не менее в IV столетии термин «клибанарии» казался еще чужеродным нововведением. Именно поэтому Аммиан, рассказывая о дефилировавших по Риму всадниках Констанция II, поясняет, что это были «катафракты, которых называют клибанариями» (Amm., XVI, 10, 8)[436], точно так же и автор биографии Александра Севера, писавший приблизительно в то же самое время, считает необходимым указать своему читателю, что клибанарии — это персидское название катафрактариев (SHA, Alex. Sev., 56, 5)[437].

^{Персидский клибанарий. Изображение из Дура-Европос (III в.) (Bishop М. С., CoulstonJ. С. N. Roman Military Equipment… Р. 157)}

Основываясь на этих свидетельствах литературных источников, многие исследователи полагают, что существенной разницы между катафрактариями и клибанариями не было, а сами эти термины были взаимозаменяемыми[438]. Однако уже то внимание, которое Аммиан уделяет описанию вооружения всадников Констанция, свидетельствует, что их вид вызывал удивление и казался новым и необычным. Вряд ли историку понадобилось с таким же старанием описывать катафрактариев, подразделения которых уже давно существовали в римской армии.

Если мы обратимся к Notitia Dignitatum, то увидим, что статус клибанариев был выше статуса катафрактариев. У клибанариев одно подразделение было schola (ND, Or., VI, 8), пять — вексилляциями комитатенсов (ND, Ос., VI, 67 = VII, 185; ND, Or., VII, 34; V, 40; VI, 40; VII, 31) и три палатинскими вексилляциями (ND, Or., V, 29; VI, 32; VII, 32). Катафрактарии же были либо comitatenses (ND, Or., VI, 35; VII, 200; VIII, 29; VI, 36; V, 34; VII, 25), либо limitanei (ND, Or., XXXIX, 16). Этот факт позволил предположить, что клибанарии могли иметь вооружение лучшее, нежели катафрактарии[439]. По мнению Ф. Альтхайма, катафрактарии носили короткий панцирь, доходивший всадникам до уровня бедра, в то время как клибанарии были покрыты латами с ног до головы. К тому же лошади катафрактариев не имели бронированных попон, клибанарии же сражались верхом на лошадях, полностью защищенных доспехом[440]. К подобному мнению склоняется и В. П. Никоноров[441]. М. Фожер полагает, что разница между катафрактариями и клибанариями определялась только лишь наличием или отсутствием бронированных попон у лошадей[442]. С точки зрения Дж. Кулстона, различие между катафрактариями и клибанариями заключалось в вооружении самих всадников: у катафрактариев были щит и копье, а у клибанариев — лук и копье[443]. Несмотря на то что А. М. Хазанов весьма скептически отнесся к подобной гипотезе[444], определенное подтверждение ей можно найти в тексте Аммиана. Из описания битвы при Аргенторате, которое дает нам историк, можно заключить, что подразделение катафрактариев, принимавшее участие в бою, сражалось лишь оружием ближнего боя, у всадников, возможно, были щиты[445], а их кони не имели бронированных попон[446]. С другой стороны, нам известно, что главным оружием персидских клибанариев был лук. Даже в римской армии существовало одно подразделение клибанариев-лучников (ND, Ос., VI, 67 = VII, 185)[447].

В. П. Никоноров поддерживает мнение Дж. Кулстона и считает, что клибанарии имели на вооружении копья, луки и мечи[448], а кроме того, в комплекс защитного вооружения катафрактов-клибанариев могли входить и щиты[449]. Аммиан по крайней мере однажды упоминает о персидских катафрактах, укрывших своего царя от стрел стеной из щитов (Amm., XX, 7, 2)[450].

А. М. Хазанов склонен полагать, что хотя изначально между катафрактариями и клибанариями существовали определенные отличия, однако со временем они должны были стереться[451]. Представляется, однако, более вероятным, что произошло не стирание различий, а замена старого вооружения катафрактариев на более совершенное вооружение персидского образца. Notitia Dignitatum упоминает четыре оружейные мастерские, изготавливавшие снаряжение для клибанариев (ND, Or., IX, 22;'26; 28; ND, Ос., XI, 33), и ни одной, которая изготавливала бы оружие и снаряжение для катафрактариев. Трудно предположить, что достаточно сложное вооружение катафрактариев могло изготовляться в обычных мастерских (loricariae). Сам факт, что в Notitia нет указаний на существование каких-либо оружейных, производивших доспехи для катафрактариев, лучше всего свидетельствует в пользу того, что подобные доспехи изготавливались в clibanariae. Даже термин «катафрактарии» постепенно выходит из употребления. Уже Вегеций, попытавшийся описать в своем трактате все когда-либо использовавшиеся виды оружия и роды войск, говорит о catafracti equites и клибанариях (Veg., III, 23), однако ни разу не упоминает о катафрактариях.

Несмотря на то что различия в вооружении катафрактариев и клибанариев (катафрактов) в середине IV в. были еще весьма заметны, однако для историков все три термина были, как кажется, равнозначны. Необычные доспехи клибанариев могли заставить античного автора указать на их персидское происхождение, однако это не значило, что он видел в них особую категорию войск: клибанарии, в его понимании были теми же самыми катафрактариями или катафрактами. Именно поэтому Аммиан может свободно использовать все три названия, говоря об одном и том же воинском подразделении. Так, например, он утверждает, что, направляясь к театру военных действий в Галлии, Юлиан взял с собой катафрактариев (Amm., XVI, 2, 5); накануне сражения при Аргенторате Аммиан говорит нам уже о клибанариях (Amm., XVI, 12, 22); во время боя — о cataphracti equites (Amm., XVI, 12, 38); после окончания сражения он вновь называет воинов Юлиана катафрактариями (Amm., XVII, 12, 63).

^{Римский клибанарий. Современная реконструкция}

Расцвет римской сверхтяжелой кавалерии происходит при Констанции И. Многолетние безуспешные войны с персами, которые вел этот император, продемонстрировали, что панцирные всадники могли достаточно эффективно действовать на полях сражений. Поэтому вполне естественным было желание Констанция усилить свою армию, включив в ее состав подразделения клибанариев, вооруженных по персидскому образцу. Согласно утверждению Юлиана, он сначала будто бы сам облачился в доспех клибанария, чтобы лично оценить все его достоинства, и лишь потом принял решение о создании новых подразделений. Именно появление большого числа отрядов клибанариев позволило Юлиану назвать Констанция создателем панцирной кавалерии, которой якобы не было у его предшественников (Iul., Ad Const., 30, 15)[452].

^{Набедренник из металлических пластин, обнаруженный в Шотландии, и его реконструкция (MacDowall S., Hook Ch. Late Roman Cavalryman… P. 17)}

В правление Констанция были сформированы также и новые эскадроны катафрактариев. Это стало возможным после победы императора над сарматами и поселении их на территории империи, прежде всего, в Галлии. Исследователями уже давно было отмечено, что часть известных нам подразделений катафрактариев носит галльские (кельтские) названия (Biturigenses, Ambianenses, Albigenses). Эти отряды, несомненно, были набраны Констанцием из числа сарматских поселенцев[453].

Появление в римской армии клибанариев произвело достаточно сильное впечатление на современников. До нас дошло сразу четыре описания их вооружения, составленных именно в это время. Уникальные находки, сделанные при археологических раскопках в Дура-Европос[454], и иконографические свидетельства позволяют нам дополнить литературные источники и детально реконструировать доспехи клибанариев. Голову всадника покрывал металлический шлем, вероятно, композитного типа; лицо защищала железная маска, воспроизводившая черты человеческого лица; маска имела смотровые и дыхательные отверстия (Amm., XXV, 1, 12)[455]. Клибанарии носили особый вид панциря, явно восточного происхождения, который наши источники называют thorax (θώραξ) (Amm., XVI, 10, 8). Торакс изготавливался из бронзовых или железных четырехугольных пластинок, соединявшихся так, что одна накладывалась на другую (Heliod., Aethiop., IX, 15). Он был открыт спереди на уровне бедер, чтобы всаднику было легче садиться на лошадь[456].

Руки клибанария, от запястий до плеч, защищались маникой (manicae) — особыми рукавами из металлических полос[457]; кисти рук — кольчужными рукавицами или перчатками, оставлявшими пальцам возможность свободно двигаться (Iul., Ad Const., 30, 38); на ногах всадника были набедренники из металлических полос[458], подобные манике; ступни, очевидно, тоже были закрыты металлическими пластинами, поскольку Юлиан утверждает, что никакая часть тела клибанария не оставалась открытой (Iul., Ad Const., 30, 38). Все части доспеха соединялись друг с другом с помощью металлических колец (Iul., Ad Const., 30, 38).

^{Римский клибанарий. Рис. И. В. Кирсанова}

Клибанариями становились люди, наделенные большой физической силой. Однако даже они из-за тяжести вооружения не могли самостоятельно вскочить в седло и вынуждены были залезать на коня так, как это было принято у персов (more Persaruni), т. е. при помощи слуги[459].

^{Вооружение клибанария было настолько тяжелым, что он не мог сесть на лошадь без посторонней помощи. Рис. И. В. Кирсанова Бронированная попона из Дура-Европос (Lebedynsky I. Aimes… Р. 195)}

Конь клибанария, как и всадник, был полностью облачен в доспехи. Бронированная попона закрывала его корпус, голову защищал металлический налобник. По утверждению Гелиодора, даже на ногах лошади имелись поножи (Heliod., Aethiop., IX, 15). Впрочем, более вероятным представляется свидетельство Назария, согласно которому ноги коня частично закрывались бронированной попоной (Pan. Lat., Х(4), 22, 4)[460].

Главным наступательным оружием римского клибанария было длинное копье (κονtos), которое всадник держал обеими руками[461]. Его длина достигала 4–4 1/2 м[462]. Удар копья мчащегося на полном скаку закованного в броню воина был настолько мощным, что два противника могли быть сброшены на землю за раз (Heliod., Aethiop., IX, 15). Кроме копья всадники были вооружены также мечами (Heliod., Aethiop., IX, 15).

По мнению А. М. Хазанова, главная тактическая задача сверхтяжелой кавалерии состояла в том, чтобы в едином тесно сомкнутом строю атаковать противника (прежде всего пехоту) с целью прорыва (реже охвата) его боевых порядков[463]. Плотный строй давал возможность наилучшим образом использовать преимущества вооружения панцирных всадников и сводил до минимума его недостатки, главным из которых была их слабая маневренность. Отдельный клибанарий (катафрактарий) был весьма уязвим и сброшенный на землю становился легкой добычей врага[464]. Этот вывод подтверждается, как кажется, и описанием, которое дает нам в своем панегирике Назарий: «Они используют следующий способ сражения: когда они атакуют вражеский строй, то врезаются в него и, будучи неуязвимыми, опрокидывают без колебания все, что им противостоит» (Pan. Lat., Х(4) 23, 4)[465]. Впрочем, вряд ли можно представить себе ситуацию, чтобы кони, погоняемые своими всадниками, бросились на фалангу пехотинцев, ощетинившуюся копьями. Я. Ле Боэк отмечает, что катафрактарии могли достигнуть определенного успеха, опрокинув первый ряд легионеров, но затем их лошади поневоле должны были остановиться, поскольку у них не было никакой возможности перевести дыхание и это обрекало их седоков на верную гибель[466].

^{Римская панцирная кавалерия. Рис. И. В. Кирсанова}

Ф. Кардини приходит к выводу, что сверхтяжелая кавалерия могла применяться только на равнинной местности и только для прорыва передовой линии строя неприятеля, подвергшегося уже обстрелу со стороны лучников, другими словами, для борьбы с рассредоточенными силами пехоты. Против стоящих в тесном строю тяжеловооруженных пехотинцев атака панцирной кавалерии была бы безрезультатной[467].

Тем не менее описание, которое оставил нам Аммиан, позволяет утверждать, что задачей панцирной кавалерии была борьба не только с пехотой, но и с кавалерией противника. Говоря о сражении при Аргенторате (357 г.), историк утверждает, что в столкновении германцы были бессильны против римских катафрактариев. Поэтому, используя свой традиционный прием, они разместили среди всадников легковооруженных пехотинцев (Amm., XVI, 12, 22). В самый разгар боя римские кавалеристы храбро сражались, сохраняя тесный боевой строй (Amm., XVI, 12, 37). Затем на поле битвы катафрактарии, не совсем понятно зачем, перестроили свои ряды. В это время их командир получил ранение, а один из всадников, упав с лошади, был раздавлен тяжестью собственного вооружения (Amm., XVI, 12, 38). Это привело к тому, что римляне неожиданно обратились в беспорядочное бегство[468]. Однако поддержанные пехотой и вдохновленные словами подоспевшего Юлиана, они снова выстроили боевую линию и продолжили сражение (Аmm., XVI, 12, 39). Описание Аммиана показывает, во-первых, что катафрактарии были вполне грозной силой, с которой германская конница не могла справиться в одиночку; во-вторых, катафрактарии, не смотря на малую маневренность, были способны совершать на поле боя какие-то перестроения боевого порядка; и, в-третьих, катафрактарий не был совершенно неуязвим в своей броне, и германцы, вооруженные мечами и копьями, могли нанести ему серьезное ранение: командир катафрактариев оказался среди четырех погибших в этой битве офицеров (Amm., XVI, 12, 63).

Справедливости ради, надо отметить, что эффективность использования катафрактариев (клибанариев) на полях сражений вызывала сомнения уже в древности. Так, например, Вегеций, для которого панцирные всадники стали, очевидно, уже историей, сообщает, что хотя катафракты и защищены от ран, однако вследствие тяжести своего вооружения они могут легко попасть в плен, будучи пойманными арканами (Veg., III, 23). По-видимому, такой вывод автора «Эпитомы» был следствием неудачных столкновений римлян с аланскими и гуннскими всадниками, использовавшими в бою арканы (Amm., XXXI, 2, 9).

Проанализировав свидетельства литературных источников, Ф. Ришардо приходит к выводу, что применение сверхтяжелой кавалерии на полях сражений было больше данью военной моде, чем следствием тактического прогресса. Это был престижный род войск, служивший якобы для императорской пропаганды военной мощи государства. В бою же он приносил мало пользы, особенно против «решительно настроенной» пехоты[469]. Со столь категоричным мнением трудно согласиться. Как известно, панцирные всадники были очень важной составляющей персидской армии, и, следовательно, невозможно представить себе, что их роль ограничивалась лишь пропагандой военной мощи персидского царя. Сверхтяжелая кавалерия зародилась на Востоке еще во времена Ахеменидского владычества, поэтому было бы слишком смело утверждать, что род войск, просуществовавший несколько столетий, был совершенно бесполезен в бою. Большое количество частей клибанариев и катафрактариев, входивших в состав римских вооруженных сил, говорит также за то, что в военных операциях им отводилась весьма важная роль. Клибанарии, по крайней мере в восточной армии, оставались одним из основных видов войск вплоть до конца IV в. Описывая восточные подразделения, возвратившиеся в 397 г. из Италии, Клавдиан сообщает именно о клибанариях:

…а с другой стороны за всадником всадник Рвущимся вскачь скакунам уздает                                                           горячие губы. Воин над головой потрясает перьями шлема, И на плечах у него железными красками                                                                         блещет, Переливаясь, дрожащая сталь:                                                    из выгнутых полос Латы, скрепляясь, облегли живые члены,                                                                       и с ними Движутся — страшно смотреть! —                                  как будто стальные фигуры Тронулись с мест, и металл задышал                                         человечьим дыханьем. Тот же убор одел и коней: железный очелок Грозен врагу, а железным бокам                                                     не опасны удары. (Claud., Ruf., 2, 353–262; пер. М. Л. Гаспарова) ^{Панцирные всадники во время атаки. Рис. И. В. Кирсанова}

Вместе с тем, вряд ли можно согласиться и с той восторженной оценкой, которую дал сверхтяжелой кавалерии А. М. Хазанов, считавший ее достойной альтернативой римской тяжеловооруженной пехоте[470]. У нас нет ни одного свидетельства источников, позволяющего утверждать, что панцирные всадники были способны успешно противостоять линейной пехоте. Можно, конечно, вспомнить о битве при Каррах, в которой римская армия понесла тяжелое поражение от парфян, имевших в своих рядах большое количество катафрактариев. Однако не будем при этом упускать из виду тот факт, что парфяне одержали победу лишь благодаря взаимодействию сверхтяжелой кавалерии и лучников и что от парфянских луков римляне пострадали куда больше, чем от копий катафрактариев. Напротив, можно привести гораздо больше примеров, показывающих бессилие панцирных всадников в борьбе против тяжеловооруженной пехоты[471]. Так, в битве при Турине (313 г.) Константин приказал своим воинам расступиться, чтобы пропустить и окружить катафрактариев Лициния. Последние в результате оказались в ловушке, так как из-за тяжести своего вооружения были неспособны повернуть коней, чтобы вновь атаковать неприятеля. После этого пехотинцы Константина перебили всех катафрактариев, не потеряв ни одного человека (Pan. Lat., Х(4), 24, 2–5). Восточный поход Юлиана наглядно показал, что персидские клибанарии были не в состоянии бороться с римской пехотой. Аммиан утверждает, что после многократных поражений, понесенных от римлян, персидские всадники боялись вступать с ними в правильный бой (Amm., XXV, 1, 12–19; 6, 2; XXV, 3, 1). Единственное нападение персидской кавалерии, принесшее ей относительный успех, было сделано в тот момент, когда армия Юлиана совершала переход. Персы атаковали неожиданно, одновременно с трех сторон. Их клибанариям удалось отбросить левое крыло римской армии, но Аммиан нигде не сообщает, что персы прорвали римские боевые порядки. Так или иначе, поле боя осталось за римлянами. Их противники потеряли множество солдат и своих главных командиров (Amm., XXV, 3, 13).

Гораздо большего успеха добивались катафрактарии в столкновениях с вражеской конницей. В битве при Каррах, например, галльские всадники, несмотря на проявленные ими чудеса храбрости, оказались бессильны против закованных в броню парфян. Но даже в кавалерийском сражении панцирные всадники не всегда оказывались победителями. В случае если их противник обращался в притворное отступление, используя тактику изматывания, он мог одержать победу, поскольку под тяжестью собственного вооружения и закованного в броню всадника лошадь катафрактария была в состоянии выдержать марш-бросок не более чем на 200–500 м[472]. Такую тактику применили против пальмирцев маврские и иллирийские всадники Аврелиана: измотав преследовавших их противников, они затем неожиданно атаковали их и окончательно опрокинули (Zos., I, 50, 4).

А. М. Хазанов ошибается, полагая, что катафрактарии пережили падение Западной Римской империи и продолжили свое существование в эпоху раннего Средневековья[473]. Воины времен Юстиниана имели мало общего с панцирной кавалерией античности. Вооружением и тактикой ведения боя они гораздо больше напоминали гуннов, чем катафрактариев или клибанариев. Согласно Прокопию, главным наступательным оружием современного ему воина был лук. Кроме луков всадники были вооружены мечами и копьями, а также имели особые щиты без рукояти, которые они носили за спиной на ремне (Ргосор., BP, I. 12–15). И самое главное: юстиниановы воины могли спешиваться и сражаться в правильном пешем строю (Ргосор., BG, VIII, 35), чего невозможно представить в случае с античными панцирными всадниками[474]. Если и говорить о «высшем достижении античной военной мысли» в отношении кавалерии, то здесь скорее нужно вспомнить о гуннах, использовавших не только оружие дальнего боя (лук), но и оружие применявшееся в рукопашных схватках (копье, меч) (Amm., XXXI, 2, 9). При этом гунны носили тяжелое защитное вооружение (шлемы и панцири), и их кавалерия, несомненно, должна считаться тяжеловооруженной. Именно гунны подвели финальную черту под существованием панцирной кавалерии античности. На Западе она исчезла уже во времена Вегеция[475], и тем не менее последний полагает, что благодаря тем заимствованиям, которые были сделаны римлянами у готов, аланов и гуннов (Veg., 1, 20), современная ему конница намного превосходит ту, что существовала прежде (Veg., III, 26).

Подводя итог всему сказанному, мы можем отметить, что появление катафрактариев как у противников римлян, так и в их собственной армии не привело к революции в военном деле. Катафрактарии и более поздние клибанарии несомненно представляли собой реальную военную силу и могли быть с успехом использованы на полях сражений. Однако они не были тем универсальным родом войск, который мог принести победу в любой ситуации. Они не могли сражаться на равных с тяжелой пехотой и были не приспособлены к преследованию отступающего противника. Ответ на вопрос о том, насколько оправданно было применение панцирной конницы, по-видимому, был найден уже Вегецием, полагавшим, что делом полководца является принятие решения о том, каких всадников против каких отрядов вражеской кавалерии ему следует выставить (Veg., III, 16)[476].

О том, какие типы метательных машин использовали римляне в IV столетии, мы знаем в основном благодаря свидетельствам Аммиана и Вегеция, а также по некоторым уникальным археологическим находкам. Аммиан подробно говорит о баллисте и онагре и вскользь упоминает о «более легких» баллистах (leviores ballistae) и катапультах. В свою очередь, Вегеций сообщает об аркубаллисте, манубаллисте (которая, вероятно, была аналогична «более легким» баллистам Аммиана), карробаллисте, баллисте и онагре.

Arcuballista, или арбалет. Господствовавшая в позднеримском военном деле тенденция как можно шире применять различные виды метательного оружия, способствовала тому, что во второй половине IV столетия в римской армии получают широкое распространение арбалеты. Римский арбалет представлял собой несколько видоизмененный вариант греческого гастрофета[477]. Археологические находки свидетельствуют, что арбалеты римляне начали использовать уже в III в. До нашего времени сохранились два погребальных рельефа из области Верхней Луары, на которых изображен римский арбалет[478]. Первый из рельефов был найден в 1831 г. при раскопках в городе Полиньяк (Южная Франция), а другой — при раскопках римской виллы близ города Пюи. Впрочем, в III в. арбалет использовался, по всей видимости, еще как охотничье оружие[479].

^{Аркубалиста. Изображение на надгробном рельефе (Stephenson I. Р. Romano-Byzantine Infantry Equipment. Р. 131)}

Римский арбалет представлял собой композитный лук, который крепился на деревянном лафете в форме вытянутого бруска длиной около 70 см. Посередине лафета имелся желоб для стрелы. Лафет оканчивался небольшой (ок. 20 см) рукояткой, служившей прикладом. Натянутая тетива удерживалась обычным курком, который приводился в движение нажатием на спусковой крючок. Дальность прицельной стрельбы из арбалета составляла около 75 м[480]. Максимальная дальность полета стрелы была намного больше, чем у луков. Однако арбалеты имели и два крупных недостатка: они были тяжелее обычных луков и процесс их перезарядки требовал гораздо больше времени. К тому же сам стрелок, лишенный защитного вооружения, становился, когда он перезаряжал арбалет, удобной мишенью для противника.

^{Аркубалиста и колчан. Изображение на надгробном рельефе (Stephenson I Р. Romano-Byzantine Infantry Equipment. Р. 130) Реконструкция римского арбалета (Feugere М. Les armes… Р. 214) Предположительный способ заряжания арбалета. Рис. И. В. Кирсанова Две (натяжные рамы (kamhestria) от манубаллисты. Найдены в Орсове (Румыния) (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 93)}

По мнению Ф. Ришардо, широкое использование арбалета в конце IV в. свидетельствует о том, что значительно улучшилось защитное вооружение варваров, атаковавших империю вдоль рейнско-дунайской границы. Особенно заметным это должно было стать после битвы при Адрианополе, когда готы, гунны и аланы получили в свое распоряжение большое количество римского вооружения[481].

Манубаллиста. Другой военной машиной индивидуального использования была ручная баллиста (manubalista)[482]. Относительно манубаллист Вегеций замечает, что ранее они назывались скорпионами (Veg., IV, 22). Однако манубаллиста, судя по всему, отличалась от скорпиона гораздо меньшими размерами. При раскопках позднеримского форта в г. Горнее (Румыния) были обнаружены натяжные рамы (kambestria) от римских манубаллист конца IV в.[483]. Размеры рам были 13, 3, 13, 7 и 14, 4 см в высоту. В находящейся поблизости Орсове была найдена более крупная рама 36 см высотой. Манубаллисты, которым принадлежали эти kambestria, были не больше позднеантичных арбалетов, а потому вполне могли обслуживаться одним баллистарием.

^{Натяжная рама (kambestrion) и две втулки (modioli) от манубаллисты. Найдены в Лионе (Франция) (Feugere М. Les armes… Р. 218) Натяжная рама от манубаллисты (kambestrion). Найдена в Горнее (Румыния) (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 94) Распорка (катапоп) от манубаллисты. Найдена в Орсове (Румыния) (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 95) Варианты реконструкции манубаллисты (Southern P., Dixon К. Р. The Late Roman Army. P. 154; Feugere M. Les armes… P. 218) Два возможных способа стрельбы из манубаллисты. Рис. И. В. Кирсанова}

Несмотря на свои скромные размеры, манубаллиста была достаточно мощным оружием. Согласно испытаниям, проведенным в 1979 г., манубаллиста могла метать стрелы на расстояние до 285 м[484]. Аммиан описывает, как во время осады персами Амиды в город проник отряд персидских лучников в 70 чел. Захватив одну из башен, персы стали расстреливать сверху защитников города. Против них римляне развернули пять легких баллист, т. е., вероятно, манубаллист, с помощью которых быстро уничтожили весь персидский отряд, причем, как отмечает Аммиан, стрелы баллист пронзали иногда по два человека за раз (Amm., XIX, 5, 6).

Баллистарии. На одном из рельефов арки Константина изображены два пеших воина в странных головных уборах цилиндрической формы, которые фиксируются с помощью ремней, пропущенных под подбородком солдат. Самым удивительным является то, что эти головные уборы, которые, очевидно, являются вариантом «паннонских» шапок, обложены небольшими, не более 20 см в длину, болтами, имеющими на одном конце оперение и шарообразное утолщение посередине. Болты удерживаются с помощью ремня, охватывающего шапку солдата. Правые руки солдат согнуты в локте; левые — согнуты в локте, отведены назад и подняты до уровня плеча. К сожалению, рельеф поврежден, и мы можем лишь предполагать, чем вооружены эти воины.

^{Манубаллиста. Современная реконструкция Битва при Мульвиевом мосту. Рельеф на арке Константина. Фотография автора Изображение карробаллисты на колонне Траяна (Goldsworthy A. The Complete Roman Army. P. 181)}

Определенно это не был лук: не говоря уже о болтах на шапках, кисти рук обоих солдат изображены слишком близко друг к другу, чтобы мы могли представить человека, готовящегося пустить стрелу из лука. В том, что оружие было представлено в заряженном состоянии, не возникает сомнения: в руке одного из стрелков виден некий достаточно крупный предмет, имеющий, судя по положению кисти, форму пистолетной рукоятки. Характерно, что указательный палец воина согнут, как будто бы он лежит на спусковом крючке. Учитывая все вышеизложенное, мы должны предположить, что в данном случае на барельефе изображены баллистарии, вооруженные ману- или аркубаллистами.

Карробаллиста (carroballista). Карробаллиста была машиной того же типа, что и манубаллиста, но более крупных размеров, и помещалась на двухколесной телеге, запряженной парой мулов или лошадей[485]. Карробаллиста появилась еще во времена Траяна и продолжала использоваться в IV — начале V в. (Veg., III, 24). Эту машину применяли в полевых условиях, а также для охраны военных лагерей. Карробаллисты, очевидно, несколько различались размерами; по крайней мере Вегеций допускает существование крупных карробаллист, предназначенных для метания больших стрел (spicula) (Veg., III, 24).

Катапульта. По свидетельству Аммиана, в IV в. римляне продолжали использовать катапульты. Однако не совсем понятно, какой смысл вкладывает историк в термин «катапульта». Мы можем только сделать вывод, что катапульты Аммиана были машинами, отличными от баллист (Amm., XXIV, 2, 13), и что принцип их действия был основан на использовании энергии крученых воловьих жил (Amm., XV, 12, I)[486]. Неясно, в чем была разница между катапультами и баллистами. Возможно, в IV в. она определялась исключительно размерами: катапульты были меньше баллист и занимали в этом отношении промежуточное положение между ними и манубаллистами[487].

^{Возможные варианты реконструкции позднеримской карробаллисты. Рис. И. В. Кирсанова Баллиста. Рис. И. В. Кирсанова}

Баллиста. Самыми мощными метательными машинами в позднеримское время были баллиста и онагр (Veg., IV, 29)[488]. Ниже мы приводим описание баллисты, оставленное нам Аммианом. «Между двумя столбами приделывается большая крепкая полоса железа, вытянутая наподобие большого правила; к средней, цилиндрической части ее прилаживается далеко выступающий четырехугольный брус, в котором проделан прямой узкий канал. В этой части к брусу прикреплена толстая веревка из крученых жил, и он непосредственно соединен с двумя воротами. Около одного из последних становится наводящий, который осторожно кладет в углубление дышла деревянную стрелу с прикованным к ней большим железным наконечником. Когда это сделано, стоящие по обеим сторонам сильные люди быстро закручивают вороты. Когда верхушка дойдет до конца веревок, стрела от внутреннего толчка летит так быстро, что ее едва может различить глаз, рассыпая иногда искры от чрезвычайной скорости. Часто случается, что, прежде чем бывает видна стрела, ощущение боли дает знать о смертельной ране» (Amm., XXIII, 4, 1–3; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).

Описание достаточно сжатое и малопонятное. Однако дополнить и прояснить его поможет нам «Эпитома» Вегеция. Последний сообщает ряд важных деталей, касающихся конструкции баллист. Во-первых, баллисты метали снаряды, используя энергию крученых жил животных (Veg., IV, 9; 22). Во-вторых, баллисты могли применяться не только для метания стрел, но и для метания камней (Veg., III, 3). В-третьих, размеры баллист варьировались и мощность их зависела от длины bracchiolа — древков, которые вжимались в крученые канаты из воловьих жил. Чем больше были bracchiola, тем дальше летела стрела (Veg., IV, 22). Большие баллисты использовались для метания особых зажигательных снарядов — маллеол и фаларик (Veg., IV, 18). Согласно утверждению Зосима, стрела, выпущенная баллистой, могла пронзить разом двух, трех и более человек (Zos., III, 21, 2).

^{Болты, обнаруженные при раскопках в Дура-Европос (James S. The Excavations at Dura-Europos conducted by Yale University and the French Academy of Inscriptions and Letters 1928–1937. Final Report VII. The Arms and Armour and Other Military Equipment. London: The British Museum Press; A Division of the British Museum Company Ltd, 2004. P. 212, 223) Карробаллиста. Современная реконструкция}

Как выглядели стрелы (болты), метавшиеся баллистами и катапультами, можно достаточно отчетливо представить благодаря дошедшим до нас описаниям и археологическим находкам. Прокопий говорит, что стрела баллисты была вдвое короче стрелы лука и в четыре раза больше по толщине. Вместо оперения она была снабжена тонкими деревянными пластинками. Стрела, выпущенная баллистой, летела вдвое быстрее стрелы, выпущенной из обычного лука (Ргосор., BG, V, 21). Болты, идентичные данному Прокопием описанию, были обнаружены при раскопках римской крепости Дура-Европос.

Команда, обслуживавшая баллисту, состояла из трех человек: одного наводящего и двух его помощников, которые натягивали зарядный механизм (Amm., XXIII, 4, 1). Опытный баллистарий мог поразить цель, находящуюся вне поля досягаемости стрел, выпущенных из лука. Так, во время осады Амиды, когда царь хионов Грумбат со своим окружением приблизился к стенам для ведения переговоров, его сын был тут же убит выстрелом из баллисты (Amm., XIX, 1, 7). Конструкция баллисты, очевидно, давала возможность посылать снаряды не только в прямом направлении, но и вниз; по крайней мере Аммиан утверждает, что при осаде Амиды персы, установив на своих подвижных башнях баллисты, могли, стреляя вниз, поражать защитников города (Amm., XIX, 7, б)[489].

^{Реконструкция болта из Дура-Европос (James S. The Excavations at Dura-Europos… P.212) Наконечник болта от баллисты, обнаруженный при раскопках в Дура-Европос (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 96, 97) Реконструкция болта, обнаруженного при раскопках в Дура-Европос (Feugere М Les armes… Р. 220) Болт от баллисты, обнаруженный при раскопках в Дура-Европос (Stephenson I. Р. Roman Infantry Equipment. Р. 96)}

Онагр. Онагр, в соответствии с описанием Аммиана, был устроен следующим образом. «Скорпион, который в настоящее время называют онагром[490] (онагр — дикий осел), имеет такую форму. Вытесывают два бревна из обыкновенного или каменного дуба и слегка закругляют, так что они подымаются горбом; затем их скрепляют наподобие козлов для пиления и пробуравливают на обеих сторонах большие дыры; через них пропускают крепкие канаты, которые дают скрепу машине, чтобы она не разошлась. В середине этих канатов воздымается в косом направлении деревянный стержень наподобие дышла. Прикрепленные к нему веревки так его держат, что он может подниматься наверх и опускаться вниз. К его верхушке приделаны железные крючки, на которых вешается пеньковая или железная праща. Под этим деревянным сооружением устраивается толстая подстилка, набитый искрошенной соломой тюфяк, хорошо укрепленный и положенный на груду дерна или на помост, сложенный из кирпича. Если же поместить эту машину прямо на каменной стене, то она расшатает все, что находится под нею, не из-за своей тяжести, но от сильного сотрясения. Когда дело доходит до боя, в пращу кладут круглый камень и четыре человека по обеим сторонам машины быстро вращают навойни, на которых закреплены канаты, и отгибают назад стержень, приводя его почти в горизонтальное положение. Стоящий возле машины рослый командир орудия выбивает тогда сильным ударом железного молота ключ, который удерживает все связи машины. Освобожденный быстрым толчком стержень отклоняется вперед и, встретив отпор в эластичном тюфяке, выбрасывает камень, который может сокрушить все, что попадется на его пути.

Эта машина называется tormentum, так как напряжение достигается закручиванием (torquere), — скорпионом, потому что она имеет торчащее вверх жало; новейшее время дало ей еще название онагра, ибо дикие ослы, будучи преследуемы на охоте, брыкаясь назад, мечут такие камни, что пробивают ими грудь своих преследователей или, пробив кости черепа, размозжают голову» (Amm., XXIII, 4, 4–7; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).

Вегеций говорит, что вес камней, которые бросал онагр, был пропорционален толщине и величине его канатов (Veg., IV, 22). Онагры были в состоянии уничтожать не только живую силу противника, но и разрушать его боевые машины (Veg., IV, 22). Аммиан описывает, как при осаде Амиды римляне своими онаграми разбивали скрепы персидских подвижных башен, после чего те рассыпались на отдельные части (Amm., XIX, 7, 7).

Археологические находки свидетельствуют, что вес камней, использовавшихся в качестве снарядов, колебался от 40 до 80 кг[491]. М. Фожер полагает, что наиболее частое применение находили ядра, весившие от 3 до 26 кг[492]. Кроме каменных ядер в IV столетии в качестве снарядов могли использовать горшки с зажигательной смесью[493].

^{Онагр по описанию Аммиана. Рис. И. В. Кирсанова Каменные ядра от римских онагров, обнаруженные в Дура-Европос (Bishop М. С. and Coulston J. С. N. Roman Military Equipment. P. 141)}

Подводя итог, можно отметить, что в эпоху Поздней империи римская артиллерия достигла определенного прогресса по сравнению с предыдущим периодом. Хотя не появилось принципиально новых военных машин, однако машины, существовавшие ранее, были усовершенствованы, что должно было отразиться на точности и, возможно, на дальности стрельбы. В целом можно выделить два основных направления в развитии позднеримской артиллерии. Во-первых, создание или совершенствование небольших метательных машин, обслуживать которые как в полевых условиях, так и при обороне крепостей был в состоянии всего лишь один человек. Это — стрелометательные машины, такие как аркубаллиста, манубаллиста и карробаллиста; все они использовались для борьбы с живой силой противника. Во-вторых, создание мощных стрело- и камнеметательных машин, таких как онагры, баллисты и катапульты, предназначенных не только для уничтожения живой силы противника, но и для ведения осадной войны.

Таран. Аммиан и Вегеций подробно рассказывают о различных типах осадных машин. Практически все они традиционны и применялись еще в период республики. При штурме укреплений, как и прежде, широко использовали тараны. Более или менее детальное описание тарана дает нам Аммиан. «Выбирают высокую ель или ясень и обивают один конец на достаточном протяжении толстым железом, придав ему форму бараньего лба, откуда происходит название этой машины; бревно подвешивают на поперечных балках, окованных железом, удерживая его в равновесии между ними. В соответствии с величиной бревна приставляют к нему определенное число людей, которые то оттягивают его назад, то со всей силы толкают затем на сокрушение того, что находится впереди, наподобие того как наскакивает и отступает баран. От частых ударов, как от одного за другим удара молнии, сооружения дают трещины и расшатанные стены обрушиваются. Эта машина, если она приведена в действие со всей силой, лишает прикрытия защитников, приводит к концу осаду и открывает самые укрепленные города» (Amm., XXIII, 4, 8–9; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).

^{Таран. Рис. И. В. Кирсанова}

Тараны могли быть самого различного размера. Персидский таран, с помощью которого римляне пытались штурмовать Безабду, был настолько велик, что при виде его гарнизон готов был капитулировать (Amm., XX, 11, 11). По сообщению Прокопия, под навесом тарана могло находиться не менее 50 чел. (Ргосор., BG, V, 21).

Псевдогелепола. Согласно сообщению Аммиана, при штурме городов часто использовали другую машину, которую он ошибочно называет «гелеполой»[494]. «Сооружают ее таким образом: сбивают огромный штурмовой щит[495] из толстых досок, скрепленных длинными железными гвоздями; покрывают его воловьими кожами и плетеньем из свежесрубленной лозы и обкладывают сверху мокрой глиной, чтобы обезопасить от брандеров и метательных снарядов. С передней стороны насаживают отточенные тройные острия, примерно такие, каким живописцы рисуют или скульпторы высекают изображение молнии. Острия эти выковываются из железа, они очень массивны и сокрушают все, на что натолкнутся. Это мощное сооружение ставится на колеса, и солдаты, разместившись внутри в значительном числе, направляют его движение канатами. Напрягая все силы, они придвигают его к более слабым частям стен, и если защитники не в состоянии дать отпор, то эта машина сокрушает стены и открывает широкие проломы» (Amm., XXIII, 4, 8–9; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).

Невозможно понять, существовало ли в действительности странное сооружение, описанное Аммианом, или же это чисто теоретическое построение, которое историк мог позаимствовать из не дошедшего до нас трактата императора Юлиана, посвященного военной механике[496].

Если следовать логике описания, то эта «гелепола» в отличие от тарана предназначалась для нанесения всего одного-единственного удара по наименее прочному участку стены. Чтобы удар был эффективным, она должна была двигаться со сравнительно большой скоростью. Солдаты, находившиеся внутри машины, толкали ее вперед, упираясь руками в натянутые поперек канаты. Эти последние должны были смягчить силу отдачи после нанесенного по стене удара и предохранить тем самым людей от получения травм.

^{Псевдогелепола по описанию Аммиана. Рис. И. В. Кирсанова}

Подвижные башни. Весьма распространенным при ведении осадной войны в IV столетии было использование подвижных башен (turres ambulatoriae). Такая башня была построена по приказанию Юлиана во время осады персидской крепости Перисаборы (Amm., XXIV, 2, 19; Zos., III, 18, 3). Высота подвижных башен варьировалась и зависела от высоты стен, которую она всегда должна была превышать, чтобы нападавшие, находясь в более выгодном положении, были способны сверху обстреливать оборонявшихся. Чтобы увеличить высоту башни, внутри ее могли дополнительно устанавливать небольшую башенку, выдвигавшуюся при помощи канатов и блоков (Veg., IV, 19). Башни обивались досками, а затем покрывались шкурами (Ргосор., BG, V, 21). Это делалось для защиты от зажигательных снарядов, бросавшихся со стен осажденными. При осаде Амиды персы соорудили четыре подвижные башни, фронтальная сторона которых была обита железными листами (Amm., XIX, 5, 1). На нижнем этаже башни размещался таран, в середине — перекидной мост, наверху устанавливались метательные машины[497].

Передвижные щиты (plutei). В IV в. широкое применение находят осадные передвижные щиты — плутеи. Они плелись из хвороста и покрывались коврами или сырыми кожами. Плутеи передвигались на трех небольших колесах, одно из которых находилось посередине, а два других спереди. Благодаря такому расположению колес их можно было повернуть в любую сторону (Veg., IV, 15). Плутеи имели множество отверстий, через которые осаждающие, приблизившись к стенам, могли обстреливать противников. Такие щиты римляне использовали при осаде Безабды, пытаясь приблизиться к крепостным стенам (Amm., XX, 11, 9). Впрочем, в IV в. римляне часто пытались подойти на близкое расстояние к стенам вражеского укрепления без каких-либо осадных приспособлений, просто выстраиваясь черепахой. Так было в первый день осады Безабды (Amm., XX, 11, 8) и при осаде Пирисаборы (Amm., XXIV, 2, 14). Если при этом удавалось подойти вплотную, то кирками, секирами и ломами солдаты пытались разрушить стены или открыть ворота (Amm., XX, 11, 21; XXIV, 2, 15). И только после того, как эта попытка оканчивалась неудачей, они приступали к строительству осадных орудий.

Против осадных машин использовались, как правило, различные зажигательные снаряды. Наиболее распространенными были маллеолы и фаларики (Amm., XXI, 12, 10; Veg., IV, 18). Маллеолами назывались зажигательные стрелы (Veg., IV, 18). О способе их изготовления подробно рассказывает Аммиан: «К камышовому древку стрелы приделывается ниже острия коробка из железной проволоки, похожая по форме на женскую прялку, которой ткут полотняную пряжу; пустой ее желудочек со множеством мелких отверстий заполняется горючим материалом, закладывается также и фитиль. Если выпустить ее осторожно из слабо натянутого лука — фитиль тухнет от быстрого полета — и она вонзится во что-нибудь, то разгорается; от брызг воды пламя становится еще сильнее, и нет иного способа потушить огонь, как засыпать его песком» (Amm., XXIII, IV, 14–15; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни). Аммиан утверждает, что маллеолы могли дополнительно обливать смолой и обвязывать камышом, тростником и другим горючим материалом (Amm., XXI, 12, 10).

^{Штурм укрепления без использования специальной техники}

Фаларика представляла собой копье, между трубкой наконечника и древком которого наносились сера, асфальт, смола и наматывалась пакля, пропитанная нефтью (Veg., IV, 18).

^{Римляне штурмуют персидскую крепость. Рис. И. В. Кирсанова}

Против таранов использовали специальные матрасы (centones) из мягкого материала, которые устанавливали в тех местах, где бил таран. Иногда таран захватывали особой петлей или железными ножницами (forvex). При этом его либо переворачивали, либо поднимали так, что он уже не мог бить (Veg., IV, 22).

Организация флота в период принципата. В результате победы при Акции (31 г. до н. э.) в руки Октавиана попало 300 кораблей противника (Plut., Anton., 68). Октавиан воспользовался этими судами для того, чтобы образовать постоянно действующие военные эскадры. Базой для первого военного флота империи стал Форум Юлия[498]. Главной задачей флота было наблюдение за побережьем Лигурийского (sinus ligusticus) и Галльского (sinus gallicus) заливов. Однако этот флот просуществовал очень недолго и прекратил свое существование уже к 70 г.[499]

Гораздо большее значение приобрели флоты, размещенные в Равенне и Мизене. Равеннский флот, размещенный напротив иллирийского побережья, должен был обеспечивать безопасность мореплавания в бассейне Адриатического и Ионийского морей. Мизенский флот, находившийся на севере Неаполитанского залива, осуществлял контроль над западным побережьем Италии, Мессинским проливом и близлежащими островами[500]. Помимо своих главных баз каждый из двух флотов имел определенное количество стоянок (stationes), где находились небольшие эскадры, состоявшие из нескольких кораблей. Оба флота получили статус преторианских (classes praetoriae), что должно было подчеркивать ту важную роль, которую они играли в оборонительной системе Италии[501].

Кроме Равеннского и Мизенского флотов существовали также провинциальные флоты, значение которых было несравненно меньшим. Александрийский флот, собранный Августом из остатков флота Лагидов, должен был обеспечивать полицейский контроль на Ниле. Сирийский флот (classis Syriaca), также, по-видимому, созданный Августом, имевший базу в Селевкии Пиэрии — порте Антиохии, должен был обеспечивать безопасность мореплавания в районе побережья Малой Азии и Сирии-Палестины. Упоминания об этом флоте исчезают в источниках в конце II в.[502]Понтийский флот (classis Pontica) был образован Нероном в 64 г., когда было ликвидировано вассальное Понтийское царство. Главной базой флота стал Кизик. Кроме того, его отдельная эскадра стояла в Требизонде[503]. Последнее упоминание об этом флоте относится к временам Каракаллы или Элагабала[504]. Два небольших флота охраняли африканское побережье. При Марке Аврелии был создан Ливийский флот (classis Libica). Однако нам неизвестно ни где была его база, ни когда он прекратил свое существование[505]. Возможно, это был не флот, а всего лишь сформированная на короткий промежуток времени эскадра[506]. Очевидно, из кораблей Александрийского и Сирийского флотов в Цезарее был сформирован Мавретанский флот (classis Mauretanica)[507], насчитывавший не более 13 либурн[508]. В задачу этого флота входило наблюдение за побережьем Мавретании. В III столетии в источниках нет более упоминаний ни об одном из африканских флотов[509].

При Калигуле был учрежден, а при Клавдии получил свою окончательную организацию, Британский флот (classis Britannica). Его главная база находилась на континенте в Гезориаке, однако флот имел множество stationes, расположенных на побережье Британии[510].

На Рейне и Дунае, ставшими границами империи, были образованы речные флоты: classis Germanica (на Рейне), classis Pannonica (на Среднем Дунае), classis Моеsica (на Нижнем Дунае)[511].

Во главе флотов находились префекты всаднического ранга. По крайней мере со времен Нерона помощником префекта был субпрефект (subpraefectus), также принадлежавший к всадническому сословию[512]. Командиром отдельной эскадры был наварх. Общее техническое командование флотом осуществлял nauarchus princeps[513]. Триерарх, чье звание приравнивалось к званию центуриона, командовал одним кораблем. В подчинении у триерарха находились classiarii — военные моряки.

Реорганизация флота в период правления Диоклетиана. В эпоху кризиса III в. римский флот переживает период временного упадка. Правительство оказалось неспособным выделять на его содержание необходимые средства, предпочитая уделять все внимание обороне сухопутных границ[514]. Слабость римского флота стала очевидна уже в 260 г., когда франки, совершив разбойничий рейд, прошли Галлию и обосновались в Таррагоне, на северо-востоке Испании. Отсюда в течение двенадцати лет они, используя захваченные римские суда, совершали грабительские набеги вплоть до берегов Африки (Oros., VII, 41, 2).

^{Римский военный корабль. Изображение на монете Аллекта Римский военный корабль. Изображение на медальоне Константина}

Во времена тетрархии Караузий отложился от империи и провозгласил себя императором в Британии. Флот сделался опорой его власти — недаром античные авторы наградили узурпатора прозвищем «архипират»[515]. Караузий имел хорошие морские базы не только в Британии, но и на континенте, где его войсками был захвачен важнейший на атлантическом побережье город-порт Гезориак[516]. Монеты с изображениями военных кораблей, выпущенные узурпатором, свидетельствуют о больших усилиях, направленных им на укрепление морского могущества Британии.

Диоклетиан предпринял решительные меры для поддержания боеспособности военно-морских сил. Известно, что, несмотря на свою беспомощность в годы кризиса, Мизенский флот не исчез к концу III в. При тетрархии он продолжил свое существование и был реорганизован Диоклетианом[517]. Позднее он перешел под власть Максенция и принял участие в войне против Константина.

Для того чтобы сломить власть британских узурпаторов, тетрархам пришлось создать в противовес их военно-морским силам свой собственный флот. Это стало возможным после того, как оказался отвоеван Гезориак[518]. Однако морской битвы между правящим тогда в Британии Аллектом и Констанцием Хлором не состоялось: туман помог кораблям Констанция избежать встречи с неприятелем и благополучно переправить на остров римские войска. Мы не знаем, что стало дальше с флотом, созданным Караузием. Возможно, он был разделен на несколько небольших эскадр, которые были размещены в различных портах Ла-Манша и Северного моря.

Не менее энергичные шаги были предприняты Диоклетианом и для усиления речных флотов. Археологически засвидетельствовано, что на левом берегу Дуная при нем было возведено множество укрепленных пристаней, представлявших собой четырехугольник, три стороны которого были окружены стенами, а одна открывалась на реку[519]. На Рейне также были созданы многочисленные эскадры, несшие здесь патрульную службу уже в начале IV в. (Pan. Lat., VII (6), 13, I)[520]. Согласно свидетельству Иоанна Лидийца, во времена правления Диоклетиана во флоте служило 45 562 солдат (Iohan. Lyd., De magistral., I, 27).

^{Реконструкция римского военно-морского корабля. Рис. И. В. Кирсанова}

Военно-морской флот в IV столетии. После покорения Римом Средиземноморья морской флот утратил свое боевое значение. В IV в. он главным образом осуществлял перевозку сухопутных войск. Так, в 324 г. корабли морского флота были использованы для переправы армии Константина из Фракии на Боспор (Excerpta Val., 5, 28), силами британского флота (classis Britannica) дважды (в 360 и 368 гг.) римские войска были переброшены в Британию (Amm., XX, 1, 3; XXVII, 8, 6).

Notitia говорит о существовании Венетского флота (classis Venetum), имевшего базу в Аквилее (ND, Ос., XLII, 4), Равеннского (classis Ravennatium) (ND, Ос., XLII, 7) и Мизенского флотов (ND, Ос., XLII, 11). Кроме этих постоянно существовавших флотов ad hoc (например, во время гражданской войны) могло строиться большое количество военных кораблей. Так, готовясь к борьбе с Лицинием, Константин приказал заложить гавань в Фессалонике, где было построено более 200 кораблей (Zos., II, 22, 1). Египтяне, финикийцы, киприоты, карийцы и другие народы, населявшие восточные провинции империи, собрали для его противника более 300 кораблей (Zos., II, 22, 2).

Трудно сказать, какие суда использовались в позднеримский период для ведения морских операций. Вегеций утверждает, что существовало два основных типа военных кораблей: либурны и лусории (Veg., II, 1). Первые предназначались для действий на море, вторые несли патрульную службу на Рейне и Дунае. Относительно либурн Вегеций сообщает, что они были заимствованы римлянами у либурнов, живших на побережье Далмации (Veg., IV, 33). Эти корабли якобы отлично зарекомендовали себя в сражении при Акции (31 г. до н. э.) и поэтому послужили образцом для позднейших кораблей римского морского флота. Впрочем, вряд ли мы можем утверждать, что либурны имели какое-то решительное тактическое превосходство над триерами или пентерами. Из описания битвы при Акции, которое нам дает Плутарх, видно, что судьба сражения долгое время оставалась неопределенной. Кораблям Антония приходилось сражаться не столько с противником, сколько с неблагоприятным ветром. Их неповоротливость и медлительность объяснялись более отсутствием необходимого количества гребцов, чем какими-то недостатками конструкции (Plut., Anton., 62)[521]. Хотя пентеры Антония и не могли набрать необходимого разгона для нанесения таранного удара, однако и корабли Октавиана были не в состоянии нанести ощутимого вреда неприятелю. «Суда Цезаря, — пишет Плутарх, — не только избегали лобовых столкновений, страшась непробиваемой медной обшивки носа, но не решались бить и в борта, ибо таран разламывался на куски, натыкаясь на толстые четырехгранные балки кузова, связанные железными скобами» (Plut., Anton., 66; пер. С. П. Маркиша). «Плавающие крепости» Антония могли противостоять трем или даже четырем кораблям Октавиана, и борьба при этом шла с помощью различных метательных и зажигательных снарядов и больше походила «на бой у крепостных стен» (Plut., Anton., 66).

Даже предательство 60 египетских кораблей, которые по приказу Клеопатры в разгар сражения обратились в бегство, прокладывая себе путь сквозь строй сражающихся судов Антония, не привело к немедленной победе флота Октавиана. Моряки и солдаты Антония еще долго сопротивлялись и после того, как место сражения покинул сам главнокомандующий. В итоге флот Антония был не столько уничтожен, сколько попросту прекратил борьбу (Plut., Anton., 68)[522]. Что же касается либурн, то отметим, что у нас нет никаких свидетельств, позволяющих предполагать, что они были единственным или преобладающим типом кораблей, которые находились в распоряжении Октавиана. О либурнах, принимавших участие в сражении при Акции, Плутарх упоминает лишь однажды, причем нельзя сказать, что их действия в отношении судов неприятеля были особенно удачными. Когда несколько либурн настигло корабль Клеопатры, то оказалось, что никакого вреда причинить ему они не могут. По приказу Антония корабль царицы развернулся к преследователям носом и отогнал их (Plut., Anton., 67).

Тем не менее битва при Акции оказала огромное влияние на дальнейшую историю римского военно-морского флота. Но вытеснение либурнами остальных типов кораблей не связано с их удачными действиями в данном морском сражении. Даже если бы победа досталась Антонию, то это не привело бы к принципиально иному положению дел, и пути развития римского морского флота остались бы теми же. После того как Рим сделался безраздельным хозяином Средиземноморья, строительство мощных военных судов стало просто бессмысленным. Во-первых, это было дорого; во-вторых, для обслуживания таких кораблей требовалось очень большое количество людей[523], которых необходимо было кормить и содержать, что опять-таки требовало больших финансовых затрат; в-третьих, единственным противником римской державы на море отныне могли быть только пираты, а для борьбы с ними были нужны не тихоходные «плавающие крепости», а легкие и маневренные суда, способные настичь любой пиратский корабль. Скорость и малые размеры — вот основные достоинства либурн, сделавшихся на некоторое время основным типом кораблей римского военно-морского флота. Аппиан утверждает, что римляне стали называть либурнами легкие и быстроходные суда с двумя рядами весел, поскольку именно суда такого типа использовали иллирийские пираты, хозяйничавшие в Ионийском море и на островах (Арр., Illyr., I, З)[524]. Длина либурны варьировалась от 24 до 30 м[525]. О количестве экипажа на римской либурне периода принципата мы можем судить на основании одного эпизода, о котором рассказывает Тацит в «Жизнеописании Агриколы» (Тае., Agric., 28). Когорта (т. е. ок. 500 чел.) восставших узипов захватила три либурны, на которых она пыталась бежать из Британии. Таким образом, на борту одной либурны могло находиться около 170 чел., включая гребцов.

Если верить Вегецию, то еще в начале V в. римский военно-морской флот состоял из судов, строившихся по образцу далматинских либурн (Veg., IV, 33). Правда, мы едва ли можем утверждать, что «либурны» IV в. действительно имели хоть какое-то отдаленное сходство с либурнами времен Августа или Траяна. Анализ имеющихся в нашем распоряжении источников показывает, что в IV в. название «либурна» превратилось в terminus technicus для любого военно-морского корабля[526]. Например, Евтропий утверждает, что на пятом году первой Пунической войны римляне «впервые сражались на кораблях, укрепленных рострами, которые называют либурнами» (Eutrop., II, 20, 1)[527].

Тем не менее Полибий говорит о римских кораблях этой поры как о пентерах и гептерах, построенных по образцу карфагенских (Polyb., I, 20, 15). Зосим сообщает, что либурны по быстроходности были равны пентерам и уступали в этом отношении триерам (Zos., V, 20, 4). Однако, как явствует из указания самого же Зосима, под либурнами он имеет в виду гептеры, давно вышедшие из употребления и построенные в начале V в. лишь благодаря подробному описанию, оставленному все тем же Полибием (Zos., V, 20, 4). Вегеций считает либурнами не только корабли с одним или двумя рядами весел, но и те, которые имели три, четыре и даже пять рядов весел. Впрочем, здесь Вегеций солидарен с Зосимом: такие большие корабли были в начале V в. уже чем-то необычным. Поэтому автор «Эпитомы» просит своего читателя не удивляться и добавляет, что в битве при Акции были и более крупные суда, имевшие по шесть и более рядов (Veg., IV, 37).

Итак, можно сделать вывод, что превращение Рима в единственную морскую державу Средиземноморья способствовало вытеснению больших судов кораблями с одним или двумя рядами весел, получившими общее название «либурны», которое стало употребляться впоследствии для любого военно-морского корабля. Вместе с тем относительно реальной силы либурн никогда не строилось особых иллюзий. Так что в те моменты, когда в империи вспыхивали гражданские войны, предполагавшие столкновения на море, одно- и двухярусные либурны уступали место либурнам с тремя, четырьмя, пятью и даже шестью рядами весел.

Наряду с либурнами морской флот Поздней империи располагал и разведывательными кораблями — скафами (seafae exploratoriae) (Veg., IV, 37). Скафы были, по всей видимости, заимствованы римлянами у бриттов (Veg., IV, 37). Они представляли собой небольшие суда, имевшие по двадцать гребцов на каждом борту (Veg., IV, 37). Корпуса скаф, паруса и корабельные снасти, — все окрашивалось краской цвета морских волн; даже форма моряков была такого же цвета (Veg., IV, 37). Скафы предназначались для того, чтобы совершать внезапные нападения на неприятеля и препятствовать подвозу провианта к неприятельским кораблям.

^{Сражение римского военного корабля с саксонскими пиратами. Рис. И. В. Кирсанова}

Римский морской флот еще долго оставался безраздельным хозяином Средиземного моря, поэтому и Вегеций, писавший уже в начале V в., сообщает, что море давно спокойно для римлян, а с варварами сражаться приходится только на суше (Veg., IV, 31). Такое положение дел сохранялось до того момента, пока в Африке не обосновались вандалы и не создали свою морскую державу.

Речной флот. Несравненно большее значение в оборонительной системе империи отводилось речному флоту. Флот нес патрульную службу на Дунае на протяжении всего IV в. Даже после битвы при Адрианополе он продолжил свое существование, и когда в 386 г. варвары попытались переправиться на римский берег, то были оставлены при помощи кораблей (Zos., IV, 38–39; Claud., IV Cons., v. 616–637). В начале V в. правительство продолжало уделять дунайскому флоту самое пристальное внимание. Вегеций заявляет, что в его время корабли продолжают бдительно патрулировать Дунай (Veg., IV, 44). Указ Феодосия II от 412 г. предписывает провести реорганизацию флотилий Мезии и Скифии. Предполагалось, что в Мезии будет находиться 100 патрульных кораблей вместо 10, а в Скифии — 125 вместо 15. Ежегодно Мезия должна была производить 10 патрульных кораблей, а Скифия — 12. Сверх того, указ требовал, чтобы в Мезии ежегодно изготавливалось 4 корабля, называвшихся iudiciariae, и 10 кораблей, называвшихся agrarienses, а в Скифии 5 и 12 кораблей соответственно. Указ предписывал дуксам обеих провинций следить за тем, чтобы корабли имели должное оснащение и необходимое количество экипажа (CTh, VIII, 17, 1–2).

^{Реконструкция лусории из Майнца (тип А). (Himmler F. М Naves lusoriae — Flusskrigsschfe der Spatantike // REM A. 2005. 2. P. 155)}

Рейнский флот находился в цветущем состоянии вплоть до середины IV в. Но во время войны Магненция с Констанцием II (350–353 гг.) он приходит в полное расстройство. Когда Юлиан прибыл в Галлию, то на Рейне оставалось всего 40 кораблей (Аmm., XVIII, 2, 12). В течение первых двух лет своей деятельности Юлиан увеличил численность флота до 200 кораблей, а затем всего за 10 месяцев выстроил еще 400 судов (Iul., Ad Ath., 280а). Набеги германцев на Галлию, последовавшие после смерти Юлиана, показали, однако, что даже такого количества кораблей все равно было недостаточно для того, чтобы надежно закрыть границу. Последним известным нам императором, державшим флот на Рейне, был Валентиниан I (Symmach., Laudatio ad Valentinianum, 1, 28). После 375 г. в источниках нет более никаких упоминаний о флоте на Рейне. Нет ни одного императорского эдикта, говорящего о восстановлении Рейнского флота, подобного эдиктам, направленным на поддержание флота на Дунае. Очевидно, что начавшийся уже при Грациане период распада римской военной системы на Западе привел к тому, что лишенный попечения правительства флот прекратил свое существование к концу IV в. В Notitia также ничего не говорится о рейнских эскадрах. Зато в ней есть сведения об эскадрах на внутренних реках Галлии. Характерно, что одна из эскадр была размещена в провинции Новемпопулана, которая находилась на границе с Испанией[528]. Существование подобных флотилий было бы совершенно излишним, если бы корабли продолжали патрулировать Рейн. С другой стороны, появление внутренних эскадр стало насущной необходимостью после 406 г., когда варвары прорвали границу и проникли до самых отдаленных галльских провинций.

^{Римские патрульные корабли на Рейне. Рис. И. В. Кирсанова}

Если в отношении военно-морских кораблей можно сказать, что позднеримское судостроительство переживает определенный регресс, то с речными судами складывается совсем иная ситуация. Вегеций сообщает, что частое применение речных эскадр привело к тому, что в его время для развития речного флота было сделано больше открытий и усовершенствований, «чем могла бы похвастаться древность» (Veg., IV, 46)[529].

Речной флот состоял из легких судов, называвшихся лусориями (lusoriae) (Veg., IV, 46). Лусория была кораблем очень небольшим. Аммиан отмечает, что 40 лусорий смогли перевезти по Рейну всего 300 солдат (Amm., XVIII, 2, 11–12). Благодаря археологическим находкам из Майнца, относящимся к концу IV в., мы можем представить себе, как выглядели римские лусории. Это был корабль длиной до 20 м и шириной около 3 м. Он приводился в движение с помощью небольшого паруса и двадцати шести гребцов, находившихся на его борту. Лусория могла развивать скорость до 18, 5 км/ч.[530] Форштевень давал лусории возможность таранить вражеское судно. Ряд щитов, располагавшихся на каждой стороне корабля, обеспечивал дополнительную защиту экипажу[531].

Был еще один тип корабля, также известный по находкам из Майнца. Он представлял собой быстроходное транспортное судно, использовавшееся, вероятно, для перевозки грузов, например осадных орудий, и транспортировки войск[532].

Относительно терминологии. Наши литературные источники охотно используют термины и выражения, ставшие в позднеантичную эпоху уже архаизмами, но считавшиеся более уместными для использования их в литературной речи[533]. Поэтому прежде чем говорить о численном составе различных воинских частей, входивших в состав позднеримской армии, зададимся вопросом о том, всегда ли мы можем, опираясь на сочинения позднеантичных авторов, правильно определить, о каких именно подразделениях идет речь в том или ином случае. В. И. Холмогоров отмечает, что важной особенностью источников интересующего нас периода является «крайняя сбивчивость, неясность и подчас даже противоречивость военной терминологии»[534]. Поэтому, не учитывая эту особенность, можно легко встать на путь «совершенно произвольных обобщений». Если мы обратимся к нашему основному литературному источнику — «Res gestae» Аммиана Марцеллина, то заметим, что последний постоянно употребляет традиционную для римской армии военную терминологию и часто упоминает о легионах, ауксилиях, когортах, центуриях, манипулах и турмах. Однако имеют ли для него все эти понятия тот же смысл, который они имели прежде?

Начнем с определения значения терминов auxilia и milites auxiliarii, поскольку, как кажется, только для них у Аммиана существуют более или менее определенные указания, позволяющие ответить на вопрос, что имеет в виду историк всякий раз, когда их использует. Из замечаний, содержащихся в тексте его труда, мы можем заключить, что ауксилиарии отличались от остальных солдат римской армии: они были менее дисциплинированны и с презрением относились к различного рода фортификационным работам (Amm., XVIII, 2, 6)[535]. Таким образом, для Аммиана ауксилии — это подразделения, укомплектованные солдатами, стоящими в культурном плане на более низкой ступени развития, чем солдаты других подразделений армии. Прежде всего речь идет о галлах и германцах. В любом случае, дикость нравов (barbaгаferitas) (Amm., XX, 4, 6) и тех, и других позволяет Аммиану называть их варварами.

Если в отношении ауксилий в тексте Аммиана существует некоторая определенность, то найти ее в отношении использования термина legio нам не удастся. При ближайшем рассмотрении выясняется, что Аммиан может называть легионами подразделения, которые в Notitia Dignitatum числятся среди воинских частей, не имевших этого статуса. Так, Аммиан упорно называет легионами Иовиев и Викторов (Amm., XXV, 6, 3; XXVI, 7, 13; XXVII, 8, 7), упоминает даже об их орлах, являвшихся штандартами исключительно легионов (Amm., XXVI, 7, 17); тем не менее Notitia определяет эти подразделения как аuxilia palatina[536]. Preventores у него это тоже легион, а по данным Notitia это подразделение имело статус milites (ND, Ос., XL, 19). Более того, однажды Аммиан называет легионом даже кавалерийский отряд: рассказывая о побеге в 374 г. армянского царя Папа, он сообщает, что римляне тут же бросили в погоню за беглецами «легион», который быстро настиг армянских всадников (Amm., XXX, 1, 7). Можно предположить, конечно же, что во всех этих случаях мы имеем дело с простыми неточностями или ошибками Аммиана[537], но более вероятным представляется другое объяснение: «легион» не имел для него какого-то специального значения; данным словом историк обозначал, как правило, любое подразделение пехоты римской армии. В подтверждение этого приведем несколько примеров. Во время осады персами Амиды в числе защитников последней оказалось два галльских подразделения Magnentiaci и Decentiaci, которые Аммиан называет легионами (Amm., XVIII, 9, 3). Эти два «легиона» очень сильно отличались от всех остальных, защищавших город. Они были искусны в сражении в открытом поле, но не умели ни обслуживать боевые машины, ни выполнять фортификационные работы. К тому же галльские солдаты не желали подчиняться приказам своих командиров и даже грозились их убить (Amm., XIX, 5, 2–3; 6, 3–5). Получается, что вели они себя, как и солдаты галльских ауксилий, находившихся под командованием Юлиана. И если Аммиан счел нужным подчеркнуть, что только milites auxiliarii с презрением относятся к выполнению строительных работ, то естественно будет предположить, что два упомянутых им подразделения были ауксилиями. В битве при Аргенторате, когда римская конница стала отступать, она, по словам Аммиана, была прикрыта «легионами» (Amm., XVI, 12, 37)[538]. Однако римский боевой строй в этом сражении образовывали по большей части отряды auxilia: Аммиан называет Корнутов и Бракхиатов, которые сначала приняли удар наступавших аламаннов, а затем на помощь им подошли Батавы и Регии. Из всех этих подразделений только Регии были легионом (ND, Ос., V, 80 = 229 = 32). После гибели Юлиана во время персидского похода для выбора нового императора, согласно Аммиану, были приглашены командиры легионов и турм (Amm., XXV, 5, I)[539]. Если в этом случае «легионы» — это только легионы, то тогда возникает вопрос, а куда же девались ауксилии? Ведь нам хорошо известно, что в восточном походе участвовало большое количество ауксилий, и прежде всего это касается галльских частей, провозгласивших Юлиана императором. Очевидно, что без командиров западных подразделений никакого избрания императора произойти не могло. Естественно предположить, что Аммиан говорит не о трибунах легионов и турм, но о трибунах пехотных и кавалерийских подразделений.

Возможно даже, что использование термина легион в отношении кавалерийской части не было ошибочным в глазах историка. Греческие авторы периода принципата называли римские легионы тагмами (τάγματα)[540]. В более поздний период термин тагма в этом значении выходит из употребления. Как отмечает Созомен, римские «легионы» (τάγματα) в его время стали называться просто «числами» (άριθμούς·) (Soz., 1, 8)[541]. Именно аритмами называет Юлиан пехотные подразделения[542], в то время как тагмами кавалерийские отряды (Iul., Ad Ath., 280ά)[543]. По всей видимости, это и ввело в заблуждение Аммиана, который воспользовался в данной части своего повествования каким-то греческим источником и, будучи прекрасно знаком с греческой исторической литературой, сохранил за греческим τάγμα устаревшее уже в его эпоху значение legio.

Теперь относительно термина numerusy который очень часто использует Аммиан. В эпоху принципата это слово имело два значения: общее и социальное. С одной стороны, так называлось любое воинское подразделение, а с другой — отряд, который не являлся ни легионом, ни когортой, ни алой[544]. Во II–III вв. numerus — специальный термин, использовавшийся для обозначения частей, сформированных из варваров и не соответствовавших римской военной организации[545]. Численность и вооружение этих отрядов были весьма разнообразными. Иногда это были пешие подразделения, иногда — кавалерийские[546]. Регулярные подразделения и numeri резко отличались друг от друга. Задачей последних была охрана тех провинций, где они были набраны. Командовали такими отрядами офицеры, присылаемые из легионов[547].

Одним из характерных признаков провинциализации римской армии является тот факт, что нумеры были приравнены к регулярным воинским частям. При Александре Севере исчезают различия в организации регулярных подразделений и numeri. Тенденции подобного рода четко прослеживаются в терминологии авторов IV в., в соответствии с которой numerus употребляются только в обобщающем значении. Это обобщающее значение приобрело характер официального: согласно Notitia Dignitatum, каждый солдат «служит в нумерах» (in numeris militat) (ND, Or., V, 67; VIII, 54, IX, 49).

У Аммиана numerus — это любое воинское подразделение (Amm., XXVI, 5, 3; XXVn, 10, б)[548]. Историк использует его д ля обозначения легионов (Amm., XXIX, 3, 7)[549], ауксилий (Amm, XXIV, 4, 23; XXV, 10, 9; XXVII, 8, 7)[550] и кавалерийских отрядов (Amm, XXV, 1, 7)[551].

Столь же широкий смысл вкладывает Аммиан и в другие традиционные для римской армии обозначения воинских отрядов. При этом использование им терминов manipulus, centuria или cohors, по-видимому, является главным образом данью традиции. Именно поэтому Аммиан часто, желая подчеркнуть, что в том или ином случае были собраны все наличные воинские силы, перечисляет непосредственно друг за другом центурии, манипулы и когорты (Amm, XVII, 13, 25; XXI, 13, 9; XXIII, 5, 15; XXVI, 2, 3). Вместе с тем при ближайшем рассмотрении выясняется, что когда Аммиан использует каждый из этих терминов в отдельности, они приобретают значение, отличное от традиционного.

Manipulus не имеет для Аммиана какого-то специального значения: он может называть манипулами как римские, так и персидские отряды пехоты (Amm, XIX, 1, 10; 6, 9; 7, 6; XXIV, 6, 8)[552]. Упоминание о центуриях в отдельности от манипулов и когорт редко встречается в тексте «Res gestae» (Amm, XXIV, 6, 9; XXV, 3, 4), и о них никогда не говорится как о самостоятельно действующих подразделениях. Когорта (cohors) является одним из самых наиболее часто используемых Аммианом обозначений воинских подразделений. Анализируя случаи употребления им этого термина, мы можем выделить две характерные особенности:

1) Аммиан употребляет его исключительно в отношении подразделений римской армии;

2) когорты для него — это либо обобщенное название воинских частей (Amm, XXVII, 10, 7; XXX, 10, 1; XXXI, 7, 4; XXXI, 10, 6), либо отряды кавалерии (Amm, XIV, 2, 12; XXIV, 5, 10).

Если Аммиан использует термин cohors в значении «отряд всадников», то в этом случае он становится у него синонимом турмы. Так, мы узнаем, что под Сирмием Юлиан обнаруживает два Констанциевых легиона и одну когорту лучников (Amm, XXI, 11, 2). Чуть ниже выясняется, что трибун турмы всадников Нигрин, недовольный отправкой этих подразделений в Галлию, подбивает их на восстание. Таким образом, становится ясно, что, во-первых, когорта была кавалерийской, а во-вторых, что Аммиан не видит особой беды в том, чтобы назвать ее турмой. Еще один пример. Во время персидского похода Юлиана авангард римской армии составляли три турмы всадников, выполнявших функции разведчиков (Amm, XXIV, 3, 1; cf.: Zos, III, 19, 1); далее Аммиан называет эти три турмы уже тремя когортами разведчиков (Amm, XXIV, 5, 5)[553].

Термин turma в IV в. давно утратил свой прежний узкоспециальный смысл. Аммиан использует это слово для обозначения кавалерийских отрядов независимо от их типа и вооружения (Amm., XVI, 12, 7; XVIII, 6, 16; 9, 4)[554]. Это могут быть как эскадроны римской конницы, так и конницы германцев (Amm., XV, 4, 9) или персов (Amm., XXIII, 3, 4; XXV, 1, 4). Кроме того, как это ни парадоксально, Аммиан однажды позволяет себе называть турмами и пехотные части (Amm., XXVI, 7, 9)[555].

Еще менее определенный смысл имеет у Аммиана термин cuneus, а также образованное от него наречие cuneatim. Обычно первое слово понимают как «клин», т. е. боевое построение в форме клина, а второе — «по клиньям». Если же речь идет о воинской части, то в данном случае словом cunei, как это принято считать, обозначали особые кавалерийские эскадроны, структура и численный состав которых нам неизвестны. Посмотрим теперь, какое значение этот термин имеет у Аммиана. Cuneus у него может обозначать группу невооруженных лиц, не имеющих никакого отношения к армии (Amm., XV, 7, 4); шайки разбойников-исавров (Amm., XIX, 13, 1; XXVII, 9, 6); отряды римской кавалерии (Amm., XVI, 11, 5)[556], в том числе и катафрактариев (Amm., XXVIII, 5, 6); отряды римской пехоты (Amm., XXV, 1, 17); отряды римской армии вообще (Amm., XVII, 12, 9; XX, II, 6; XXIV, 1, 3); отряды пехоты германцев (Amm., XVI, 12, 20); отряды варваров вообще (Amm., XVII, 12, 1; XXVII, 2, 4); отряды персидской кавалерии (Amm., XVIII, 8, 9; XXIV, 5, 5). Другими словами, cuneus у Аммиана является синонимом слов globus или manus в смысле «толпа», «отряд» и не имеет никакого специального военного значения. Хотя в ряде случаев Аммиан, несомненно, использует наречие cuneatim, в смысле «построение по клиньям» (Amm., XXX, 1, 5), оно может быть употреблено им и в смысле «поотрядно» (Amm., XXVII, 1, 1).

Итак, к чему же мы пришли в результате анализа терминологического ряда, используемого Аммианом для обозначения подразделений различного типа? Наиболее широкое значение имеет термин cuneus, означающий любое воинское подразделение: как пехотное, так и кавалерийское, как римское, так и германское или персидское. Несколько более узкий смысл вкладывает Аммиан в слово tanipulus: это римское или неримское пехотное подразделение, не являющееся самостоятельной тактической единицей. Cohors — пехотное или кавалерийское подразделение римской армии. Turma — обобщенное наименование любого кавалерийского отряда; лишь однажды (возможно, вследствие ошибки) турмами были названы пехотные подразделения. Numerus — любое подразделение пехоты и кавалерии римской армии. Legio — обобщенное название любого подразделения римской пехоты[557]. Наконец, аuxilia — подразделение римской пехоты, состоящее из солдат-галлов или германцев.

Поразительная неточность в вопросе военной терминологии, которая наблюдается у Аммиана, уже давно отмечалась исследователями, занимающимися вопросами, связанными с позднеримской военной организацией. Э. Нишер объясняет ее стремлением историка разнообразить свой стиль или же простой беспечностью[558]. Мнение Э. Нишера кажется вполне справедливым. Обратим внимание на то, к чему призывает Аммиан грядущих продолжателей его исторического труда: «…советую придать языку более высокий стиль» (Amm., XXXI, 16, 9)[559]. Именно о красоте стиля заботился Аммиан, работая над своим сочинением. Поэтому, чтобы избежать повторений в тексте одних и тех же терминов, он старался заменять их словами, имеющими для него синонимичное значение. Например, в эпизоде с наказанием нескольких кавалерийских отрядов, проявивших трусость при столкновении с противником, Аммиан последовательно использует термины numerus, turma и даже vexillatio (который у него в тексте встречается первый и последний раз), хотя ясно, что речь идет о кавалерийских подразделениях одного и того же типа (Amm., XXV, 1, 7–9). Таких примеров у Аммиана можно найти множество, и касаются они не только обозначений воинских частей. Возможно, мы должны вспомнить, что историк позиционировал себя как продолжатель труда Тацита. Именно этим нужно объяснять его нарочитое стремление к использованию тех самых военных терминов, которые присутствуют в сочинениях его знаменитого предшественника и которые в IV столетии либо уже вышли из употребления, либо изменили свой смысл.

Однако нельзя решительно все списать на особенности стиля писателя. Ведь «неточность» в вопросе военной терминологии была присуща не только ему, но и другим позднеантичным авторам. Зосим, например, делит всю римскую пехоту на тауцата, состоящие из римлян, и такие же отряды, состоящие из варваров (Zos., IV, 7, 1), а кавалерийские подразделения называет илами (ϊλαι) (Zos., III, 13, 1). Характерно, что даже Юлиан не считает нужным проводить какую-либо классификацию между подразделениями различного типа и предпочитает называть их, как уже отмечалось выше, άρίθμοι. Поэтому мы должны предположить, что неразборчивость Аммиана в отношении терминов порождена не только и не столько стилистическими приемами самого историка, сколько объективными реалиями IV в.

Казалось бы, в подобной ситуации нечего и пытаться внести какую-либо ясность в вопрос о численности различных позднеримских подразделений. По-видимому, В. И. Холмогоров, полагающий, что исчерпывающе точного ответа на него получить не удастся, недалек от истины. Соглашаясь с подобной точкой зрения, все же изложим те выводы, к которым мы пришли, анализируя как скупые данные источников, так и соображения, высказанные нашими предшественниками.

Численность кавалерийских подразделений. Численность позднеримских кавалерийских отрядов сильно варьировалась. Папирусы, датируемые 297–300 гг., называют эскадроны по 116, 118 или 121 чел.[560]; в биографии Аврелиана упоминается отряд из 800 катафрактариев (SHA, Aurel., И, 3–4). Зосим говорит об отряде в 600 всадников (Zos., III, 3, 4). Кроме того, существовали различные типы кавалерийских подразделений: turmae, alae, cohortes, vexillationes, scholae, cunei и equites. Некоторые из этих терминов, как мы уже видели, были для Аммиана взаимозаменяемы, что, вероятно, должно свидетельствовать о том, что обозначенные ими отряды численно практически не различались. Иоанн Лидиец дает следующие цифровые данные для кавалерийских частей: ala — 600 всадников; vexillatio — 500 всадников; turma — 500 конных лучников (Iohan. Lyd., De magistral., 1, 46). Однако, конечно же, несравненно более надежную информацию по этому вопросу мы можем почерпнуть из трудов Аммиана и Зосима. Согласно утверждению первого, две турмы из Иллирика, захваченные в плен персами в 359 г., составили вместе около 700 всадников (Amm., XVIII, 8, 2). Таким образом, мы можем предположить, что одна турма насчитывала около 350 чел. Зосим говорит, что во время персидского похода Юлиана римская разведка состояла из 1500 легковооруженных всадников под командованием Луциллиана (Zos., Ш, 14, 1; 16, 2). Эти разведчики образовывали три эскадрона (турмы или когорты) (Amm., XXIV, 3, 1; Zos., III, 19, 1). Поскольку Зосим дает эту цифру при описании начальной фазы похода, то мы можем предположить, что убыль личного состава в подразделениях была еще минимальной и они были практически полностью укомплектованы. Следовательно, одна турма в данном случае составляла 500 всадников. Еще один пример. Когда армянский царь Пап бежал из римского плена, за ним отправили 1000 легковооруженных лучников под командованием двух офицеров (Amm., XXX, 1, 11). Ввиду того что преследовать нужно было кавалерийский отряд, естественно будет предположить, что римские лучники являлись всадниками. И вновь мы видим, что речь идет о двух эскадронах по 500 человек, каждый из которых находится под началом одного командира.

Таким образом, у нас есть вполне определенные свидетельства о существовании в IV в. двух типов кавалерийских подразделений, различавшихся численно: были «турмы» по 350 всадников и «турмы» по 500 всадников. Обратим внимание, что эскадроны по 500 чел., упомянутые в наших источниках, всякий раз состоят из легковооруженных всадников (очевидно, лучников). По всей вероятности, это — не простое совпадение, и в позднеримской армии действительно были многочисленные отряды конных стрелков. Но неясно, называлось ли такое подразделение «турмой», как утверждает Иоанн Лидиец.

Согласно сведениям наших источников, алы сохранились в позднеантичную эпоху. Notitia насчитывает 65 ал, которые были дислоцированы в пограничных районах. О нормативной численности ал мы можем судить на основании надписи ChLA, XVIII, 600, в которой перечислен командный состав Третьей алы ассирийцев (ala III Assyriorum). Если мы предположим, что каждая из десяти турм, входивших в состав этой алы, состояла, как и во времена принципата, из 32 всадников, то получится, что численность всего отряда была около 320 всадников. Впрочем, мы не можем утверждать, что структура этой алы была типичной для позднеримской армии. Возможно, количество турм, образовывавших алы, а также количество солдат в каждой турме могли весьма сильно варьироваться. Согласно утверждению Вегеция, в его время алы стали называться вексилляциями (Veg., II, 1). Это должно означать, что разница между двумя типами подразделений постепенно стерлась и старый термин вышел из употребления.

Первое упоминание о вексилляциях в значении самостоятельных кавалерийских частей встречается в двух указах 293 г. (Cl, VII, 64, 9; X, 55, З)[561]. О численности этих эскадронов у нас нет никаких сведений, кроме цифры, которую приводит Иоанн Лидиец. Т. Моммзен[562] и Р. Гроссе[563] принимают ее и полагают, что vexillatio насчитывала 500 всадников. Согласно мнению других исследователей, опирающихся на более поздние византийские источники, одна вексилляция должна была насчитывать всего 300 человек[564].

Теперь относительно численности схол. Т. Моммзен, основываясь на данных времени Юстиниана, считает, что она равнялась 500 чел.[565] Впрочем, расчеты Т. Моммзена носят чисто формальный характер: он опирается на сообщение Прокопия Кессарийского, утверждающего, что во времена Юстиниана охрану императорского дворца несли 3500 схолариев (Ргосор., НА, XXIV, 15, 19); поскольку, согласно данным Notitia, в Восточной империи было семь схол (ND, Or., XI, 4–10), то получается, что в каждой схоле было по 500 чел.

Насколько мы можем судить на основании одного из указов Кодекса Юстиниана от 530 г. (Cl, IV, 65, 35, 1), гвардия при этом императоре насчитывала 11 схол. Стало быть, попытка Т. Моммзена опереться в своих расчетах на данные Notitia и сообщение Прокопия выглядит заведомо несостоятельной. Если же мы сопоставим данные Прокопия с тем, что говорит Кодекс, то получим, что в каждой из 11 схол насчитывалось около 318 всадников. Отметим, что приблизительно такой численности (360 чел.) был отряд, который отправил Констанций II вместе с цезарем Юлианом в Галлию (Iul., Ad Ath., 277d; Lib., Or. 18, 37; Zos., III, 3, 2). Что это было за подразделение, не указывается, однако можно почти не сомневаться, что это были солдаты из палатинских схол, сопровождавших Констанция[566]. Мы даже можем утверждать, что это были Scutarii, поскольку вторая из имевшихся в распоряжении Юлиана схол (Gentiles) находилась в Галлии до того, как Юлиан был назначен цезарем (Amm., XV, 5, 6). Вероятнее всего, Гентилы составляли почетный эскорт Сильвана, предыдущего командующего армией, так же как потом схола Скутариев образовала эскорт самого Юлиана. Таким образом, мы можем считать, что обычный состав одной схолы был 300–360 чел.[567]

Численность кунеев Р. Гроссе принимает равной 500 всадникам[568]. Вместе с тем, как отмечает В. И. Холмогоров, данное предположение «основано лишь на стремлении этого автора к исчерпывающим характеристикам отдельных соединений»[569]. Л. Варади, опираясь на сообщение Зосима о том, что 5 отрядов из Далмации, посланные в 409 г. для борьбы с Аларихом, насчитывали в сумме 6 тыс. солдат (Zos., V, 45, 1), приходит к выводу, что речь в данном случае идет о кавалерийских кунеях и, следовательно, в одном подразделении этого типа должно было изначально быть 1200 чел.[570] Вряд ли у нас есть основания видеть в отправленных из Далмации войсках кавалерийские подразделения. Ведь в данном случае Зосим говорит о τάγματα, а не οδϊλαι[571].

Отсутствие каких-либо данных мешает нам даже приблизительно определить численность эскадронов equites. Т. Моммзен[572], а вслед за ним и Р. Гроссе[573] принимают численность этих отрядов равной 500 всадникам. Но такое предположение основано лишь на аналогии, которую они проводят с алами и вексилляциями[574]. По мнению В. И. Холмогорова, само название equites (всадники) указывает на «крайнюю неопределенность и неустойчивость их численного состава»[575]. Л. Варади полагает, что во второй половине IV в. наиболее вероятная численность кавалерийских отрядов, в том числе и отрядов equites, не должна была превышать 300 человек[576].

Численность легионов. К сожалению, относительно того, какова была численность легионов Поздней империи, у нас нет никаких более или менее точных данных. По этому вопросу было высказано большое количество гипотез. Были предложены цифры от 200–400 чел.[577], до 2–3 тыс. чел.[578]

Т. Моммзен считает, что численность позднеримских легионов составляла 1000 солдат. Основанием для такой гипотезы служит тот факт, что в более ранний период в легионе, насчитывавшем в среднем 6 тыс. чел., было 6 трибунов. При этом известно, что в IV в. командирами легионов были именно трибуны. Таким образом, согласно гипотезе Т. Моммзена, легионы Поздней империи возникли в результате простого дробления старых легионов принципата на шесть частей[579]. Мнение Т. Моммзена поддержал и Р. Гроссе[580].

А. X. М. Джонс также склонен думать, что численность позднеримских легионов полевой армии не превышала 1 тыс. чел. Причину уменьшения численного состава легионов он видит в том, что во время кризиса III в. из них для создания временных экспедиционных сил были выведены отдельные подразделения (vexillationes).

Хотя численность вексилляций, по всей видимости, варьировалась, тем не менее отдельные вексилляции носят название «тысячные» (miliariae). Этот факт позволил А. X. М. Джонсу предположить, что таков был обычный численный состав подобного рода подразделений[581]. При Диоклетиане некоторые вексилляции окончательно утратили связь со своими легионами и превратились в самостоятельные подразделения, имевшие постоянное место дислокации в различных провинциях[582]. Так, например, вексилляции из легионов Пятого Македонского (V Macedonica) и Тринадцатого Сдвоенного (XIII Geminа) составлявшие, вероятно, часть экспедиционного корпуса Диоклетиана в Египте в 295 г., в Notitia Dignitatum названы уже как легионы[583]. Часть вексилляций вошла в императорский комитат. Другая часть была присоединена к региональным армиям[584]. Таким образом, по мнению А. X. М. Джонса, «полевые легионы» должны были насчитывать по 1 тыс. чел., в то время как старые легионы, ведущие свое происхождение со времен принципата и размещенные на границах, сохранили половину или даже две трети своего первоначального состава (т. е. их численность могла доходить до 4 тыс. чел.), поскольку большинство из них сократилось только на 2–3 вексилляции[585].

Согласно мнению Г. Вольфрама, уменьшение численности легионов произошло постепенно, и еще в середине IV в. легионы насчитывали по 2 и даже по 3 тыс. чел.[586]. В доказательство он приводит перевод Библии на готский язык, сделанный около 350 г., указывая, что в одном месте этого перевода легионом назван отряд в 2 тыс. демонов[587].

Л. Варади, сопоставив сообщения Клавдиана и Орозия, касающиеся подавления восстания Гильдона, — первый перечисляет подразделения, принявшие участие в этой экспедиции (Claud., Gild., 418–423), а второй указывает, что численность отправленного воинского контингента составила 5 тыс. чел. (Oros., VII, 36, 6), — с перечнем военных частей в Notitia Dignitatum, приходит к выводу, что в экспедиционном корпусе приняло участие три легиона по 1200 чел. в каждом и три отряда auxilia по 500 человек в каждом[588].

О. Шмитт берет за основу для своих расчетов свидетельство Иоанна Малалы, утверждающего якобы, что во время персидского похода Юлиана авангард римлян составляли два легиона — Ланциарии и Маттиарии, общая численность которых равнялась 1500 чел. Указание Малалы, как отмечает О. Шмитт, относится к начальной фазе Персидской войны, а это значит, что отдельные подразделения не понесли еще ощутимых потерь и их реальный численный состав был близок к номинальному. Таким образом, численность одного легиона О. Шмитт определяет в 750 человек[589].

Ф. Ришардо, очевидно, понимая бесперспективность подобных расчетов, лишь сопоставляет перечень воинских частей, размещенных, согласно Notitia, в Африке, с теми малыми цифрами, которые приводит нам Аммиан, рассказывающий об африканской экспедиции Феодосия Старшего. В результате исследователь заключает, что максимальная численность легионов африканского гарнизона не должна была превышать 400 человек[590].

Те скупые фрагментарные данные, которые донесли до нас источники, относящиеся к IV в., действительно не позволяют поставить точку в вопросе о численности легионов во второй половине IV в. Более того, данные эти носят подчас весьма противоречивый характер, что, конечно же, создает лишь дополнительные трудности. Как кажется, общепризнанным является факт уменьшения численного состава легионов в последние два века существования империи. Наиболее ярким для исследователей доказательством этого служит персидская осада Амиды (359 г.), когда в стенах города собралось 20 тыс. чел., в числе которых были гражданские лица (жители города и беженцы), две кавалерийские части и семь пехотных подразделений, которые Аммиан называет легионами (Amm., XIX, 2, 14). Некоторые данные источников позволяют утверждать, что численность легионов была большей, нежели 1 тыс. чел., как считал Т. Моммзен. К примеру, император Грациан во время войны с лентиензами приказал взять из каждого легиона по 500 человек, чтобы штурмовать высоты (Amm., XXXI, 10, 13)[591]. По всей видимости, и в данном случае Аммиан имеет в виду не легионы, а пехотные подразделения вообще независимо от их статуса, т. е. всю римскую пехоту, составлявшую основную часть армии Грациана. Если мы допустим, что все пехотные подразделения насчитывали по 1 тыс. чел., тогда придется признать, что для штурма одной высоты был выделен отряд, немногим меньший половины армии. Более вероятным представляется, что «легионы» Грациана насчитывали как минимум по 1500 солдат. О пяти отрядах из Далмации, образовывавших корпус в 6 тыс. чел., мы уже упоминали выше.

Теория А. X. М. Джонса относительно существования «пограничных» легионов по 3–4 тыс. чел., выглядит слишком искусственно и не подтверждается данными наших источников. Если мы обратимся к тексту Аммиана, то увидим, что гарнизоны отдельных крепостей образовывали один, два или даже три легиона. Так, гарнизон Сингары состоял из двух легионов: Первого Флавиева (I Flavia) и Первого Парфянского (I Parthica), а также кавалерийского отряда (Amm., XX, VI, 8). Первый Парфянский был создан еще во времена принципата. Таким образом, если мы будем следовать логике А. X. М. Джонса, то должны предположить, что гарнизон одной пограничной крепости насчитывал как минимум 4000–4500 солдат, а это равняется 1/3 армии, защищавшей Галлию, и чуть меньше того контингента, который был послан в Африку на подавление восстания Гильдона. Гарнизон Безабды, которую Аммиан классифицирует всего лишь как munimentum, составляли три легиона: Второй Флавиев (II Flavia), Второй Армянский (II Armeniaca), Второй Парфянский (II Parthica), а также отряд лучников (Amm., XX, 7, 1). Второй Парфянский опять же является одним из «старых» легионов эпохи принципата. Следовательно, гарнизон Безабды должен был насчитывать как минимум 5500 солдат. Не много ли для одной крепости? По меркам Поздней империи это — целая армия.

Информацию, казалось бы, более или менее точную о численности легионов мы могли бы получить, сопоставив вслед за Л. Варади сообщение Клавдиана о подразделениях, принявших участие в подавлении восстания Гильдона (Claud., Gild., 418–423), с сообщением Орозия об общей численности отправленного корпуса (Oros., VII, 36, 6). Однако это оказывается не так просто, поскольку, даже используя данные Notitia, мы не в состоянйи однозначно распознать по названиям, приводимым Клавдианом, тип каждого из подразделений (легион, ауксилия и т. д.), принявших участие в экспедиции. Уверенный тон Л. Варади объясняется лишь желанием опереться на заранее определенные цифры: 1200 чел. для легионов и 500 чел. для ауксилий.

Существуют ли цифровые данные, указывающие на то, что численность пехотных подразделений могла быть и значительно ниже 1 тыс. чел.? Пожалуй, наши источники приводят только один пример такого рода, правда относится он к началу V в.: согласно Зосиму, в 410 г. на помощь Гонорию с Востока пришли 6 подразделений, насчитывавших в сумме 4 тыс. воинов (Zos., VI, 8, 2; cf.: Soz., IX, 8)[592]. При равной укомплектованности этих отрядов мы получим по 666 солдат в каждом[593].

Что же касается сообщения Иоанна Малалы, на котором базируется гипотеза О. Шмитта, то, чтобы не быть голословными, позволим себе привести его полностью: «…προηγεΐσθαι αυτών προσκουλκάτορας προσέταξε ν άνδρας γενναίους; εκ του άριθμου των λαγκιαρίων καί ματτιαρίων χιλίους πεντακοσίους, κελεύσας βαστά£εσθαι και τά σίγνα αύτου και κόμητα Λουκιανόν, άνδρα πολεμικώτατον, εΐναι συν αύτω» (Malal., 330, 4).

Вопреки тому что хочется видеть О. Шмитту, Малала говорит не о том, что Ланциарии и Маттиарии составляли 1500 чел., а что из подразделения (εκ του αριθμού) Ланциарии-Маттиарии было выделено для проведения разведки 1500 воинов, и находились эти разведчики под командой комита Лукиана. Таким образом, если следовать утверждению Малалы, получится, что численность подразделения Ланциарии-Маттиарии должна была быть даже не 3 тыс., а скорее 4, 5 или 6 тыс. чел., что очень и очень далеко от предложенных О. Шмиттом 750 человек отдельно для Ланциариев или Маттиариев.

Кроме того, нам хорошо известно, что разведку во время персидского похода Юлиана производили три упоминавшихся уже выше турмы. Командовал ими комит Луциллиан (Zos., III, 14, 1). Не может быть никаких сомнений в том, что Аммиан, Зосим и Иоанн говорят об одном и том же факте. И хотя остается непонятным, каким образом всадники Луциллиана оказались увязаны с Ланциариями и Маттиариями, но ясно, что было бы совершенно бессмысленно отправлять в разведку пехоту, пусть даже и легковооруженную, которая в любой момент могла стать добычей летучих отрядов персидской кавалерии.

Несмотря на некоторые расхождения, наблюдаемые в наших источниках, нельзя не признать, что предложенная Т. Моммзеном цифра в 1 тыс. чел. является вполне приемлемой для численности позднеримского легиона[594]. Зосим, например, прямо утверждает, что солдатами командовали сотники и тысячники (Zos., II, 33, 3). Это позволяет нам допустить, что отряд в 1 тыс. чел. был наиболее многочисленным подразделением позднеримской армии[595]. Ценную информацию, по этому вопросу дает нам также и Аммиан. Выше мы уже говорили об экспедиционном корпусе Феодосия Старшего, подавлявшем восстание Фирма. Когда правительственные войска подошли к разоренной варварами Цезареи, Феодосий приказал Первому и Второму легионам разбить здесь лагерь (Amm., XXIX, 5, 18)[596]. Поскольку сам Феодосий также находился в этом городе (Amm., XXIX, 5, 19) и за это время ни одна воинская часть не покидала Цезареи, то становится совершенно очевидным, что два упомянутых выше легиона и составляли главную силу экспедиционного корпуса. Аммиан сообщает, что численность отряда, который находился под командованием Феодосия, составляла всего 3500 чел. (Amm., XXIX, 5, 9). Однако к двум легионам, прибывшим в Африку, мы должны добавить какое-то количество местных солдат, сохранивших верность правительству и присоединившихся к Феодосию после смотра на Панхарианском посту (Amm., XXIX, 5, 9). Таким образом, мы вполне можем допустить, что легионы Феодосия насчитывали по 1000–1500 чел.

Впрочем, отметим, что численный состав частей одного и того же типа мог сильно варьироваться[597]. Это объясняет и появление частей, насчитывавших менее 1 тыс. чел., и более многочисленных отрядов. Так, например, пять отрядов, отправленных Гонорием на помощь Риму, были, по сообщению Зосима, лучшей частью римской армии (Zos., V, 45, I)[598], а следовательно, и их численность могла быть выше нормативной.

Численность ауксилий. Подчеркнем, что значение термина auxilia неоднократно менялось в процессе эволюции римской военной системы. Во времена республики и первого века империи так назывались отряды, набранные из неримских граждан, вооруженные и экипированные сообразно с собственными обычаями и сохранявшие свои приемы ведения боя. При Траяне подразделения auxilia были уже вооружены римским оружием и организованы в соответствии с римскими традициями. В эпоху Поздней империи термин auxilia стал обозначать не вспомогательные войска, как во времена принципата, а самостоятельно действующие подразделения.

Т. Моммзен[599] и Р. Гроссе[600] принимают численность позднеримских ауксилий IV в. равной 500 чел. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что предложенная цифра не имеет под собой твердой основы. В качестве доказательства своего мнения Р. Гроссе приводит один пассаж из труда Аммиана, где отряд галлов и германцев численностью в 500 чел. переправляется через Тигр (Amm., XXV, 6, 13; 7, 3). Но Аммиан нигде не указывает, что в данном случае речь идет о каком-то отдельном подразделении. Он сообщает лишь о галлах, к которым были добавлены северные германцы[601]. Если бы историк имел в виду, что переправу совершила какая-то отдельная часть, то было бы логично хотя бы привести ее наименование, как он обычно и делает, когда речь заходит о подразделениях пехоты. Далее Аммиан уточняет, что для переправы были выбраны только те люди, которые, в отличие от остальных, привыкли переплывать большие реки. Таким образом, ясно, что это предприятие явилось делом хорошо подготовленных добровольцев, а не отдельного подразделения. К тому же невозможно полагать, что после всех трудностей и лишений Персидской войны какая-то воинская часть была полностью укомплектована личным составом. Поэтому даже если эти 500 галлов и германцев действительно составляли отдельное подразделение, то для того, чтобы рассчитать его полную (номинальную) численность, мы должны прибавить к данному числу неизвестное количество заболевших, раненых, дезертировавших или погибших.

Напротив, информация, которой мы располагаем, скорее позволяет утверждать, что численность ауксилий была равной численности легионов[602]. Как показывает анализ текста Аммиана, римские подразделения практически всегда действовали попарно. Существовали пары легионов и пары ауксилий[603], и хотя отряды, составлявшие пару, носили разные названия, создается впечатление, что они образовывали единую войсковую часть, поскольку выступали под общим знаменем (Amm., XXVII, 1, 6) и имели общий лагерь (Amm., XX, 4, 20). Чем было вызвано такое объединение различных подразделений? По всей видимости, два подразделения отвечали за охрану определенной территории или участка границы. То, что при этом не делалось никакой дифференциации, касающейся типа войсковых частей, свидетельствует в пользу того, что между ними не было заметной разницы в численности.

Существуют и более определенные указания на то, что по численности ауксилии не уступали легионам. Так, император Констанций II под предлогом войны с персами попытался получить от Юлиана наряду с отборными подразделениями галльской армии также и по 300 чел. из других отрядов (Amm., XX, 4, 2). Уже одно то, что при этом не делалось различий между легионами и ауксилиями, указывает на их равную численность. Если же мы примем во внимание, что большую часть галльской армии составляли именно ауксилии, покажется странным, каким образом из отряда, численность которого при полном укомплектовании личным составом составляла 500 чел., можно было выделить 300 солдат для отправки на другой театр военных действий. То же самое можно сказать о силах, собранных Валентом в 378 г., в составе которых, несомненно, было большое количество ауксилий. Тем не менее из каждого подразделения этой армии было выделено по 300 чел. и отдано под командование комиту Себастиану (Amm., XXXI, 11, 2).

Приходится признать, что численность ауксилий была значительно выше предложенной Т. Моммзеном цифры. Попытаемся, опираясь на те данные, которые можно почерпнуть из труда Аммиана, определить, какова была нормативная численность ауксилий. Описывая военные действия в Галлии, историк довольно часто говорит о различных подразделениях, входивших в состав армии Юлиана. В общей сложности Аммиан упоминает десять подразделений линейной пехоты: шесть отрядов anxilia (Кельты и Петуланты (Amm., XX, 4, 2; 5, 9; XXI; 3, 2), Эрулы и Батавы (Amm., XVI, 12, 45; XX, 1, 3; 4, 2), Корнуты и Бракхиаты (Amm., XV, 5, 30; XVI, 12, 43; 11, 9)) и четыре легиона (Регии (Amm., XVI, 12, 45), Приманы (Amm., XVI, 12, 49) и два легиона Мезиаков (Amm., XX, 1, 3))[604]. Кроме того, в состав галльской армии входил отряд, обслуживавший метательные машины (ballistarii) (Amm., XVI, 12, 7)[605]. Кавалерия, насколько можно судить, состояла из шести эскадронов: катафрактарии (Amm., XVI, 12, 7; 12, 38), три отряда легкой кавалерии (вероятно, конные лучники) (Amm., XVI, 11, 5; XVI, 12, 7), схолы Гентилов и Скутариев (Amm., XVI, 4, 1; XX, 4, 3). Численность всей этой армии, по словам самого историка, была в день битвы при Аргенторате 13 000 чел. (Amm., XVI, 12, 1).

Приблизительную численность римской кавалерии можно определить, опираясь на сделанные нами выше расчеты: три эскадрона легкой кавалерии Юлиана составят около 1500 чел.; эскадрон катафрактариев — 600 (Zos., III, 3, 4; Amm., XVI, 12, 38); две схолы — от 600 до 700 всадников. Итак, мы в состоянии сделать вывод, что римская кавалерия насчитывала под Аргенторатом около 2700–2800 солдат.

Далее несколько слов относительно пехоты: десять подразделений линейной пехоты и один отряд баллистариев в сумме дают около 10 200–10 300 чел. Четыре легиона — около 4 тыс. солдат. Количество баллистариев не могло быть слишком значительным и вряд ли превышало несколько десятков человек[606]. Таким образом, мы получаем, что шесть ауксилий насчитывали немногим более 6 тыс. чел., т. е. около 1 тыс. солдат в одном подразделении.

Ф. Ришардо предложил другой способ расчета численности пехотных подразделений, принявших участие в битве при Аргенторате. Анализируя построение армии Юлиана в этом сражении, он обращает внимание на то, что хотя Аммиан называет всего пять подразделений римской пехоты, участвовавших в бою, в действительности их должно было быть десять. Расчеты Ф. Ришардо сводятся к следующему: во-первых, известно, что Юлиан выстроил свою армию в две линии; в центре второй из них находился легион Приманов; на правом фланге от него стояли Батавы и Регии; следовательно, на левом фланге также должно было стоять два подразделения; таким образом, и первую линию должны были образовывать также пять подразделений пехоты. Получается, что римская пехота должна была состоять из 10 отрядов по 1 тыс. чел. в каждом[607].

Приведем еще один аргумент в пользу нашего вывода. Вспомним, что незадолго до назначения Юлиана командующим в Галлии магистр пехоты Сильван совершил опасный переход «с восемью тысячами ауксилиариев» (Amm., XVI, 2, 4)[608]. Поскольку новый командующий привел с собой всего 360 солдат, то становится ясно, что именно шесть галльских ауксилий, перечисленных нами выше, и участвовали в походе Сильвана. Итак, мы получаем, что одна ауксилия составляла около 1330 чел.[609]

И последнее, как мы отмечали уже выше, для Зосима вся римская пехота делится на отряды, состоящие из римлян, и такие же отряды, состоящие из варваров (Zos., IV, 7, 1). Логично предположить, что первые были легионами, а вторые — ауксилиями. В отношении численности этих разных типов подразделений он не делает никакого различия. Следовательно, когда он говорит о том, что солдаты находились под командованием хилиархов, это должно относиться в том числе и к ауксилиариям.

Теперь относительно гипотезы Л. Варади. Опираясь на данные Клавдиана и Орозия, а также на перечень военных частей в Notitia Dignitatum, Л. Варади определяет, что в экспедиционном корпусе, отправленном в Африку, приняло участие три легиона по 1200 чел. в каждом (Неrculiani sertiores (legio palatina), loviarti seniores (legio palatina), Nervii (legio palatina praesentalis)) и три отряда auxilia по 500 чел. в каждом (Felices iuniores (auxilia palatina), Angus tei (auxilia palatina), Leones iuniores (auxilia palatina))[610].

Обратимся непосредственно к тексту Клавдиана и посмотрим, какие подразделения называет он:

Из приведенного отрывка видно, что в действительности Клавдиан перечисляет семь, а не шесть, как думает Л. Варади, отрядов, что уже перечеркивает все выводы последнего. Кроме того, нам нет в данном случае необходимости вслед за исследователем превращать когорты Herculea и Iovia в палатинские легионы, а Августов легион — в ауксилию, поскольку в Notitia в перечне военных частей, стоявших в западной половине империи, мы можем отыскать когорты и легион, о которых говорит Клавдиан. Понятно, что Л. Варади не желает допустить того, чтобы в африканской экспедиции приняли участие подразделения, которые не имеют в Notitia статуса comitatenses или palatini. В соответствии с утвердившемся в науке мнением, такие воинские части должны были нести свою службу постоянно на одном и том же месте. Но, во-первых, представление о неподвижности пограничных частей является укоренившимся заблуждением и можно привести целый ряд примеров, доказывающих, что на протяжении всего IV в. эти подразделения сохраняли мобильность. Во-вторых, сам Клавдиан дает нам дополнительное указание на то, какие отряды было в состоянии использовать правительство в борьбе со своими врагами, и, в частности, говорит об отряде, пришедшем из Реции, и легионе, выведенном из Британии (Claud., Get., 414–418). Попробуем определить, о каких подразделениях мог говорить Клавдиан. В приводимой ниже таблице II мы сопоставляем названия подразделений у Клавдиана с теми данными, которые содержатся в Notitia.

Обратим внимание на когорты, носившие название Herculea которые были дислоцированы в Реции; вероятно, об одной из них и идет речь в приведенном выше пассаже Клавдиана. Августов легион и легион, выведенный из Британии, по всей видимости, являются одним и тем же подразделением — Вторым Августовым легионом (II Augusta). Meritus vocabula Felix, Invicti и Leones — это, несомненно, ауксилии. Статус отряда Nervius определить с точностью нельзя; мы только можем допустить, что это подразделение также являлось ауксилией[612].

^{Таблица II. Сопоставление названий подразделений у Клавдиана с данными Notitia}

Таким образом, мы имеем один легион, четыре ауксилии (т. е. ок. 5 тыс. чел.) и две когорты. Когорты Herculea и Iovia являлись гарнизонными войсками. Численность таких подразделений к концу IV в. была крайне незначительной и могла не превышать 100 чел. Стало быть, мы в состоянии допустить, что две когорты, о которых говорит Клавдиан, составили в сумме около 200 всадников. Итак, согласно нашему предположению, отряд, отправленный на подавление восстания Гильдона, насчитывал около 5200 солдат. Если же мы учтем убыль личного состава в результате боевых потерь, болезней и дезертирства, то вполне можем уменьшить это число на несколько десятков человек, чтобы приблизиться в результате к 5 тыс., о которых говорит Орозий[613]. Подобные расчеты, конечно же, носят весьма условный и приблизительный характер, хотя, подчеркнем это, они не противоречат данным наших источников.

Структура подразделений. Структура легиона периода принципата хорошо известна. Она практически ничем не отличалась от структуры легиона Поздней республики. Легион состоял из 10 когорт, каждая из которых насчитывала по 480 чел.; когорта делилась на три манипула; манипул — на две центурии по 80 чел. с центурионом во главе[614]. Однако в конце I в. н. э. численность первой когорты была увеличена до 800 чел.[615] Центурии первой когорты теперь насчитывали по 160 солдат, но вместо 6 в первой когорте их было 5. Таким образом, численность легиона возросла с 4800 чел. пехоты до 5500. Кроме того, в состав легионов был включен отряд ветеранов, носивший название triarius ordo и находившийся под командованием куратора, префекта или центуриона[616], а также по 120 всадников. Всадники образовывали не отдельные эскадроны, а были причислены к центуриям[617]. Они выполняли обязанности курьеров, разведчиков и посыльных[618]. Однако в сражении или во время переходов из них могли создавать отряд, который действовал совместно со вспомогательной кавалерией (Тас., Ann., IV, 73, 2). В боевом построении легионная кавалерия располагалась позади пехоты или на ее флангах[619].

В начале III столетия структура легиона, насколько мы можем судить на основании имеющихся в нашем распоряжении свидетельств, еще не претерпела существенных преобразований. Этот вопрос отчасти прояснился благодаря графическим символам, обнаруженным на некоторых надписях, происходящих из Майнца (CIL, XIII, 6801) и Ламбеза (CIL, 2568–2569а). Было высказано предположение, что эти символы, соответствующие шести рангам центурионов в каждой когорте, должны указывать на место центурии на поле боя, что позволило говорить об определений преемственности, существовавшей в III столетии, с манипулярным построением республиканской эпохи. Только теперь вместо гастатов, принципов и триариев первую линию построения образовывали манипулы фалангариев, за ними стояли Ланциарии и позади них лучники. Манипул, как и прежде, состоял из двух центурий. Центурия posteriores (последних) располагалась слева от центурии priores (первых). Манипул имел четыре ряда в глубину и 40 человек по фронту. Графические символы, а также надписи из Апамеи показывают, что в северовскую эпоху когорты легионов, как и прежде, состояли из шести центурий[620]. Во время сражения когорты легиона выстраивались, по всей видимости, в порядке убывания номеров, слева направо[621].

Впрочем, возможно, что уже во времена правления Септимия Севера была сделана попытка произвести изменения в структуре легиона. Некоторые надписи из Апамеи показывают, что при Александре Севере в первой когорте Второго Парфянского легиона существовало звание центуриона pilus posterior (АЕ, 1993, 588), не засвидетельствованное ранее для легионов. Это открытие оживило дискуссии вокруг вопроса о количестве центурий в первой когорте. Однако надпись из Ламбеза казначея первого центуриона первой когорты (tabularius principis) Третьего Августова легиона, сделанная при Септимии Севере и возобновленная при Валериане и Галлиене, говорит только о пяти опционах первой когорты, не упоминая об optio pili posterioris. Поэтому было сделано предположение, что Второй Парфянский легион, созданный Септимием Севером имел нетипичную структуру, лучше приспособленную к новым требованиям римской военной стратегии. Увеличение количества центурий в первой когорте должно было способствовать выделению из легиона отдельных подразделений и формированию вексилляций[622].

По-видимому, к концу III в. легионная структура оставалась той же, что и прежде. Эпитафия Аврелия Гая (АЕ, 1981, 777) и данные Notitia Dignitatum (ND, Or., XXXIX, 30; 31; 33; 34) свидетельствуют, что легионы, созданные в правление Диоклетиана, состояли из 10 когорт. Мы можем также утверждать, что по крайней мере некоторые из этих легионов соответствовали традиционной модели и насчитывали около 6 тыс. чел. Это, например, можно с полной определенностью утверждать в отношении Третьего Диоклетианова легиона, из состава которого было впоследствии выделено несколько подразделений, размещенных в разных пунктах нильской долины. Ко времени составления Notitia Dignitatum части легиона находились в Омбре, Презенции и Фивах (ND, Or., XXXI, 31, 33, 38). Около 301 г. в Луксоре был построен лагерь, который должен был принять один из отрядов этого легиона. Если придерживаться в расчетах норм, существовавших в период принципата, то лагерь мог вместить от 1, 5 до 2 тыс. чел.[623] То же самое можно сказать о Втором Геркулиевом и Первом Юпитеровом, которые, как и Третий Диоклетианов, были сформированы около 297 г. в сложной политической обстановке, когда вспыхнуло восстание в Египте и шла тяжелая война с персами. После того как внешнеполитическая обстановка стабилизировалась, некоторые из старых легионов были распределены по приграничным крепостям в качестве гарнизонов[624].

Радикальные изменения структуры римских воинских частей, в том числе и легионов, происходят, очевидно, только при Константине. Аврелий Виктор недвусмысленно приписывет этому императору проведение некой военной реформы (Аиг. Viet., Caes., 41, II)[625]. Мы можем только догадываться, в чем была ее суть. Вероятно, процесс дробления старых воинских частей принял целенаправленный и повсеместный характер. Следствием значительного уменьшения численности легиона было стирание границ между различными звеньями его структуры: когорты уменьшались до размеров прежних центурий. Это неизбежно вело к терминологическим изменениям, наиболее заметным из них является исчезновение самого понятия cohors в смысле структурного звена легиона, которое может действовать как самостоятельное тактическое подразделение. Как отмечает О. Шмитт, в последний раз когорта в качестве составной части легиона упоминается в 312 г., что является результатом реорганизации армии, проведенной при Константине[626]. По какому принципу создавались новые воинские части, сказать трудно, но, по всей видимости, была какая-то единая схема, которой стремились придерживаться. Нельзя не отметить, что в наших источниках неоднократно упоминаются воинские отряды (как кавалерийские, так и пехотные) по 300 чел. Такое количество всадников, например, оставалось у императора Грациана после поражения, понесенного им от войск Магна Максима (Zos., IV, 35, 5), и столько же всадников гуннов было под командованием магистра оффиций Олимпия, когда в 409 г. он совершил нападение на готский лагерь около Пизы (Zos., V, 45, 6). Несомненно, что и в первом, и во втором случаях речь идет о дворцовых схолах. Однако как объяснить тот факт, что именно по 300 солдат из каждого пехотного подразделения требует предоставить ему император Констанций II, по 300 солдат из каждого подразделения дает Валент Себастиану, и именно 300 римских солдат переходят на сторону готов после сражения под Адрианополем. Не определяется ли в данном случае цифра 300 численностью отрядов, входивших в состав более крупных воинских частей? В связи с этим можно вспомнить, что анонимный автор трактата «De rebus bellicis» называет все отряды римской армии схолами (Anon., De reb. bell., 5, 4), а Вегеций утверждает, что легионы состоят из большого количества схол (Veg., II, 19)[627]. Это позволяет предположить, что схолами назывались в этот период не только самостоятельные кавалерийские части, но и структурные единицы подразделений пехоты. Низшим звеном схолы являлось contubemium (Veg., II, 13; cf.: Amm., XXV, 2, 2), т. e. отделение, состоявшее из солдат, живших в одной палатке и располагавшихся в строю друг за другом. Контуберния, согласно Вегецию, состояла из 10 солдат и одного десятника (decanus). Десять контуберний образовывали более крупную тактическую единицу — «центурию» во главе с центенарием (сотником). В действительности центенарии командовали не центуриями, численность которых варьировалась от 80 до 160 чел., а отрядами в 100 чел. Поскольку численность позднеримских подразделений составляла в среднем 1000–1200 чел., то они должны были состоять из трех и более схол.

Не исключено, что создание новых подразделений независимо от их типа осуществлялось по иному принципу. Согласно утверждению Вегеция, в современную ему эпоху не существовало разницы между когортами и центуриями, т. е. структурными звеньями подразделения численностью по 111 чел. каждое (100 рядовых, 10 деканов и 1 центенарий) (Veg., I, 23)[628]. Очевидно, и количество «центурий» в современном Вегецию подразделении соответствовало количеству когорт в прежнем легионе. Характерно, что подобная же десятиричная структура воинских подразделений существовала и у различных германских племен. Еще Тацит отмечает, что отряд пехоты у германцев составлял 100 чел. (Тас., Germ., 6). У вестготов с V по VII в. наименьшей войсковой единицей являлось отделение в 10 чел. (decania) с деканом во главе. Десять деканий образовывали сотню (centena), во главе которой стоял центенарий. Самым крупным подразделением была тысяча с тысячником (millenarius) во главе[629]. В IV в. отряды в 1 тыс. чел. были типичны также и для ополчении вандалов[630]. Подобный вывод подтверждается прежде всего сообщением Прокопия, согласно которому Гейзерих разделил свою армию на 80 частей в соответствии с количеством хилиархов (трибунов), чтобы казалось, будто бы у него было 80 000 воинов (Ргосор., BV, I, 5, 18)[631]. Таким образом, структура новых подразделений могла быть позаимствована римлянами у германцев.

После того как уже не осталось подразделений прежнего состава, процесс создания новых отрядов пошел другим путем, наглядным отражением которого стало появление в названии воинской части эпитетов seniores и iuniores. Д. Хоффманн выдвинул идею, что разделение подразделений на старших (seniores) и младших (iuniores) было вызвано разделом империи между Валентинианом I и Валентом в 364 г.[632] Наименование seniores получили отряды, перешедшие под командование Валентиниана I — старшего августа (Augustus senior), a iuniores — подразделения, доставшиеся Валенту (Augustus iunior). Тем не менее эта гипотеза вызвала вполне обоснованные сомнения, поскольку некоторые воинские части, находившиеся на Востоке, были seniores, а некоторые из западных — iuniores. Подобный факт можно было бы объяснить тем, что оба августа в случае необходимости посылали друг другу на помощь военные контингенты. Но после того, как была обнаружена эпитафия Флавия Эмилиана, дуценария ауксилии Iovii Cornuti seniores, датируемая 356 г., вопрос оказался практически решенным[633]. По мнению некоторых исследователей, создание на базе одного отряда двух было следствием тяжелых потерь, понесенных армией в битве при Мурсе[634]. Другие полагают, что разделение воинских частей было произведено еще в процессе реформ Константина[635]. В настоящее время практически общепринятой стала точка зрения, в соответствии с которой эпитеты seniores — iuniores являются не пространственной (запад — восток), а хронологической характеристикой: отряды, получившие наименование seniores, существовали до того, как были сформированы отряды с теми же названиями, но обозначенные как iuniores[636]. Разделение одного отряда на две части произошло, очевидно, не в результате целенаправленной реформы, а было следствием длительного поэтапного процесса[637]. Требование, чтобы дети солдат поступали на службу в те же подразделения, в которых служили их отцы, могло привести к ситуации, когда рекрутов становилось больше, чем было необходимо для пополнения того или иного подразделения. Создание отрядов iuniores позволяло сыновьям солдат начать свою службу в тех же привилегированных воинских частях, в которых служили их отцы, и достаточно быстро продвигаться вверх по служебной лестнице[638]. Подобная практика неизбежно вела к уменьшению численного состава подразделений. По мнению Я. Ле Боэка, этот процесс продолжался на протяжении всего IV в.[639].

Иерархия воинских званий в легионах. Единственным источником, имеющимся в нашем распоряжении, который дает подробный перечень офицерских и унтер-офицерских званий и должностей, существовавших в легионе в начале V в., является Вегеций. Приведенная иерархия воинских званий является для нас тем более ценной, что сделана она, если верить тому, что говорит автор «Эпитомы», «в соответствии с существующими «табелями о рангах» (secundum praesentes matriculas) (Veg., II, 7). Вегеций различает два класса военнослужащих: к первому (milites principals) относятся те, кто пользуется привилегиями и освобожден от выполнения различных воинских повинностей (munera); ко второму принадлежит рядовой состав (munifices) (Veg., II, 19), не имеющий никаких привилегий и обязанный нести все тяготы службы (Veg., II, 7). Отличительным признаком ранга принципалов было наличие полного комплекта тяжелого защитного вооружения (Veg., И, 15).

Командиром легиона был офицер, носивший звание трибуна (tribunus), Легионный трибунат вышел из трибуната городских когорт и непосредственно из центурионата[640]. При Галлиене трибуны еще не исполняли тех функций, которые были им присущи в следующем столетии. Типичной военной карьерой этого периода является карьера Траяна Муциана. После службы в когорте Второго Парфянского легиона он стал преторианским всадником, затем protector (et) centurio legionis, далее centurio protector в когорте ночной стражи, городской когорте и преторианской когорте, потом получил звание princeps protector и primipilus; наконец Муциан достиг звания префекта легиона, а затем дукса[641]. Характерно, что в этой карьере нет никакого упоминания о трибунате. Анализ эпиграфических данных демонстрирует, что трибуны в данный период никогда не становились tribuni legionis. Другими словами, трибуны середины III в. в некотором роде подобны трибунам преторианских когорт, делавшим исключительно военную карьеру, а не римским всадникам, сыновьям всадников, как прежние ангустиклавные трибуны[642].

В IV в. tribunus — наиболее употребительный термин, использовавшийся для обозначения командиров не только легионов, но и целого ряда других подразделений позднеримской армии. Трибуны командовали легионами, ауксилиями, когортами (ND, Or., XLII, 40, 41; ND, Ос., XXVI, 14–20), схолами (Amm., XXVI, 1, 4), вексилляциями, отрядами, сформированными из варваров (ND, Ос., XXXIV, 24)[643], и даже управляли государственными оружейными мастерскими (Amm., XIV, 7, 18).

В тексте Аммиана звание трибуна очень часто заменяется на praefectus и praepositus. Для историка эти термины, судя по всему, являются синонимичными[644]. Иногда Аммиан называет командиров подразделений (очевидно, трибунов) rectores militiae или ductores (Amm., XIV, 2, 15; 17; XVI, 12, 20). Звание praepositus для обозначения командира подразделения часто используется и в других наших источниках. Р. Гроссе, основываясь на том, что препозиты в статьях Кодекса Феодосия упоминаются после трибунов (CTh, VII, 1, 2; 1, 10; 4, 1; 9, 2), приходит к заключению, что рангом они были ниже последних[645]. Однако далеко не всегда препозиты упоминаются в Кодексе позади трибунов. Ряд статей, напротив, первыми называет именно препозитов (CTh, VI, 13, 1; VII, 12, 1;21, 1)[646]. Таким образом, у нас нет никаких причин полагать, что составители статей Кодекса строго придерживались иерархического принципа. Препозиты командовали подразделениями того же типа, что и трибуны: схолами (CTh, VI, 13, 1), легионами и когортами (CTh, VII, 20, 10), а также осуществляли контроль за летами (CTh, VII, 20, 10) и управляли оружейными мастерскими (Amm., XXIX, 3, 4). На этом основании В. И. Холмогоров делает вывод, что, в сущности, препозиты ничем не отличались от трибунов, и если они все-таки уступали последним в ранге, то чисто формально[647]. А. X. М. Джонс считает, что препозит — это, строго говоря, обозначение поста, а не ранга: офицер мог быть трибуном и называться praepositus отряда[648]. Одна из статей Кодекса Феодосия (CTh, VII, 20, 10)[649] позволяет утверждать, что в данном случае прав А. X. М. Джонс, и «препозит» — это действительно обобщенное название для командиров воинских подразделений[650].

В одной воинской части должно было быть несколько трибунов. Например, известно, что в битве при Аргенторате пало двое трибунов Корнутов (Amm., XVI, 12, 63). Аммиан упоминает нескольких трибунов Константиновою легиона, один из которых возложил золотую цепь на голову Фирма (Amm., ХХIХ, 5, 20). Трибуны различались по рангу. Вегеций говорит о существовании tribunus maior и tribunus minor (старшего и младшего военного трибунов); старший военный трибун назначался императорским указом (per epistolam sacram imperatoris), младший достигал своего положения по выслуге (per labore) (Veg., II, 7). Согласно Лактанцию, Константин имел звание tribunus ordinis primi (Lact., 18, 10). Другими сведениями о иерархии трибунских должностей мы не располагаем. Среди трибунов были и такие, которые временно не имели подразделений под своим командованием. Они назывались tribuni vacantes (Amm., XV, 3, 10; XVI, 12, 63; XVIII, 2, 2; XXXI, 13, 18), служили обычно в штабах императора или военачальника и использовались для особых поручений. Так, в 359 г. Гариобавда, имевшего звание tribunus vacans, цезарь Юлиан отправил послом к аламаннскому царю Гортарию (Amm., XVIII, 2, 2). Иногда tribuni vacantes могли быть использованы для усиления резервных отрядов, создававшихся на случай прорыва противником фронта боевого порядка (Veg., III, 17).

Следом за трибунами в перечне Вегеция идут офицеры-ординарии (ordinarii), образовывавшие во время сражения фронт боевого порядка (Veg., II, 7). Остальные принципалы стояли за ординариями. К ординариям Вегеций причисляет примипила (primipilus), или старшего центуриона первой когорты легиона (centurio primi pili), которого он называет «главой всего легиона» (caput totius legionis) (Veg., II, 8). Вероятно, мы должны видеть в этом указание на то, что именно примипилы становились младшими военными трибунами. Примипил, по Вегецию, командовал четырьмя центуриями (Veg., II, 8). Ниже по рангу был первый принцип (princens primus), отвечавший за поддержание порядка в легионе. Именно из первых принципов избирались примипилы (Veg., II, 8). Под командой первого принципа были полторы центурии. Первый гастат (primus hastatus) был старшим офицером второго ряда. Он командовал двумя центуриями (Veg., II, 8). Ниже его стоял второй гастат (secundus hastatus), командовавший полутора центуриями; первый центурион третьего ряда триариев (triarius prior) командовал сотней человек. Таким образом, в соответствии с теми данными, которые приводит Вегеций, мы можем утверждать, что звание центуриона сохранялось в римских легионах до самого позднего времени. А. X. М. Джонс справедливо полагает, что старые звания, такие как центурион или декурион, сохранялись в подразделениях, ведших свое происхожение со времен принципата[651]. Литературных свидетельств, подтверждающих данные Вегеция, у нас немного. Аммиан лишь однажды упоминает о центурионе, сопровождавшем его в Кордуэну, когда нужно было вести наблюдение за войском персидского царя (Amm., XVIII, 6, 21). Однако не исключена вероятность того, что в данном случае историк прибег к нарочитой архаизации[652]. Тем не менее у нас есть достаточно эпиграфических свидетельств, позволяющих утверждать, что это звание сохранялось не только на протяжении всего III в., но и в IV в. Наиболее известным из них является уже упоминавшаяся выше надпись Аврелия Гая, служившего при Диоклетиане в самом конце III — начале IV в. Эта надпись показывает, что как и ранее, центурионы делились на триариев, гастатов и принципов (АЕ, 1981, 777)[653]. Две эпитафии из Италии, сделанные около 312 г., посвящены центурионам Четвертого Флавиева легиона, служившим в армии Константина[654]. Эпитафия Валерии, посвященная памяти ее мужа Дассиана[655], датируется 350–364 гг.[656] Дассиан был офицером, выслужившимся из рядовых. За время своей карьеры ему пришлось последовательно пройти все ступени служебной лестницы, однако в надписи сохранились только три последних звания: centurio primus, domesticus, trib[unus]. Два последние звания хорошо известны. Первое нигде более не засвидетельствовано, поэтому полагают, что в данном случае мы имеем дело не с техническим термином, а с парафразой, появление которой обусловлено метрическим ритмом[657]. Centurio primus был, очевидно, старшим по рангу центурионом. Ниже мы приводим другие эпиграфические свидетельства подобного рода (табл. III[658]).

Августом был создан дополнительный класс ординарнее — augustales. Об их функциях, как и о функциях flaviales, введеных императором Веспасианом (Veg., II, 7), в наших источниках не сохранилось никакой информации. По мнению Ф. Ришардо, введение этих званий диктовалось не столько необходимостью тактического порядка, сколько желанием предоставить большему количеству офицеров возможность дальнейшего продвижения[659].

^{Таблица III. Эпиграфические свидетельства существования звания центуриона (III — нач. IV в.)}

После ординарнее Вегеций перечисляет звания и должности унтер-офицерского и сержантского составов: орлоносцы (aquiliferi), носившие «орла» остававшегося по-прежнему главным символом легиона (Veg., II, 13); имагинарии (imaginarii), носившие изображения императора; опционы (optiones) — помощники центурионов[660]; драконарии (draconarii) (бывшие сигниферы (signiferi)), носившие дракона— военную эмблему когорты (Veg., II, 13); тессерарии (tesserarii), разносившие по палаткам тессеры (tesserae) — приказы командиров; campigeni, или campidoctores, — военные инструкторы, отвечавшие за упражнения на плацу и обучавшие новобранцев фехтованию (Veg., II, 7). О. Шмитт по непонятной причине полагает, что кампидоктор — это должность, которую занимал один из старших офицеров[661]. Такой взгляд, однако, противоречит тому, что мы узнаем о кампидокторах из наших литературных источников. Начнем с того, что в основе перечня должностей и званий, приведенного Вегецием, заложен иерархический принцип: от наиболее привилегированных (трибунов) к наименее привилегированным (кандидатам-симплярам). Кампидокторы (кампигены) в этом списке стоят после драконариев и тессерариев; другими словами, Вегеций не причисляет их к ординариям. Сообщая о действиях отдельных центурий легиона при строительстве лагеря, автор «Эпитомы» утверждает, что необходимые распоряжения должны были отдаваться кампидокторами и принципиями (campidoctoribus et principiis) (Veg., III, 8). Представляется очевидным, что под принципиями в данном случае подразумеваются офицеры легиона, и это является дополнительным свидетельством того, что в глазах Вегеция кампидокторы не были ординариями. Аммиан, сообщая о двух галльских отрядах, запертых в Амиде, говорит, что они отказались подчиняться своим трибунам uprimis ordinibus, т. е. ординариям, и потребовали, чтобы им разрешили ночью напасть на персидский лагерь (Amm., XIX, 6, 3). Ввиду того что император Констанций II приказал воздвигнуть статуи кампидокторам галльских легионов, считая их инициаторами проведенной ночной атаки (Amm., XIX, 6, 12), становится ясно, что во главе солдатского мятежа стояли именно кампидокторы, которых Аммиан не причисляет к ординариям, т. е. к офицерскому составу. Кампидоктор, по всей видимости, — это воинское звание, которого могли достичь опытные солдаты. Когда Аммиан говорит о кампидокторе Марине, ставшем трибуном (Amm., XV, 3, 10), то понятно, что данный случай представляется ему маргинальным, что подчеркивает незначительность положения кампидоктора. Кампидокторы являлись antesignani (Veg., II, 7), т. е. стояли в первых рядах боевой линии. Сколько было кампидокторов в одном подразделении, точно неизвестно. О. Шмитт считает, что в каждой воинской части было по одному кампидоктору[662]. Более вероятно, что в каждой центурии подразделения было как минимум по одному кампидоктору (Veg., III, 8)[663].

Вслед за кампидокторами Вегеций перечисляет следующие звания: метаторы (metatores) — разметчики, шедшие впереди войска и выбиравшие место для лагеря; бенефициарии (beneficarii) — унтер-офицеры, выдвинувшиеся благодаря расположению (beneficium) к ним трибунов; либрарии (librarii), заносившие в книги рационы воинов (rationes ad milites pertinentes); трубачи и горнисты (tubicines, comicines, bucinatores) — музыканты, подающие звуковые сигналы во время сражения; солдаты, искусные в фехтовании и получающие двойной паек (armaturae duplares); опытные солдаты, получавшие один паек (armaturae simplares); измерители (mertsores), измерявшие в лагере места, на которых воины разбивали палатки, или же обеспечивавшие их жильем во время постоя в городе; солдаты, награжденные золотой цепью за доблесть и получавшие двойной паек (torquati duplares); солдаты, награжденные за доблесть золотой цепью, но получавшие простой паек (torquati simplares); солдаты, получавшие двойной паек; солдаты, получавшие полуторный паек (duplares sesquiplicares); кандидаты, получавшие двойной паек (candidati duplares); кандидаты, получавшие простой паек (candidati simplares).

Воинскине звания в алах. Во второй половине III в. нередки были случаи, когда легионные центурионы исполняли обязанности командиров кавалерийских подразделений, в частности, ал (Р. Оху., XLI, 2953; L, 3580)[664]. По мнению К. Цукермана, появление центурионов во главе кавалерийских частей было следствием военных мероприятий, проведенных Галлиеном. Запрещение лицам сенатского сословия заниматься военной деятельностью коснулось также и провинциальной знати, бывшей ранее постоянным источником, поставлявшим командиров для вспомогательных воинских частей[665]. Новые командиры были представителями самой армии и свою карьеру начинали, как правило, с рядовых солдат.

К середине IV в. когда потрясения, вызванные периодом кризиса империи, остались в прошлом, в кавалерии вновь восстановилась стройная иерархическая система времен принципата. Однако теперь старые звания обрели новый смысл. Благодаря архиву Флавия Абинея мы знаем весь послужной список этого кавалерийского офицера, ставшего praefectus alae (έπαρχος ειλης) V Praelectorum (οκ. 340 г. н. э.)[666]. Прослужив 33 года в vexillatio Parthusagi Hariorum, он получил звание ducenarius и должность protector и только после этого достиг чина praefectus alae[667].

Другим документом, позволяющим судить о том, как выглядела иерархия военных должностей в алах, является уже упоминавшаяся надпись ChLA, XVIII, 600, в которой перечислен командный состав Третьей алы ассирийцев. Эта ала состояла из десяти турм. Во главе турмы стоял декурион. Командиром алы был декурион первой турмы, который стал теперь называться princeps I turmae. Ступенью ниже декуриона стоял summus curator, отвечавший за обеспечение подразделения фуражом, и actuarius — интендант, ведавший продовольственным обеспечением. Еще ниже рангом был catafractarius, и на самой нижней ступени должен был, очевидно, находиться eques. Подобная иерархия воинских должностей продолжала существовать в некоторых кавалерийских подразделениях еще в начале V в.[668]

Иерархия воинских званий в подразделениях, появившихся в III–IV вв. Характерным является тот факт, что некоторые звания, упомянутые Вегецием в «Эпитоме», не были им внесены в легионную «табель о рангах». Это касается званий декана, цирцитора, центенария, дуценария и викария. По мнению Ф. Ришардо, все эти звания, современные автору «Эпитомы», не попали в легионную «табель о рангах» потому, что существовали только в новых подразделениях, появившихся во второй половине III–IV в. (auxilia, scholae, vexillationes)[669].

Восстановить перечень званий, существовавших в этих подразделениях, мы можем опираясь на свидетельство Иеронима, который перечисляет их в следующем порядке primicerius, senator, ducenarius, centenarius, biarchus, circitor, eques, tiro (Hieron., Iohan., 2, 424). Примицерий (primicerius) был офицером, на котором лежала обязанность проверять списки подразделений[670]. Это звание, открывавшее путь к трибунату (Amm., XVIII, 3, 5), имелось в ауксилиях (ILS, 2806, 9481а), схолах (Cl, XII, 29, 2; CIL, VI, 32953) и корпусе протекторов (Amm., XVIII, 3, 5). Senator — звание, существовавшее в ауксилиях, вексилляциях и схолах (ILS, 2796; ILS, 2804 = CIL, V, 8760; ILS, 8883; CIL, VI, 32948; VIII, 17414).

Звание ducenarius было типичным для корпуса протекторов (CIL, III, 3249; CIL, III, 1805 = ILS, 5695; CIL, III, 6439; CIL, XI, 837 = ILS, 2778; CIL, XI, 4787 = ILS, 2777), ауксилий (ILS, 2797) и вексилляций (CIL, III, 14704; CIL, XI, 4787 = ILS, 2777; CIL, XII, 2228). Вегеций соотносит его с прежним званием первого гастата (primus hastatus). Как отмечает Ф. Ришардо, автор «Эпитомы» не определяет точное значение этого современного ему звания и ограничивается лишь этимологическим соответствием. Возможно, в данном случае речь идет просто о командире отряда в 200 чел.[671]

Звание centenarius было в ауксилиях (ILS, 2798; CIL, V, 8740, 8745, 8758), эскадронах equites (АЕ, 1977, 818), палатинских вексилляциях (АЕ, 1977, 818; CIL, V, 8740, 8745) и вексилляциях катафрактариев (АЕ, 1891, 106; 1912, 44;CIL, ХIII, 1848). Согласно Вегецию, это звание соответствовало прежнему званию центуриона (Veg., II, 7; 13). Здесь, впрочем, автор «Эпитомы» допускает очевидную ошибку, используя метод этимологического сопоставления. Имеющиеся в нашем распоряжении эпиграфические источники свидетельствуют, что звание центенария было отличным от звания центуриона (centurio ordinarius) (АЕ, 1989, 641; 1990, 866). Звание центенария засвидетельствовано для подразделений катафрактариев (CIL, XIII, 1848), палатинских векслилляций (vexillationes palatinae) и ауксилий (АЕ, 1977, 818; CIL, V, 8740, 8745).

Наиболее раннее упоминание звания biarchus относится к 324 или 327 г.[672] Биарх, возможно, отвечал за обеспечение подразделения продовольствием[673]. Это звание было типично для ауксилий (ILS, 2799; CIL, III, 3370; V, 8755, 8760, 8776), вексилляций (CIL, III, 3370) и схол (АЕ, 1946, 42; CIL, V, 8760; VI, 32949). Иоанн Лидиец утверждает, что дуценарии, центенарии, центурионы и биархи назывались promoti и составляли штаб при магистре кавалерии (Iohan. Lyd., De magistral., I, 48). Все эти офицеры были primi ordines[674].

Цирциторы, как об этом сообщает Вегеций, прежде назывались circumitores и являлись обходчиками сторожевых постов (Veg., III, 8). Однако закон Константина от 326 г. предусматривает ситуацию, когда это звание получал даже новобранец (CTh, VII, 22, 2, 2). Поэтому мы вряд ли должны согласиться с Вегецием относительно обязанностей цирцитора: такая ответственная миссия, как обход караулов, не могла быть доверена человеку, не имевшему достаточного опыта. В данном случае более вероятным представляется утверждение Иоанна Лидийца, согласно которому цирциторами назывались те, кто, не умея еще сражаться, должен был, объезжая бойцов, обеспечивать их оружием (Iohan. Lyd., De magistrat., I, 46). Звание circitor в основном встречается в новых кавалерийских подразделениях, таких как схолы и вексилляции (АЕ, 1912, 192; 1919, 18; ILS, 9209; 9211; CIL, III, 3457; V, 6784; XIII, 3458, 3493).

Существует мнение, что перечень воинских званий, приведенный Иеронимом, является неполным. Различные исследователи, опираясь на эпиграфические данные, по-разному пытаются дополнить его. Ф. Ришардо считает необходимым ввести звание викария (vicarius), который являлся заместителем трибуна и был по значимости вторым лицом в подразделении. О. Шмитт склонен даже полагать, что викарий чаще всего был de facto командующим подразделения[675]. Вегеций, несмотря на то что в своем перечне легионных званий сопоставил викариев с опционами, причисляет викариев тем не менее к командному составу подразделения и ставит их выше остальных принципиев (Veg., III, 4). В случае гибели или болезни командира викарий должен был сам взять на себя командование отрядом. Впрочем, не исключено, что vicarius — это не звание, а всего лишь должность. Ее мог занимать, например, младший трибун (тогда как старший трибун являлся командиром подразделения).

Драконарий (draconarius), которого Ф. Ришардо считает нужным внести в перечень званий, также, по всей видимости, должность. В подтверждение этого О. Шмитт приводит одну из надписей, согласно которой драконарий имел звание биарха[676]. Можно вспомнить и о драконарии Корнутов Мавре, который, по утверждению Аммиана, имел звание гастата (Amm, XX, 4, 18)[677].

Напряженное положение на границах, сложившееся к концу III в., заставило Диоклетиана разделить полномочия верховной власти. Сохранив за собой восточные провинции, он назначил своим соправителем Максимиана (285–286 г.), дав ему титул августа и предоставив неограниченные военные полномочия для борьбы с багаудами (Aur. Viet., Caes., 39, 17). Режим диархии продержался до 293 г., когда оба августа избрали помощниками Галерия и Констанция Хлора, наделив их званием цезарей. Таким образом, была установлена тетрархия, или правление четырех (Aur. Viet., Caes., 39, 24)[678].

Данные примеры разделения верховной власти были не первыми в римской истории. Совместным было правление Марка Аврелия и Луция Вера; Септимий Север сделал соправителями своих сыновей и даже своего противника — Клодия Альбина, пожаловав ему титул цезаря; Макрин назначил цезарем своего сына Диадумена (Aur. Viet., Caes. 22, 1); также поступили Максимин, Филипп и Деций. Кар, став императором, сделал цезарями сыновей — Карина и Нумериана (Aur. Viet., Caes., 38, 2). Однако во всех этих случаях главную роль играло стремление утвердить династический принцип передачи власти. Исключением является только совместное правление Септимия Севера и Клодия Альбина. Впрочем, дарование врагу высокого титула было со стороны Севера не более чем желанием выиграть время перед решающей схваткой. Первым случаем, когда назначение соправителя было вызвано не только стремлением передать власть по наследству, но и необходимостью разделить эту власть с полноправным коллегой, отмечен при Валериане, который, отправляясь на войну с персами, сделал Галлиена августом, а его сына Салонина — цезарем ([Aur. Viet.], Epit. 32, 2)[679]. Но оформление института цезарей, столь типичного для Поздней империи, происходит только начиная с установления Диоклетианом режима тетрархии.

Верховная власть в империи принадлежала старшему из августов — Диоклетиану. Считалось, что ему покровительствует сам Юпитер. Поэтому император взял себе прозвище Iovius — Юпитеров. Второй август — Максимиан — был младшим и находился в подчинении у старшего. Максимиана прозвали Геркулием (Herculius), якобы потому, что он весьма почитал Геркулеса ([Aur. Viet.], Epit., 39, 18), однако, по всей видимости, это прозвище должно было указывать на его подчиненное положение, ведь Геркулес — сын Юпитера и только полубог.

Цезари не имели гражданской власти, а только исполняли функции командующих армиями, возложенные на них августами[680]. Цезари полностью контролировались администрацией последних. Даже денежные суммы, которые отпускались на их содержание, находились в ведении префекта претория (Amm, XIV, 7, 1; XVII, 3, 2–3). Характер власти цезарей достаточно точно формулирует Аммиан: «Диоклетиану и его коллеге цезари служили' как помощники, не находясь на одном месте, но разъезжая повсюду» (Amm., XIV, 11, 10)[681]. Наиболее отчетливо зависимое положение цезарей проявляется в случае с унижением Галерия, который, потерпев поражение от персов, «облаченный в пурпур, прошел в Сирии пешком расстояние почти в милю перед повозкой гневающегося на него августа» (Amm, XIV, 11, 10)[682].

Хотя между четырьмя держателями верховной власти не существовало никакого равенства, каждый из них располагал собственной армией и выполнял определенную задачу, связанную с защитой империи[683]. Галльские земли, находившиеся за Альпами были отданы в управление Констанцию Хлору, Африка и Италия — Максимиану, балканские провинции — Галерию, а управление Востоком и Египтом Диоклетиан оставил за собой (Aur. Viet, Caes, 39, 30). Впрочем, военные кампании, особенно если дело касалось цезарей, могли проводиться и на других театрах военных действий. Так, например, Галерий должен был вести трудную войну с персами, в то время как сам Диоклетиан отправился подавлять мятеж в Александрии (Aur. Viet, Caes, 39, 33).

Разделение верховного военного командования и создание режима тетрархии было, возможно, не самым удачным решением, направленным на выход из тяжелой внешнеполитической ситуации, в которой оказалась империя, однако оно позволило Диоклетиану и его соправителям достаточно быстро и эффективно отражать нападения неприятелей и подавлять внутренние мятежи[684].

Изменение полномочий префектов претория. Дальнейшие изменения в структуре высшего военного командования связывают с периодом правления Константина. Первое из них касается полномочий префекта претория. Еще во времена Диоклетиана префект претория был наделен военной властью и являлся непосредственным помощником императора[685]. Константин лишил префектов военных полномочий, однако не упразднил саму эту должность[686]. Он назначил трех префектов претория, каждый из которых должен был встать во главе одного из трех обширных регионов, на которые была разделена империя. Таким образом, была создана префектура претория Галлии, куда вошли Галлия, обе Германии, Британия, Испания и Тингитана, префектура претория Италии (Африка, Италия и Иллирик) и префектура Востока. В соответствии со сложившимся в научной традиции мнением, преторианские префекты отвечали теперь лишь за организацию в армию поставок продовольствия и фуража[687], а также выступали в роли высшей юридической власти[688]. Приблизительно с 324 г. в ведение региональных префектов претория переходит area praetoriana — особая казна, средства которой шли на обеспечение солдат, выплаты чиновникам, содержание императорской почты (cursus publicus) и на проведение общественных работ на подведомственной им территории[689]. Впрочем, превращение преторианских префектов в гражданских чиновников произошло, очевидно, не сразу, а в течение длительного периода времени (с 318 по 335 г.)[690]. По крайней мере еще в 328 г. закон, имеющий военный характер (CTh, VII, 20, 5), был адресован префекту претория, что позволяет предположить, что последний, как и ранее, продолжал выполнять некоторые военные функции[691]. Даже намного позднее префекты претория могли вмешиваться в военные дела. Так, например, в 357 г. префект претория Флоренций, находившийся при Юлиане, принял участие в военном совете и высказался за то, чтобы немедленно вступить в бой с противником (Amm., XVI, 12, 14). В 371 г. префект претория Проб отремонтировал стены Сирмия и снабдил их башнями, готовясь к нападению квадов и сарматов, и приказал когорте лучников оставить свой обычный пост и занять город (Amm., XXIX, 6, 11).

Звание префекта претория было высшим в табели о рангах Поздней империи. По словам Аммиана, все военные и гражданские чины видели в нем вершину своей карьеры (Amm., XXI, 16, 2)[692].

Лишение префектов претория функций командующих гвардией привело к тому, что во главе новой гвардии, созданной Константином, оказался офицер в ранге первого трибуна претория, ранее находившийся в подчинении у префекта. С 320 г. он назывался трибун и магистр оффиций и заведывал всеми дворцовыми службами, которые находились вне юрисдикции комита финансов (другими словами, всей императорской канцелярией). Кроме того, магистр оффиций отвечал за императорскую почту и государственные оружейные мастерские (fabricae)[693]. Magister officiorum мог принимать участие в сражении (очевидно, как командующей гвардией, сопровождавшей императора в походе)[694]. Известно, например, что во время персидского похода Юлиана в одном из столкновений погиб его магистр оффиций Анатолий (Аmm., XXV, 3, 14)[695].

Введение должностей magister peditum и magister equitum. Согласно утвердившемуся в научной традиции мнению, уже при Константине было создано две новые магистратуры: магистр пехоты (magister peditum) и магистр кавалерии (magister equitum), которым была передана вся полнота военной власти. Некоторые исследователи весьма скептически относятся к сообщению Зосима (Zos., И, 32, 3), утверждающему, что Константином была проведена подобная радикальная реформа высшего военного командования, поскольку из других источников нам не известен ни один магистр времени правления Константина[696], а сообщения о первых магистрах появляются лишь после смерти этого императора. Институт цезарей (при Константине их было пятеро, и каждый командовал армией) делал ненужным появление офицеров, наделенных такими чрезвычайными полномочиями, поэтому вполне убедительным выглядит предположение Е. П. Глушанина, что реформа, проведение которой приписывают Константину, произошла только при его сыновьях, у каждого из которых было по одному магистру пехоты и кавалерии[697].

Магистры командовали всеми региональными военными силами и подчинялись непосредственно императору. Вмешиваться в гражданские дела они не имели права (Amm., XXI, 16, 2)[698]. На основании сведений Аммиана можно сделать вывод, что при Констанции II вплоть до середины 50-х гг. IV в. было еще только два военных магистра (magister peditum и magister equitum). Магистром пехоты при нем был сначала Сильван (Amm., XV, 5, 2). После гибели Сильвана это звание было присвоено Барбациону (Amm., XVI, 11, 2)[699]. В 359 г. Барбацион был казнен (Amm., XVIII, 3, 4), после чего магистром пехоты стал Урзицин (Amm., XX, 2, 1). До этого Урзицин в течение 10 лет был магистром кавалерии (Amm., XIV, 9, 1; XVIII, 6, 2). В 359 г. его сменил Сабиниан, а Урзицин отправился к императору, чтобы получить повышение — звание магистра пехоты (Amm., XVIII, 6, 1). Как можно заметить из текста Аммиана, магистр кавалерии стоял во главе восточных войск, а магистр пехоты — западных. При этом не важно было, войска какой префектуры возглавлял непосредственно сам магистр. Сильван командовал галльской армией, а сменивший его Барбацион — италийской. Аммиан, оценивая деятельность Констанция, хвалит его за то, что при нем правители провинций не являлись на прием к магистру кавалерии (Amm., XXI, 16, 2)[700]. Таким образом, мы можем сделать вывод, что magister equitum был в восточной префектуре только один и он являлся здесь самым высокопоставленным представителем военной власти, другими словами, при Констанции на Востоке не было еще магистров пехоты, которые в табели о рангах Поздней империи стояли выше магистров кавалерии.

Напряженная ситуация, сложившаяся на границах, потребовала от Констанция пойти на раздел военных полномочий. Не устраняя институт цезарей, император ввел должности региональных магистров обоих родов войск[701]. Около 355 г. Констанций добавил третьего магистра[702]. Впрочем, сам факт, что даже в это время продолжают существовать цезари — военные заместители, которых императоры избирали из числа своих родственников, свидетельствует в пользу того, что в первой половине IV в. система высших командных должностей еще не была окончательно оформлена[703]. Институт военных магистров получает развитие при Валентиниане I и Валенте. Отметим, что Валентиниан сознательно пошел на разрыв с существовавшей традицией, когда провозгласил своего брата Валента не цезарем, а августом. В дальнейшем это привело к исчезновению должности цезарей и увеличению количества региональных магистров. В. И. Холмогоров, опираясь на сообщение Аммиана о производивших судебное расследование магистрах кавалерии (magistris equitum auditoribus) (Amm., XXIX, 3, 7), делает вполне логичный вывод, что уже при Валентиниане I (372 г.) как минимум два магистра кавалерии служили непосредственно при дворе (inpraesenti)[704]. Добавим к этому, что при дворе Валента также могло быть не меньшее количество magistri equitum in praesenti.

При Феодосии I в сфере высшего военного командования Восточной империи произошли новые значительные изменения. Зосим упрекает императора за то, что тот усилил власть военных и вместо двух прежних магистров создал более пяти (Zos., IV, 27, 2). Реформа была осуществлена, по всей видимости, во время пребывания Феодосия в Фессалонике с осени 387 до апреля 388 г. Несомненно, что увеличение количества магистров было вызвано увеличением численности региональных войск, что, в свою очередь, было следствием создания на территориях, которым угрожала наибольшая опасность варварских вторжений, самостоятельных военных округов[705]. Увеличив количество магистров, Феодосий устранил различие между ними по родам войск. Все пять магистров стали при нем одновременно магистрами пехоты и кавалерии (magistri peditum et equitum)[706]. Именно это положение отражено в Notitia Dignitatum (ND, Or., I, 5–9), называющей двух магистров praesentales (ND, Or., 1, 5)[707] и трех региональных магистров: magister peditum et equitum per Orientem, magister peditum et equitum per Thracias, magister peditum et equitum per Illyricum (ND, Or., I, 6, 7, 8). Стабилизация института военного командования, имевшая место в правление Феодосия, привела к окончательному исчезновению института цезарей[708].

В отличие от Восточной империи на Западе продолжало существовать определенное разделение высшего командования по родам войск. При дворе императора находился один magister peditum in praesenti, в подчинении у которого были пограничные комиты и дуксы (ND, Ос., V, 126–143), подразделения пехоты (ND, Ос., V, 144–274), флот (ND, Ос., XLII, 4, 7, 9, 11, 14, 15, 21, 23), а также поселения летов и гентилов (ND, Ос., XLII, 33–70). Magister equitum in praesenti командовал кавалерийскими частями (ND, Ос., VI). Magister equitum per Gallias хотя и осуществлял командование как конными, так и пехотными подразделениями, однако находился в подчинении у magister equitum in praesenti. Последний военный магистр на Западе получил это звание около 480 г.[709]

Введение должностей дуксов — командующих региональными военными силами. При Диоклетиане пограничные районы империи были разделены на несколько военных округов (дукатов)[710], во главе которых стояли командиры, имевшие ранг дуксов (duces)[711] и находившиеся непосредственно в подчинении у императора (Malal., XII, 409)[712]. Дуксы осуществляли командование войсками своей провинции (limitanei и ripenses), следили за их комплектованием и снабжением всем необходимым[713]. В гражданское управление они, так же как и магистры, не вмешивались.

Появление дуксов, наделенных чрезвычайными военными полномочиями, не было изобретением Диоклетиана. В первой половине III в. такое звание носили офицеры, возглавлявшие экспедиционные корпусы, отправленные для усиления действующей армии. Однако уже в это время дуксы могли не только возглавлять отдельные воинские группировки, но и осуществлять военное командование на определенной территории. Со времен правления Элагабала известна должность дукса побережья (dux ripae), который находился в подчинении у наместника Сирии. Слово «пра» мы должны понимать здесь в значении одна или несколько пограничных провинций, примыкающих к реке, в данном случае к Евфрату[714]. Во второй половине III в., в связи с тем что во главе действующих армий становятся сами императоры или их военные заместители в ранге цезарей, происходит окончательное изменение полномочий дуксов, которые становятся командирами обширных пограничных округов, включавших в себя несколько провинций[715]. На дунайской границе таким дуксом был Регилиан (SHA, Trig, tyr., 10, 9); при Аврелиане титул «дукс лимеса» Востока (dux limitis Orient is, dux totius Orientis) носили Юлий Трифон и Марцеллин (SHA, Aurel., 13, 1; Prob., 7, 4; Trig, tyr., 7, 2; cf.: Zos., I, 60.1). Фирм носил звание дукса африканского лимеса (dux limitis Africani) (SHA, Firm., 2), Помпониан — дукса ливийского лимеса (dux limitis Lybici) (SHA, Trig, tyr., 29.1), а Марк Корнелий Октавиан — дукса Африки, Нумидии и Мавретании (CIL, VIII, 12296)[716]. Таким образом, представляется вполне очевидным, что образование военных округов шло на всех границах империи. Хотя источники, имеющиеся в нашем распоряжении, не позволяют в точности определить полномочия дуксов, однако не подлежит сомнению, что их появление было обусловлено военной необходимостью и, следовательно, они должны были осуществлять военное командование во вверенных им дукатах. Именно эти дуксы стали непосредственными предшественниками дуксов тетрархии[717]. Диоклетиан в данном случае лишь продолжил то, что было начато его предшественниками.

Дукаты конца III и начала IV в. охватывали гораздо большие территории, чем это было позднее, во времена составления Notitia Dignitatum. Так, например, еще при Константине был дукс, полномочия которого распространялись на Египет, Фиваиду и обе Ливии (dux Aegipti et Thebaidos utramque Libiarum) (ILS, 701), а дукс Валерий Конкордий осуществлял командование на территории провинций Германии Первой, Второй и Белгики Первой (CIL, XIII, 3672), т. е. контролировал практически всю рейнскую границу. По мере стабилизации положения в регионах размеры дукатов сократились[718].

Комиты. Еще одним заметным нововведением в системе военного командования является появление в период правления Константина звания комита (comes). Всего существовало три ранга комитов. Они сохранялись на протяжении всего IV в.[719] К первому рангу принадлежали те, кто входил в императорский совет (комиты консистории), а также высшие дворцовые чиновники, которым давали это звание начиная с 320 г. Сюда же нужно отнести и comites stabuli, ответственных за поставки лошадей. Второй ранг образовывали comites rei militaris (комиты военного дела), которые стояли во главе региональных воинских сил и были выше дуксов, подчиняясь лишь магистрам. Считается, что это звание появляется при Констанции II[720]. Первое упоминание о comes rei militaris относится к 361 г. После того как Юлиан был провозглашен императором в Галлии, Констанций, опасаясь, что к мятежникам присоединится Африка, отправил в эту провинцию нотария Гауденция, который должен был информировать о произошедшем комита Крециона и остальных командиров, с тем чтобы они организовали охрану побережья (Amm., XXI, 7, 2–4)[721]. Данное сообщение Аммиана наглядно демонстрирует, что высшая военная власть в Африке принадлежала comes rei militaris, под командованием которого находились другие комиты и трибуны. Резиденция комита Африки находилась в Карфагене, а полномочия распространялись на Бизанцену, Нумидию и Мавретанию Ситифейскую, в то время как дуксы командовали гарнизонами Мавретании Цезарейской и Триполитании[722].

Аммиан упоминает также о комитах Египта, Исаврии, Востока, Тингитаны, обеих Германий, Британии и саксонского побережья (Amm., XIV, 2, 14; XXVII, 1, 5; 9, 1; XXVIII, 6, 5; XXX, 7, 3). Тот факт, что Аммиан считает нужным подчеркнуть, что Эквиций, получивший командование иллирийской армией в 364 г., был не магистром, а только комитом (Amm., XXVI, 5, 2)[723], позволяет утверждать, что звание comes rei militaris было ступенью, непосредственно предшествовавшей званию магистра[724]. Согласно данным Notitia, в восточной половине империи было два комита военного дела[725] против тринадцати дуксов; в западной части империи — шесть[726] против двенадцати дуксов.

Закон Валентиниана I от 5 июля 372 г. устанавливает, что в имперской табели о рангах комит военного дела стоит ниже проконсула (CTh, VI, 14, 1). Подобное положение ставит комитов выше консуляров и, во всяком случае, уравнивает их с сенаторами. Это подтверждается и Аммианом, который порицает императора за предоставление высокопоставленным военным чинам сенаторского достоинства. Закон 372 г. в действительности лишь регулирует практику, засвидетельствованную уже в предыдущие годы[727].

Комиты третьего ранга были обычно командирами двух подразделений. Так, в 350 г. Магненций был комитом Иовианов и Геркулианов (Zos., II, 42, 2); комит Элиан в 359 г. стоял во главе Превенторов и Супервенторов (Amm., XVIII, 9, 3); в 360 г. комит Либинон командовал Кельтами и Петулантами (Amm., XXI, 3, 2); комит Северная, принявший в 367 г. участие в неудачном походе против аламаннов, был командиром Дивиденсов и Тунгриканов. Вегеций также подтверждает тот факт, что комит командовал обычно двумя легионами (Veg., III, 1).

Комиты могли, подобно трибунам, выступать в качестве командиров отдельных подразделений. Так, например, комит Даниил и трибун скутариев Барзимер командовали 1 тыс. конных лучников, когда им предстояло отправиться в погоню за армянским царем Папом (Amm., XXX, 1, 11). Получается, что каждый из офицеров возглавлял один эскадрон в 500 всадников[728]. Римский флот на Евфрате также находился под командованием одного комита и одного трибуна (Amm., XXII, 3, 9). Один из законов Кодекса Феодосия 386 г., адресованный магистру оффиций, определяет, сколько почтовых лошадей имеет право получить для передвижения каждый из высокопоставленных офицеров: протекторы доместики имели право на двух лошадей, трибуны — на трех, комиты — на четырех (CTh, VIII, 5, 49). Получается, что последние могли требовать только на одну лошадь больше по сравнению с трибунами. Таким образом, звание комита в табели о рангах было всего на одну ступень выше звания трибуна, и когда офицеры в этих званиях осуществляли совместное командование, трибун находился в подчинении у комита[729].

Интересным представляется то обстоятельство, что Аммиан называет комита Иллирика Луциллиана также и магистром конницы (Amm., XXI, 9, 5; 7). Этот случай является не единственным. Предатель Антонин, способствовавший нападению персов на римские владения, при встрече с магистром конницы Урзицином называет его «блистательным кбмитом» (Amm., XVIII, 8, 6)[730]. Рассказывая о разделе армии в 364 г. между Валентинианом I и Валентом, Аммиан сообщает, что императоры разделили не только войска, но и «комитов». Хотя историк утверждает, что произошел выбор комитов, в действительности он говорит о выборе императорами магистров: Валентиниан I взял себе Новина, ставшего магистром оружия в Галлии еще при Юлиане (Amm., XXII, 3, 1), а также Дагалайфа, которого возвел в то же звание Иовиан; Лупицин, получивший звание магистра кавалерии еще при Констанции II (Amm., XVIII, 2, 7), остался на Востоке. Неясно, в каком звании был на тот момент Виктор, который перешел под командование Валента. Нам известно только, что он был магистром конницы в 378 г. (Amm., XXXI, 7, 1). Однако, если предположить, что раздел «комитов» был равноценным, то у Валента, так же как и у его брата, было два магистра кавалерии, и вторым из них был Виктор. Из комитов Аммианом упомянуты только Эквиций и Аринфей (Amm., XXVI, 5, 3). По всей видимости, comes было не только воинским званием, но также и почетным титулом, не предполагавшим выполнения каких-то особых полномочий. Комитами назывались все представители властных структур, приближенные к особе императора[731].

Разделение военной и гражданской властей. При Диоклетиане еще не во всех провинциях военные полномочия перешли к дуксам. Во многих районах провинциальный наместник продолжал возглавлять местные силы, а префекты претория имели высшее командование и осуществляли его через викариев[732]. Надпись, сообщающая о постройке в Нумидии в 303 г. форта (centenarium) Аква Вива, показывает всю структуру командования в пограничной зоне. Во главе диоцеза, или объединения нескольких провинций, стоял викарий, презид управлял отдельной провинцией, лимес же находился под командованием препозита (praepositus limitis)[733]. Окончательное оформление заложенной Диоклетианом системы разделения военной и гражданской властей происходит при Константине. Только в одной или двух провинциях наместники сохранили военные и гражданские полномочия, однако такое положение было временным[734]. Теперь в подавляющем большинстве провинций военная власть была сосредоточена в руках дуксов.

Задачи, которые должна была выполнять армия в период Поздней империи, существенно изменились по сравнению с эпохой принципата. Если в I–II вв. армия не только отражала внешнюю агрессию, но и проводила завоевательные операции, то в IV в. не было уже и речи о присоединении новых территорий. Римская стратегия периода Поздней империи носила, как правило, оборонительный характер. Если же римское командование и предпринимало наступательные действия, то главным образом для того, чтобы покарать германцев за совершенный набег или же упрочить свои позиции в отношении персов[735]. Противник, с которым приходилось сражаться римской армии в IV в., сильно отличался от того, который атаковал границы империи в период принципата. На рейнской границе главными врагами были аламанны и франки, к которым только позднее (в конце IV в.) добавились вандалы, аланы и гунны. Дунайскую границу непрерывно атаковали квады и сарматы, а со второй половины IV в. — готы. В Британии долгое время римлянам приходилось отражать набеги только северных варваров — пиктов, скоттов и атакоттов. Однако в IV в. серьезную угрозу для юго-восточного побережья стали представлять саксонские пираты. На востоке шли тяжелые затяжные войны с персами.

Вооружение германцев. Перемены, произошедшие в германском мире в III столетии, привели к тому, что на границах империи появились новые племенные группы, приход которых вызывал серьезные изменения в области военного дела германцев. Начиная с этого периода германские племена уже значительно отличаются друг от друга вооружением и тактическими приемами. Говоря, например, об использовании кавалерии, можно противопоставить франков и аламаннов, у которых конные воины составляли меньшинство, вандалам и остготам, у которых конница была заметной, иногда даже преобладающей частью войска.

О вооружении германцев во второй половине III — начале V в. мы можем судить благодаря многочисленным археологическим находкам, а также свидетельствам наших литературных источников. В III в. у германцев получили широкое распространение различные виды оружия дальнего боя, в частности, лук. Германцы использовали большой лук высотой от 1, 7 до 2 м, дальнобойность которого доходила до 150 м[736]. Длина германских стрел составляла 70–80 см. Тип наконечников был различным. Были наконечники, имевшие в сечении овальную, ромбообразную или четырехугольную форму[737]. Германцы применяли разнообразные дротики, а также метательные топоры[738].

^{Оружие германцев в III–IV вв. (Perin Р., Feffer L. Ch. Les Francs. Paris: Armand Colin, 1987. P. 60)}

Из оружия ближнего боя они использовали секиру, булаву, рогатину. Однако главными видами были копье и меч. Различают три типа германских копий: короткое, длиной 1, 8–2 м, среднее, длиной 2, 5–3 м, и длинное, или contus, длиной 4–4, 5 м[739]. Германские мечи были также различной формы. Наиболее распространенной была спата — длинный обоюдоострый меч. Начиная с III в. у германцев появляется скрамасакс (scramasax). Григорий Турский называет скрамасаксы массивными ножами (Greg., IV, 51)[740]. Скрамасакс мог достигать 85 см в длину, от 4 до 6, 5 см в ширину и от 1 до 1, 2 см в толщину возле рукояти. Существовали также маленькие саксы, длиной около 20 см, которые использовались как на войне, так и в повседневной жизни. У скрамасаксов только одна сторона клинка была режущей, однако конец меча был обоюдоострым[741].

Аламанны. Вооружение аламаннов было достаточно традиционным для германцев этого времени. Они использовали топоры, копья, различные виды дротиков, луки и скрамасаксы. Но главным их оружием была спата[742]. Как и у других германцев, у аламаннов ощущался недостаток в защитном вооружении. Шлемы и панцири были, по-видимому, только у представителей аламаннской знати. Так, согласно описанию Аммиана, в битве при Аргенторате Хонодомарий, командовавший германцами, появляется в шлеме с красным султаном и в блистающих на солнце доспехах (Amm., XVI, 12, 24)[743].

Основную силу аламаннского войска составляла пехота, которая умела сражаться правильным боевым порядком (фалангой или клином)[744]. Например, при Аргенторате аламанны образовали строй, состоявший, очевидно, из двух линий (Amm., XVI, 12, 34)[745]. Поскольку аламаннская конница была немногочисленной, то в сражениях аламанны могли использовать старый германский прием и размещать среди всадников легковооруженных пехотинцев. Во время кавалерийского сражения такие пехотинцы поражали коней противников (Amm., XVI, 12, 22)[746]. В отличие от многих других германских племен аламанны умели осаждать города и достигли в этом большого успеха[747].

^{Оружие германцев конца IV — начала V в. (Perin Р., Feffer L. Ch. Les Francs. P. 80) Германский всадник на римском рельефе III в. (Lebedinsky I. Armes… Р. 61) Франкский рядовой воин и вождь. Рис. И. В. Кирсанова}

Франки. После масштабных набегов, совершенных франками во второй половине III в., на протяжении всего IV в. они гораздо меньше беспокоили римлян. Нельзя, однако, не отметить, что в отличие от многих других германских племен франки, так же как и аламанны, искали на территории империи не только добычи, но и земель для поселения. Это подтолкнуло их перейти от практики совершения грабительских рейдов к завоеванию[748].

У франков, воинами считались все свободные члены племени, начиная с 15-летнего возраста и вплоть до того момента, когда по причине старческой немощи они уже не могли держать оружие. К участию в военных действиях не допускались лишь рабы и, возможно, вольноотпущенники[749]. Постоянной армии у франков не было, и король с согласия всех свободных общинников собирал войско только в случае непосредственной военной угрозы или предстоящего военного похода. Каждый франкский воин должен был вооружаться своими собственными силами и сам изготавливал свое оружие (Agath., II, 8).

У нас нет никаких оснований говорить о каком-то типично франкском защитном вооружении, которое, как и у всех остальных германцев, состояло из щита, шлема и панциря. Впрочем, последний был не особенно распространен и, вероятно, имелся преимущественно у представителей знати[750].

Археологические находки франских шлемов немногочисленны. На сегодняшний день известно всего несколько экземпляров, относящихся к эпохе Великого переселения народов. Одни из них представляют собой простой металлический колпак. По всей видимости, они были изготовлены в самой Галлии[751]. Другие образуют металлический каркас, покрытый позолоченной кожей с орнаментом, или же кожаный колпак, покрытый металлическими пластинами. Шлемы имеют нащечники и тыльную часть из кольчужных колец. Предполагается, что такие шлемы, носящие отпечаток восточного влияния, изготавливались в Северной Италии и попали в Галлию через остготов[752]. Многие франкские шлемы практически идентичны тем, которые использовались римлянами в эпоху Поздней империи, и были, по всей видимости, заимствованы франками у последних.

Археологические находки франкских щитов настолько редки, что некоторые исследователи полагают, будто бы они принадлежали лишь небольшому числу знатных воинов[753]. Впрочем, наши литературные источники говорят об обратном: Сидоний Аполлинарий описывает, с каким искусством франки владеют щитом, а Агафий говорит о том, что в боевом строю франки закрывались щитами (Sidon., Ер., IV, 20; Agath., II, 8).

^{Франкский шлем. Страсбургский музей. Фотографии автора}

Наступательное оружие франков отличалось большей оригинальностью: они использовали особый метательный топор (francisca) и метательное копье — ангон, а также различные типы мечей, такие как спата или более короткий скрамасакс (Sidon.; Ер., IV, 20)[754].

Наши источники не дают разъяснений относительно того, как выглядела Франциска, и называют иногда это оружие securis (топор, секира), securis missilis (метательный топор) или же bipennis (обоюдоострая секира) (Greg., II, 27)[755]. Описание франциски приводит Прокопий: «…ее железо было крепким, и лезвие с обеих сторон острое до крайности, деревянная же ручка очень короткая» (Procop., BG, VI, 25). Тем не менее археологическими находками использование франками обоюдоострой секиры не подтверждено.

^{Различные типы шлемов, использовавшихся франками в позднеантичное и раннесредневековое время (Perin Р., Feffer L. Ch. Les Francs. P. 313) Схема вращения Франциски в полете (Perin Р., Feffer L. СИ. Les Francs. Р. 311)}

Поэтому было выдвинуто предположение, что Франциской в источниках называется боевой топор, лезвия которого шли параллельно друг другу по одну сторону от топорища[756]. Общая масса франциски составляла около 1, 2 кг, длина рукояти — 40 см, длина топора — 18 см. У каждого франкского воина было по одной франциске. Согласно Прокопию, при первом же натиске по определенному сигналу франки все разом «бросают во врагов эти секиры, разбивают их щиты и убивают их самих» (Ргосор., BG, VI, 25). Испытания показали, что, метнув свой топор, франкский воин мог поразить противника при одном повороте франциски на расстоянии 4 м, при двух — на расстоянии 8 м и при трех — на расстоянии 12 м.

Ангон (ango) представлял собой особый вид копья, состоявший из двух частей: длиной, иногда более метра, железной части, завершавшейся пирамидальным наконечником, и древка, длина которого была значительно меньше железной части. Особенностью ангона являлись шипы или зубцы, располагавшиеся со всех сторон на верхней стороне копья и загибавшиеся книзу, подобно рыболовным крючкам. Об использовании ангона в бою сообщает Агафий. «Когда франк во время схватки бросает ангон и тот попадает в противника, то из-за этих кривых зубцов вытащить его не под силу ни раненому, ни другому человеку, и он причиняет жестокие мучения. Человек, даже не сильно раненный ангоном, все равно умирает от полученной раны. Если же ангон попадает в щит, то застревает в нем и повсюду за ним волочится. Пораженный им человек не может из-за вонзившихся зубцов ни вытащить пику, ни мечом отрубить ее, поскольку почти все древко покрыто железом. Как только франк увидел беспомощность своего противника, то он быстро наступает ногой на нижний конец ангона, хватает его и вырывает щит, обнажая голову и грудь противника. Таким образом, франк лишает противника защиты и легко убивает его ударом топора по голове или вонзая другую пику ему в шею» (Agath., II, 5; пер. М. В. Левченко).

Длинный меч spatha был заимствован франками у римлян. Форма и размеры франкских мечей этого типа столь близки к римским, что возникает проблема датировки для изолированных находок или находок, сделанных в реках[757]. В эпоху Великого переселения народов и в начале меровингских времен преобладание меча и боевого топора отвечало тактике индивидуального боя, когда сражение распадалось на серию параллельных, одновременных поединков; позднее, когда сражения стали вести объединенными отрядами, преимущество перешло к саксу.

Согласно Прокопию, в VI в. франки не пользовались луками (Procop., BG, VI, 25). Однако археологические находки, а также свидетельство Григория Турского прозволяют утверждать, что в IV в. франки использовали этот вид оружия, причем они могли смазывать наконечники стрел ядовитым соком трав (Greg., II, 9).

Тактические приемы франков мало отличались от тех, что были известны германцам в предыдущий период. Основным родом войск у франков оставалась пехота. Согласно утверждению Прокопия, из 100-тысячного войска франков, которое вторглось в Италию, конными были лишь королевские телохранители. Вооружены они были только одними копьями (Procop., BG, VI, 25). Поэтому франки продолжали прибегать к традиционному для германцев смешанному боевому порядку, когда легкая пехота действовала совместно с кавалерией.

Пехота франков обычно выстраивалась клином. Наиболее наглядное представление о том, что представляло из себя в бою франкское войско, дает нам описание, сделанное Агафием: «Форма их боевого порядка была подобна клину и походила на дельту. Передняя его часть, которая заканчивалась острием, была плотна и закрыта со всех сторон щитами. Можно сказать, что они своим построением напоминали голову свиньи. Фаланги же с каждой стороны, построенные в глубину по сотням и по лохам и как можно больше протянутые вкось, постепенно отдалялись друг от друга и заканчивались, охватывая большое пространство, так что промежуток между ними оставался пустым и видны были ряды голых спин воинов. Они стояли, отвернувшись друг от друга, чтобы противостоять неприятелю, но сражались в безопасности, прикрытые щитами. А тыл защищали стоящие в противоположном ряду» (Agath., II, 8; пер. М. В. Левченко).

В течение IV в. франки добились больших успехов в полиоркетике. Именно они захватили после упорной осады столицу Германии Второй Колонию Агриппину. Данный факт заставляет предположить, что франки уже в это время умели строить осадные машины[758].

^{Франки, поражающие неприятеля Францисками. Рис. И. В. Кирсанова Франки забрасывают противника ангонами. Рис. И. В. Кирсанова Барка типа Nydam 2 (350 г.), использовавшаяся саксонскими пиратами для разбойничьих рейдов на побережье Британии (Lebedinsky I. Armes… Р. 65)}

Саксы. Римская Британия граничила на севере с территориями, населенными племенами меатов и каледонцев, не представлявших, несмотря на свою воинственность, существенной угрозы для империи[759]. Северный противник становится намного более серьезным, после того как во второй половине III в. возникает племенной союз пиктов, которые совершают нападение на римские владения уже в 297 г.[760].

^{Зооморфные изображения на кормах англосаксонских кораблей V–IV вв. Англосаксонская барка. Конец IV в. (Perin Р., Feffer L. Ch. Les Francs. P. 41) Англосаксонский воин. Рис. И. В. Кирсанова}

В то же самое время с юго-востока Британию начинают все чаще беспокоить франкские и саксонские пираты. В IV в. угроза саксонских вторжений становится еще более ощутимой. Археологические находки позволяют нам довольно наглядно представить себе, какой тип судов использовали саксы во второй половине этого столетия. В 1863 г. в Нейдеме в Дании были обнаружены три почти полностью сохранившиеся саксонские барки, датированные 350–400 гг.[761] Это были суда, сделанные из дуба, длиной 23 м и шириной 3 м; высота бортов составляла 1 м; мачты не было; на каждой стороне находилось по 15 весел[762].

Саксы использовали традиционные виды вооружения германцев. Наибольшее распространение у них получили копья и различные виды дротиков, большой нож (seax) — аналог континентальному скрамасаксу. Меч использовался гораздо реже. Из защитного вооружения рядовые воины имели только щиты[763]. Кольчуга и шлем были только у вождей и членов их свиты. Практически единственным видом войск у саксов была пехота. Кавалерией они обзавелись только в V в., когда им пришлось столкнуться с бриттами.

^{Сармато-аланские всадники I–III вв. (Lebedinsky I. Armes… P. 46)}

Квады и сарматы. Квады и сарматы неоднократно совершали свои опустошительные набеги на Паннонии и другие балканские провинции. В IV столетии эти племена имели схожее вооружение и часто осуществляли нападения сообща (Amm., XVII, 12, 1). Аммиан дает нам описание вооружения и тактики, использовавшихся ими: «У этих племен больше сноровки для разбоя, чем для открытой войны; они вооружены длинными пиками, носят панцири из нарезанных и выглаженных кусочков рога, нашитых наподобие перьев на льняные рубашки; кони у них по большей части холощены, чтобы не бросались при виде кобыл и, когда приходится засесть в засаду, не бесились, выдавая ездоков усиленным ржанием. Они проезжают огромные пространства, когда преследуют неприятеля или когда бегут сами, сидя на быстрых и послушных конях, и каждый ведет еще в поводу запасную лошадь, одну, а иногда и две, чтобы, пересаживаясь с одной на другую, сохранять силы коней и, давая отдых, восстановить их силы» (Аmm., XVII, 12, 2–3; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни). Кроме длинных копий сарматы использовали также луки и арканы[764].

^{Готское оружие: мечи, наконечники копий, дротиков и стрел, лезвия секир и умбон щита (Kokowski A. L’art militaire des Goths a Pepoque romaine tardive (d’apres les donnees archeologiques) // ARB–AFAM. P. 346)}

Готы. Военная организация готов известна достаточно хорошо благодаря многочисленным археологическим находкам. Готы использовали полный комплект защитного вооружения. У них были шлемы (hilms) композитного типа, кольчуги (brunjo) и щиты (skildus). Впрочем, по всей видимости, основная масса рядовых воинов кольчуг и шлемов не имела. Аммиан говорит о готах, что они были «легкие и подвижные» (Amm., XXXI, 7, 12)[765], что, несомненно, должно указывать на отсутствие защитного вооружения. Об этом же свидетельствует также и тот факт, что готы старались при удобном случае завладеть римским вооружением и облачиться в римские доспехи (Amm., XXXI, 5, 8; 6; 5).

^{Готские мечи (Kokowski A. L’art militaire des Goths… P. 347)}

Наступательное оружие ближнего боя состояло из копья, секиры, кинжала и длинного меча типа спаты (meki)[766]. Широко использовалось различное метательное оружие: разнообразные дротики-верруты, луки, а также метательные палицы из обожженного дерева (Amm., XXXI, 7, 12)[767].

Все войско (harjis) делилось на несколько отрядов (hansa). У вестготов вплоть до битвы при Адрианополе войско состояло практически из одной пехоты. Только в течение V в. вестготы обзаводятся собственной кавалерией[768]. На поле боя пехота вестготов строилась фалангой перед кольцом телег и повозок, которые окружали их лагерь. Вестготы предпочитали сражаться врукопашную. Они представляли достаточно хорошо организованную и дисциплинированную массу, что позволяло им наступать и отходить назад, сохраняя боевой порядок. Выполнить подобные маневры было непросто и, по мнению Я. Ле Боэка, они были под силу только настоящим армиям античности[769].

Остготы, так же как и вандалы, переняли сармато-аланскую модель ведения боя, поэтому основную силу их войска составляли тяжеловооруженные всадники, сражавшиеся длинными копьями[770].

^{Готское оружие: умбоны и рукояти щитов, мечи, наконечники копий, лезвия секир (Kokowski A. L’art militaire ties Goths… P. 348)}

Персы. Основным противником римлян на Востоке были персы. У них не было постоянной армии, но все, способные носить оружие, считались военнообязанными. «Ведь варвары, — пишет Геродиан, — не дают жалованья воинам, как римляне, и не имеют постоянных военных лагерей, где упражняются в воинских искусствах; у них собираются поголовно все мужчины, а иногда и женщины, когда прикажет царь. По окончании же войны каждый возвращается к себе домой, обогатившись тем, что досталось ему от награбленного» (Herod., VI, 5, 3; cf.: 7, 1; пер. Ю. К. Поплинского). Поэтому Геродиан говорит, что войско персов «представляет собой скорее неорганизованную толпу народа, чем армию» (Herod., VI, 7, 1). Слова Геродиана подтверждает и анонимный автор Itinerarium Alexandria утверждающий, что все персы являются для царя солдатами во время войны и рабами во время мира (Itiner. Alex., 5). Перед началом военной кампании персидские сатрапы по приказу царя собирали необходимое количество войск и приводили их в назначенное место[771]. Отправляясь в поход, каждый персидский воин должен был сам обеспечивать себя провиантом, которого брал столько, сколько мог унести (Herod., VI, 7, 1).

Наиболее многочисленной частью сасанидских армий была пехота (ram), которую образовывали насильственно призванные под знамена крестьяне. Хотя боевые качества и вооружение таких солдат оставляли желать лучшего, однако их большое количество в значительной степени компенсировало эти недостатки. Именно поголовная воинская повинность позволяла персидским царям собирать в случае необходимости стотысячные армии.

Персидская пехота делилась на отряды по 50, 100, 1 тыс. и 10 тыс. чел. Отряды в 1 тыс. чел. находились под командованием офицера, имевшего звание хазрапата (hazarpat); хайварапат (haivarpat) командовал объединением в 10 тыс. чел. Насколько мы можем судить, по крайней мере в начале III в., вся персидская пехота была легковооруженной[772]. В IV в. пехота могла образовывать правильный боевой порядок, возможно, в виде фаланги[773]. Аммиан сообщает, что на поле боя пехота персов выстраивалась в тесном строю позади всадников. Из вооружения пехотинцев историк упоминает продолговатые выпуклые щиты, сплетенные из тростника и покрытые сырой кожей (Amm., XXIV, 6, 8).

Хотя на поле боя пехоте отводилась второстепенная роль, однако во время штурма и осады городов значение этого рода войск резко возрастало: именно пехотинцы обслуживали осадные орудия и метательные машины, вели саперные работы и взбирались на стены вражеских укреплений. По всей видимости, активное фортификационное строительство римлян на восточной границе империи было одной из важнейших причин, заставивших персов уделить внимание развитию своей пехоты.

Персидская знать служила в кавалерии (ramik), основной ударной силой которой были катафракты, производившие столь сильное впечатление на античных авторов. Всадники образовывали подразделения по 1 тыс. чел. Эти эскадроны подчинялись командующему армии, имевшему звание сурена (surena)[774]. Главным оружием персидских кавалеристов был лук (Amm., XXV, 1, 13). Персы традиционно славились как искусные лучники. «Луками и конями пользуются они не только во время войны, как римляне, но и занимаются ими с детства и проводят жизнь в охоте, никогда не снимая с себя колчанов и не сходя с коней, но всегда пользуются ими против врагов или против зверей» (Herod., VI, 5, 4; пер. Ю. К. Поплинского). Аммиан так описывает персидский способ стрельбы из лука: «Широко разводя руки, они натягивали упругие луки, доводя тетиву до правого соска, и, зажимая в левой руке стрелу, ловким и умелым толчком пальцев выпускали звонко свистящие стрелы, наносившие смертельные раны» (Amm., XXV, 1, 13; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни). Кроме лука персы использовали также копье, секиру и булаву[775].

^{Персидские всадники. Рис. И. В. Кирсанова Различные виды персидских шлемов III–IV вв.: 1 — шлем III в.; 2 — шлем III в., обнаруженный в Дура-Европос; 3 — композитный сасанидский шлем IV в. (Farrokh К., McBride A. Sassanian Elite Cavalry AD 224–642. Oxford: Osprey Publishing Ltd, 2005. P. 10)}

Элитой сасанидской армии была гвардия (hamriz, или traban), которой командовал офицер в звании madikanpat[776]. Безопасность особы царя обеспечивала стража, состоявшая из дворцовых пажей (retak)[777].

В отличие от парфян персы вновь стали использовать в войнах слонов. Гигантских животных покрывали броней, а на спинах устанавливали башни, в которых находились стрелки с большим запасом стрел (SHA, Alex. Sev., 56, 3–5). Вожаки слонов имели на правой руке ножи с длинной рукояткой, и в случае, если слон приходил в ярость и начинал кидаться на своих, то вожак должен был сильным ударом вонзить нож в шею животного (Amm., XXV, 1, 15)[778].

Слонов персы использовали как в открытых сражениях, так и при штурме вражеских укреплений. В последнем случае слоны играли роль живых подвижных башен и, подходя на близкое расстояние к крепостным стенам, давали возможность сидевшим на их спинах стрелкам уничтожать неприятельских солдат.

Вторичное появление боевых слонов на полях сражений было, вероятно, следствием того, что основную массу персидского войска образовывала пехота, слоны были необходимы, чтобы обеспечивать поддержку пехотинцам и прорывать вражеский боевой порядок во время рукопашного сражения.

Если верить автору биографии Александра Севера, персы вернулись также и к использованию серпоносных колесниц, которых в армии Ардашира I было якобы 1800 (SHA, Alex. Sev., 56, 4). Многие исследователи скептически относятся к этому сообщению: ни в одном литературном источнике не упоминается о сасанидских колесницах. Вегеций говорит о колесницах как о безнадежно устаревшем роде войск, забытом со времен Антиоха III и Митридата (Veg., III, 24). Впрочем, Я. Ле Боэк допускает их существование в армиях Сасанидов, ссылаясь при этом на некий рельеф из Бишанура, на котором якобы можно видеть изображение персидской колесницы[779].

^{Персидский боевой слон. Рис. И. В. Кирсанова}

Хотя персидская армия формировалась на национальной основе, но при необходимости персы прибегали и к услугам наемников, которых рекрутировали индивидуально или по племенам[780]. Из наемников были образованы элитные гвардейские отряды, в частности, подразделения кардаков (kardakes) из знатной молодежи[781]. У персов были отряды, состоявшие из греков или римлян, набранных добровольно или из числа военнопленных[782]. Кроме этого, на персидскую службу могли привлекать бактрийцев, иберов и тавроскифов (SHA, Val., 4, 1). Однако количество подразделений, созданных из наемников, всегда было не очень велико[783].

Изменения, произошедшие в военном деле персов, привели к тому, что сасанидская армия стала соответствовать модели эллинистического типа[784]. Тактика, которую традиционно использовали парфяне, состояла в том, что атаку начинала тяжелая кавалерия катафрактов. Ее задачей было прорвать первую линию строя противника. Однако если катафракты встречали на своем пути упорное сопротивление, они останавливались и им было трудно развернуть своих коней, чтобы отступить и повторить натиск. Это давало возможность второй линии пехоты противника перейти в наступление. В таком случае катафракты становились совершенно беспомощными: их легко сбрасывали с коней и добивали лежащими на земле[785]. Вслед за катафрактами в атаку шли легкая кавалерия и всадники на верблюдах, осыпавшие противника тучей стрел, но при этом остававшиеся вне досягаемости от его метательных снарядов (Herod., III, 15, 2; 3; 5). Легкая кавалерия могла сымитировать отступление в надежде заставить неприятеля нарушить свой боевой порядок и броситься в преследование. Если это удавалось, то, отходя, всадники посылали стрелы назад в бегущих за ними врагов[786].

^{Персидская армия штурмует Нисибис. Рис. И. В. Кирсанова}

Тактика персов существенно отличалась от парфянской. Появление в персидской армии слонов, усовершенствования, сделанные в области вооружения, и превращение пехоты в самостоятельный вид войск позволили им не избегать прямого столкновения с противником, но вступать в правильное сражение с ним. Сами римляне — современники прихода к власти Сасанидов, отмечали, как сильно отличался их новый противник на Востоке от парфян. Геродиан объясняет эту перемену тем, что после окончания гражданской войны между Септимием Севером и Писцением Нигером к персидскому царю перебежало множество воинов проигравшей партии. «Это и послужило главной причиной того, что варвары этой области впоследствии стали более упорными в рукопашных сражениях с римлянами. Ведь раньше они только стреляли из лука, сидя на конях, но не защищали себя тяжелым вооружением и не осмеливались в битве использовать мечи и копья; имея на себе легкие развевающиеся одежды, они обычно сражались, отступая и пуская назад стрелы. Когда же у варваров появились беглецы-воины, среди которых было много ремесленников, принявших варварский образ жизни, то они научились не только пользоваться оружием, но и изготовлять его» (Herod., III, 4, 8–9; пер. Η. М. Ботвинник).

^{Персидская армия готовится к штурму Амиды. Рис. И. В. Кирсанова}

Ко всему прочему, персы достигли больших успехов и в полиоркетике. Возможно, в этой области военного дела они даже превзошли римлян. Согласно утверждению Аммиана, в римском арсенале около ста лет пролежал в разобранном состоянии персидский таран огромных размеров, с помощью которого персы захватили Антиохию (в 256 или 260 г.). Римляне не смогли создать более мощного орудия и воспользовались им при осаде Безабды (360 г.) (Amm., XX, 11, 11).

Персы не только научились брать штурмом вражеские укрепления, но и сами достигли больших успехов в фортификационном строительстве. Армия Констанция II не смогла взять Безабду, которую персы отняли у римлян. Зная по опыту о том, как хорошо были укреплены персидские города и с каким мужеством обороняли их защитники, Констанций не решился в 361 г. перейти Евфрат, хотя, как пишет Аммиан, он мог бы, не встретив армии царя, дойти до Тигра (Amm., XXI, 13, 2). Таковы были неприятели, постоянно угрожавшие империи.

Задачи фискального и полицейского характера. Помимо борьбы с внешними неприятелями римские вооруженные силы выполняли задачи фискального и полицейского характера[787]. Одной из главных была таможенная функция, включавшая в себя как сбор таможенных пошлин, так и пресечение провоза запрещенных товаров. Государство обязало всех торговцев, ведущих дела с чужеземными странами и народами, проходить через несколько специально определенных городов. На Востоке это были Нисибис, Эдесса, Каллиник и Артаксата; на Дунае — два пункта, одним из которых был Коммерций; на Красном море — Клисма[788]. Лицами, ответственными за сбор пошлин, в таких городах были comites commerciorum — гражданские чиновники, подчинявшиеся комиту священных щедрот (comes sacrarum largitionum) (ND, Or., XIII, 6–9). Поскольку они не имели в своем распоряжении средств заставить торговцев выполнять таможенные правила, то прибегали к военной поддержке пограничных дуксов[789].

Обычно армия не принимала участия в сборе налогов[790]. Однако нам известны исключения из данного правила. Материалы из архива Флавия Абиннея, командира алы в Дионисиаде, показывают, что в императорских доменах правительство могло использовать солдат для этой цели (Р. Abin., З)[791]. Другим подобным документом является указ Феодосия I от 386 г., который позволяет префекту Египта мобилизовать для сбора налогов militares possessores (castrenses milites), обязанных государству военной службой (CTh, I, 14, 1).

Весьма злободневной проблемой, решение которой было возложено на армию, являлась борьба с разбойниками. Количество разбойников в эпоху Поздней империи в некоторых провинциях возросло до размеров прежде неизвестных. Либаний говорит, что в пещерах прилегавших к Антиохии гор находится большое количество хорошо вооруженных разбойничьих отрядов (Lib., Or., XLVI, 8). Эти банды ночью и днем нападали на купцов и богатых рабовладельцев (Lib., Or., XX, 26; L, 26). Из-за частых нападений разбойников дороги сделались небезопасными. Либаний даже утверждает, что движение на дорогах прекратилось, а разбойников называет «господами всех купцов» (Lib., Or., XLVIII, 35; L, 26).

При Валенте особую известность приобрели разбойники маратокупрены — жители одноименного селения, расположенного в Сирии близ г. Апамея. Под видом купцов и высокопоставленных офицеров они разъезжали повсюду, нападая на богатые дома, виллы и города (Amm., XXVIII, 2, 11–13). Вплоть до 368 г. не прекращались грабежи исавров, причинявших большой вред городам и селениям Памфилии и Киликии (Amm., XXVII, 9, 6).

Похожая ситуация сложилась в западных провинциях, особенно в Галлии. Здесь, по словам Аммиана, «наглый разбой все усиливался на всеобщую погибель; особенно стали опасны большие дороги, и все, что обещало какую-нибудь поживу, расхищалось самым дерзким образом» (Аmm., XXVIII, 2, 10; пер. А. Ю. Кулаковского и А. И. Сонни). Жертвой разбойников сделался даже родственник императора — трибун императорской конюшни Константин, которого захватили из засады, а потом убили (Amm., XXVIII, 2, 10). При случае грабежами промышляли варвары (леты), в большом количестве поселенные на территории империи. Наряду с бандами разбойников, действовавшими на суше, на море хозяйничали пиратские флотилии, нападавшие на купеческие суда и препятствовавшие таким образом развитию морской торговли. Либаний с горечью говорит, что разбойники «не щадят ни земли, ни моря» (Lib., Or., XXV, 40).

Для борьбы с этим врагом правительство постоянно привлекало армию. Чтобы обезопасить движение на главных дорогах, во второй половине IV в. на некотором расстоянии друг от друга были возведены укрепленные посты, в которых находились отряды солдат (stationarii). Stationarii должны были также поддерживать порядок в деревнях, однако на деле они часто занимались тем, что притесняли и обирали крестьян[792]. Против крупных разбойничьих банд правительство вело самую настоящую войну, опираясь на армию. Так произошло с маратокупренами, которые были перебиты все до единого, включая женщин и детей, а селение их стерто с лица земли (Аmm., XXVIII, 2, 14).

Кроме борьбы с разбойниками армия должна была подавлять антиправительственные восстания среди местного населения. В отличие от эпохи принципата, когда восстания имели яркую антиримскую направленность, а целью повстанцев было обретение независимости, в IV столетии выступления местного населения утратили сепаратистские черты. Провинциалы выражали недовольство правящим режимом тем, что выдвигали своего кандидата на императорский трон. Характерно, что армия часто сама была источником возмущений и беспорядков, поскольку солдаты беззастенчиво грабили и притесняли гражданское население. Такие случаи происходили везде, где останавливались на постой войска. Это явление приобрело такой размах, что императоры Констанций II и Констант особыми статьями запретили не только рядовым солдатам, но и комитам, трибунам и препозитам под страхом телесного наказания требовать на постое у хозяев масло, древесину и подушки (CTh, VII, 9, 2). Императоры Валентиниан I и Валент в своем приказе магистру конницы Иовию писали, чтобы он наказывал тех солдат, которые не знают меры в обманах и грабежах (CTh, VIII, 1, 10).

Впрочем, подобные указы не приводили к желанным результатам, поскольку перед глазами солдат были живые примеры поведения их собственных командиров, причем самого высокого ранга. Аммиан сообщает, что префект претория Музониан вместе с магистром конницы Проспером грабили собственное население (Аmm., XV, 13, 4). Такие действия военных еще больше обостряли положение дел в провинциях, являясь причинами возмущений и восстаний местного населения (Аmm., XXXI, 9, 1). Аммиан, говоря о Фирме, отмечает, что тот поднял восстание мавров, не будучи в состоянии выносить грабежей и высокомерия военных чинов (Аmm., XXX, 7, 10).

Солдаты провинциальных войск, ощущавшие себя сплоченным «коллективом граждан», очень часто и сами становились инициаторами военных мятежей[793]. Примером этого явления могут служить восстания галльских и иллирийских войск, провозгласивших императором Магненция (350 г.), восстание галльских войск, в результате которого к власти пришел Юлиан (361 г.), восстание фракийских легионов, выдвинувших в качестве кандидата на трон Прокопия (367 г.), восстание войск африканского гарнизона, поддержавших Фирма (372 г.), и, наконец, восстание британской армии под руководством Магна Максима (383 г.).

Подготовка военной кампании. Военные действия в IV столетии носили, как правило, сезонный характер. Однако нередки были также и случаи, когда римлянам, отражая атаки неприятеля, приходилось действовать в самый разгар зимы. В холодное время солдаты обычно находились на зимних квартирах (hiberna, stationes или sedes hibemae) (Amm., XIV, 1, 1; 11; 15; XV, 2, 1; XVI, 3, 3; XVII, 2, 1; 2; 4; 8; XVIII, 1, 1; XX, 10; 4, 9; XXI, 9, 5; XXIII, 2, 5; XVII, 10, 16), которые могли быть расположены в городах или фортах[794] либо представлять собой традиционные военные лагеря. Размещение солдат в разных городах имело целью прежде всего облегчить их снабжение продовольствием (Amm., XVI, 4, 1).

Запланированный поход начинался в начале весны, но в некоторых регионах приходилось ждать до середины лета. Так, например, в Галлии началом кампании считался июль, поскольку именно к этому времени в Аквитании собирали урожай хлеба и подвозили его военным (Amm., XIV, 10, 2; XVII, 8, 1). Раньше июля сделать это было невозможно: в начале весны в этой провинции шли частые дожди, из-за чего поднимался уровень воды в реках (Amm., XIV, 10, 1–3). На склады городов, располагавшихся в прирейнской области, провиант поступал из Британии (Amm., XVIII, 2, 3).

Население империи облагалось особым налогом, состоявшим в натуральных поставках (annona)[795]. За заготовки провианта для армии отвечал префект претория (Amm., XIV, 10, 4; XVIII, 2, 4; XX, 4, 6; 8, 20). Продовольствие, предназначавшееся для солдат, которые несли постоянную военную службу на каком-либо конкретном участке границы, хранилось на специальных складах в укрепленных городах. Аммиан называет семь городов на рейнской границе, в которых находились продовольственные склады. Это Лагерь Геркулеса, Квадрибургий, Трицензимы, Новезий, Бонна, Антеннак и Бингион (Amm., XVIII, 2, 4)[796].

Каждый солдат, отправляясь в поход, брал с собой запас продовольствия на 17 дней (Amm., XVII, 9, 2)[797]. Провиант, палатки и другую поклажу (sarcina) везли на вьючных животных — sarcinalia iumenta (Amm., XXIX, 4, 5). Согласно утверждению автора жизнеописания Аврелиана, на одну центурию полагался один мул. Однако здесь, по всей видимости, допущена ошибка. Более вероятным представляется, что одна повозка и одна вьючная лошадь (или мул) полагались на каждую контубернию. Автор «Стратегикона» сообщает, из чего состоял инвентарь, закрепленный за контубернией: «На каждой из повозок должны быть: ручная мельница, топор, секиры, тесло, пила, два заступа, молот, две лопаты, корзина, ткань из козьей шерсти, серп, марсобарбул, триболы, соединенные тонкими бечевками, прикрепленными к железному колу, чтобы их можно было быстро собрать» (Maur., Strat., XII, 6; пер. В. В. Кучмы). У кавалеристов кроме боевого коня была еще и вьючная лошадь (SHA, Aurel., 7, 7). У трибунов и комитов были свои вьючные лошади или мулы, на которых везли провизию, предназначавшуюся для этих офицеров (Amm., XXV, 2, I)[798].

Если движение армии проходило по римской территории, то обеспечивать ее продовольствием должно было местное население. Во вражеской стране кормились за счет запасов, захваченных у неприятеля (Amm., XXIX, 5, 10). Это была еще одна причина, по которой начало военной кампании приурочивалось к моменту созревания хлебов на полях (Amm., XVII, 9, 2–3). Например, в 357 г. солдаты Юлиана собрали хлеб с полей варваров, которого хватило на то, чтобы оставить годовой запас для гарнизона крепости Три Таберны. Кроме того, вся армия была обеспечена продовольствием на 20 дней (Amm., XVI, 11, 12).

Когда армия вела активные военные действия на территории противника, то, обоз с запасами пищи, воды и фуража оставляли в укрепленном месте: городе или крепости. Отсюда армии подвозили все необходимое в том случае, если при продвижении в глубь неприятельской страны она оказывалась в пустынной местности (Amm., XXIX, 5, 13).

Перед началом военных действий первой обязанностью военачальника было собрать армию. Для этого офицерам, командовавшим отдельными подразделениями, рассылались тессеры expeditionales с приказом покинуть зимние квартиры и направляться к месту предполагаемого общего сбора[799]. Так, перед началом войны с Персией Юлиан послал командирам отдельных отрядов приказ переходить через Евфрат, по получении которого все выступили в поход и, собравшись на разных стоянках, ожидали прибытия императора (Amm., XXIII, 2, 2–3). Сделано это было для того, чтобы предупредить слухи о начале большой военной кампании и застать неприятеля неподготовленным. В случае необходимости воинские части пополнялись новыми рекрутами, создавались новые подразделения, проводилась вербовка варваров. Кроме этого, делались запасы оружия, заготавливались провиант, вьючные животные, транспортные средства. Все эти действия могли занимать достаточно продожительное время. Например, в 375 г. Валентиниан I перед походом на квадов делал запасы оружия и провианта в течение целого лета (Amm., XXX, 5, 11). Армия выступала в поход только после завершения всех приготовлений.

Разведка. Обычно началу военной кампании или же выступлению армии в поход всегда предшествовал предварительный сбор информации о противнике. Исследователи различают два типа разведки, существовавшей в период Поздней империи: стратегическую и тактическую. Главная задача стратегической разведки состояла в том, чтобы собрать как можно более подробную информацию о количестве сил, которыми располагает противник, и местах их дислокации еще до начала открытых военных действий[800]. Подобные данные могли быть получены различными путями. Несомненно, что на службе у государства существовали специальные шпионы (speculatores) занимавшиеся сбором сведений, находясь на вражеской территории. Способ действия этих агентов можно представить достаточно ясно. Аммиан сообщает, что опытнейший спекулатор собирает свои сведения, до неузнаваемости изменив внешность (Amm., XXVI, 6, 5)[801]. Автор анонимного византийского трактата VI в. утверждает, что императорские шпионы обычно действовали парами. При этом они определяли конкретное место для встречи друг с другом. Аноним советует выбрать в качестве такого места рыночную площадь, на которой торгуют купцы из самых различных стран, в том числе и из империи. Здесь, не вызывая подозрений у врагов, под видом покупки или продажи товаров шпион, собравший сведения о планах противника, сможет передать их своему коллеге (Anon., De re strategica, XLII). Несомненно, что подобная практика имела давнюю традицию и существовала не только в период Поздней империи, но и во времена принципата.

По всей видимости, именно через таких секретных агентов префект претория Музониан, действовавший совместно с дуксом Месопотамии Кассианом, получал сведения о том, что происходит на самых дальних окраинах персидского царства (Amm., XVI, 9, 2). Аммиан называет шпионов Музониана «умелыми и ловкими в обмане»[802]. Эти emissarii или speculators (Amm., XVI, 9, 3) сообщили префекту, что царь ведет трудную войну с пограничными варварами и, возможно, будет склонен к тому, чтобы заключить с империей мир.

Кроме шпионов, действовавших в глубоком тылу на территории противника, на службе у военного командования были тайные агенты (arcani). Эта должность была учреждена при Константе. Арканы должны были, разъезжая в разных направлениях, вести наблюдения за перемещениями пограничных племен и доносить о них военачальникам. В 368 г. британские арканы были изобличены в том, что за деньги сообщали варварам обо всем происходившем на римской стороне, поэтому Феодосий Старший лишил их занимаемых постов (Amm., XXVIII, 3, 8).

Послы, находившиеся за границей, одновременно служили и государственными шпионами. Они тайно извещали императорский двор о том, что они видели и слышали[803]. Так, известие о готовящемся вторжении персов в восточные провинции империи римляне получили от нотария Прокопия, который был отправлен в Персию, чтобы заключить мирный договор с царем (Amm., XVII, 14, 3; XVIII, 6, 17). Прежде чем быть доставленным в императорский штаб, послание было передано в город-крепость Амиду, где находился магистр конницы Урзицин. Этот документ представлял собой пергамент, исписанный тайнописью и спрятанный в ножнах меча. Текст был составлен намеренно неясно, чтобы в случае, если бы посыльные были захвачены, неприятели не могли бы расшифровать письмо. Содержание его было следующим: «Далеко отослав греческих послов, может быть, даже с целью предать их смерти, престарелый царь, не довольствуясь Геллеспонтом, намерен навести мосты на Гранике и Риндаке и наводнить Азию многочисленными народами. И сам по себе он вспыльчив и свиреп, а тут еще его возбуждает и поощряет преемник римского императора Адриана. Пришел конец Греции, если она не будет настороже» (Amm., XVIII, 6, 18; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни). Текст был понят таким образом: «…персидский царь перейдет через Анзабу и Тигр и под влиянием уговоров Антонина хочет стать владыкой Востока» (Amm., XVIII, 6, 19; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни). Письмо было доставлено не простыми посыльными, а специальными агентами, очевидно, состоявшими при Прокопии, которых Аммиан называет exploratores (Amm., XVIII, 6, 17).

В экстренных случаях на вражескую территорию противника в качестве разведчика мог быть отправлен какой-нибудь высокопоставленный офицер, в задачу которого входило как можно быстрее доставить командованию требуемые сведения. Так было, например, с самим Аммианом, который был послан в Месопотамию, чтобы следить за передвижениями персидской армии (Amm., XVIII, 6, 20–23; 7, 1).

В административном аппарате противника могли быть лица, занимавшие высокие посты, но втайне сочувствовавшие империи или состоявшие на римской службе. Подобным тайным агентом был сатрап Иовиниан, проведший свое детство в качестве заложника в римской Сирии (Amm., XVIII, 6, 20). Такие чиновники также могли передавать римским властям важные сведения или оказывать необходимую помощь римским разведывательным миссиям.

Информация, собранная в различных провинциях, поступала через дуксов к военным магистрам[804]. Магистры отправляли полученные сведения ко двору государственной почтой (cursus publicus). Исследователи, занимающиеся изучением римской армии, отмечают, что в отношении сбора разведданных в период Поздней империи наблюдается стремление к максимальной централизации: вся информация должна была поступать к императору, являвшемуся главнокомандующим[805]. При дворе особые чиновники собирали приходившие из различных провинций данные. Эта функция была возложена на начальника корреспонденции (magister epistularum), начальника архивов (magister memoriae), на дворцовых магистров (magistri praesentales) и особенно на магистра оффиций[806]. Последний должен был докладывать императору обо всем, в том числе и о замеченных передвижениях варваров (Amm., XXX, 8, 12)[807].

Тактическая разведка позволяла собрать информацию об армии противника уже непосредственно во время ведения войны. Специалисты различают два типа тактической разведки: пассивную, или статичную, и активную, или мобильную. В первом случае разведданные получали с постов наблюдения, от дезертиров или военнопленных (Amm., XIV, 3, 4; XVIII, 6, 16). Со сторожевых постов информация о противнике могла поступать как через посыльных, так и посредством особых сигналов. Такие сигналы подавались ночью огнем, а днем — дымом. Вегеций сообщает, что иногда на башнях укреплений подвешивались специальные балки, при помощи которых, то поднимая, то опуская их, передавалась необходимая информация (Veg., III, 5).

Со времен Августа в каждом легионе было подразделение speculators, на которых была возложена задача проведения мобильной разведки[808]. Во время мобильной разведки спекулаторы высылались вперед, чтобы следить за тем, что делается у противника[809]. Обычно такая разведка проводилась перед каждым выступлением армии из лагеря, особенно если противник был где-то поблизости (Amm., XXVII, 2, 4).

Полученная информация позволяла главному штабу принять решение о том, нужно ли вступать в сражение или предпочтительнее будет как можно дольше избегать его. Если решение о столкновении было принято, то подготовку к нему проводили, опираясь на сведения разведки. В качестве разведчиков использовали отряды легкой кавалерии. Аммиан дает им обобщенное название procursatores, Вегеций предпочитает использовать слово exploratores. Во время персидского похода Юлиана основные функции разведки были возложены на три уже упоминавшиеся турмы всадников, находившихся под командованием Луциллиана (Amm., XXIV, 3, 1; 5, 5; Zos., III, 14, 1; 19, 1). Кроме того, в качестве разведчиков могли использовать сарацинских федератов. Вегеций советует выбирать разведчиков среди наиболее верных, хитрых и осмотрительных солдат на отборных лошадях (Veg., III, б)[810]. Функции разведчиков были разнообразны. Перед тем как армия выступала в поход, их высылали вперед, чтобы они осмотрели местность (впереди, в тылу, слева и справа), по которой предстояло осуществлять движение. Делалось это из опасения, как бы неприятель не устроил на пути засаду (Veg., III, 6)[811]. Подобную рекогносцировку местности предпочитали проводить ночью (Veg., III, 6). Во время марша армии разведчики следовали на некотором расстоянии от ее флангов, чтобы не произошло неожиданного нападения противника (Amm., XXIV, 1, 2). Разведчики должны были захватывать в плен вражеских солдат, чтобы командование могло получить от них необходимую информацию (Amm., XXIV, 1, 10). Это было особенно важно, если армия продвигалась по неизвестной местности. В таком случае пленники становились проводниками (Amm., XVII, 10, 5). Разведчики должны были предоставлять командованию точные данные о численности и составе вражеской армии (Amm., XXXI, 12, 3). Иногда разведчикам приходилось первыми вступать в открытое сражение с неожиданно появлявшимися неприятельскими отрядами (Amm., XXIV, 5, 5). Однако одной из главных задач разведчиков был сбор данных для составления точной карты местности, по которой предстояло пройти армии или где должны были развертываться боевые действия. На таких картах (itineraria) числом шагов были указаны расстояния от одного населенного пункта до другого, обозначены горы, реки, перепутья и т. д. (Veg., III, 6).

Инженерные войска и медицинская служба. При армии существовали команды инженеров (architect), которые должны были организовывать переправы через реки и отвечали за строительство осадных сооружений. Все необходимое для этого (дерево, осадные машины, кожаные бурдюки и кожаные лодки, специально предназначенные для сооружения понтонов) армия везла с собой (Amm., XXIII, 3, 9; XXIV, 3, 11; XXV, 6, 15; Zos., III, 13, 2; З)[812]. По всей видимости, для быстроты возведения понтонных мостов римляне стали использовать уже готовые конструкции, которые при необходимости оставалось только собрать. Описанию одного из таких устройств анонимный автор посвящает 16-ю главу трактата «De rebus bellicis». Этот переносной понтонный мост, названный Анонимом аскогефиром, не был его личным изобретением. Он сам заявляет, что аскогефир был создан изворотливой необходимостью[813]. Аскогефир был образован из наполненных воздухом кожаных бурдюков величиной 3, 5 фута. На одной стороне бурдюков имелись петли, а на другой — крючки. С помощью этих приспособлений бурдюки соединялись в единое целое. Поверх образовавшегося моста клали циновки из козьего волоса. Для придания всему сооружению устойчивости сверху по его краям пускали канаты, которые натягивались между вбитыми на противоположных берегах железными кольями. Перевозить аскогефиры должны были специальные отряды, следовавшие за армией (Anon., De reb. bell., 19, 3). Для перевозки одного такого понтонного моста, по мнению Анонима, было необходимо 50 вьючных животных (Anon., De reb. bell., Praef., 14).

Мы в точности не знаем, как была организована военно-медицинская служба.

Определенно можно сказать, что в каждом подразделении были врачи и хирурги (tedici), лечившие заболевших и раненых. Каково было их количество, неизвестно. Однако, очевидно, не очень много, поскольку во время кровопролитных столкновений или эпидемий их не хватало, чтобы оказать помощь всем нуждавшимся. Так, в 359 г. во время осады персами Амиды многие солдаты были вынуждены сами лечить свои раны или умирали от потери крови (Amm., XIX, 2, 15). В 375 г. император Валентиниан I отправил в воинские части всех своих придворных медиков, чтобы те оказывали помощь в лечении солдат, страдавших от чумы (Amm., XXX, 6, 4).

Походный порядок. В эпоху Поздней империи основным был походный порядок, при котором армия образовывала несколько каре (agminibiis quadratis) (Amm., XXIV, 1, 2; XXV, 3, 2; XXVII, 10, 6). При необходимости каре могли раздвигать (Amm., XXV, 3, 2) или стягивать свои ряды. Ряды раздвигали в том случае, если хотели, чтобы армия казалась неприятелю более многочисленной, чем была на самом деле. К этому маневру искусно прибегал Юлиан во время похода против персов (Amm., XXIV, 1, 3). В случае если была опасность нападения неприятеля во время перехода, отдельные подразделения армии выстраивались в боевой порядок (cuneis confertis), что позволяло быстро отразить внезапную атаку (Amm., XX, 11, 6).

Авангард походного порядка армии обычно образовывала кавалерия, затем шла пехота. На некотором расстоянии от передового отряда находились обоз с прислугой и вьючные животные. Промежуток между авангардом и обозом был необходим для того, чтобы при внезапном нападении неприятеля обоз не пострадал из-за скученности сражающихся. В арьергарде двигались всадники и пехотинцы, которые должны были защищать обоз. Такие же отряды должны были прикрывать его с флангов (Veg., III, 6).

Аммиан дает нам подробное описание походного порядка армии Юлиана в начале персидского похода (363 г.). Поскольку предстояло идти по вражеской территории, Юлиан выслал вперед три эскадрона своих разведчиков, которые должны были следить, чтобы противник не напал неожиданно. Основные силы армии были выстроены в 4 каре. Невитта с несколькими легионами шел по берегу Евфрата на правом фланге, в центре с основными силами пехоты — сам Юлиан, на левом фланге находилась кавалерия под командованием Аринфея и Хормизды, арьергард вели Дагалайф и Виктор и замыкали армию отряды дукса Осроены Секудиана. Обоз Юлиан приказал поместить между флангами армии, чтобы он не смог быть захвачен внезапным набегом неприятеля (Amm., XXIV, 1, 2–4).

С какой быстротой двигалась армия и как долго длился обычный дневной переход, в точности неизвестно. Аммиан неоднократно утверждает, что армия Юлиана продвигалась по территории противника с большой скоростью (Amm., XXIII, 2, 7). Но так ли это было в действительности, трудно сказать однозначно. В одном месте Аммиан сообщает, что за один день армия Юлиана прошла 200 стадий (Amm., XXIV, 2, 3)[814], т. е. 35, 4 км. Согласно Вегецию, в летнее время обычный дневной переход составлял 5 часов, за которые полагалось пройти 20 миль (ок. 29, 6 км) обычным шагом или 24 мили (ок. 35, 6 км) ускоренным шагом (Veg., 1, 9). Таким образом, получается, что Юлиан прошел со своей армией расстояние, приблизительно равное тому, которое по нормам I–II вв. полагалось проходить за один день. Однако очень многое зависело от условий, в которых передвигалась армия. Поэтому расстояние, пройденное за день, могло и не соответствовать установленным нормам. Так, например, Аммиан передает, что дневной переход армии составил однажды всего 14 миль (Amm., XXIV, 3, 10), а в другой раз — только 70 стадий (12, 5 км) (Amm., XXV, 1, 10). Но из рассказа того же Аммиана мы узнаем, что в день сражения под Аргенторатом римской армии предстояло пройти путь, равный 21 миле (ок. 30 км), после чего в течение нескольких часов выдержать трудный бой с аламаннами (Amm., XVI, 12, 8). Впрочем, отметим, что в последнем случае римляне двигались без обоза и по хорошо известной им территории. То же самое можно сказать и о переходе, предшествовавшем Адрианопольскому сражению. Армия Валента выступила на рассвете, оставив свой обоз в лагере (Amm., XXXI, 12, 10)[815], после чего в знойный летний день совершила в полном вооружении по каменистым и неровным дорогам марш, который длился не менее семи часов (Amm., XXXI, 12, 11). Если бы солдаты Валента двигались с такой же скоростью, как это предписывалось уставом, цитируемым Вегецием, то они прошли не менее 25–28 миль (ок. 41, 5 км).

После каждого перехода армия разбивала походный лагерь, который, как и во времена принципата, окружали рвом (fossa) (Amm., XVIII, 2, 11; Zos., II, 48, 4) и земляным валом с палисадом (Amm., XXIV, 1, 7; XXV, 3, 1). Лагерь по-прежнему имел четверо ворот, главные из которых — преторианские (porta praetoria), вели к месту, где находилась палатка командующего армией (Amm., XXV, 6, 7)[816]. В эпоху Поздней империи римляне могли разбивать и более простой лагерь, без вала и рва. Такой лагерь имел форму круга, а единственной защитой его была стена из щитов (Amm., XXIV, 8, 7)[817].

Изменение тактики пехоты. Вооружение легионеров конца республики — начала принципата было идеально приспособлено к тактическим приемам ведения боя, сформировавшимся у римлян в процессе борьбы за гегемонию в Средиземноморье. В соответствии с традиционной когортной тактикой солдаты каждой когорты выстраивались в три линии: гастаты впереди, за ними принципы и позади всех триарии. В свою очередь, когорты также строились в три линии. Между когортами существовали определенные интервалы. Подобная тактика давала максимальную гибкость всему построению, особенно когда сражение происходило на пересеченной местности, и позволяла легионерам наиболее эффективно использовать их короткие мечи (gladii)[818].

Согласно утвердившейся практике легионеры, прежде чем вступить с противником в рукопашную схватку, должны были забросать его строй своими пилумами. Чтобы получить максимальный эффект от броска тяжелого пилума, нужен был предварительный разбег[819]. Поэтому легионы Поздней республики были чрезвычайно мобильной структурой. Во время боя они не стояли на месте, ожидая приближения противника, а сами атаковали его. После залпа пилумов сразу же следовала рукопашная схватка. Римская военная доктрина требовала, чтобы солдаты наносили своими короткими мечами колющие удары, поскольку считалось, что именно они наиболее смертоносны (Veg., I, 12). Длинный меч был для подобного применения совершенно не приспособлен[820].

Вооруженный пилумом и гладиусом, защищенный массивным щитом (scutum) легионер конца республики и первого века империи являл собой тип универсального бойца, для которого не подходили устоявшиеся понятия, делившие пехоту на тяжелую и легкую. Обычно считалось, что легкая пехота должна была завязывать бой, а от тяжелой требовалось отразить натиск противника и при этом не нарушить своих боевых порядков. Тактические приемы и вооружение римских легионеров позволяли им выполнять на поле сражения функции как легкой, так и тяжелой пехоты. Солдаты выступали прежде всего в роли фехтовальщиков, образовывавших достаточно свободные боевые порядки и сражавшихся индивидуально, были хорошо защищены, чтобы выдерживать натиск тяжеловооруженного противника, и в то же время достаточно подвижны даже для того, чтобы преследовать отступающую легкую пехоту. Поэтому легионы могли действовать на поле боя и без поддержки кавалерии или легковооруженной пехоты[821].

^{Тактические приемы легионеров эпохи принципата. Рис. И. В. Кирсанова}

Однако, как свидетельствуют источники, имеющиеся в нашем распоряжении, уже во II в. римская пехотная тактика и вооружение начинают претерпевать существенные изменения. Построение легионной пехоты становится все компактнее и все более напоминает построение фаланги[822]. Сильное влияние на римскую тактику должно было оказывать ухудшение моральных и физических качеств рядового состава. Тактика, выработанная римлянами к концу республики, требовала от каждого отдельного бойца личного мужества, физической силы (хотя бы для того, чтобы метать тяжелые pila) и умения хорошо обращаться с оружием[823]. Когда критерии отбора новобранцев снизились, трудно было добиться практического воплощения в жизнь отработанной в прежний период тактики.

^{Положение легионера периода принципата при атаке (Connolly Р. The Roman Fighting Technique Deduced from Armour and Weaponry // RFS. P. 361) Обычное построение. Рис. И. В. Кирсанова}

Поскольку общая масса личного состава не отличалась высокими моральными качествами, то наиболее приемлемым для ведения боя оказалось построение в виде фаланги: в этом случае в сражении принимали участие, как правило, лишь первые ряды, составленные из офицеров, унтер-офицеров и наиболее надежных и сильных солдат.

Арриан в своем трактате «Тактика против аланов», составленном немного позднее 135 г., описывает боевой порядок пехоты, которой предстояло отразить натиск тяжеловооруженной конницы. Каждая когорта легионеров должна была располагаться в 8 рядов. Стоящие в первом ряду солдаты наклоняли копья под углом 45°, уперев при этом конец древка в землю. Солдаты второго, третьего и четвертого рядов должны были забросать пилумами нападавшего противника (Агг., Tact., 17). Девятый ряд, который образовывали пешие лучники, и десятый, состоявший из конных лучников, поддержанных артиллерией, во время сражения осыпали вражескую кавалерию стрелами, посылая их поверх голов впередистоящих товарищей. Таким образом, Арриан советует образовывать построение со сплошным фронтом, не делая интервалов между когортами. Подобный боевой порядок противоречит всем нормам традиционной римской тактики, отработанным в предыдущий период. Он демонстрирует, что основной задачей легиона становится не нападение на вражеский боевой порядок, а, напротив, отражение натиска противника[824]. При этом неподвижном построении даже у солдат, находившихся в передних рядах, не было никакой возможности эффективно метать свои pila[825], а короткие gladii оказывались беспомощными против более длинных мечей противника. Изменение легионной тактики неизбежно повлекло за собой изменение вооружения легионеров: пилумы уступили место копьям, а гладиусы — спатам, более приспособленным для нанесения рубящего, а не колющего удара. Римские пехотинцы превратились из фехтовальщиков в копейщиков, эффективность действия которых была основана на слаженных коллективных маневрах в сомкнутом строю[826]. Отдельный солдат не мог более вести бой в одиночку, но должен был действовать совместно со стоявшим рядом с ним справа товарищем, который закрывал его частью своего щита[827]. Поэтому еще одним изменением в римском вооружении, ставшим следствием перемены тактики, была замена четырехугольного полуцилиндрического скутума меньшими по размеру круглыми и овальными щитами, более пригодными для сражения в сомкнутом строю.

^{Построение синаспизмом. Рис. И. В. Кирсанова}

Начиная с северовской эпохи phalangarii вооруженные длинными копьями (hastae) образовывали первые ряды боевого построения; за ними располагались lanciarii, вооруженные легкими метательными копьями (lanceae); замыкали строй sagittarii (лучники)[828]. Каракалла попробовал создать некоторое подобие македонской фаланги (Xiphilin., Epitoma, LXXVII, 7) и, возможно, это было вызвано не только желанием императора во всем походить на Александра Великого, но и требованиями тактического характера. Александр Север, если верить автору его жизнеописания, пошел еще дальше: он объединил шесть легионов в фалангу, численность которой составила 30 тыс. чел., названных «фалангариями». Это была отборная часть армии, собранной для войны с персами, и фалангарии получали повышенное жалованье (SHA, Alex. Sev., 50, 5). Изменения в тактике и вооружении, наметившиеся в северовский период, получили дальнейшее развитие во второй половине III — первой половине IV в., после чего вооружение и тактические приемы римлян в доадрианопольский период оставались в принципе одними и теми же.

О позднеримской тактике мы можем судить благодаря тем сведениям, которые сохранили для нас главным образом Аммиан и Вегеций. Тяжеловооруженная пехота по-прежнему была основной силой армии. Обычным построением для нее была фаланга[829]. Фаланга периода Поздней империи существенно отличалась от классической греческой или македонской фаланги. Согласно Аммиану, опытные полководцы ставили в первую линию более сильных солдат (тяжеловооруженных), за ними легковооруженных, потом стрелков и позади всех резервные отряды, которые должны были прийти на помощь в критическую минуту (Amm., XIV, 6, 17)[830]. Первый ряд боевого построения образовывали antepilani, или antesignani, т. е. стоящие перед боевыми значками (Amm., XVI, 12, 20; XIX, 6, 12). Антесигнаны были опытными унтер-офицерами в звании кампидокторов (Veg., II, 7). Иногда именно им поручалось первыми атаковать противника, с тем чтобы своим примером вселить решимость в остальных солдат и увлечь их за собой. Впрочем, данный прием использовался не во время правильного сражения, а, очевидно, лишь тогда, когда противник занимал хорошо укрепленную позицию, которую необходимо было взять штурмом. Так, например, произошло в битве при Солицинии (368 г.), когда аламанны заняли горные высоты и начинать бой было поручено скутарию Сальвию и гентилу Лупицину (Amm., XXVII, 10, 12).

За антесигнанами стояли гастаты и ординарии. Антесигнаны, гастаты и ординарии имели полный комлект тяжелого вооружения. Аммиан говорит, что в сражении они образовывали несокрушимую стену (Amm., XVI, 12, 20; cf.: Veg., II, 7)[831]. В случае если дело доходило до рукопашной, именно они принимали на себя всю тяжесть вражеского удара. Они образовывали заслон из щитов в виде «черепахи» (Amm., XXXI, 7, 12; cf.: Amm., XVI, 12, 44; XXIX, 3, 48), поражая противника копьями, в то время как легковооруженные, находившиеся за ними, продолжали осыпать неприятеля различными метательными снарядами (Amm., XIV, 2, 14; XVI, 12, 36; XXXI, 7, 12; 13, 1).

^{Тяжеловооруженные пехотинцы (по рельефу на арке Константина) Рис. И В. Кирсанова}

Наличие тяжелого вооружения только у бойцов первых рядов привело к определенным терминологическим изменениям. В эпоху республики и Ранней империи термин armatus означал того, кто носит оружие, в противовес тем, кто оружия не имеет или чье оружие не носит специфически военного характера[832]. Вместе с прилагательными термин также мог означать различные категории войск во время военного похода[833]. Однако он не содержал в себе указания на качество вооружения, которым располагал солдат. В позднюю эпоху armatus — это уже не просто метонимия для обозначения солдата, но и вполне конкретный термин, указывающий на категорию войск. Аммиан сообщает, что арматы образовывали императорский эскорт — соhortes armatae (Amm., XX, 5, 1; XXIV, 4, 18; XXV, 1, 16)[834]. Историк использует в данном случае слово armatae в качестве прилагательного, однако, как справедливо замечает С. Жаньяр, он делает это исключительно для того, чтобы указать на особое вооружение войск, иначе было бы трудно понять, для чего потребовалось таким образом обозначать когорты, которые изначально являлись военными подразделениями, особо выделяя их среди остальных отрядов армии[835]. Арматы участвовали в триумфальном въезде Констанция II в Рим (357 г.). Их вооружение было достаточно точно описано Аммианом: «С той и другой стороны шли две шеренги арматов, вооруженных щитами и в шлемах с султанами… облаченных в сверкавшие кирасы» (Amm., XVI, 10, 8).

^{Тактические приемы ведения боя, использовавшиеся римлянами в IV в. Рис. И. В. Кирсанова}

Арматы были главной ударной силой армии. Они первыми шли на штурм вражеских укреплений (Amm., XXIII, 4, 8; XXIV, 2, 9; 4, 13:18; 24; XXVI, 1, 8). Во время штурма Аквилеи (361 г.), например, арматы стояли на верхних ярусах подвижных башен, сражаясь с защитниками города, в то время как легковооруженные находились на нижних, откуда они пытались перебраться через стену (Amm., XXI, 12, 9). Во время столкновения с лентиензами (378 г.) Грациан приказал отобрать из каждого легиона по 500 armati, чтобы штурмовать высоты. Согласно Аммиану, эти арматы были антесигнанами (Amm., XXXI, 10, 13)[836].

Возможно, перемена значения словом armatus, произошла под влиянием греческого οπλίτης, широко использовавшегося в позднюю эпоху для обозначения тяжеловооруженных пехотинцев[837].

Определяющее значение, которое придавалось тяжеловооруженным арматам, способствовало тому, что при перечислении потерь, понесенных римлянами в сражениях, Аммиан иногда говорит только о них как о наиболее ценной части армии (Amm., XV, 4, 8; XXXI, 5, 9).

^{Построение синаспизмом Построение «черепахой»}

Armatus — не единственный термин, поменявший свое значение в позднеримскую эпоху в связи с изменением способа ведения боя. То же самое произошло со словом scutatus. В источниках периода республики и принципата так называли тяжеловооруженных пехотинцев[838]. Вегеций знает об этом значении слова в прежние времена (Veg., I, 20)[839]. В позднюю эпоху слово изменило свое значение. Тот же Вегеций помещает скутатов в третьем и четвертом рядах боевого порядка, причисляя их к легкой пехоте (Veg., II, 15). В IV столетии ношение или отсутствие панциря стало, очевидно, определяющим для различных категорий солдат. Тяжеловооруженный пехотинец (armatus, loricatus) стал противопоставляться легковооруженному, главным защитным вооружением которого был щит. Поэтому легковооруженные и были названы скутатами[840].

Прообразом позднеримских скутатов С. Жаньяр считает ланциариев (lanciarii), появившихся в легионах уже во II в. Ланциарии могли образовывать легкую пехоту, вооруженную только копьями (lanceae) и щитами. Подобные подразделения не только поддерживали тяжеловооруженных во время рукопашной схватки, но и самостоятельно совершали внезапные нападения на противника или устраивали засады[841].

Скутаты и другие легкие подразделения, вооруженные различным метательным оружием, выстраивались позади арматов (Veg., И, 17; III, 14). Последний ряд боевого строя образовывали postsignani, которые также были тяжеловооруженными унтер-офицерами (Amm., XVI, 12, 31)[842]. Позднеримская военная доктрина требовала, чтобы тяжеловооруженная пехота оставалась стоять на месте, даже если враг бросился бежать[843]. Преследовать отступающих должны были легковооруженные (Veg., II, 17; III, 14).

^{Позиция при нападении и отражении атаки (по рельефу на арке Константина)}

Общая схема сражения была следующей. Командиры выстраивали армию в боевой порядок (Amm., XVI, 12, 20). Пехота, как правило, стояла в центре, а кавалерия — на флангах. В резерве находился отборный отряд. Главный удар должен был наноситься одним из двух флангов либо двумя флангами одновременно.

После того как армия была построена, полководец обращался к солдатам с речью (Amm., XVI, 12, 30–33, 36). Речь командующего была коротким, но тщательно составленным воззванием, которое он должен был повторять неоднократно, обращаясь к различным подразделениям своей армии. Старшие офицеры передавали суть его обращения младшим, а те, в свою очередь, доводили его до солдат[844]. Последние выражали свое одобрение, ударяя щитами по поножам. Выражением гнева, направленного против неприятеля, служили удары копья по щиту (Amm., XV, 8, 15; XVI, 12, 13).

Приказом начать битву было поднятое вверх знамя главнокомандующего (Amm., XXVII, 10, 9). Армию об этом оповещали звуки труб (Amm., XXVII, 10, 12). Движения знамен указывали подразделениям, куда они должны были идти. Сам командующий обычно занимал место на правом фланге между пехотой и кавалерией (Veg., III, 18)[845].

На ровном пространстве, чтобы до столкновения с неприятелем сохранять боевой порядок, вся армия шла под ритмичные звуки военной музыки. Перед тем как вступить в рукопашную схватку с врагом, солдаты издавали боевой клич (barritus) (Amm., XXVI, 7, 17; cf.: Veg., III, 18). Аммиан утверждает, что баррит начинался с тихого ворчанья и, постепенно усиливаясь, достигал силы звука волн, отражавшихся от прибрежных скал (Amm., XVI, 12, 43)[846].

Сражение начинали отряды легкой пехоты. Легковооруженные выбегали вперед и забрасывали противника различными метательными снарядами (Amm., XXIV, 6, 10; XXVII, 1, 3; 4; XXXI; 7, 12). Иногда этой атаки было достаточно, чтобы неприятель обратился в бегство. Однако в том случае, если он оказывал ожесточенное сопротивление, легкая пехота отступала, предоставляя решить судьбу сражения тяжеловооруженной. Например, в сражении при Кибалисе между войсками Константина и Лициния (314 г.) к рукопашной схватке приступили только тогда, когда каждая из сторон израсходовала весь запас стрел (Zos., II, 18, 3). Та же ситуация повторилась в сражении на Ардиенских полях во Фракии (Zos., II, 19,2). Рукопашная продолжалась до того момента, пока один из противников не обращался в бегство. Иногда, как это было, например, в битве при Салицин, развести сражавшихся могло лишь наступление ночи (Amm., XXXI, 7, 15).

О стратегемах, к которым прибегали римские полководцы в период Поздней империи, мы можем сказать не очень много. Использовать на войне различного рода хитрости долго считалось занятием, недостойным римлянина. Однако начиная со Второй Пунической войны это сделалось неизбежным[847]. Наконец, стратегемы стали восприниматься как вполне нормальное явление до такой степени, что Фронтин собрал все известные к тому времени случаи их использования в отдельную книгу. Римские сенаторы, служившие в армии, заучивали их наизусть, с тем чтобы применять на практике, когда потребуют обстоятельства. Исчезновение представителей этого сословия из рядов армии во второй половине III в. привело к тому, что многие подобные приемы достижения победы над противником оказались практически забыты[848]. Впрочем, если мы и можем говорить об определенном разрыве с предшествующей военной традицией, то это не значит, что военное искусство в эпоху Поздней империи переживало упадок. Во главе армий, отдельных корпусов и подразделений стояли теперь люди с большим военным опытом. Многие из них были сыновьями солдат и офицеров и, следовательно, с детства получали военное образование. Особенно это касается офицеров высшего ранга, которые, собственно, и командовали армиями. Так, например, магистр пехоты Сильван был сыном франкского царя Бонита, служившего под знаменами Константина I, будущий император Феодосий I был сыном прославленного полководца Феодосия Старшего, Стилихон — сыном офицера кавалерии. Юлиан — человек, далекий от военного дела, превратился в прекрасного полководца именно потому, что его обучение проходило под руководством опытных офицеров, сумевших раскрыть ему секреты военного искусства.

Сами императоры Поздней империи были прежде всего военными вождями, и от их успешных действий на полях сражений зависел не только политический престиж государства, но и прочность их власти, а иногда даже и собственная жизнь.

Многочисленные победы, одержанные римскими войсками, наглядно свидетельствуют о том, что римское военное искусство не угасло, а скорее получило новый импульс для своего развития. Множество примеров неоспоримого преимущества римских армий над их противниками можно найти как в III, так и в IV и даже в V столетии. Вот лишь те из них, о которых сообщает Аммиан. В 357 г. в битве при Аргенторате 13-тысячная римская армия разбила 35 тыс. аламаннов. Потери римлян составили 243 солдата и 3 трибуна против 6 тыс. у аламаннов (Amm., XVI, 12, 63). Либаний доводит потери аламаннов до 8 тыс. убитыми (Lib., Or., XVI, 60). В 363 г. в битве у Наармальхи римляне потеряли 70 чел. убитыми против 2500 персов (Amm., XXIV, 6, 15). В 367 г. близ Каталаунов (Шалон-на-Марне) римляне столкнулись с превосходящим числом аламаннов. В результате произошедшей битвы римская армия потеряла 1200 чел. убитыми и 200 ранеными. Потери аламаннов составили 6 тыс. и 4 тыс. соответственно (Amm., XXVII, 2, 7). В 378 г. в битве при Аргентарии римляне уничтожили 40-тысячную армию лентиензов, при этом в живых осталось не более 5 тыс. германцев (Amm., XXXI, 10, 10).

Г. Вольфрам замечает, что на полях сражений готы действовали гораздо более эффективно, находясь в составе какого-нибудь римского корпуса, чем под командованием своих королей[849]. Аларих со всеми своими силами был бессилен перед хорошо организованной армией Стилихона. Орды Радагайса также были уничтожены Стилихоном. Теодорих Великий никогда не мог достигнуть победы над римской армией, находящейся под командованием римского вождя, а многократные поражения Витигеса и Тотилы от небольших армий Велизария и Нарсеса говорят сами за себя[850].

Даже после крушения римской государственности на Западе германские короли охотно принимали на службу римских офицеров, которые служили во всех без исключения варварских армиях[851]. Самые прославленные полководцы армии короля вестготов Евриха были римлянами[852]. Римский военачальник стоял и во главе готов, осевших в Таррагоне. Высшим офицером армии готской королевы Амаласунты был римлянин Либер, который уже при Теодорихе осуществлял командование префектурой Галлии, входившей в состав королевства остготов. Римские офицеры служили в армиях бургундов, вандалов, франков и аламаннов[853].

В. И. Холмогоров полагает, что плохая обученность и низкая дисциплина войск не давали римским полководцам возможности маневрирования во время боя[854]. Но как же в таком случае объяснить те заметные победы, которые были одержаны римлянами на полях сражений во второй половине IV в.? Исследователь склонен приписывать их решающему значению тяжелой кавалерии[855], а также, следуя в этом за Г. Дельбрюком, численному превосходству римлян. По поводу первого утверждения отметим, что при описании целого ряда битв Аммиан вообще не упоминает о каких-либо действиях конницы; в центре его внимания всегда находятся только пехотные подразделения[856]. К тому же как нам объяснить тот факт, что плохообученная, недисциплинированная толпа разноплеменных варваров, да еще и вооруженная по большей части легким метательным оружием (именно такой видит В. И. Холмогоров римскую армию IV в.), так успешно действовала в столкновениях с персидскими клибанариями и с персидскими же боевыми слонами? Практика предшествующих столетий показала, что победа над теми и другими была невозможна без жесткой дисциплины и хорошей выучки.

В конечном итоге и сам В. И. Холмогоров вынужден согласиться, что тяжелая кавалерия не оправдала надежд, якобы на нее возлагавшихся[857]. Остается признать, что главной причиной военных успехов римлян в борьбе с варварами было их численное превосходство над последними. Однако если мы отбросим все и без того фрагментарные цифровые данные наших источников как недостоверные, что же останется в нашем активе? Умозаключения Г. Дельбрюка, основанные исключительно на его ярко выраженных прогерманских симпатиях? Право же, этого недостаточно…

Основные сведения о тактических приемах, использовавшихся римскими полководцами в период Поздней империи, мы можем почерпнуть прежде всего у Аммиана и Вегеция. Вегеций в третьей книге своего труда подробно описывает различные боевые порядки, которые могут дать наглядное представление о позднеримском военном искусстве (Veg., III, 20). Хотя Г. Дельбрюк полагает, что это лишь «доктринерски-фантастические и забавные построения»[858], они тем не менее очень часто соответствуют описаниям, приводимым Аммианом.

Наиболее распространенное построение армии, к которому прибегали как раньше, так и в современную Вегецию эпоху представляло собой каре с вытянутым фронтом[859]. Слова Вегеция подтверждаются Аммианом[860]. В 367 г. Комит Дагалайф вступил в сражение с аламаннами. Полностью разгромить противника не удалось, поскольку ночь положила конец битве. На следующий день Дагалайф вывел свою армию, построив ее в каре[861]. Это был именно боевой, а не походный порядок, поскольку комит намеревался снова вступить в сражение с противником (Amm., XXVII, 2, 8). Феодосий Старший также выстроил свою армию в каре, когда предстояло столкновение с войсками Фирма (Amm., XXIX, 5, 39)[862].

Довольно распространенным построением было построение в виде треугольника (Veg., 1, 26)[863], более известное как клин (icuneus), или «свиная голова» (caput рогcinum (Veg., III, 19) или caputporci (Amm., XVII, 13, 9)). Вегеций сообщает, что при этом построении первые ряды пехоты были более короткими, а последующие становились все шире. Клин действовал по принципу тарана и разрывал строй противника на две части, поскольку основная масса метательных снарядов посылалась в центр вражеского войска и сюда же наносился главный удар (Veg., III, 19). Так, в 358 г. римляне, образовав клин, прорвали сарматские боевые порядки и по частям уничтожили противника (Amm., XVII, 13, 9). Против вражеского клина Вегеций предлагает использовать построение, называвшееся «ножницы» (forfex) (Veg., III, 17). Это был строй из отборных воинов в виде буквы V, который охватывал клин с двух сторон, после чего противник уже не мог прорвать боевую линию. В случае если строй был приведен в замешательство, Вегеций рекомендует выстроить перед фронтом войска самых смелых воинов, которые смогут задержать противника и дать возможность восстановить боевой порядок. Такой прием автор «Эпитомы» называет «пилой» (serra) (Veg., III, 17). Для того чтобы образовать клин, ножницы или пилу, Вегеций советует позади основного строя оставлять отряды из отборных пехотинцев и всадников (Veg., III, 17). Практика оставлять в резерве отборные отряды (subsidiales acies) была широко распространена в IV в. Аммиан называет отряд, стоявший в резерве римской армии в битве при (полиции, «сильнейшим» (Amm., XXXI, 7, 12)[864]. В битве при Адрианополе в резерве стояли Батавы — одно из лучших подразделений галльской армии (Amm., XXXI, 13, 9)[865].

Применялось также и построение в виде полумесяца, при котором, не доходя 400–500 шагов до неприятеля, производилось неожиданное нападение на его строй двумя флангами одновременно (Veg., III, 20). Аммиан называет его bicomis figura. Именно таким образом, выстроил свою армию против германцев Юлиан в сражении при Бротомаге (356 г.). Враг был разбит на обоих флангах, и те, кто не был убит или взят в плен, вынуждены были спасаться бегством (Amm., XVI, 2, 13). В Маранге Юлиан выстроил свою армию против персов «полукругом с заходящими флангами» (Amm., XXV, 1, 16)[866].

При необходимости полководец мог образовать построение в виде круга (orbis, acies in rotundo). В этом случае если враг прорывал фронт, то в дело вступали опытные бойцы, которые могли отбросить противника и не допустить, чтобы вся масса солдат обратилась в бегство (Veg., I, 26). Кроме того, подобное построение позволяло сражаться с численно превосходящим противником, ведя круговую оборону. Именно таким образом выстроил армию Феодосий Старший в генеральном сражении против Фирма (373 г.) (Amm., XXIX, 5, 41)[867].

Если вражеская кавалерия грозила окружением одному из флангов, то необходимо было развернуть стоящих на этом фланге солдат так, чтобы они образовали круг и могли сражаться, защищая спины своих товарищей (Veg., III, 19).

По-прежнему широко распространенными оставались традиционные для римской тактики построения в виде двух или трех боевых линий (acies duplex, acies triplex). В битве при Аргенторате (357 г.) Юлиан использовал против аламаннов acies duplex (Amm., XVI, 12, 31), а в битве при Ктесифоне против персов (363 г.) — acies triplex (Amm., XXIV, 6, 9).

Кроме упомянутых выше Вегеций описывает еще несколько построений, в которых нет ничего фантастического и которые вполне могли быть применены на практике.

Наилучшим автор «Эпитомы» считает косой строй, при котором на правом крыле сосредоточивались отборные войска, а левое крыло отводилось назад с таким расчетом, чтобы оставаться вне досягаемости от метательных снарядов противника. Позади основной массы войска надлежало предусмотрительно поставить сильный резерв. Сражение начинал правый фланг. Если его постигала неудача, то в бой вступал левый, поддержанный резервными подразделениями. Следующий способ был зеркальным отражением предыдущего, и главный удар наносился левым флангом. Еще один способ построения заключался в том, что линия войска вытягивалась таким образом, чтобы его левый фланг далеко выступал за правый фланг противника, оставаясь в то же время вне досягаемости его метательных снарядов. Атака начиналась на правом фланге, где были сосредоточены лучшие подразделения. При этом противник был не в состоянии оказать помощь своему левому крылу, так как перед ним стоял развернутый строй римского войска, угрожавший ему фланговым охватом. При следующем построении войско выстраивалось таким образом, что одно его крыло примыкало к горам, озерам, рекам и другим местам, укрепленным природой; на втором крыле сосредоточивались вся конница и легковооруженные отряды. Победа достигалась атакой второго крыла за счет значительного перевеса в коннице.

К сожалению, Аммиан очень часто не дает детального описания сражений, ограничиваясь порой лишь шаблонными и схематичными фразами, не способными дать представление о том, как в действительности развивались события. Примером такой схематизации может служить описание битвы при Салицин (377 г.) между римлянами и готами. Здесь нет никакой конкретики, описание носит обобщающий характер и может быть использовано для рассказа о любом сражении между римлянами и варварами, происходившем в это время. Индивидуальным является только исход столкновения: римляне отступили. Однако два сражения, имевшие различный исход, но одинаково важные по значению, могут быть восстановлены нами на основании описаний историка.

Битва при Аргенторате (357 г.). Из всех сражений поздней античности битва при Аргенторате может быть реконструирована наиболее полно[868]. Ситуация, сложившаяся в Галлии к моменту назначения Юлиана цезарем, была крайне не простой. В середине IV в., во время войны между Магненцием и Констанцием II, из Галлии были выведены значительные воинские силы, что позволило германцам перейти в наступление и захватить обширные территории на левом берегу Рейна. Юлиан повел активные военные действия против варваров и успел нанести ряд поражений аламаннам и франкам и отбить у них Колонию Агриппину. Назревал момент для генерального сражения, которое по замыслам римского командования должно было состояться в летнюю кампанию 357 г. Аламаннов, опустошавших Галлию, было решено уничтожить совместными действиями двух армий, которые должны были взять их в тиски фланговым охватом (Amm., XVI, 11, 3). Юлиан со своими войсками двигался по направлению к Ремам, в то же время из Италии по приказу императора Констанция выступила 25-тысячная армия под командованием магистра конницы Барбациона (Amm., XVI, 11, 2). План был безупречным, однако неумелое руководство Барбациона не позволило реализовать его: потеряв в столкновении с противником большую часть обоза, магистр посчитал за лучшее вернуться в Италию (Amm., XVI, 11, 14–15).

Поражение Барбациона придало уверенности аламаннам, которая возросла еще больше после того, как римский дезертир сообщил им, что под командованием Юлиана было всего 13 тыс. чел. (Amm., XVI, 12, 2). Аламанны увидели перед собой прекрасную возможность окончательно закрепиться на захваченных территориях и отправили к Юлиану посольство с требованием уйти с земель, которые уже были приобретены ими силой оружия (Amm., XVI, 12, 3). Семь аламаннских вождей (Хонодомарий, Вестральп, Урий, Урзицин, Серапион, Суомарий и Гортарий) стали собирать все имевшиеся у них в наличие силы (Amm., XVI, 12, 1). Три дня и три ночи их войска переправлялись через Рейн (Amm., XVI, 12, 19). Численность собранной армии достигала 35 тыс. чел., куда вошли не только аламанны, но и представители других племен, выставивших свои контингенты в соответствии с заключенными договорами о взаимопомощи. Некоторую часть составляли также наемники (Amm., XVI, 12, 26). Общее командование находилось в руках Хонодомария, опытного полководца, который нанес поражение армии цезаря Деценция, после чего захватил и опустошил многие галльские города (Amm., XVI, 12, 5). Аммиан дает высокую оценку полководческим качествам Хонодомария и называет его «вождем, превосходящим всех остальных» (utilis praeter ceteros duct or). Аламанны сами выбрали место, где они намеревались дать бой римлянам: эта позиция находилась недалеко от города Аргентората (Amm., XVI, 12, 1).

Несмотря на то что у противника был почти тройной перевес в численности, Юлиан не уклонился от сражения, как на это рассчитывали германские вожди, а двинулся к Аргенторату. О приближении римской армии аламаннов своевременно оповестила разведка (Amm., XVI, 12, 19). Тогда варвары стали строиться к битве. С точки зрения римской военной доктрины Юлиан допускал грубую ошибку, решив немедленно вступить в сражение с противником. Во-первых, его армия совершила марш в полном вооружении, длившийся не менее 5 часов. Во-вторых, он не разбил укрепленный лагерь, как это сделали со своей стороны аламанны (Amm., XVI, 12, 7), поэтому в случае неблагоприятного исхода столкновения его солдатам негде было укрыться. В-третьих, он давал бой на позиции, выбранной, а следовательно, тщательно изученной неприятелем. Несомненно, что у аламаннских вождей уже имелся план сражения, в то время как самому Юлиану и его полководцам предстояло его еще доработать. Подобные промахи дорого будут стоить Валенту в битве под Адрианополем. Впрочем, Аммиан утверждает, что Юлиан предвидел, в какой трудной ситуации может оказаться его армия, если она прямо с марша вступит в сражение, и хотел разбить лагерь, однако солдаты потребовали, чтобы он немедленно повел их в бой (Amm., XVI, 12, 11–13). Наконец, план построения римской армии, разработанный генштабом Юлиана, был сообщен германцам, однако римское командование не посчитало необходимым его изменить[869].

^{Начальная диспозиция. Рис. И. В. Кирсанова: 1 — Юлиан с отрядом в 200 всадников; 2 — три турмы конных лучников (1 500 чел.); 3 — отряд катафрактариев (600 чел.); 4 — Корнуты; 5 — Бракхиаты; 6 — Батавы; 7 — Регии; 8 — Приманы; 9 — германская кавалерия и легкая пехота; 10 — германская пехота; 11 — отряд знатных германцев; 12 — правый фланг германцев, под командованием Серапиона}

При известии о приближении римлян германцы стали строиться к битве. Их правым флангом командовал Серапион. На этой стороне поля находились какие-то рвы (fossas) (Amm., XVI, 12, 27), за которыми выстроились аламанны. В рвах укрылся большой отряд германских воинов, который должен был внезапно атаковать римлян. Согласно утверждению Аммиана, дезертир, сообщивший аламаннам о численности армии Юлиана, сообщил им также, что в сражении вся римская конница будет сосредоточена на правом фланге (Amm., XVI, 12, 21)[870]. Поэтому варвары всю свою конницу сосредоточили на левом фланге, подкрепив ее, кроме того, легкой пехотой. Командование над этим флангом, где предполагалось, что будет наиболее ожесточенный бой, сначала взял на себя сам Хонодомарий (Amm., XVI, 12, 24).

Основная масса германской пехоты находилась в центре. Неясно, как она была построена. Выше уже отмечалось, что одно из указаний Аммиана позволяет предположить, что аламанны образовали как минимум две боевые линии. Однако в идущем затем описании сражения нет ни слова о действиях аламаннских резервов. Перед самым началом сражения аламаннские пехотинцы в один голос потребовали, чтобы вожди сошли с коней и встали в строй вместе с ними. Это было гарантией того, что в случае неудачи знать не покинет простых воинов (Amm., XVI, 12, 34). Хонодомарий и все остальные знатные аламанны соскочили с коней и встали в строй с пехотинцами, образовав отборный отряд (Amm., XVI, 12, 35; 49). На кого было возложено после этого командование левым флангом, Аммиан не сообщает.

Мы уже достаточно подробно говорили о том, какие подразделения входили в состав армии Юлиана. Это были 10 отрядов пехоты общей численностью около 10 тыс. чел. и 6 кавалерийских подразделений, насчитывавших в сумме около 2,5–3 тыс. всадников. Юлиан построил свою пехоту в 2 линии. Поскольку римская армия значительно уступала по численности германской, то, чтобы избежать окружения, он должен был сильно растянуть ее фронт, уменьшив глубину построения в каждом отдельном подразделении. При этом неизбежно возникала опасность того, что неглубокие римские фаланги окажутся разорванными мощным натиском германцев. Основной удар Юлиан планировал нанести левым флангом, сосредоточив здесь всю массу кавалерии. Кавалерия, очевидно, была поставлена так, как того требовала римская военная доктрина (Veg., III, 16). Тяжеловооруженные (катафрактарии, Гентилы и Скутарии) стояли рядом с пехотой. Им надлежало нанести главный удар по левому флангу германцев. Три турмы легкой конницы замыкали римский строй Сам Юлиан с отрядом в 200 всадников занимал позицию на правом фланге, позади кавалерии.

После того как обе армии были построены, был дан сигнал к началу боя. Магистр Север, командовавший левым флангом римской армии, подошел ко рвам, за которыми стоял правый фланг аламаннов, и остановился, разгадав замысел германцев (Amm., XVI, 12, 27). На правом фланге бросилась в атаку римская кавалерия. Однако в разгар кавалерийского сражения был ранен трибун катафрактариев Иннокентий, а один из римских панцирных всадников, рухнув с коня на землю, был раздавлен тяжестью собственного вооружения (Amm., XVI, 12, 38). Этого оказалось достаточно, чтобы в рядах римской кавалерии началась паника. Первыми бросились бежать знаменосцы, увлекая за собой всех остальных.

Видя бегство своей кавалерии и понимая, что все его планы рушатся, Юлиан предпринял единственно возможный шаг, на который мог пойти полководец, оказавшийся в его положении: со своим небольшим отрядом он бросился наперерез отступающим всадникам. Призывая солдат выполнить воинский долг, цезарь смог заставить беглецов остановиться. Трибуны собрали свои подразделения и вновь ввели их в сражение. Г. Дельбрюк весьма скептически относится к этому рассказу, который приводит Аммиан (Amm., XVI, 12, 39–41), и считает его выдумкой. «Никакими словами нельзя остановить войска, в особенности всадников, которые уже бегут и за которыми по пятам следует противник. Если группа всадников, охваченная страхом, уже обратилась в бегство, то она сможет остановиться лишь в том случае, если на ее пути встретится естественное препятствие или если ее принудит к остановке усталость»[871]. Однако Г. Дельбрюк не замечает, что при Аргенторате перед отступающей римской конницей было препятствие, которое ей пришлось обходить.

Этим препятствием стал строй римской пехоты, на который в панике поскакали всадники. Вся масса тяжелой кавалерии поневоле понеслась на свои собственные боевые порядки, поскольку свернуть в сторону ей не давали отступавшие эскадроны легковооруженных. Римские пехотинцы не дрогнули и, чтобы не быть растоптанными, сомкнули свои ряды и неподвижной стеной встретили летящую кавалерийскую лаву (Amm., XVI, 12, 38). В то же самое время на левом фланге римляне, вступив в ожесточенную схватку с германцами, обратили их в бегство (Amm., XVI, 12, 37).

Германские всадники, отбросив римскую конницу, устремились на стоявший перед ними строй римской пехоты (Amm., XVI, 12, 42), центр которой уже с большим трудом отражал страшное давление пехоты аламаннов.

^{Римская кавалерия обращается в бегство. Рис. И. В. Кирсанова Отступление римской кавалерии. Рис. И. В. Кирсанова Корнуты отражают натиск германской кавалерии. Рис. И. В. Кирсанова}

Напор германской кавалерии отважно встретили Корнуты и Бракхиаты (Amm., XVI, 12, 43). Из второй линии строя на помощь им бросились Батавы и Регии (Amm., XVI, 12, 45). Встретив упорное сопротивление этих элитных частей римской армии, германская атака захлебнулась. Несомненно, что оправившаяся от шока римская конница должна была к этому моменту вновь вступить в сражение и нанести германцам сокрушительный удар во фланг, парировать который у них уже не было никакой возможности.

Наиболее ощутимого успеха аламаннам удалось достичь в центре. Здесь благодаря своему численному превосходству и храбрости отряда знатнейших им удалось прорвать первую линию римского боевого порядка (Amm., XVI, 12, 49). Однако легион Приманов, стоявший в центре второй линии, мужественно отразил германский удар (Amm., XVI, 12, 49–50). После этого началось повальное бегство аламаннов. Римляне преследовали варваров до берега Рейна и, уже стоя на берегу, поражали метательным оружием спасавшихся вплавь.

^{Заключительная фаза сражения. Поражение алламанов в центре и на флангах. Рис. И. В. Кирсанова}

Хонодомарий с отрядом телохранителей пытался бежать, но был взят в плен конным отрядом, отправленным за ним в погоню (Amm., XVI, 12, 60).

Битва при Адрианополе (9 авг. 378 г.). Тема сражения под Адрианополем и то, как оно повлияло на ход военной истории и характер римской армии, уже неоднократно обсуждались как в отечественной, так и в зарубежной историографии[872]. Оценки, которые даются этому историческому событию, носят порой диаметрально противоположный характер. Одни исследователи видят в адрианопольском сражении начало новой эпохи в развитии военного искусства, полагая, что победа варваров продемонстрировала решительное превосходство кавалерии над пехотой[873]. Другие не склонны преувеличивать значение военного поражения римлян[874].

Единственным источником, позволяющим нам в общих чертах реконструировать события, непосредственно предшествовавшие Адрианопольской катастрофе, и ход самой битвы, является труд Аммиана (Amm., XXXI, 4–15). К сожалению, историк подошел к вопросу описания событий 378 г. скорее как писатель, нежели как военный специалист, и не сообщил нам, ни какова была точная численность армий противоборствующих сторон, ни ряда важных деталей самого сражения.

Численность армий. Точных данных о численности римской и готской армий, столкнувшихся под Адрианополем, как мы уже отметили, у нас нет. В современной зарубежной историографии наиболее аргументированной представляется версия Ф. Ришардо, который, сопоставив вслед за Г. Дельбрюком[875] сообщения Аммиана и Зосима[876], пришел к выводу, что армия Валента состояла из 7 подразделений пехоты, каждое из которых могло насчитывать от 700 до 1 тыс. чел.[877] Римская конница, по мнению исследователя, была явно слабее конницы готов, и, основываясь на этом предположении, он приходит к заключению, что она не превышала 3 тыс. чел.[878] Для армии готов Ф. Ришардо дает цифры 10 тыс. и 5 тыс. соответственно. Вслед за ним эти расчеты были приняты П. Космом[879] и некоторыми другими специалистами. Таким образом, в битве, ставшей, по свидетельству Аммиана, столь же кровопролитной, как и битва при Каннах (Amm., XXXI, 13, 19), участвовало, по мнению Ф. Ришардо, не более 25 тыс. чел. Римляне потеряли 2/3 армии (Amm., XXXI, 13, 18), что, согласно расчетам исследователя, составляет около 6 тыс. чел. Потери готов неизвестны, но не думается, чтобы они измерялись тысячами убитых. Следовательно, если мы примем подобные расчеты, то окажется, что масштабы Адрианопольской битвы были меньшими, чем масштабы сражений при Аргенторате, Кателаунах или Аргентарии, произошедших в ту же самую эпоху. По мнению Г. Дельбрюка, армия Валента была многочисленнее готской. Численность последней он принимает равной 10 тыс. чел., следовательно, римлян было на несколько тысяч больше[880]. Однако данные наших источников показывают, что под Адрианополем столкнулись гораздо более значительные силы.

Попробуем определить приблизительную численность римской армии, которая приняла участие в сражении под Адрианополем. Во-первых, начнем с того, что в конце 364 г. императоры Валентиниан I и Валент разделили между собой армию, собранную Юлианом, для войны с персами (Amm., XXVI, 5, 1–3). Если мы предположим, что раздел был более или менее равным, то у каждого из императоров должно было оказаться в распоряжении не менее 40 тыс. солдат[881]. Во-вторых, как сообщает нам Аммиан, накануне восстания готов Валент вел войну с персами, и военные действия складывались для римлян весьма удачно (Amm., XXIX, 1, 3; XXX, 2, 1). Более того, император наметил весной 377 г. крупномасштабное вторжение в Персию. Предполагалось сформировать 3 армии, для чего велись крупномасштабные военные приготовления (Аmm., XXX, 2, 6)[882]. Следовательно, когда Валент понял, что подавить восстание готов силами местных властей уже не удастся, то после заключения мира с персами он мог употребить все наличные войска для борьбы на Балканах. Отметим, что войны с персами всегда требовали от империи максимального напряжения сил. Какой же численности должна была быть римская армия, чтобы вести подобную войну? Только адекватная той, которую мог выставить против нее персидский царь[883]. Неужели мы можем допустить, что Валент был настолько неблагоразумен, что отважился бы выступить в поход, имея всего 10–15 тыс. солдат[884]? Конечно же, не нужно забывать, что император вербовал вспомогательные отряды готов перед предполагаемым походом в Персию, однако, узнав о событиях во Фракии, разместит их в восточных городах[885]. Тем не менее, хотя Валент и вынужден был отказаться от услуг готов, он укрепил свою армию, присоединив к ней множество ветеранов (Amm., XXXI, 12, 1). Кроме того, Аммиан утверждает, что армия Валента состояла из различных войск (Amm., XXXI, 12, I)[886], что, возможно, свидетельствует о том, что ее состав мог быть усилен дополнительными отрядами, составлявшими гарнизонные подразделения. Далее обратим внимание на тот факт, что Аммиан называет силы Юлиана, с которыми он в 357 г. защищал Галлию, небольшими (Amm., XXI, 9, 8; cf.: Aur. Viet., Caes., 42, 13; Oros., VII, 15). Тем не менее эта армия насчитывала 13 тыс. чел., т. е. более того, чем, по расчетам Ф. Ришардо, располагал в 378 г. Валент. С другой стороны, говоря об армии Валента, Аммиан, напротив, обращает внимание на ее многочисленность (Amm., XXXI, 11, 2)[887].

Как мы уже отмечали, Валент намеревался вторгнуться в Персию тремя армиями. Мы можем представить себе, каким образом планировалось римское наступление по аналогии с персидской кампанией Юлиана. От г. Карры в глубь персидской территории вели две дороги: одна, пересекавшая Тигр, через Нисибис шла в сатрапию Адиабену, другая, киркесийская дорога вела через Евфрат в Ассирию (Zos., III, 12, 3). Юлиан предпочел отправиться второй дорогой, однако поручил Прокопию и Себастиану отправиться через Карры к Тигру встретиться с армянским царем Арсаком и присоединиться к основным силам в Ассирии.

План вторжения Валента носил, по всей видимости, более масштабный характер, чем план его предшественника. Уже в 368 г. в Армению прибыл римский корпус в составе 12 легионов под командованием Аринфея (Amm., XXVII, 12, 16). Таким образом, становится очевидным, что замысел Валента состоял в следующем: две римские армии, одна через Тигр, другая через Евфрат, вторгаются в персидские владения, одновременно со стороны Армении должен был выдвинуться корпус Аринфея.

Легионы, стоявшие в Армении, были выведены оттуда только после того, как Валент вынужден был отказаться от своих завоевательных планов, заключить мир с Персией (Amm., XXXI, 7, 1) и обратить все свое внимание на борьбу с готами. Под предводительством магистра армии Траяна, командовавшего военными силами Армении (Amm., XXXI, 1, 18), и комита Профутура 12 армянских легионов были переброшены во Фракию (Amm., XXXI, 7, 2).

В конце лета 377 г. (Amm., XXXI, 8, 2) у города Салиция они получили значительные подкрепления: по приказанию Грациана на помощь восточным войскам выступил полководец Фригерид с паннонскими и трансальпийскими войсками (Amm., XXXI, 7, 3)[888]; кроме того, несколько подразделений привел из Галлии комит Рихомер[889]. Какова была численность западных отрядов, неизвестно, однако общая численность римской армии оказалась такова, что ее полководцы отважились дать сражение при Салицин всей массе готов[890].

После произошедшей битвы Рихомер отправился в Галлию за новыми подкреплениями, а Фригерид, который также, очевидно, счел нужным отвести свои войска домой, получит тем не менее приказ Грациана вернуться во Фракию (Amm., XXXI, 9, 3). Корпус Фригерида был достаточно многочисленным, поскольку ему удалось уничтожить большой отряд готов и тайфалов, находившийся под командованием готского вождя Фарнобия (Amm., XXXI, 9, 2–4). Таким образом, мы можем предположить, что уже при Салицин римская армия насчитывала не менее 20 тыс. чел., однако этого оказалось явно недостаточно, чтобы полностью уничтожить готов. Битва при Салицин была очень кровопролитной, и обе стороны понесли большие потери (Amm., XXXI, 7, 16). Поле боя тем не менее осталось за римлянами: они смогли предать погребению погибших высокопоставленных офицеров. Напуганные готы в течение семи дней не решались покидать свой лагерь (Amm., XXXI, 8, 1).

После столкновения при Салицин на помощь Профутору и Траяну прибыл, очевидно с новыми войсками, магистр конницы Сатурнин (Amm., XXXI, 8, 3). И только в начале 378 г. Валент наконец-то выступил из Антиохии и направился со всей своей армией к Константинополю (Amm., XXXI, 11, 1).

Вряд ли мы можем компилировать рассказы Аммиана и Зосима, касающиеся операции Себастиана — слишком велика разница в приводимых ими фактах. Первый сообщает, что Себастиан взял по 300 солдат из каждого отряда армии Валента[891], чтобы, воспользовавшись благоприятным моментом, атаковать отряд нагруженных добычей варваров. Второй же утверждает, что солдаты Валента были готовы к бегству и предавались порочным страстям, поэтому Себастиан взял с собой лишь наиболее сильных новобранцев[892], которых затем некоторое время обучал военной науке. Аммиан передает, что военная операция, закончившаяся уничтожением отряда варваров, была проведена в первую же ночь, после того как Себастиан оставил Адрианополь (Аmm., XXXI, 11, 4). Согласно Зосиму, Себастиан вел партизанскую войну и, устраивая засады, неоднократно нападал на варваров. Быть может, мы имеем дело с двумя различными эпизодами войны против готов?

Зосим весьма уважительно относится к Себастиану, бывшему верным соратником Юлиана. Поэтому он склонен преувеличивать его подвиги и пытается показать своему читателю, что избранная Себастианом тактика изматывания варваров в мелких столкновениях была единственно верной. Именно Себастиан, по утверждению Зосима, отговаривал императора от того, чтобы дать готам генеральное сражение (Zos., IV, 23, 6; 24, 1). Аммиан же, напротив, утверждает, что Себастиан преувеличил одержанную им победу и сам подталкивал Валента к решающей битве (Amm., XXXI, 12, 1; 6). В конечном итоге ничего, кроме имени Себастиана, не объединяет рассказы двух историков. Возможно, Зосим в данном случае спутал Себастиана с Сатурнином, который возглавил римский корпус, действовавший на Балканах после битвы при Салицин, и сумел, не вступая в открытое сражение с готами, окружить их.

Другой немаловажный факт противоречит версии, выдвинутой Г. Дельбрюком: имена Траяна и Сатурнина значатся среди имен офицеров, павших при Адрианополе, а из этого следует, что те 12 армянских легионов, которые находились под их командованием, не исчезли бесследно, но присоединились к императорской армии (Аmm., XXXI, 12, 1; 13, 8).

После битвы при Салицин Рихомер отправился в Галлию, чтобы привести оттуда новые подкрепления. Накануне сражения под Адрианополем он прибыл в лагерь Валента. Аммиан, правда, упоминает только о письме, которое Рихомер доставил от Грациана, однако то, что оно было доставлено комитом доместиков, свидетельствует, что миссия Рихомера не ограничивалась ролью простого посыльного: по всей видимости, он привел на помощь Валенту какое-то количество западных отрядов. Доказательством этому утверждению может служить неожиданное появление на адрианопольском поле Батавов — ауксилии, входившей в состав галльской армии (Amm., XXXI, 13, 9).

Еще одно обстоятельство свидетельствует в пользу того, что силы, которыми располагал Валент, были весьма внушительными. После разгрома римской армии основная масса уцелевших солдат бросилась в лежащий неподалеку Адрианополь. Однако город не смог принять всех беглецов. Готы подошли к Адрианополю только на четвертый день после состоявшегося сражения (Amm., XXXI, 15, 3), но даже и тогда большая часть защитников города находилась за его стенами (Amm., XXXI, 15, 4) и была вынуждена отбиваться от готов, стоя на бруствере (Amm., XXXI, 15, 4)[893]. А ведь уцелела только третья часть армии Валента. Таким образом, мы имеем все основания предположить, что спасшихся солдат было не менее 15–20 тыс. чел.

Какой же можно сделать вывод? При разделе армии в 364 г. под командованием у Валента оказалось около 40 тыс. солдат. Планировавшееся по трем направлениям вторжение в Персию предполагало, что у него было уже как минимум 50 тыс. солдат: около 12 тыс. должны были выступить из Армении, приблизительно такое же количество должно было действовать на втором второстепенном направлении и не менее 30 тыс. должно было находиться под командованием самого императора. Конечно же, в состав этой армии попало большое количество вспомогательных готских отрядов, которые Валент не смог использовать для войны на Балканах. Следовательно, в его распоряжении могло находиться около 40–45 тыс. солдат. После того как он пополнил эту армию, призвав под свои знамена ветеранов и часть гарнизонных войск, а также получил подкрепления с Запада, его наличные силы должны были увеличиться еще на несколько тысяч человек. Поэтому не покажется преувеличением, если мы предположим, что под Адрианополем римская армия насчитывала не менее 45–50 тыс. солдат.

Относительно численности готов, участвовавших в Адрианопольском сражении, мы располагаем столь же неопределенными сведениями. Евнапий утверждает, что их было немногим меньше 200 тыс. воинов (Eunap., fr. 43). Однако большинство исследователей считают эту цифру явным преувеличением. Поэтому все расчеты основываются на сообщении Аммиана, что передовые римские войска определили численность готов всего в 10 тыс. чел. (Amm., XXXI, 12, З)[894].

Прежде чем говорить о количестве готов, собравшихся под Адрианополем, вернемся к событиям, предшествовавшим этому сражению. Отметим, что в 375 г. разрешение перейти через Дунай получили только готы-тервинги (Amm., XXXI, 4, 8). Остальным готским племенам было в этом отказано (Amm., XXXI, 4, 12). Количество мужчин, способных носить оружие, среди новых переселенцев было не очень велико, по крайней мере когда готы подняли восстание, комит Фракии Лупицин отважится выступить против них, опираясь лишь на войска, находившиеся под его командованием (Amm., XXXI, 5, 9). После того как он потерпел поражение в битве под Маркианополем, к Фритигерну, предводительствовавшему готами, присоединились отряды Сферида и Колии, нанятые Валентом для участия в планировавшейся персидской кампании (Amm., XXXI, 6, 1; 3). Численность этих отрядов также не могла быть чрезмерно большой, ввиду того что комендант Адрианополя попытался уничтожить их силами фабричных рабочих, которым он приказал раздать оружие. Становится понятно, почему Валент рассчитывал в первый момент подавить готское восстание с помощью корпуса, выведенного из Армении, и вспомогательных войск, обещанных ему Грацианом. Как мы уже отмечали, в битве при Салицин римлянам противостояла не какая-то отдельная группа, а основная масса готов. В IV в. римлянам неоднократно приходилось вступать в сражения с противником, превышавшим по численности их армии в 2 и более раз, и тем не менее одерживать при этом победы. 15–20 тыс. закаленных в боях солдат под командой опытных полководцев вполне могли противостоять 30–50 тыс. плохо вооруженным варварам. После битвы при Салицин готы, понесшие ощутимые потери, призвали себе на помощь гуннов и аланов (Amm., XXXI, 8, 4). К этому времени восставшие уже были окружены римскими пикетами, через которые они безуспешно пытались прорваться (Amm., XXXI, 8, 3). Именно подход новых сил варваров заставил римское командование увести свои войска и отдать готам и их новым союзникам на разграбление Фракию (Amm., XXXI, 8, 5–6). Вместе с гуннами и аланами через Дунай перешли и новые массы готов, прежде всего гревтунгов и тайфалов[895].

Очевидно, только теперь ситуация приняла катастрофический характер, и Валент, опасаясь, что имевшихся у него сил может быть недостаточно, вновь обратился к Грациану, прося его выступить на помощь со всей своей армией (Amm., XXXI, 10, 3). Это обращение Валента свидетельствует о том, сколь велика стала опасность, в которой оказались балканские провинции империи. Для сравнения отметим, что в 350-е гг., когда аламанны и франки опустошали Галлию и уже селились на захваченных римских землях, Констанций не подумал о том, чтобы подкрепить галльскую армию дополнительными силами, и тем не менее Юлиану удалось восстановить рейнскую границу; в 367 г., когда опасность была не меньшей, Валентиниан I не обратился за помощью к брату, но только силами западных войск изгнал варваров одновременно из Галлии и Британии.

Когда Аммиан утверждает, что готов было, как песка в ливийской пустыне, и сравнивает их с армией Ксеркса (Amm., XXXI, 4, 6–7), не будем забывать, что речь идет о всей массе переправлявшихся на римский берег, а не о тех, кто был способен носить оружие. Даже если мы предположим, что общая численность готов составляла 200 тыс. чел., то из всего этого количества лишь около 40 тыс. мужчин могли быть пригодными к военной службе. Неудачные действия римских военных властей в начале восстания привели к тому, что через дунайскую границу начали переправляться все новые толпы варваров, расчитывавших на богатую добычу. Поэтому, если под Макианополем и Салицием римлянам пришлось сражаться с 30–40 тыс. готов, то под Адрианополем количество варваров могло быть уже как минимум в 2 раза больше.

Накануне сражения. Валент выступил из Мелантиады в начале августа 378 г. (Amm., XXXI, 12, 1)[896]. Римская разведка сразу же обнаружила готов и следила за ними в течение трех дней (Amm., XXXI, 12.3). Наконец императору было доложено, что в 15 милях[897] от Адрианополя готы в количестве 10 тыс. чел. повернули на боковую дорогу, ведущую по направлению к римскому укреплению Ника (Amm., XXXI, 12, 3)[898]. Сразу отметим, что Аммиан говорит лишь об одной части готского войска, с которой столкнулась римская разведка (Amm., XXXI, 12, 3)[899]. Получив это известие, император тут же загорелся желанием вступить в сражение с противником (Amm., XXXI, 12, З)[900], выстроил армию в боевой порядок (Amm., XXXI, 12.4)[901] и поспешил навстречу готам (Amm., XXXI, 12, 3)[902]. Из слов Аммиана следует, что Валент рассчитывал встретиться с передовым отрядом варваров еще до захода солнца, иначе его действия трудно объяснить. Тем не менее в этот день римляне так и не обнаружили противника и к вечеру подошли к Адрианополю. При этом представляется странным местонахождение готов: они не только не приблизились к Нике, но оказались еще дальше от Адрианополя, чем были на тот момент, когда их заметили римские патрули. Что же произошло? Почему неминуемое столкновение не состоялось? Г. Дельбрюк, полагает, что Валент выступил от Адрианополя по направлению к Филиппополю, когда получил данные разведки, что готы находятся у него в тылу и, двигаясь на Нику, угрожают дороге, ведущей в Константинополь. Это известие заставило римскую армию вернуться назад к Адрианополю[903]. Однако Г. Дельбрюк совершенно не учитывает, что римская разведка постоянно следила за перемещениями готских отрядов, о которых докладывала в императорскую ставку в Нике (Amm., XXXI, 11, 2; 12, 2). Когда же стало известно, что сторожевыми постами противник собирается перекрыть дороги, по которым подвозился провиант для армии (Amm., XXXI, 12, 2)[904], то эта попытка была быстро пресечена: специально выделенный римский отряд занял ближайшие горные проходы (Amm., XXXI, 12, 2)[905]. Аммиан нигде не говорит, что Валент дважды стоял под Адрианополем, как это пытается представить Г. Дельбрюк, напротив, он сообщает, что, прибыв к городу, Валент тут же укрепил лагерь валом и рвом (Amm., XXXI, 12, 2)[906]. Если бы римская армия однажды уже была у Адрианополя, то она могла просто занять свой старый лагерь. К тому же, для того чтобы двигаться тем путем, каким «посылает» римлян Г. Дельбрюк, необходимы были веские основания. Немецкий исследователь полагает, что такое основание было: стремление Валента соединиться с армией своего племянника[907]. Но для этого восточному императору было необходимо знать, где именно будет ждать его галльская армия. На тот момент, когда Валент выступил в поход, на руках он имел только сообщение Грациана о его блестящей победе над лентиензами (Amm., XXXI, 11, 6; 12, 1). Западный император находился еще в пути и сам не знал, где и когда он может встретиться с Валентом (Amm., XXXI, 11, 6). Не вернулся еще после своей экспедиции и Себастиан. О нанесенном готам поражении Валент получил от последнего лишь письменное сообщение (Amm., XXXI, 12, 1)[908]. Себастиан же, как известно, действовал со своим отрядом в окрестностях Адрианополя (Amm., XXXI, 11, 4). Таким образом, после удачного окончания дела на следующий день Себастиан мог возвратиться в город и оттуда отослать свой рапорт в Нику. В противном случае, если следовать логике Г. Дельбрюка, нам придется предположить, что Валент выступил в поход, не дожидаясь исхода предприятия, задуманного Себастианом, и письмо последнего догнало его где-то на пути к Филиппополю.

Итак, Валент, получив известия о победах, одержанных Грацианом и Себастианом, посчитал, наконец, что пришло и его время стяжать лавры, и двинулся по дороге, ведущей к Адрианополю. Но через своих лазутчиков готы вовремя получили известие о движении им навстречу огромной императорской армии и, напуганные этим известием, спешно повернули назад. Свой лагерь они разбили на расстоянии 25–28 миль (ок. 41,5 км) от Адрианополя[909].

Действия Валента после пребытия под Адрианополь на первый взгляд представляются трудно объяснимыми: вместо того чтобы преследовать отступающего противника, он останавливается под городом, укрепляет лагерь и ждет известий от Грациана. Во всем этом описании отсутствует какая-либо логика: что заставило императора, еще недавно желавшего немедленно уничтожить готов, усомниться в своих силах? Что побудило часть его военачальников советовать дожидаться прихода галльской армии? Неужели для того, чтобы уничтожить 10 тыс. готов, требовалось соединения в единый кулак всех наличных сил империи? Нам представляется, что в тексте Аммиана в данном случае присутствует определенная смысловая лакуна. Не думается, что римская разведка допустила серьезную ошибку в определении численности первоначальной массы готов. Как известно, «у страха глаза велики». Поэтому было бы более вероятно, если бы разведчики преувеличили, нежели преуменьшили число врагов. Однако если мы предположим, что разведка ошиблась хотя бы в 1,5–2 раза, это значит, что люди, на которых была возложена задача определить численность противника, были непрофессионалами и совершенно некомпетентны в своем деле. Не хочется верить, что римское командование отрядило для выполнения столь ответственной миссии дилетантов. По-видимому, разведка обнаружила лишь передовой отряд противника, который, испугавшись неминуемого столкновения с римлянами, повернул на соединение с основными силами, находившимися в районе Адрианополя. Когда Валент подошел к городу, то ему доложили, что численность армии противника значительно возросла. Получив это донесение, император понял, что решить дело одним молниеносным ударом уже не удастся. Именно поэтому, разбив укрепленный лагерь, он стал с нетерпением ждать Грациана (Amm., XXXI, 12, 4)[910]. Неизвестно, сколько прошло времени до того, как комит доместиков Рихомер доставил в лагерь Валента письмо, извещавшее о скором прибытии западной армии (Amm., XXXI, 12, 4). Трудно предположить, что это произошло в тот же день, когда восточный император встал лагерем под Адрианополем. Ведь прежде, чем появиться у Валента, Рихомер должен был сначала получить точные данные, где находится императорский лагерь. Могло пройти несколько дней, прежде чем была получена такая информация. Не будем забывать, что, в связи с тем что готы окулировали всю территорию Фракии вплоть до Адрианополя, задача, возложенная на Рихомера, была весьма непростой, и выполнение ее требовало особой осторожности, а значит, и затраты времени. Кроме того, Рихомер мог, как мы и предположили, явиться в лагерь Валента не один, а привести с собой несколько подразделений галльской армии. Движение же воинского контингента по территории, занятой врагами, могло происходить еще более медленно. Только после прибытия Рихомера стал решаться вопрос, что делать дальше: ждать ли подхода западной армии или же попробовать уничтожить противника, опираясь на собственные силы. Г. Дельбрюк полагает, что Валент не вступил бы в сражение в тот момент, когда западная армия находилась поблизости от него, если бы не был твердо уверен в своей победе.

Рассказ о том, что это желание было рождено завистью к военным успехам молодого племянника, Г. Дельбрюк считает «простой адъютантской сплетней»[911]. Утверждение достаточно спорное.

Вопрос, почему Валент принял решение о выступлении в поход 9 августа, является весьма важным для понимания событий, произошедших в этот роковой для римлян день. С одной стороны, император не блистал полководческими талантами (Amm., XXXI, 14, 3), но с другой — он не был новичком в военном деле и практически 15 лет стоял во главе армии. Его окружали опытные полководцы, имевшие за плечами десятилетия военной службы. Эти высокопоставленные офицеры отлично знали, на что способны солдаты, которых им предстояло вести в бой, и на что способен противник, с которым предстояло иметь дело. Кроме того, римскому командованию было отлично известно, на каком расстоянии от Адрианополя находился готский лагерь, были известны дороги, по которым придется двигаться, и можно было рассчитать время, которое потребуется армии, чтобы проделать этот путь. Выше мы уже отмечали, что римлянам нужно было идти не менее 7 часов в полном вооружении. Подобный марш-бросок противоречил существовавшим уставам. Для чего нужен был такой трудный переход, после которого предстояло еще несколько часов сражаться с противником? А если бы готы отказались принимать бой? Что ждало бы в этом случае римскую армию? Обоз со съестными припасами и фуражом оставлен в Адрианополе, разбить лагерь перед вражеским станом было практически невозможно, следовательно, нужно было после нескольких часов ожидания в строю развернуться и идти назад. Как долго могла пройти измотанная до крайности армия и дали ли бы варвары ей такую возможность? Как можно все это объяснить с точки зрения здравого смысла? Почему было, например, если уж решили по каким-то субъективным или объективным соображениям вступить в бой, не приблизиться к вражескому лагерю на безопасное расстояние, разбить собственный лагерь, дать людям и лошадям необходимый отдых и на следующий день со свежими силами, в полном боевом порядке подойти к неприятелю; в случае если готы не захотели бы давать сражение, можно было бы вернуться назад к своим палаткам.

Все эти соображения подводят нас к мысли, что 9 августа римляне вообще не собирались вступать в сражение, и Валент до самого начала столкновения рассчитывал, что дело удастся решить мирным путем. Аммиан сообщает, что 8 августа в римский лагерь прибыл христианский пресвитер, передавший императору тайное послание от Фритигерна, в котором тот убеждал Валента подойти к лагерю готов и демонстрацией мощи своей армии заставить их сложить оружие (Amm., XXXI; 12, 9)[912]. Римское правительство по-прежнему видело в готах землепашцев и солдат, а потому не стремилось совершенно уничтожить их[913]. Именно появление посланца готского вождя повлияло на решение Валента выступить на следующий же день.

^{Схема сражения при Адрианополе. Римская армия строится в боевой порядок. Рис. И. В. Кирсанова}

Но какова в адрианопольском деле действительная роль Фритигерна? Искал ли он мира с римлянами или желал продолжения войны? События 9 августа доказывают, что у Фритигерна был прекрасно разработанный план сражения. Он с умыслом разбил свой лагерь на расстоянии, пройти которое за один переход можно было только с крайним напряжением сил. После этого он некоторое время избегал столкновения, ожидая вестей о подходе готско-аланской кавалерии, и когда ему сообщили, что она находится на расстоянии менее двух дневных переходов, Фритигерн сразу же начал свои переговоры с Валентом: вождю варваров было известно о подходе западной римской армии и теперь откладывать решительную битву с Валентом он уже не мог. Как некогда Юлиан во время персидского похода поверил мнимому перебежчику-персу, так и теперь Валент со своими генералами посчитал за истину то, что им хотелось считать таковой.

Ход сражения. 9 августа, оставив обоз и казну в Адрианополе, на рассвете Валент выступил навстречу готам. После трудного многочасового перехода римляне увидели окруженный телегами неприятельский лагерь (Amm., XXXI, 12, 11). Римские полководцы стали выстраивать армию. Центр боевого порядка образовывала пехота; позади ее основной массы был оставлен небольшой резерв из отборных подразделений, среди которых были Батавы. Эскадроны Скутариев и конных лучников встали на правом фланге, который был развернут впереди линии фронта пехоты (Amm., XXXI, 12, 12). Левый фланг должны были образовать оставшиеся кавалерийские подразделения, однако большая их часть все еще двигалась к месту предстоящего сражения и прямо с марша занимала свое место в строю.

Готы не желали вступать в сражение, прежде чем им на помощь не подойдут со своей кавалерией вожди Алафей и Сафрак, которые были уже извещены о наступлении римлян и должны были прибыть с минуты на минуту (Amm., XXXI, 12, 12). Чтобы скрыть от неприятеля появление на поле боя ожидаемых подкреплений, готы жгли по всей равнине костры: вероятно, ветер дул в сторону римской армии и дым застилал римлянам глаза, не давая возможности отчетливо видеть то, что происходило у варваров (Amm., XXXI, 12, 13). Как только стало известно, что всадники Алафея и Сафрака уже рядом, готы стали строиться к битве. В то время как варвары толпами в беспорядке выходили из-за стены своих повозок, Бакурий и Кассион, командовавшие правым флангом римской армии, посчитали, что настал благоприятный момент для атаки и, не дожидаясь приказа верховного командования, бросились вперед (Amm., XXXI, 12, 16).

Возможно, римским всадникам удалось бы опрокинуть не готовых еще к бою варваров, однако произошло то, чего дожидались готы и чего никак не могли предположить их противники: на поле сражения показалась кавалерия Алафея и Сафрака. Завидев неожиданно появившегося неприятеля, римляне в панике развернули коней и помчались прочь (Amm., XXXI, 12, 17). Готско-аланская кавалерия во весь опор понеслась во фланг римской пехоты, которая уже вступила в сражение с основными силами готов.

^{Атака римской кавалерии на правом фланге. Рис. И. В. Кирсанова Атака готско-аланской кавалерии. Рис. И. В. Кирсанова}

Несмотря на тяжелое положение, в котором оказалась в этот момент римская армия, еще не все было потеряно. Эскадроны римской конницы, собранные на левом фланге, отважно помчались в атаку и, опрокинув готов, продвинулись до самого табора. Однако их усилия не были поддержаны теми подразделениями, которые подошли на поле сражения позже и не были еще поставлены в строй (Аmm., XXXI, 13, 2).

Варвары, «высыпавшие несчетными отрядами» из-за повозок, опрокинули римских всадников[914]. После этого вся римская армия оказалась зажатой в тиски: «…и в этой страшной тесноте нельзя было очистить место для отступления, и давка отнимала всякую возможность уйти, — пишет Аммиан, — наши в отчаянии взялись снова за мечи и стали рубить врага, и взаимные удары секир пробивали шлемы и панцири» (Amm., XXXI, 13, 3; пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни).

Римляне мужественно сопротивлялись. Валент, пробираясь по грудам мертвых тел, бросился к стоявшим «несокрушимой стеной» легионам Ланциариев и Маттиариев (Аmm., XXXI, 13, 8)[915]. В резерве должны были находиться Батавы, появление которых могло переломить ход сражения. Однако когда магистр Виктор поскакал к ним, чтобы привести на помощь, то не смог их найти: вероятно, Батавы предпочли не искушать лишний раз судьбу и позаботились о собственном спасении.

Не в силах выдержать одновременно фронтального и флангового удара, римская пехота наконец обратились в бегство. Поражение было полное. Две трети армии во главе с самим императором погибли в этой страшной сече. Как пишет Аммиан, понесенные потери остались невосполненными даже к тому времени, когда он заканчивал свой грандиозный труд (ок. 390 г.) (Amm., XXXI, 13, II)[916]. Конец убийствам положила безлунная ночь, позволившая оставшимся в живых добраться до Адрианополя.

^{Ланциарии и Маттиарии отражают натиск готов. Рис. И. В. Кирсанова}

Г. Дельбрюк посвятил целую главу анализу сражения под Адрианополем, в которой он попытался не только реконструировать ход событий, предшествовавших этой битве, определить численность армий противоборствовавших сторон, восстановить картину самого сражения, но и ответить на вопрос: в чем же была причина поражения Валента[917]? Исследователь, приходит к выводу, что под Адрианополем силы обеих сторон были приблизительно равными, а потому, как он считает, военных оснований для абсолютного разгрома римлян не было. Причину их поражения Г. Дельбрюк склонен видеть в том, что арианство Валента вызвало резкое недовольство в народе и в среде военных, что повлекло за собой измену части армии и высшего командного состава[918].

Э. Нишер, сравнивая Аргенторатское и Адрианопольское сражения, стремится объяснить их различный исход, во-первых, умелым командованием Юлиана, а во-вторых, и главным образом, тем, что галльская армия представляла собой единое целое, в то время как армия Валента состояла из разрозненных отрядов, наспех стянутых из различных провинций[919].

^{Окружение римской армии. Рис. И. В. Кирсанова Окончательное поражение римской армии. Рис. И. В. Кирсанова}

В. И. Холмогоров полагает, что полководцы Валента под Адрианополем имели возможность повторить тот же маневр, который принес успех Юлиану под Аргенторатом (т. е. выдвижение пехотного резерва против атакующей во фланг конницы), однако они не смогли по каким-то причинам этого сделать. Вероятно, этому воспрепятствовало разложение, царившее в рядах самой римской армии[920]. По мнению В. И. Холмогорова, армия Юлиана состояла главным образом из вербованных волонтеров-германцев, которых можно было своевременной выплаты жалованья побудить достойно сражаться. У Валента же основная чаcть армии состояла из принудительно набранных крепостных-летов. «Таких подневольных солдат-варваров никакими усилиями нельзя было воодушевить к бою с варварами-готами, которые могли принести им только освобождение от беспощадно давившей их римской государственной машины, они массами дезертировали из армии еще до столкновения с неприятелем»[921]. Поэтому В. И. Холмогоров, так же как Г. Дельбрюк и Э. Нишер, склонен объяснять поражение римлян под Адрианополем причинами невоенного характера.

Но действительно ли не было чисто военных причин, обусловивших сокрушительное поражение римлян? Ф. Ришардо, уделивший большое внимание анализу Адрианопольского сражения, придерживается прямо противоположного мнения[922].

Вообщем, принимая для численности обеих армий цифровые данные, предложенные Г. Дельбрюком, он тем не менее склонен считать, что поражение римлян носило чисто военный характер. Некоторые из причин уже были отмечены нами выше (утомительный переход, отсутствие укрепленного лагеря). К этому можно добавить, что, по мнению исследователя, Валент должен был сразу начать бой, а не вступать в новые переговоры с Фритигерном, все еще не веря очевидным фактам и все более и более изматывая своих и без того утомленных многочасовым переходом и напряженным ожиданием солдат. Неудивительно, что римляне бросились в атаку, не дожидаясь приказов своих военачальников. Стихийно начавшееся сражение Ф. Ришардо называет «солдатской баталией», в которой главнокомандующий не принял никакого участия[923]. При таких обстоятельствах, делает вывод Ф. Ришардо, любая армия была бы обречена на поражение. Этот аргумент исследователя в действительности не может быть принят во внимание. Во-первых, потому, что Валент вел переговоры с вождем готов в тот момент, когда его армия еще только строилась в боевой порядок. Поэтому даже если бы он пожелал немедленно начать сражение, он не смог бы этого сделать. Во-вторых, переговоры как раз и были той целью, ради которой император появился со своей армией перед вражеским лагерем. Да, поражение римлян носило чисто военный характер. Но судьба римской армии решилась не 9 августа, а днем раньше в палатке Валента, когда императору показалось, что победа может быть бескровной.

Иовианы и Геркулианы были самыми знаменитыми подразделениями позднеримской армии. Упоминания о них сохранились у Аммиана Марцеллина, Вегеция, Евнапия, Зосима и Григория Турского. Названия этих подразделений должны указывать, что они были образованы из солдат легионов Iovia и Herculia, созданных в период первой тетрархии. Впрочем, свидетельства, сохраненные нашими источниками, позволяют выдвинуть и другую версию появления Иовианов и Геркулианов. Согласно утверждению Вегеция, оба легиона были образованы в III в. в Иллирике, по-видимому, еще до прихода к власти Диоклетиана. При своем сформировании они были названы Маттиобарбулами и насчитывали по 6 тыс. солдат. Это название было дано легионам, потому что легионеры были вооружены маттиобарбулами, или плюмбатами. Легионеры носили по пять таких дротиков внутри своих щитов (Veg., I, 17). Маттиобарбулы проявили себя во многих войнах и уже в это время стали самыми прославленными легионами империи. После того как Диоклетиан избрал своим соправителем Максимиана (286 г.), было принято называть наиболее отличившиеся воинские подразделения иовиевыми и геркулиевыми (Aur. Viet., Caes., 39, 18)[924], поэтому Матгиобарбулы были переименованы в Иовианов и Геркулианов. Эти легионы императоры предпочитали всем остальным (Veg., I, 17)[925]. Отправляясь в Галлию подавлять восстание багаудов, Максимиан, очевидно, взял оба легиона с собой. Неизвестно, вернулись ли Иовианы и Г еркулианы обратно в Иллирик, мы знаем только, что в середине IV в. они находились в Галлии. Возможно, они были оставлены здесь для постоянного несения службы Максимианом или же были переведены сюда Константом после того, как он победил брата и присоединил его владения к своим[926]. Констант вел напряженные войны с аламаннами и, несомненно, не упустил бы случая укрепить галльскую армию двумя лучшими легионами империи. Об исключительном положении в армии этих подразделений может свидетельствовать тот факт, что комит обоих легионов Магненций организовал заговор против Константа и сам был провозглашен новым императором (Zos., II, 42, 2). Иовианы и Геркулианы поддержали своего командира и, конечно же, приняли самое активное участие в начавшейся затем гражданской войне. После поражения Магненция некоторые западные подразделения, оказавшие ему поддержку, в наказание за это были переведены на Восток. Подобная судьба постигла Иовианов и Геркулианов: этих легионов не было в Галлии, когда командование армией принял цезарь Юлиан. Они были переведены в одну из малоазийских провинций. Нам только известно, что офицеры из обоих подразделений помогали в проведении судебных процессов, проходивших в Халкедоне над сторонниками Констанция II, после того как Юлиан стал императором (Аmm., XXII, 3, 2). Сам факт участия командного состава легионов в этих делах со всей очевидностью демонстрирует, какие чувства должны были питать Иовианы и Геркулианы к победителю при Мурсе.

Возможно, что неприязненное отношение Геркулианов и Иовианов к сыновьям Константина I было далеко не случайным. В легионах, возвеличенных при Диоклетиане, был, по всей видимости, достаточно сильно развит культ Юпитера и Геркулеса. Константин не решился открыто запретить исповедовать языческие культы[927]. Однако его сыновья отошли от политики веротерпимости[928]. Недовольство Константом могло быть вызвано прежде всего проводившимися при нем преследованиями языческих верований. Неисключено, что сам Магненций, вставший во главе заговора, будучи по происхождению наполовину франком, придерживался религии своих предков. Констанций не только сослал Иовианов и Геркулианов в далекую провинцию, но и поставил командиром над ними комита Варрониана, отца будущего императора Иовиана. Верный сторонник Констанция Варрониан не пользовался симпатиями своих солдат, что после его отставки со всей очевидностью было продемонстрировано его сыну, командовавшему тогда корпусом domestici protectores (Amm., XXV, 5, 4; 8).

В лице Иовианов и Геркулианов Юлиан получил преданных и надежных защитников своей власти. Возможно, именно он дал им, как и другим отрядам галльской армии, поддержавшим его, привилегированный статус гвардейских дворцовых подразделений (palatini). Оба легиона отправились вместе с ним в персидский поход (363 г.). Неожиданная смерть императора и избрание Иовиана не обещали легионерам ничего хорошего. По сообщению Аммиана, первым следствием произошедших событий было то, что знаменосец (signifer) Иовианов бежал к персам, поскольку опасался мести нового государя за злословие по поводу его отца (Amm., XXV, 5, 8).

На следующий день, когда римская армия двинулась в путь, ее атаковали персы. Впереди своего строя неприятель пустил боевых слонов, а за ними катафрактов. Однако Иовианы и Геркулианы, составлявшие авангард римского походного порядка, отважно вступили в бой, убили нескольких слонов и отбросили персидскую кавалерию. Тем не менее противник продолжал их сильно теснить, но в это время на помощь им подошли Иовии и Викторы, которые убили еще двух слонов и заставили наконец персов отступить. Аммиан сообщает, что в этом бою пали три трибуна: Юлиан, Макробий и Максим, которые командовали легионами, составлявшими главную силу армии (Amm., XXV, 6, 2–3)[929]. Несомненно, что речь в данном случае идет о четырех подразделениях, названных выше.

После заключения мира с персами империя оказалась в очень трудной ситуации, т. к. варвары возобновили свои набеги на римскую территорию. Император Валентиниан I стянул в Галлию все отборные подразделения армии. Среди них были и Иовианы и Геркулианы. В 368 г. объединенная римская армия, собранная из галльских, италийских и иллирийских подразделений, перешла Рейн и возле места, называвшегося Солициний, столкнулась с аламаннами. Иовианы и Геркулианы стояли в резерве, где по законам позднеримской тактики всегда находились сильнейшие отряды. Под охраной этих легионов остался малолетний Грациан, сын Валентиниана I и будущий император (Amm., XXVII, 10, 10)[930].

^{Иовианы и Геркулианы отражают атаку персидских слонов. Рис. И. В. Кирсанова}

Иовианы и Геркулианы, по-видимому, были переведены в Галлию для постоянного несения службы. Когда в Британии поднял восстание Магн Максим, они вместе с основной частью армии вновь предпочли поддержать узурпатора. Захватив власть, Магн Максим поручил защиту Галлии двум военачальникам: Наннину и Квинтину. В 386 г. в империю вторглись франки и, опустошив многие территории, стали угрожать Колонии Агриппине. Но возле места, называвшегося Угольный лес (Carbonaria silva, совр. Коленвальд), они были разбиты римскими войсками. После этого армия под командованием Квинтина, преследуя разбитых франков, перешла Рейн. Однако неприятели устроили римлянам засаду. Вот как повествует об этом событии Сульпиций Александр, фрагмент истории которого сохранил для нас Григорий Турский: «На рассвете под водительством Квинтина они вошли в лесистую горную местность, и около полудня они сбились с пути и блуждали, не подвергаясь опасности. Наконец, когда они обнаружили, что проходы плотно завалены огромными засеками, они решили прорваться в болотистую равнину, примыкавшую к лесу. Но тут появились одиночные враги, которые, стоя на стволах деревьев, собранных в кучу, или на завалах, словно с высоты башен пускали стрелы, как из стрелометов… Отсюда войско, окруженное большим количеством врагов, неудержимо устремилось на открытую равнину, проход к которой франки оставили открытым. Первыми погрузились в болотистую трясину всадники, они смешались с телами животных и, падая, подавили друг друга. Даже пехотинцы, которых лошадь не подминала под себя, застревали в тине и, едва высвободив ногу, снова погружались. Те же, которые немного раньше с трудом выбрались из трясины, в панике скрывались в лесах. Так, боевой порядок был нарушен и отряды перебиты. При этом погибли Гераклий, начальник Иовианцев, и почти все военачальники. Немногие нашли спасение под покровом ночи в потаенных лесных местах» (Greg., II, 9; пер. В. Д. Савуковой). Характерно, что из всех командиров упомянут только трибун Иовианов — еще одно доказательство того, насколько высок был престиж этого подразделения.

Закончилась ли на данном печальном событии история двух легионов? Если верить данным Notitia Dignitatum, то нет. Благодаря сведениям, сохраненным Аммианом, мы хорошо знаем, какие воинские части были размещены в Галлии во второй половине IV в. Но если мы обратимся к VII главе Notitia, в которой представлен перечень подразделений, находившихся в подчинении у magister equitum Galliarum, то не увидим тех отрядов, которые ранее защищали Галлию[931]. Мы могли бы предположить, что ко времени составления VII главы эти воинские части уже прекратили свое существование. Тем не менее это не так. Почти все подразделения галльской армии, о которых упоминает Аммиан, присутствуют в списке воинских частей, дислоцированных в Италии (intra Italiam).

Как видно из приведенной ниже таблицы, кроме легионов Primani, второго легиона Moesiaci и ауксилии Ascarii в Италии находились подразделения с названиями, аналогичными тем, которые приводит Аммиан. Но можем ли мы утверждать, что речь в данном случае идет об одних и тех же частях и, например, Ioviani seniores являются теми самыми Ioviani, о которых рассказывает Аммиан? По всей видимости, да. Обратим внимание, в какой последовательности представлены эти отряды в Notitia: во-первых, почти все они (кроме легиона Regii) идут друг за другом, что свидетельствует о том, что некогда они образовывали единое целое; во-вторых, как мы уже отмечали, в IV в. практически всегда римские подразделения действовали попарно. Это было характерно как для легионов, так и для отрядов auxilia; в Notitia мы видим те же самые пары отрядов, о которых упоминает Аммиан (Иовианы и Геркулианы, Дивиденсы и Тунгриканы и т. д.). Конечно, мы не можем определенно сказать, назывались ли все подразделения, перечисленные в Notitia, уже в середине IV в. seniores. Аммиан об этом ничего не сообщает.

^{Таблица IV. Сопоставление данных Аммиана Марцеллина с перечнем VII главы Notitia Dignitatumm[932]}

Единственный отряд, который имеет у него дополнительное наименование, — это Тунгриканы младшие. Аммиан, упоминает этот легион дважды, причем первый раз он называет его Tungricani iuniores (Amm., XXVI, 6, 12), а второй — просто Tungricani. В Notitia легиона с таким названием нет. Поэтому мы можем предположить, что либо легион Тунгриканы младшие прекратил ко времени ее составления свое существование, либо Аммиан допускает ошибку. В любом случае, пример с Тунгриканами показывает, что историк вполне мог приводить сокращенное название подразделения без дополнительных определений seniores или iuniores. Второй из упомянутых Аммианом легионов Мезиаков (вероятно, это был легион Moesiaci iuniores) в Notitia нигде не значится. Вероятно, ко времени перевода галльских подразделений в Италию этот легион был уже уничтожен.

Попытаемся теперь определить, когда оказались в Италии галльские войска. Совершенно ясно, что эта передислокация произошла позднее времени правления Грациана, поскольку перечисленные галльские отряды составляли основную часть его армии и отправлять их в Италию, где номинально правил Валентиниан II, не было никакого смысла. При Магне Максиме, как об этом свидетельствует приведенный выше пассаж, в Галлии находилась достаточно сильная воинская группировка, в состав которой входили если не все, то по крайней мере некоторые старые подразделения.

Возможно, галльская армия оказалась в Италии после смерти Феодосия I, когда всю полноту командования сосредоточил в своих руках Стилихон (395 г.) (Zos., V, 4, 2). Последний проводил политику активного вмешательства в дела Востока, поэтому поддержка отборных галльских отрядов была ему необходима. Определенно можно сказать, что после поражения армии Евгения на рейнской границе на какое-то время вновь появились римские воинские части (Claud., Get., v. 419)[933], но уже в 401 г. командование вынуждено было увести их для защиты Италии, которой угрожало нашествие готов. Клавдиан утверждает, что в это время Рейн оставался открытым и лишь страх удерживал германцев от вторжения на римский берег (Claud., Get., v. 427–429)[934]. После победы над готами галлы вновь могли вернуться на свои постоянные стоянки, однако, когда в конце декабря 406 г. вандалы перешли Рейн, они не встретили никакого организованного сопротивления со стороны римских военных властей. Это говорит о том, что в Галлии уже не было тех подразделений регулярной армии, которые защищали ее еще во второй половине IV в. Таким образом, мы можем сделать вывод, что VII глава Notitia Dignitatum отразила положение вещей, сложившееся в Галлии и Италии либо в 401 г., либо в 406 г. Какой из этих дат мы должны отдать предпочтение?

Вернулись ли галльские войска на свои прежние позиции после отражения нашествия 401 г.? Зосим утверждает, что в 406 г., когда Италии угрожали орды Радагайса, у Стилихона было всего 30 подразделений регулярной армии и союзные отряды готов и гуннов. Notitia же кроме 15 отрядов, входивших ранее в галльскую армию, называет еще 29 частей регулярной армии, составлявших гарнизон Италии. Отметим, что легион Regii находится в стороне от основного перечня галльских отрядов и в отличие от них не имеет дополнительного наименования seniores. Это должно свидетельствовать, очевидно, в пользу того, что Regii были переброшены в Италию гораздо раньше других подразделений, а следовательно, ко времени вторжения варваров этот легион мог уже входить на постоянной основе в состав италийского гарнизона. Таким образом, в 406 г. Стилихон отразил нашествие Радагайса, полагаясь лишь на силы, находившиеся непосредственно в Италии, без привлечения галльских войск.

Галлы лишь позднее с какой-то целью были переведены всемогущим магистром в Италию. Можно предположить, что Стилихон опасался враждебных действий со стороны Алариха и стремился таким образом упрочить оборону Северной Италии. Но ведь у него под командованием уже находилось около 27 тыс. регулярных войск и не менее 30 тыс. союзников-варваров (Zos., VI, 35, 6). Обладая меньшими силами, он смог разбить Радагайса. Скорее Стилихон хотел укрепить в Италии собственные позиции и противопоставить галльских солдат верным Гонорию войскам[935]. Ушедшие в Италию галльские воинские части были заменены наспех сформированными из варваров новыми отрядами, получившими наименование Honoriaci, или Honoriani. Вандалы, увидев уход главных сил галльской армии, посчитали момент благоприятным для нападения и, сломив в упорном сражении сопротивление франкских федератов, 31 декабря 406 г. перешли по льду Рейн[936]. Успех вторжения вандалов и их союзников был следствием не столько силы варваров, сколько слабости римских властей.

Дальнейшая история двух прославленных легионов Поздней империи покрыта мраком, но думается, что их судьба мало чем отличалась от участи других последних подразделений некогда могущественной римской армии. Sic transit gloria mundi.