Ехать пришлось не в один из четырех вокзалов города Х., которые выполняют функцию четырех ворот, обычных для любого китайского поселения – Северных, Восточных, Южных и Западных, – а совсем далеко, за субурбию даже, туда, где, по рассказам, находится транспортный узел, карго-порт почти всех континентов и немалого количества морей, начало – точнее, одно из начал – нового шелкового пути, что волнистой железнодорожной лентой имеет улечься по евразийскому ландшафту с востока на запад, нет, с юго-востока на северо-запад. Оттого пришлось заказывать такси, что, конечно, в любом случае ожидалось. Во-первых, два больших чемодана, рюкзак и сумка, в которых лежит все, чем и в чем жил целый год. Во-вторых, отбывая в каком-то смысле в миллионерскую поездку, экономить на такси нелепо. Да, но тут все нелепо, включая саму поездку. Почему бы тогда не сэкономить нелепо? Не вышло, ибо транспорт в карго-порт не ходит, да и в пять утра автобусы с метро в городе Х. еще спят. Так что осталось прибегнуть к услугам службы с пиликающим названием, вроде «ку-ку», но не «ку-ку», а чуть иначе. Впрочем, здесь тоже сложность.

Английской версии псевдокуку пока нет. Заказать такси просто, надо только ткнуть в опцию, что внизу справа; да и на карте понятно, где ты (синяя мерцающая точка с исходящими от нее идеально круглыми волнами), а где машина. Но вот потом ты получаешь месседж от водителя, мол, ты где и куда подъезжать. И нужно не только прочесть, но и ответить. На китайском. Английской версии нет. Так что квазикуку не шибко попользуешься, точнее, не шибко попользуется тот, кто оказался внутри Великих стен (каменной и Firewall) почти случайно, относительно ненадолго и если что и выучил из местного языка, то только на слух несколько дюжин слов – да как они фонетически записаны латиницей, на пиньине. Что в высоколитературном эпистолярии с водителями некуку не помогает. Пришлось просить студента, с сегодняшнего дня уже бывшего. На самом деле здесь уже почти все для меня с сегодняшнего дня бывшее. Если поезд, конечно, действительно существует и действительно уйдет с платформы карго-порта города Х.

Да, бывшее. Год прошел. Ровно год.

Но таксист, как сказал студент, не может подъехать к маленьким Восточным воротам кампуса, надо идти к большим Восточным воротам, что у реки. Как матрешка: есть огромный город Х., у которого есть ворота Северные, Восточные, Южные и Западные, четыре вокзала, не считая карго-порта. Внутри города Х. есть университет, то есть главные корпуса его и кампус вокруг, прямо в центре, не на окраине. Кампус тоже огромный, он обнесен частично просто стеной, частично стеной домов, повернутых спиной к окружающему миру. Крепость Знания и Просвещения. В крепости четверо ворот: Северные, Восточные, Южные и Западные. Наверняка внутри кампуса есть какие-нибудь специальные зоны, отгороженные стенами и домами, в них тоже Северные, Восточные, Южные, Западные. Вообразим, что зоны содержат в себе специальные постройки с четырьмя дверьми, а внутри построек – комнаты, откуда можно выйти на все четыре стороны. Внутри комнат стоят макеты, скажем, напольный макет города Х. с его уже совсем маленькими воротами; на макете при внимательном рассмотрении можно найти кампус с Северными, Восточными, Южными и Западными; если вооружиться лупой, то обнаружатся спецзоны, на четырех входах в которые сидят совсем уже микроскопические охранники, попивают зеленый чай из стеклянных фляжек, курят и смотрят в телефоне сериалы, а уже вовсе немыслимая технология поможет найти и дома внутри зон, и их двери, и комнаты с выходами на все четыре стороны света, в которых стоят макеты города Х., на которых можно. Местный мир укладывается в крошечную шкатулочку, внутри он дробится до бесконечности, представить его страшно, кружится голова, холодный пот, стучит сердце, подташнивает. Ничего удивительного – пять утра, тьма, сырость, с двумя огромными чемоданами, рюкзаком и сумкой приходится тащиться к большим Восточным воротам. Есть еще история, отчего четырем большим соответствуют всего лишь три маленьких, но потом.

Тяжко, лучше думать о том, что увижу через часа полтора. Не знаю ведь, что увижу. Как это будет? Оркестр провожает отходящий экспресс печальным вальсом «Прошлым летом в Ланчжоу»? Секретарь партийного комитета карго-порта города Х. машет вслед поезду красным платочком? Невыспавшиеся пионеры стоят ровной линейкой вдоль платформы, алеют галстуки, правая рука делает салют, левая вытянута вдоль худого тела, которое еще недавно было укутано тяжелым теплым покрывалом и безмятежно покоилось на жесткой кровати? Знатные пассажиры подъезжают на роллс-ройсах и немыслимых джипах, щегольские костюмы, тщательно выращенные усики, замашки шанхайской мафии тридцатых из сериала, вежливые улыбки, пустые, опасные глаза? Вокруг же, по бокам ярко освещенной платформы (свет интенсивный, холодный, мертвенный, пластиковый какой-то, дешевый и убивающий желание жить, как почти все изделия местной промышленности) толпится персонал. Техники, носильщики, охрана – их почти не видно, но они мгновенно возникают, когда нужно, вот юная леди на высоких каблуках, в узкой юбке, в столь не подходящем местному климату парижском пальто, роняет сумочку, тут же подскочил человек в зеленовато-серой рубашке и мышиных брюках, маленький, с широким скуластым темным лицом, на мгновение я перехватываю его взгляд, какой-то угрюмо-торжествующий, рот приоткрыт, видны зачерненные никотином редкие зубы, он поднимает сумочку и отдает юной леди, она звонко произносит непременное «си-си», человек в зеленовато-серой рубашке возвращается в тень, вспыхивает огонек сигареты, и я слышу, как он смачно харкает. Хотя, может, и не он. Здесь принято громко, со вкусом харкать – будто вся страна медленно выздоравливает после тяжелого бронхита.

Вышенарисованная картина позволила проехаться вниз на лифте, преодолеть вестибюль моего (бывшего) дома, спуститься по небольшой входной лестнице и пересечь огражденный стеной двор. У будки охранника пришлось притормозить, калитка заперта. Внутри будки, на лакированной коричневой скамье с изогнутой спинкой спит маленького роста человек в зелено-серой форменной рубашке, мышиных брюках, он укрывался курткой, тоже форменной и тоже мышиной. Милитаристское кепи лежит на столе рядом с флягой, в которой на дне разбухают листья зеленого чая, с телефоном, ярко-красной пачкой сигарет и зажигалкой. Я стучу в окошко. Человек проснулся, садится, потягиваясь, на скамью. Это мой знакомый охранник, с ним я обмениваюсь улыбками и приветливым «нихао!» всякий раз, когда вхожу в наш замок или выхожу из него; обычно он сидит в будке, в зависимости от времени года то подставляет свое маленькое широкое скуластое темное лицо под прохладный воздух вентилятора, то просто располагается за столом, в телефоне показывают что-то из времен «Великого похода», дымится сигарета в пепельнице, уровень жидкости во фляге еще высок. Впрочем, иногда он разгуливает по двору, важно беседует с тетками и мужичками неопределенных лет, которые пасут внуков на асфальтированном лужку, с трех сторон окруженном высоченным нашим домом, пятнадцать этажей, с четвертой – забор, посреди двора – крытая стоянка велосипедов и мотороллеров, запыленных, ржавых, превращающихся в непроходимый металлический кустарник, будто специально выращенный посреди человеческого жилища в знак и напоминание о чем-то, непонятно чем. Впрочем, в прошедшем времени. С ним я обменивался улыбками и приветливым «нихао!». Будет ли он и дальше начиная с сегодняшнего утра разгуливать по двору, точить лясы с господином Ли и госпожой Юан, тетешкать пухлого мальчугана, что развалился, словно богдыхан на троне, в своей колясочке, покрикивать на курьера, привезшего горячую снедь в квартиру 1103, – не знаю. Ведь вполне возможно, что стоит мне отвернуться от этого мира, как он исчезнет без следа. Если так, что здесь тогда будет? Охранник зевает, надевает из уважения к иностранному специалисту кепи, быстрый обмен «нихао!» на «байбай!» воспоследововал, за спиной щелкает электронный запор калитки, и вот уже нужно тащить два огромных чемодана, рюкзак и сумку сначала налево, узким проходом между стеной нашего – уже не нашего на самом деле – замка и припаркованными автомобилями, чьи лишенные стойла туши еще темнее темного неба, между авто там и сям нестроевые велосипеды стоят, полулежат, лежат, валяются, они, как тараканы, развелись в городе Х. в последний год, затем следует привычно задержать дыхание, проходя мимо мусорного контейнера, затем опять налево – на широкую пустую аллею, освещенную пластиковым светом, отчего голые ветви больших деревьев, обрамляющих торжественное передвижение от маленьких Восточных ворот к большим, кажутся еще более чужими, нежели они есть на самом деле, вечерами ситуацию спасают яркие прожектора теннисного корта слева, там свет насыщает розоватый грунт площадок, придавая хоть какое-то тепло этому времени года, этой части кампуса, этому городу, этой стране и этому миру. Но сейчас корт темен, пять утра, так что вперед, левая рука сжимает ручку чемодана, который катится на колесиках, подпрыгивая на выбоинах, правая рука сжимает ручку точно такого же чемодана, который делает то же самое, к спине прижата мягкая ребристая спинка рюкзака, за которой угадывается – сквозь относительно мягкий чехол – поверхность лэптопа, правое плечо оттягивает сумка, она равномерно, с каждым шагом бьет по ягодице. Нужно дойти до лотосового пруда, обогнуть его справа или слева (лучше справа, чтобы сказать «бай-бай» Мао, добродушно, но свысока приветствующему тех, кто решил заглянуть в здание химического факультета), а потом снова прямо. Там, миновав библиотеку, корпус всяческих политических наук, а также даосизма, ворота, два шлагбаума, две будки охранников, справа узкий выход для пеших, слева здание тибетских штудий и университетский музей. Сразу после ворот, на небольшой стоянке, такси.

На мост. Пусто. Через реку два пешеходных променада, повыше и пониже. На той стороне. Широкая улица. Торговый дом, в рекламах гаджетов. Здание новое, уродливое, осыпается. Светло-коричневое – возможно, освещение такое. В домах почти все окна темные. Дома: восьмидесятых, девяностых, нулевых, десятых. Совсем трущобы, облупленные стены, окна и балконы прикрыты прутьями. Белье. Везде белье. Облупленные, но не трущобы еще, через пять лет будут. Претензии на изыск, кирпич, не панели. Белое, светло-коричневое. На крышах и последних этажах – шапки зелени. Сады Семирамиды. Си Ми На Ми Ду. Тропики непечальные. Торчащие из любой трещины. Потом серые, высокие, металл, стекло, бетон, строгость непервоначального накопления, скорее первоначального распределения непервоначально накопленного. Железо ржавеющее, тропики. Стекла мутные, блеска нет, непрозрачность распределения накопленного. Бензиновые разводы, цвета, как на Dark Side of the Moon после встречи с призмой, размазанный спектр. Новый миллениум, свечки, серые и светло-коричневые, крыши – имитация старокитайского, слегка изогнутые, с колоннами. Накопление и распределение in full swing, декоративность. Излишества от излишка. Нынешнее, свечки еще выше, светло-, просто- и темно-коричневые, многие пустые. Каменные графики роста инвестиций в недвижимость. Что завтра? Будущее? Что будет здесь? Сейчас внизу лавки и магазины. Рестораны и забегаловки. Птичьи лапки иероглифов, гласное переливание пиньиня. Где-то свет, очень поздняя еда или очень ранняя? Второе. Машин почти нет, зато трехколесные драндулеты темно-вишневого цвета сбоку, сзади, впереди, люди, огромные тюки с мусором, плодами земли, пожитками. На обочине – легкие тачки, колесницы о двух колесах. На них большие плетеные корзины, торчат метлы. Люди в больших соломенных шляпах. Старики в основном. Больницы. Много больниц. Центр красоты. Центр детского рака. Центр традиционной медицины. Центр желудочных заболеваний. Центр сексуального исцеления. Центр красоты. Центр раковых заболеваний. Центр красоты. Центр традиционной медицины. Центр остеопатии. Центр раковых заболеваний. Центр красоты. Центр дыхательных заболеваний. Детский центр здоровья. Центр раковых заболеваний. Центр красоты. Центр красоты. Центр раковых заболеваний. Центр красоты. Центр красоты. Центр красоты. Центр раковых заболеваний. Центр красоты. Центр красоты. Центр красоты. Центр красоты. Триумф красоты над раком. Три развязки. Бетонные опоры в зеленом лишае. Лианы, не плющ, Азия, юг, не Европа. За развязками просвет, дальше уже только нулевые и нынешние. На свечках электрические красные иероглифы. Миру – мир? Труд? Мао велик? Выше знамя? Хуавэй? Свечки, зубастые, с поперечными решеточками балок, будто разборные игрушечные, с крышами, как третий тон китайского. Ландшафт старого китайского арта, но вместо гор недвижимость. Птиц не видно, облака и тучи исключены за невозможностью, климат плюс выбросы. Ровная серая молочная мгла днем. День через три часа, пока исход ночи. А потом пара часов – и у меня день за спиной. Движение из стороны восхода в сторону заката, из будущего в прошлое. Недвижимость все реже, пакгаузы, собранные на скорую руку склады, мастерские, промзона. Привезенное и отправляемое. Я отправляем. Везом в пункт отправки. Таксист. Запах тела. Два смартфона в железных лапках. Карта и чат. Чат звуковой. Реплики водил и оператора. Хохоток. Хорошо-хорошо-хорошо. Хао-хао-хао, как ха-ха-ха или хо-хо-хо. Промзона, светло-серое, ртутные блики, реклама тоже серая или голубая. Красное только для лозунгов на крыше недвижимости, для фонариков, для книжечек с председательскими изречениями. Стада машин во дворах дилерских автоферм. Ни души. Вдруг пустыри, потом опять промзона, склады, мастерские, склады, мастерские, склады, ограды, колючая проволока, ворота справа и слева, будки охраны, полицейские, контейнеровозы, контейнеры, на них география топонимов. Таможня. Таможня. Склад. Таможня. Торговый центр. Таможня. Колючая проволока. Полицейские. Шлагбаум. Полицейские. Шлагбаум. Звонок смартфона, деньги за проезд сняты. Си-си.

Небольшой павильон, стеклянный, с раздвижными дверями, внутри он разделен на две части. Сначала паспортный контроль. Пришлось подождать, передо мной огромный человек в бежевом пальто, прошитом по кантам и нижнему краю красной ниткой, что-то энергично кричал в окошко, иногда, впрочем, отворачивая голову, чтобы выдохнуть “fucking idiot”. Набравшись таким образом новых сил, он снова принимался орать разные слова пограничнику, которого за толстой красной шеей и продолжающим ее уже совсем багровым затылком, жидко заштрихованным белесыми волосами, шанса увидеть не было. Да я и не особенно хотел, учитывая неизбежную с пограничником беседу, поджидающую меня, как только утихомирится британец. Конечно, британец: цвет пальто, шеи, затылка, акцент, высокомерная наглость. А он все орал что-то про особенности визовой политики Киргизии и Казахстана, которые казались стражнику одним государством, скучающие секьюрити в зеленовато-серых рубахах под мышиными куртками даже немного насторожились и начали прислушиваться к чужой речи, наконец, в павильон вошла невысокая китаянка в круглой меховой шапке, обогнула мои чемоданы и втиснулась между слишком видимым миру бежевым пальто и невидимым миру прилавочком будки и громко, но уже с иной совсем интонацией, отрывисто заговорила на общем с пограничником языке. Стала, наконец, слышна и другая сторона переговоров, тоже отрывистая, громкая, но немного утопленная в ватном одиночестве по ту сторону бронированного стекла. Граница была взята количеством; послышался глухой удар штампа по паспорту, потом еще второй – я только тут сообразил, что меховая шапка обошла меня без очереди, но рука за стеклом сделала жест уже лично мне, мол, подходи. Перетаскивая вещи к стойке, я обнаружил, что место моего ожидания помечено специальными следами, стоять здесь. Следы были не человеческие. Панда, наверное. Мы в Китае. Они тут везде. Стоящий за мной средневосточного вида джентльмен помог мне с сумкой, я поблагодарил, вытащил паспорт, открыл визу, сверху положил билет и задвинул все это в щель. Пограничник был освещен тем же пластиковым серым светом, как и всё в павильоне и снаружи него, как в городе, который я только что проехал, как в стране, которую собрался покинуть. Он ловко перелистал страницы и задал явно тот же вопрос, что и бежевому пальто. Ах, да, у меня есть еще паспорт, с нами такое бывает, в Европе, знаете ли, два паспорта, а то и три, мы их коллекционируем, что ли, вот, это моя вторая, то есть первая, родина, у нее с Киргизказахией безвизовое. Полюбуйтесь. Да, это я. Похож? Я знаю, что шутки такого рода неуместны и в таких местах, их никто не понимает, да и не обязан понимать, нас же должны просто ненавидеть, толпы непонятно зачем перемещающихся по миру людишек, у которых вечно что-то не в порядке, они дрожат, подходя к стойке Стражника Ворот в Великой Стене, даже если у них все хорошо, все хао-хао с документами, просто боятся – и правильно делают, так как здесь, у щели в ватный мир будки, у аккуратно вырезанных круглых дырочек, сквозь которые протискиваются туда-сюда слова, все равны, миллионеры и уборщицы, профессора и бухгалтеры. Все мы тут сирые, убогие, нагие, все ждем пропуска в чистилище, где нужно снимать верхнюю одежду, вытаскивать ремни из брюк, потрошить сумки, демонстрировать включаемость лэптопа, стоять, разведя руки, пока тебя безучастно лапает кто-то в резиновых перчатках. А там, после чистилища – сверкающий яркими огнями рай duty free и бутиков. Но не здесь, наверное. Мы в карго-порту, вряд ли. Ну хотя бы в чистилище чуть теплее. Пропинывая чемоданы сквозь узкий проход между двумя будками паспортного контроля, я уступил место следующему. Я даже слышал, как он поправил пограничника, который пытался прочесть имя в паспорте. Sorry. No. My name is Daraz. Дараз. Хорошо бы разделить купе с ним. Бежевое пальто я придушу на второй же день.

Второй отсек павильона. Все, как обычно в подобных местах – лента транспортера, пластиковые корытца, куда мы выгружаем стыдные пустяки приватной жизни, все покрыто невидимой грязнотцой, и чудится запах носков. Чудится, конечно, не на самом деле, хотя как знать, учитывая количество пар ботинок, ежечасно проходящих процедуру рентгена в каком-нибудь Хитроу. Но здесь, в шмональне карго-порта города Х., пахло только немытыми полицейскими, да и то табачный дым почти вытеснил этот запах. Скорее похоже на тамбур в советской электричке – смесь холода, запаха человеческих выделений, сквозняка и скверного курева, неуютство последней степени. Но зато и нравы помягче, нежели в аэропортах – рейс специальный, пассажиры строго отобраны, да и вообще не самолет, а поезд. Так что искать следует лишь наркотики, взрывчатку и огнестрельное оружие. Дезодоранты и воду не отбирают, и на том спасибо. Когда я уже распихивал вещи обратно по карманам, вбежала та китаянка, паспорт, паспорт, забыла, в корытце, я оглянулся, улыбающийся Дараз протягивал ей бордовую книжицу, пограничник нехотя поднялся со своего кресла, взял паспорт, что-то сказал китаянке и отдал. Мне послышалась что-то немецкое в его командном голосе, но потом я увидел за спиной средневосточного джентльмена группу людей, двое мужчин и женщина, это они говорили на немецком. Мда, будет настоящий интернационал на колесах.

Никакого duty free, конечно, нет, а я по глупости думал запастись простейшим виски в долгий путь, действительно, глупо, мы же в сердце Китая, граница далеко, ехать и ехать, с остановками, так что забудем про виски, только местное пиво и зеленый чай, виски же – в конечном пункте маршрута, в Лондоне. Собственно, нет не только магазинов, нет ничего, пройдя секьюрити, я сразу оказался на железнодорожной платформе, из тени вышел человек в форме, попросил показать билет, подозвал носильщика, тот положил мои чемоданы на тележку, на них прилепили ярлычки и повезли к месту посадки в наш вагон. Поезд недлинный, всего шесть вагонов, но пять из них отцепятся по пути в Китае, и только наш, только наш прибудет, в конце концов, в Лондон. Семнадцать дней. Главное – чтобы бежевое пальто не подселили. Вот оно, кстати, стоит, рядом меховая шапка, чуть поодаль толстый парень в короткой дутой куртке, из-под которой классически выглядывает более длинный пиджак, шея аккуратно укутана шарфом, на голове красная вязаная шапочка, в руке красный портфельчик с желтыми иероглифами, такие здесь выдают участникам региональных совещаний по вопросам усовершенствования и углубления, подойдя ближе, я понял, нет, не парень, ему лет уже тридцать пять – тридцать семь, хотя черт разберет, да и освещение не способствует физиогномике, не говоря уже о погоде, руки уже даже не зябли, а ныли. Влажность сто процентов. Зима в непечальных тропиках. Времени до отхода полно, в вагон пока не пускали, торжественных речей и «Прощания китаянки» в исполнении духового оркестра не предвиделось, втыкать в смартфон некомильфо, да и пальцы плохо слушаются. Опершись о бетонную колонну, поддерживающую бетонный же козырек платформы, я изображал небрежного денди, поглядывающего на окружающих, а на самом деле задремал. Одно из базовых умений истинного джентльмена – дремать стоя, делая вид, что с интересом изучаешь окружающий мир. И что-то даже привиделось, что пошел снег, пушистый, чистый, вот он лежит за вагонным окном, но мы никуда не едем, стоим, точнее сидим, в вагоне-ресторане, сплошное ар-деко, дамы, шляпки, высокий полковник курит трубку, я уже был готов обсудить с ним политику Его Величества в Радже, как кто-то произнес мое имя. Не может быть, они не могут знать меня, никогда обо мне не слышали, но вот еще раз произнесли, акцент, голос женский, глуховатый, я стряхнул сон, выпрямил подогнувшиеся было колени, sorry? Какая-то девушка в круглых очках смотрела на меня и улыбалась.

«Петр Кириллович!» Русский язык, я им за пределами аудиторий здесь почти не пользовался, а уж тем более за пределами кампуса, не говоря уже о железнодорожной платформе карго-порта города Х., перед посадкой в Tian Guo Kuai Che – так я несколько недель назад, разглядывая ваучер на проезд из города Х. в город Лондон, перевел на пиньин, с помощью аппа, конечно, название этого передвижного предмета роскоши. Поднебесный Экспресс. Ваучер был что надо, красивый, с торжественными иероглифами, при нем в специальном конверте лежала карта маршрута, а также письмо лично от главы компании. Рады предоставить Вам, уважаемый господин, возможность проезда на нашем замечательном экспрессе от и до, все включено, скидка пятьдесят процентов в знак признательности за услуги, оказанные нам и проч. Я машинально отметил несколько ошибок в русском переводе, с моим отъездом они лишились редактора, ха. Ну не стали бы просить меня вычитывать обращение их компании ко мне же! Хотя могли, на самом деле, с них станется. За год, что я провел здесь, уча чему-то русскому местных студентов, а параллельно помогая местным частным и официальным конторам порождать относительно грамотные документацию и эпистолярий на русском, было что понять и чему научиться. Собственно, не очень интересно, но пришлось. Интереснее другое – представлять, как переписанные тобой грамоты участникам совместной исследовательской группы работников системы местного самоуправления китайской провинции Z. и N-ской области РФ, или речи глав уездных управ, или рекламные проспекты учебных заведений и грузоперевозящих компаний распространяются по моей первой родине, оседают в компьютерах чиновников и управленцев, пылятся в папках, чтобы через несколько лет быть равнодушно стертыми, выброшенными, уничтоженными. Вся эта кипучая деятельность, визиты, приемы, поездки на места, декларации, ассоциации, форматы – все вечности жерлом пожирается, механически, безотносительно содержания пожираемого, будто и не было, бесследно. Были ли эти бумаги и файлы? Были ли люди, что в них упомянуты? И те, кто производил документы на свет? Был ли я, который правил этот бред, придавая ему вид, наверняка понравившийся бы великому корсиканцу, как-то посоветовавшему создателям кодекса законов имени себя: «Пишите коротко и неясно»? ОК, даже не «был ли я?», а «есть ли я?» Вот в чем вопрос. То же и с деньгами, что они платили. Я откладывал их, чтобы отдать им же, тем, кто платил; ну, скажем, кому-то из них. А именно – фирме «Древний путь», управляющей карго-портом и посылающей раз в неделю один-два грузовых состава со всякой китайской всячиной на северо-запад – сначала в свой Синьцзян, потом – в чужие Киргизию и Казахстан, Россию, Белоруссию и Польшу и так далее до Лондона. Интересно, что же доезжало до Лондона и сколько это доехавшее могло стоить. Чай? Лечебные травы? Дорогие шелка? Даосская мудрость? Каковы предметы неторопливого экспорта из одной бывшей империи в другую, из Поднебесной в ту, над которой некогда никогда не заходило солнце? И вот сейчас, после сокрушительного успеха нашего транспортного начинания (да, при редактуре перевода официального отчета за 2016-й я заменил «оглушительный» на «сокрушительный», немало порадовавшись тому – крушим, а не глушим) мы делаем следующий шаг, намерены перевозить не только грузы, но и людей. «Роскошный Поднебесный Экспресс. Открой для себя Евразию из окна вагона». Наверное, нужно было «в вагонном окне», но это уж как-то по-советски, колеса диктуют вагонные, мой адрес не дом и не улица. Плюс внимательный наблюдатель заметит, что императив «открой», имея отношение к «Евразии», намекает и на то, что вообще-то можно и «окно» открыть, что едешь ты в закупоренном вагоне, в капсуле. Имя твое – монада, вещь в себе, а Евразия – тоже в себе, и вместе вам не сойтись. Так что, милый, выкладывай большие денежки на поддержание собственных иллюзий по поводу собственного социального статуса. Впрочем, окна в купе мы моем хорошо, так что можешь делать сколько угодно фото и даже тут же выкладывать в сеть, вайфай на борту имеется, и, намекнем, у нас в поезде ничего не блокируют, в том числе и Твиттербук с Инстаграмом. И на том спасибо, дорогие товарищи. В общем, я откладывал халтурные деньги, чтобы глупо выкинуть их, отправившись первым же рейсом Поднебесного Экспресса. Собственно, не «первым же», а просто «первым». Мой контракт здесь закончен; виза тоже истекает (кровью? чернилами? слезами?); вернуться на остров, где я сейчас обитаю, можно и с некоторой экстравагантностью. Островитяне оценят, они раньше мастера были на подобные штуки. Вокруг света за пятьдесят дней. Филеас Фогг.

«Петр Кириллович!» Да, это был русский, а не английский, я смотрел на улыбающееся юное лицо, обрамленное черно-белой пандой, меховые ушки на макушке, и ничего не понимал. «Это я, Юля, Сюин, аспирантка. Вы нам рассказывали о Каламземе». «Карамзине», – автоматически поправил я, привык, с разницей между «м» и «н» они как-то справляются, но вот уже «д» и «т» совсем сложно, а «р»/«л» и вовсе. Нет звука «р» в китайском. Я привык. Даже научился не вздрагивать, когда какое-нибудь милое создание говорило: «Можно вам посрать свою работу?» Конечно, можно. На детей не сердятся. Да-да, Карамзин, «Письма русского путешественника», аспирантки, Юля, вспомнил. Никогда не знал ее китайского имени. «Здравствуйте, Юля, вот уж не ожидал! Как вы здесь оказались? – тоже привык составлять фразы из пособия по разговорной речи, каждое слово отдельно, медленно, никаких вольностей. Мама мыла раму. – Вы тоже едете на этом поезде?» Пауза, в чужой голове перебираются чужие слова, выстраиваются в правильную последовательность. «Да! Я же выиграла конкурс! Еду на год в Московский университет! Родители были рады! Подарили мне эту поездку!» Ну вот, этого еще не хватало, хотел же мизантропически промолчать семнадцать дней, наблюдать нравы, читать, спать, думать. Завершить китайское приключение эксцентричным жестом колониалистской британской свиньи. Детский сад – за спиной, никаких больше уроков, медленных речей, исправлений, перепачканных мелом рук, участливой улыбки при внимании рассказам о родителях, вышедших на пенсию или занимающихся бизнесом, о младших – непременно младших – сестрах и братьях. О поездках к бабушке в деревню, о разнице между пекинской и сычуаньской кухней, о том, что да, книги люблю читать, прочла в прошлом году одну, не помню автора, роман, о жизни, грустный. Из детства – в старость, из будущего – в прошлое, из Китая – в Европу. Таков финальный аккорд, за который я выложил кучу юаней. И вот на тебе.

«А вы?» Я начал было излагать сокращенную версию истории того, как оказался на этой платформе в шесть часов тридцать минут утра пятнадцатого февраля две тысячи восемнадцатого года, но вдруг за моей спиной громко произнесли «еб твою мать». Только привычка, приобретенная столькими годами жизни за пределами ареала распространения сего восклицания, позволила мне не моргнуть глазом, но я замолчал – из мелкой боязни быть опознанным соотечественником с последующими мучениями в пути до Москвы, а то и до Лондона. «Юля, давайте устроим небольшие каникулы, раз оба мы на каникулах. Мы говорили на русском, пока я вас всех учил. Вам придется говорить только на русском в Москве целый год. Пока же перейдем на английский, хорошо? Я помню, вы мне говорили, что вообще-то русский не любите, с детства учили английский, но пришлось поступить на русское отделение университета, так как на другие не хватило баллов». Интонация детского сада не отпускала меня, но здесь добавилось то, что в этом универсальном наречии я сам был воспитанник, а не воспитатель. Заодно и спущусь с профессорской кафедры в нормальную жизнь, где все мы говорим на чужом языке. Аспирантка вздохнула с облегчением. «Конечно!» Кажется, я попал в точку. «И давайте, раз не на русском, будем называться соответствующим образом. Я без отчества, а вы – Сюин, ОК?» – «ОК».

Только сейчас я решил обернуться, тем более что матерные причитания продолжались, негромко, кто-то с чем-то возился сзади меня, пыхтел и даже задел мою ногу. Хороший повод обернуться. «Сорри!» – с отчетливым рррраскатом каркнул человек в аккуратной черной курточке с волосатым воротником. Он вообще был аккуратным, как я успел разглядеть его в сером свете платформы, – черные брючки, ботиночки с длинными, немного загнутыми вверх носками, меховая кепка. Чистенькое, новенькое. Да и сам он был будто промыт изнутри дезинфицирующим раствором, отчего антураж слегка выцвел. Лет тридцать, юный чиновник или предводитель губернских единороссов. Типаж знакомый. Один из тех, для кого я выправлял русский перевод почетных грамот и бизнес-брошюр. Так сказать, мой читатель. Прослезиться можно. А он все собирал свалившиеся с тележки сумки, приговаривая «блядьнахуйчуркиебаныенихуясделатьнемогутуродыгдеблядьносильщикиэкспрессхуевнихуянетнаебалово», а я уже отводил китайское дитя, дабы уберечь от неприличностей, столь, увы, часто уснащающих речи носителей языка Толстого и Ахматовой. Нет, Лев Николаевич и Анна Андреевна горазды были поматериться – тогда языка Карамзина и Набокова, за этих я уверен. Но она так и не поняла, приняв длинный монолог человека на карачках за что-то общечужое, невычленяемое. Меж тем подали состав, и дверь вагона открылась. Вышли две девушки в красных мундирчиках, белых блузках, красных юбочках, к прическе приколоты круглые шапочки, я решил было, что это проводницы, но тут они запели, разводя руками и легко покачивая головками направо-налево, как фарфоровые куколки. Все на платформе вдруг замолчали и стали медленно придвигаться к двери. Вот певицы вышли из вагона, встали справа и слева у входа, а оттуда появился грузный человек в двубортном пиджаке, галстуке, широченных брюках и круглых очках. Похож он был на условного китайского писателя образца 1933 года, жил в Шанхае, потом переехал в столицу, в Нанкин, печатался в прогрессивном издательстве «Меж двух рек», арестовывался гоминьдановцами в связи с левыми убеждениями, но повезло, не убили, не пытали, бежал в Пекин, там его застигли японцы, просидел всю войну в полуподполье, голодал, сочинял длинный роман о судьбе двух китайских семей от времен «реформ ста дней» до нынешних, с открытым финалом. Финал – его персональный – был открыт еще довольно долго, до 1968-го, когда его, члена Союза китайских писателей, почтенного деятеля культуры, не схватили на улице хунвэйбины, раздели догола, бросили в выгребную яму, откуда он все же сумел выбраться, добрести до своего дома, благо была ночь, потом старик долго отмывал тело, пока, наконец, даже след запаха не исчез, после чего он надел лучший свой костюм, белую рубашку, нащупал в ящике стола запасные круглые очки, обычные растоптали юные мерзавцы, достал из лакированного резного буфета времен тайпинского восстания припрятанную там бутылочку байдзю, выпил стаканчик, вышел из квартиры, тщательно запер за собой дверь, твердым шагом пересек двор своего дома, миновал ворота, на другую сторону улицы, вниз по ней, медленно, уверенно, будто прогуливаясь, минут двадцать, мимо дома Сун Цинлин, он хорошо помнил товарища Сун, встречал на каких-то приемах и съездах, одно время печатался в ее журнале «Китай на стройке», но нынче это уже неважно, до набережной озера Хоухай и потом в воду, чтобы окончательно и навсегда отмыть это все.

Но то был не призрак китайского классика, а вице-президент «Древнего пути». Он приветствовал пассажиров экспресса. На китайском, конечно, но что именно говорилось, догадаться несложно, по крайней мере, мне, я такие речи тоже правил. Уважаемые господа. Когда наша великая страна. Проложен новый путь великого сотрудничества. Древняя дорога стала молодой. Надеемся. Всегда рады. Монументальные складки его широких брюк создавали иллюзию, что с нами говорит памятник. Каменный гость зовет нас в утробу дома на колесах. Скорее бы, пальцы уже не двигаются. Красные девушки запели еще раз, раздался звон китайского колокольчика, вице-президент спустился на платформу, помахал рукой и скрылся за углом павильона, в дверном проеме показался проводник в мышином мундире, из темных углов вышли носильщики и распорядитель церемонии посадки. Так-так, господа, в очередь, по одному, билеты, пожалуйста, номера спальных мест сразу показывайте проводнику. Насчет клади не беспокойтесь, за вами ее внесут.

Вход со стороны купе второго класса, так что недалеко. Бежевое пальто прошествовало в конец коридора, можно было не бояться, он человек высшей наценочной категории. За ним же спешила китаянка в меховой шапке, потом присмиревший русский, потом аспирантка, надо пропустить даму вперед, а вот и мое купе, номер пять. Уф. Верхняя полка поднята, на нижней сидит Сюин.

В вагоне девять купе. Четыре первого класса и пять – второго.

Социальная структура Поднебесного Экспресса, точнее, той его части, что следует за пределы Китая, такова:

upper class – 4 представителя,

middle class – 6 представителей.

Что касается пролетариата, то количество его сложно измерить имеющимися в нашем распоряжении средствами; в самом вагоне – два проводника, но ведь есть же и вагон-ресторан с поваром, официантами и проч., а также машинист, его помощник и, наверное, кто-то еще. Так что не будем крохоборничать, пролетариат на борту экспресса присутствует, но он – вполне в духе времени – не очень многочислен. Отсутствуют: трудовое крестьянство, люмпен-пролетариат, прекариат.

Таков социальный расклад. Соответственно, он отражен на схеме расселения пассажиров в вагоне. Четыре одноместных купе первого класса заняты полностью. Что касается купе второго класса, то заселены оказались только три, два пустых. Среднему классу предлагают концентрироваться по двое в клетушках, так сказать, куковать на насесте – а что такое верхняя полка, как не насест? – однако рядом есть клетушки незаселенные, то ли ждущие стремительного размножения пассажиров второго класса, то ли данные нам в ощущение того, что буржуазии есть куда стремиться, куда расти. Дерзни! и ты улучшишь жилищные условия, обретешь окончательную privacy, как большой пацан, или – будем гендерно корректны – как business shark. Дерзни! Только вот как это сделать здесь, в закрытой железной коробке, направляющейся из стороны восхода в сторону заката, под перестук колес, что надо свершить, какой подвиг смекалки и предприимчивости, какие чудеса протестантской этики капитализма? Собственно, способ только один – дипломатия, дипломатия плюс скромная точечная инвестиция в рост благосостояния ограниченного количества представителей рабочего класса, одного, максимум двух. Только не называйте это «взяткой», речь идет о вопросе чисто морального свойства, о поддержании высокого нравственного уровня, характерного как для вековых китайских традиций, так и кодекса поведения компании «Древний путь». Ну, разве можно допустить, чтобы в столь маленьком пространстве оказались – да еще и на две недели – незамужняя девушка и немолодой господин? Непристойность подобной ситуации очевидна; не могут же они спать вместе, пусть не горизонтально, а вертикально, разделенные лишь небольшим расстоянием между нижней и верхней полкой? Сама мысль о том, как наши уважаемые разнополые пассажиры, смущаясь, выбирают, кто будет сверху, а кто снизу, вгоняет в краску. Нет-нет, вы не то подумали, в краску негодования, причем праведного. А скромные предметы девичьего туалета, содержимое ее несессера и рюкзачка, которые придется являть миру в присутствии посторонних – пусть и корректно отведенных – глаз? Я уже не говорю о том, что подумают прочие пассажиры; относительно почтенных родителей юного создания, их реакцию лучше вообще не представлять себе. Чего доброго, они начнут с нами судиться (это мы как-то переживем), но вдруг они люди влиятельные и имеют связи в партийном руководстве города Х.? Нет, нет, такого допустить невозможно. Конечно, следовало бы предложить пассажирам второго класса, оказавшимся в столь неловкой ситуации, просто доплатить разницу между их нынешним социальным статусом и высшим, сделать, так сказать, смелый шаг вверх, однако они это делать решительно отказались, указав – надо сказать, вполне резонно – на то, что могли и раньше купить билеты в первый класс, но по разным причинам не стали этого делать. Тем более они не станут этого делать сейчас. Ситуация казалась безвыходной, пока один из двух представителей компании – они же представители рабочего класса, обеспечивающие чистоту, покой и порядок в нашем вагоне, – не выдвинул свежее остроумное предложение. Дело в том, что пустые купе второго класса будут заперты в течение всего путешествия, так что никакого ухода за ними, уборки, смены постелей и проч., конечно же, не понадобится. Если же в одно из них переместить отселенного пассажира, например вас, уважаемый господин… ммм …. подождите секунду, я сверюсь с билетом … господин Ти Ли Ло Фу … то объем работ для нас и моего напарника возрастет. Обязанности наши расширятся, однако зарплата – нет. В каком-то смысле, согласившись на такое, мы будем способствовать превращению справедливого труда – а в нашей стране весь труд справедливый, почитайте труды товарищей Мао, Дэна и Си – в несправедливый, тут начинает попахивать эксплуатацией и подрывом основ китайского коммунизма. Идея социальной справедливости в крови китайского народа – и точно так же, надеюсь, в вашей крови, уважаемый господин … Ти Ли Ло Фу. Так что нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы эту идею защитить и укрепить. В нашем случае, как мне и моему товарищу представляется, дело даже не дойдет до невозможного и героического. Достаточно компенсировать наши дополнительные хлопоты в связи – со столь важным и даже необходимым – высокоморальным актом, как поддержание традиционных высоких жизненных принципов китайской молодежи путем отселения нашего уважаемого пассажира в пустое купе второго класса. Все будут довольны, не беспокойтесь. Мы перенесем ваши вещи, как только отъедем на двести-триста километров от города Х. Пока же вы можете посидеть с госпожой … ммм … посвети-ка мне, товарищ… с госпожой Сюин, обсуждая достижения нашей прекрасной страны, ее устремленность вперед, ее великую древность и не менее великое настоящее, не говоря уж о грядущем. Кстати, через час в вагоне-ресторане будет сервирован завтрак. Когда вы не торопясь допьете горячие и полезные напитки, находящиеся в ассортименте, все будет уже сделано. Да-да, лучше наличными. Си-си.

«Да, и называйте меня, пожалуйста, на европейский манер, не Ти Ли Ло Фу, хорошо?» – «Конечно, господин Кириллов».

Как прикажете, товарищ проводник, поговорим о грядущем. В начале путешествия поговорим о будущем. Будущее. Да, мышь выползает из него, как и из путешествия, впрочем, нет, из будущего – мышь, а из путешествия – гусеница. Путешествуешь, будто ползешь, несмотря на скорость перелетов, ведь все медленно, и большая часть любого путешествия – очередь, а она ползет неспешно, как гусеница. Очередь на секьюрити на входе в вокзал/аэропорт, очередь к стойке регистрации или на bag drop, очередь на обыск, уже основательный, руки вверх, снимай рейтузы, признавайся, где французы, очередь в кассу в duty free, очередь на посадку, очередь в самолете, чтобы добраться до своего пыточного кресла, очередь в туалет, очереди в обратном порядке – это самолет, но если поезд, то меньше, однако тут компенсируется, сам поезд – гусеница. Авто еще хуже, ведь трафик на трассе – очередь из точки a в точку b, встал на гусеницу конвейера и поехал, не спрятаться в кустах, справлять нужду только в специально отведенных точках трассы. Но за нуждой в точках тоже очередь, особенно если рядом отдыхает междугородний автобус.

Путешествие – гусеница, будущее – мышь. Она скребется где-то на кухне или в чулане, то ли за плинтусом, то ли в норе, которую проделала под раковиной, замаскированной мусорным ведром. Она/оно всегда здесь, рядом с нами, пусть не замечаешь и не думаешь, вспоминаешь, лишь когда… вот-вот, шшшш, мышшшь, вспоминаешшшшь, думаешшшшь. Будущее скребется где-то в углу настоящего, подбирает крошки, упавшие со стола, доедает объедки из ведра, крадет то, что плохо лежит. Оно внушает непонятный страх, ведь ничего плохого не делает, так санитар кухни, ничего более, скребется, еще один звук в саунде оркестра настоящего. Но боишься его. Боишшшься. Особенно, когда оно случайно оказывается на виду, попадает в поле зрения, сколько ни отводи глаз, такое случается. И вот тогда уже даже не страх – у нервных, правда, бывает паника, – а гадливость и недоумение. Как такое вообще может быть? Что за мелкое серое пробегает из угла в угол, мечется, испуганное не менее верещащей девушки, вскочившей на табуретку, верещщщащщщей девушшшшки, вскочившшшшей, да, оно напугано, оно мечется, а иногда, если расположить тут и там несколько пружинных убийц, оснащенных предложением бесплатной дегустации того или иного изделия мясомолочной продукции, то приходится вытаскивать раздавленные трупы будущего и выбрасывать на помойку. Дело хлопотливое, но если не, то оно воняет – мертвое будущее.

Нет, не перспективная проекция настоящего. С нами оно, здесь, в углу. Шебуршит. Никаких стройных колонн, шшшагающщщщих вперед, ползущих в сторону восхода будущего. Вот оно восходит, подымается над горизонтом, мы вперили в него покрасневшие глаза, ох, что будет, жизнь никогда не станет прежней, будет, не будет, но жизнь остается прежней, солнце в зените, жарко, потно, кто-то опять прогрыз мешок с мусором и утащил протухший сыр. Ах, нас обманули. Будущее было не будущим. Зря тащились на восток, к восходу. Пора домой, в страну заката, меланхольничать. На душе мыши скребут.

Мыши, что-то детское. Мышиные короли, книжки большого формата, картинки, лучше которых никогда уже в жизни не увидишь. Персональная архаика, портативный золотой век, если повезло, конечно. Если нет, то даже лучше. Но, предположим, повезло, так писали в детских книжках. И во взрослых тоже. «Я маленький». «Только детские книги читать, только детские думы лелеять». Мыши увязли в архаике, как мухи в янтаре, не выбраться, так и остались, непременным атрибутом. Будущее, застывшее в янтаре, в мармеладе, в студне, заливное будущее. Да, но детство ведь оно и есть про будущее, оно есть будущее, оно ест будущее, им питается, грызет, прогрызает ходы вперед, чтобы в конце убедиться, что будущего нет. Будущее всегда с нами: это дети. Дети и мыши. Мыши будут всегда, так что будущее вечно. Дети тоже всегда, так как умрут позже нас, и мы не увидим, как их будущее стало настоящим. Если, конечно, не будет войны и часть детей не отправят на фронт умирать. Но сейчас другие войны, мы все равно умрем раньше их, generally. Мон женераль, наша победоносная армия, распущенная по домам после сокрушительной виктории, не обнаружила дома. Все умерли. Все в прошлом. Настоящего нет, только мы, будущее. Смирно! Приказываю перестать быть будущим и стать настоящим! Слушаемся! Служим Отчизне! Отче наш, еси.

Архаика есть будущее. Персональная и общественная. Дети и мыши. Они скребутся на душе, пора напустить на них кошек разума. Сон кошек разума рождает чудовищ.

Продукты жизнедеятельности детей засоряют жизнь, помет будущего нарушает порядок настоящего. Следы того, что никогда не произойдет, так как уже произошло. Оно с нами, и надо научиться его распознавать, с ним жить. Аминь.

Когда это было? Осенью. Да, в октябре, конкурс русского языка в соседнем универе, попросили посудить. Первым делом конкурсант читает речь, две минуты, потом сдает тест на грамматику, потом беседа, потом что-то еще, но не знаю, я судил первую, речь. Даже не речь, а стейтмент, кредо. Типа куда стремлюсь, во что верю, за чьим примером следую, как победить, используя силу воли и добрый нрав. Карнеги за две минуты на почти незнакомом языке. Прислали тексты, чтобы можно было заранее взглянуть, нет ли крамолы и неконфуцианства какого. Дали почитать два. И да, вот оно, мыши хвостиком писали, обмакнув кончик в чернила, дети настучали пальчонками на смартфоне, отвлекшись от просмотра в нем анимационного будущего. Привет типа из другой Галактики. Message in the bottle.

Девочкино и мальчикино. Я потом справился. Девочкино – уже аспирантское, то есть лет 25, мальчикино – второго курса, то есть двадцать. Конечно, я сохранил их в своем лэптопе, гости из будущего, дети во вселенной, лучи дошли, сообщение расшифровано, меры приняты не будут, ибо мер нет, ничего нет. Оно рядом с нами, в углу, шебуршит, скребется. Или это мы уже в углу, а они за столом и роняют нам крошки.

Первое:

Второе:

Витя Малеев в школе и дома. Учатся хорошо – ошибок немного, браво. Все можно понять – и интенцию, и каденцию. Типовой гармонический оборот, завершающий музыкальное построение любого уровня. От «я решил изменить свою жизнь» до «я могу отдыхать спокойно не думая о деле». От «жизнь всегда дает сюрприз» до «давайте следовать своему выбору до конца». Музыкальное построение завершено. Месседж доставлен. Все будет хорошо, нет, все уже хорошо, жизнь изменена, можно отдыхать, не думая о деле, делу – время, потехе – час, пусть сюрприз и поджидает нас. Дорогой правильной идем мы до конца.

Нет, не хихикать, конечно. Над письмами с Марса не смеются. Марс не в смысле расстояния или географической метафоры. Марс здесь. И он атакует, забрасывая стейтментами будущего. Выглядит оно подозрительно похожим на прошлое, но не верь тому. Оно и не похоже, и не на прошлое, оно в настоящем. И ты, дурак, этого не понимал, пока Витя Малеев не прислал тебе записочки из школы и дома. Читай, думай, понимай.

По жанру оба сочинения, представленные на наше рассмотрение, представляют собой трактаты на этические темы, род произведений, столь популярный в некоторые исторические эпохи, причем как на «Западе», так и на «Востоке». Моральные сентенции, примеры из изящной словесности и/или фольклора, случаи из собственной жизни – все говорит об этом. На Западе возникший еще в античности жанр (в основном в латинской литературе, хотя внимательный и доброжелательный читатель вспомнит, конечно, популярные в свое время «Моралии» Плутарха, на что мы ответим, что почти восемьдесят сочинений, вошедших в рукописный сборник, известный под данным названием, представляют собой опыты в самых разных жанрах: здесь и исторические рассуждения, и так называемые «утешительные речи», и философские трактаты, собственно, и именуемые «моралиями», хотя чаще всего это тексты религиозного, политического, литературного и даже естественноисторического содержания, наконец, «Застольные беседы», впрочем, дружеские пирушки и сегодня часто заканчиваются выяснением вопросов именно этических) расцвел в Средневековье, что вполне логично, учитывая характер господствующего тогда мировоззрения, да и большинство вопросов, политических, эстетических, а также философских, конечно, имели разрешение быть разрешенными только в поле этическом, но строго христианском. Второе рождение жанр получил в эпохи барокко и Просвещения – по разным причинам. В первом случае сам культурный воздух барокко стремился воплотиться в столь странном и промежуточном жанре, как трактат, тем более что появившийся в конце Ренессанса новый жанр, «эссе», освободил трактат от необходимости быть читабельным, или по крайней мере читабельным от начала до конца. Это развязало руки многим, от Роберта Бёртона до Бальтазара Грасиана, а нас одарило прекрасными творениями человеческого духа. Барочный трактат, расцветший в эпоху Контрреформации и, увы, самых кровавых европейских войн донаполеоновского периода, не мог обойти моральные темы; по сути, и «Анатомия меланхолии», и «Карманный оракул» – сочинения прежде всего моралистические, но только не морализирующие. Именно эту особенность следует положить в качестве главной отличительной черты настоящего трактата на этические темы – он моралистичен, но не морализаторствует. В нем – несмотря на вышеупомянутое присутствие примеров из биографии автора – всегда наличествует дистанция, критическое расстояние, возможность взглянуть на различные ситуации этически, даже если таковые ситуации являются болезненно-персональными. Обратим в связи с этим внимание на еще одно сочинение, уже эпохи Просвещения – на «Трактат о человеческой природе» Дэвида Юма. Позволю себе напомнить читателю следующий – на самом деле широко известный – пассаж оттуда: «Я заметил, что в каждой этической теории, с которой мне до сих пор приходилось встречаться, автор в течение некоторого времени рассуждает обычным способом, устанавливает существование Бога или излагает свои наблюдения относительно дел человеческих; и вдруг я, к своему удивлению, нахожу, что вместо обычной связки, употребляемой в предложениях, а именно “есть” или “не есть”, не встречаю ни одного предложения, в котором не было бы в качестве связки “должно” или “не должно”. Подмена эта происходит незаметно, но тем не менее она в высшей степени важна ‹…› должно быть указано основание того, каким образом это новое отношение может быть дедукцией из других, совершенно отличных от него. Но так как авторы обычно не прибегают к такой предосторожности, то я позволю себе рекомендовать ее читателям и уверен, что этот незначительный акт внимания опроверг бы все обычные этические системы и показал бы нам, что различие порока и добродетели не основано исключительно на отношениях между объектами и не познается разумом». Именно с этой точки зрения, с позиции замечательного деятеля Шотландского Просвещения, мы и взглянем на предложенные нашему вниманию два текста.

В «Кончил дело – гуляй смело» читаем: «Работа является приоритетным занятием в жизни человека, а отдых должен быть заслужен». Если бы эту фразу сочинял Дэвид Юм, она могла выглядеть следующим образом: «Работа есть приоритетное занятие в жизни человека, а отдых есть ее результат». Перед нами констатация одного из главных положений «протестантской этики», той самой, которую в качестве главной движущей силы развития капитализма предложил через сто шестьдесят лет после Юма Макс Вебер. Для протестанта Юма такой подход является само собой разумеющимся, для философа Юма данное рассуждение является еще одной, любопытной, но не более, точкой зрения на устройство человеческой природы. «Работа» этически нейтральна, она может быть названа «добродетелью», но разум ни подтвердить этого, ни опровергнуть не может. Соответственно, и зависимость отдыха от труда так же рационально недоказуема. Этот тезис можно утверждать лишь ab absurdo, что автор первого из рассматриваемых сочинений и делает. И делает это исключительно искусно. Большую часть его небольшого трактата занимает история того, как он откладывал выполнение домашнего задания на последний день; заметим, в этом сочинении лишь мельком упоминается, как именно он его выполнил, в тексте приводится только реакция его учителя. Иными словами, учитель – который явно знает, что наш автор провел в разнообразных удовольствиях шесть дней, – выносит свой вердикт вне реального качества проделанной работы. Домашнее задание выполнено скверно только потому, что оно сделано не тем путем, каким следует делать задания учителя. И тут мы из владений европейской культуры переносимся в области, находящиеся под властью Конфуция и Лао-цзы. О втором из них мы подробнее поговорим в связи с другим представленным на наш суд трактатом, а вот влияния конфуцианства на рассматриваемый нами текст отрицать невозможно, да и просто неразумно. Первое, что бросается в глаза в этой связи, – явное следование автором культу старших. Старший, учитель (лаоши) сразу понял, в какой ситуации оказался его ученик; вместо того чтобы ругать его, он привел лишь поговорку, выражающую мудрость предков – да и народа в целом. Именно его слова привели к изменению отношения к жизни нашего автора, они стали переломным моментом. Заметим, что целью «новой жизни» является вовсе не успех в учебе и даже не успех вообще – о том, что ученик пишет теперь контрольные работы на отлично, говорится между делом, походя. Главными же целью и итогом этического переворота, произошедшего с автором данного сочинения, является душевное спокойствие, этот идеал истинного мудреца; причем душевное спокойствие связано с занятием «любимым делом», то есть не с учебой. «Протестантская этика капитализма» окончательно уступает место восточному созерцанию, не исчезая, впрочем, окончательно. Запад перемешивается с Востоком. Так выглядит будущее.

Второй короткий трактат, представленный на наше рассмотрение, следует в том же направлении, однако в нем чувствуется влияние не Шотландского Просвещения, веберианской социологии и конфуцианства, а почтенной традиции западной популярной культуры, взятой в даосские рамки. Важнейшая точка, где сходятся разные интеллектуальные влияния, расположена в заглавии сочинения – слово «путь». Упоминание романа М. А Булгакова «Мастер и Маргарита» в этом тексте, безусловно, является уловкой, задача которой – отвлечь читателя от истинного, внутреннего сюжета. Кстати говоря, это тоже одна из важнейших черт барочного трактата как жанра – множество декоративных референций, ведущих никуда, самих по себе роскошных, даже избыточно красивых, скрывающих подлинный ход мысли автора и контуры здания его сочинения. Автор трактата, о котором мы сейчас ведем речь, намеренно использовал отсылку к «Мастеру и Маргарите», намекая, что ее текст следует прочитывать в традиции так называемых «романтических» девичьих сочинений, особенно популярных среди двадцатилетних студенток в некоторых странах мира. Намек здесь такой – Китай также принадлежит к числу этих стран.

Однако за орнаментальным романтизмом, неизбежным в первые посттинейджерские годы жизни определенной гендерной группы, стоит совсем другая культурная традиция, точнее – совсем другие. Рассматриваемый трактат посвящен этическим проблемам, возникающим при выборе того или иного «жизненного пути», что ставит в центр нашего анализа саму концепцию «пути». Именно здесь «Восток» встречается с «Западом», чтобы, впрочем, тут же разойтись по своим углам.

В даосизме «Путь» (Дао) – определенное направление даже не движения, а мышления и поведения. По этому пути невозможно идти, следует либо осознать свою принадлежность к нему, либо не осознать. Второе приведет к прискорбным результатам, они негативно скажутся не столько на жизни данного человека, сколько на балансе и равновесии мира как такового. Иными словами, «путь» не «выбирают», а его «находят», о нем «думают», его «созерцают», ему пытаются «соответствовать». Впрочем, основателю даосизма Лао-цзы пришлось не раз выбирать пути в самом прямом смысле слова – то есть дороги, по которым следует перемещаться по местности. Согласно одной из легенд, он, проведя много лет при дворе правителя, отправился в путешествие на запад. Когда Лао-цзы выходил за пределы Великой Китайской стены, стражник (начальник заставы) попросил Лао-цзы записать его учение и оставить офицеру, чтобы тот мог его изучить. Лао-цзы так и поступил. Но когда мудрец возвращался через те же ворота, он перечитал то, что написал много лет тому назад, – и оказался сильно разочарован. Здесь, конечно, стоит привести еще одну притчу, сюжет которой, судя по всему, тоже связан с Великой Китайской стеной. Ее можно найти в романе Ф. Кафки «Процесс». В соборе священник рассказывает Йозефу К. притчу о поселянине, который просит привратника пропустить его к Закону. Врата Закона открыты, внутрь его твердыни можно даже заглянуть, но привратник утверждает, что сейчас войти нельзя. Впрочем, никто не препятствует поселянину самовольно миновать ворота. Однако тот ждет, проходит год за годом, занятые препирательствами со стражником, попытками его подкупить и так далее. Наконец, наступает старость. Поселянин уже не помнит толком, зачем пришел, как не думал о том, что наверняка есть и другие ворота, ведущие в твердыню Закона. Наконец он умирает. Перед самым концом он задает стражнику один – чисто логический, на самом деле, – вопрос: отчего за все годы никто, кроме него самого, не пришел к этим вратам Закона? Стражник отвечает: «Никому сюда входа нет, эти врата были предназначены для тебя одного! Теперь пойду и запру их». То, что дело происходит в Китае, на границе Империи, у Великой стены, подтверждается следующим описанием стражника: «Тут он пристальнее взглянул на привратника, на его тяжелую шубу, на острый горбатый нос, на длинную жидкую черную монгольскую бороду и решил, что лучше подождать…».

На первый взгляд, сложно представить себе что-либо более далекое от даосизма и его представления о Пути, чем моральный трактат, который мы анализируем здесь. Ведь его автор утверждает, что, во-первых, Путь не является единственным, путей много. И что выбор делается не между Путем и не-Путем, между знанием Дао и не-знанием Дао, как в даосизме, а между несколькими путями. Более того, данный текст предполагает, что жизнь есть «череда выборов». Это намекает на знакомство автора с теорией синергетики, взглядами Ильи Пригожина, прежде всего – с концепцией так называемых «точек бифуркации». Если так, то перед нами действительно лишь намек, никаких указаний на это философское направление в тексте не содержится. Тем не менее этот намек действительно присутствует: «жизнь – череда выборов», иными словами, жизнь есть последовательность точек бифуркации. Учитывая, что данный текст подан на конкурс, устроенный для изучающих гуманитарные науки, не стоит исключать знакомства автора с книгой Ю. М. Лотмана «Культура и взрыв».

Тем не менее более тщательный анализ представленного на наше рассмотрение трактата отчасти опровергает сделанный нами ранее вывод об отказе автора от даосской традиции. Да, речь в нем идет о выборе пути и даже путей, но выбор этот совершается достаточно пассивно, без должных рациональных резонов, он скорее напоминает ситуацию игрока в фараон (описанную в частности в повести А. С. Пушкина «Пиковая дама»), когда игрок выбирает карту, на которую он ставит все (свою жизнь и благополучие), следуя иррациональной Судьбе. «Судьба», «Рок» – понятия, конечно, далекие от древнекитайской традиции, но определенное сходство с Дао обнаружить можно. Однако главное здесь другое. Автор представленного на наш суд трактата находит смысл в правильном выборе только после того, как он сделан. «В прошлом году я была на перекрестке жизни: работать или продолжать заниматься. Такие важные вопросы были поставлены в моей сердце: как быть уверенной в правительности моего выбранного пути?» Отметим несколько любопытных деталей в процитированном отрывке. Вопросы о выборе пути ставятся не в «голове», а в «сердце», что означает изначальный отказ от рационального обоснования решения. Решает сердце, которое должно интуитивно понять, какой путь верен. Второе обстоятельство – то, что содержание выбранного в конце концов пути не столь важно: «руссистика» появляется лишь в третьем предложении обсуждаемого пассажа. Вопрос же стоит по-иному, выбор делается между чистыми от всякого конкретного содержания способами жизни: «работать или продолжать заниматься?» Чем именно продолжать заниматься и кем именно работать – вопрос не столь важный. Интерес же к русскому языку прокламируется как нечто, появившееся только после того, как выбор был сделан; правильность выбора подчеркивается возможностью «получить удовольствие». Нерациональный, слепой выбор приводит к счастью (или к суррогату его).

Безусловно, следование Дао не есть результат слепого выбора. Однако сложно переоценить то презрение, которое Лао-цзы испытывал к практической, рациональной детерминации любой деятельности. Как известно, он призывал не совершать поступков, но не потому, что действие – зло, а потому, что поступки причинно-обусловлены нашими мотивами, нуждами и практическими целями. А всякая причинная обусловленность есть безусловное зло, ибо обусловленная деятельность является нечистой и вульгарной. Чистое же действие невозможно, пока человек продолжает отождествлять себя с тем, чего он хочет или не хочет: с любовью, с ненавистью, с почтением, с презрением, а особенно – со счастьем и несчастьем. Получается, что автор анализируемого нами текста испытала сильное влияние даосского учения, но сделала из него собственные выводы – ведь она совершила-таки поступок, и действие это лишь отчасти можно назвать, в терминологии Лао-цзы, «чистым».

В данной точке следует упомянуть еще одно несомненное культурное влияние на представленный нашему вниманию трактат. Это песня Клода Франсуа на слова Пола Анки My Way, ставшая знаменитой благодаря исполнению Фрэнком Синатрой. Точка, откуда ведется в ней рассказ, – закат жизни, герой стоит «у последнего занавеса», который вот-вот опустится. Он ретроспективно созерцает пройденный путь, перебирает в памяти взлеты и падения, хорошие и плохие времена и заявляет, что не испытывает никакого сожаления по поводу всего в целом. Наоборот, все получилось, как следовало – герой следовал своему собственному пути. Тема достаточно популярная в западной поп-музыке, особенно 1940–1950-х, достаточно вспомнить Non, je ne regrette rien Эдит Пиаф. Кстати говоря, это примечательное историко-культурное обстоятельство до сих пор не нашло своего исследователя, и у нас есть некоторые соображения на сей счет, но мы отложим их до более подходящего случая, чтобы не отклоняться далеко от нашей темы.

Даже самое поверхностное знакомство с текстом My Way, сочиненным Полом Анкой, наводит мысль на очевидную параллель его с буддийской концепцией «обратного воспоминания». Как известно, «обратное воспоминание» является одним из необходимых шагов к просветлению, осознанию иллюзорности мира, выпадению из цепи перерождений и обретению Нирваны. Перед нами начальная стадия этого пути, но без нее дальнейшие стадии невозможны. Более того, именно обратное воспоминание дает возможность осознать нынешнее свое положение в мире, пусть и иллюзорном (но осознание иллюзорности еще впереди, оно не достигнуто), как результата действия кармы. Иными словами, карма не существует объективно, ее надо увидеть, распознать, в частности в результате обратного воспоминания – иначе понимание чего-то в качестве кармического эффекта, невозможно. В My Way мы встречаем отголоски этих представлений, смешанные, впрочем, с традиционно-американской метафорой «пути» – автомобильной трассы:

Однако, если попытаться проанализировать текст песни более глубоко, мы увидим, что дело обстоит совсем не так, как кажется, и буддийские аллюзии вводят нас – возможно, намеренно – в заблуждение, как, собственно, и упоминание «Мастера и Маргариты» в разбираемом нами трактате. Герой песни заявляет, что он уже испробовал все пути (I’ve traveled each and every highway), иными словами, ситуация выбора между ними совсем неважна, так как в итоге даже отвергнутые варианты пошли в дело. Важно другое – по уже проложенным трассам герой перемещается так, как свойственно только ему. Ситуация выбора оказывается ложной; активное деяние оказывается недеянием, отказом от прокладывания собственного пути; агрессивный и гордый индивидуализм «американской мечты», гимном которой считается My Way, напоминает пассивный конформизм, имитацию активности. Позволю себе напомнить, что Лао-цзы призывал не совершать поступков, так как они имеют в качестве причин мотивы, желания, страсти, практические надобности. Воспевание «американской мечты» в My Way становится квиетистской молитвой, буддийский мотив скрывает даосское содержание. Безусловно, подобного рода экзотический для американской публики продукт следовало как следует упаковать в знакомую оболочку – для этого в текст My Way вводится грубоватый жаргон гангстеров, сентиментальные мачистские интонации и так далее. Сегодня мы можем сказать, что маскировка оказалась удачной; даосский месседж песни по-прежнему скрыт от публики.

Но вернемся к предложенному на наш суд трактату. В отличие от My Way, в нем повествование ведется одновременно из двух точек, одна находится до ситуации выбора, другая – после. Именно к первой точке относится пример из романа М. А Булгакова; автор готовится к принятию сложного решения, к шагу в неизвестное, к тому, чтобы передать себя в ведение судьбы, – и пытается укрепить свой дух случаями из той самой литературы, которую предполагает изучать, если выбор будет сделан в пользу аспирантуры. На самом деле, нам намекают, что выбор был к тому времени уже сделан, но не осознан или же сама ситуация «перекрестка» (еще одна тайная отсылка в трактате к автодорожной теме My Way) является ложной. Если так, то Дао уже был понят и принят автором трактата; более того, становится понятно, что и «череда выборов» – абсолютная иллюзия. Вторая точка находится уже после (псевдо)перекрестка. Из нее автор повествует о том, насколько правильный сделал выбор, что в конце концов дало возможность получить «настоящее удовольствие». Отметим, что процитированное выражение вовсе не относится ни к телесной, ни к эмоциональной сфере; согласно Лао-цзы, Дао не просто «путь к Небу», он сам по себе – высшая трансцендентная реальность, неэмпирическая, ее невозможно описать. Значит, если от нас требуется все-таки что-то сказать об этой реальности, то лучше использовать банальные, стертые выражения. Что автор представленного на наш суд текста и делает, используя словосочетание «настоящее удовольствие», типичное для рекламы и глянцевых журналов. Трактат «Путь, который мы выбираем» блестяще демонстрирует, насколько глубоко поп-культура, даже в самых своих незатейливых феноменах, укоренена в многовековых культурных и религиозных традициях нашего мира.

Будущее. Вот оно. Не хайтек с андроидами, не стерильная жизнь на солнечной энергии и водорослевой диете, не волшебный мир, где живут до 300 лет, никого не обижая, но при первой же возможности до самого светлого усыпания в ничто гигиенически и этически безупречно трахаются. Но и не дистопия, не руины мегаполисов, почерневшие от копоти и грязи зубья брошенных сотни лет назад небоскребов, буйная растительность на месте некогда полнолюдных неоновых площадей, не архаизация с трайбализацией, не человеческие жертвоприношения, когда горло несчастному перепиливают осколком экрана древнего айфона 25, предварительно выковыряв глаза ржавой флешкой, нет. Будущее – вот оно. В этих милых сочинениях, поданных на конкурс будущего преуспеяния. Дело не в языке. Ребятишки неплохо разумеют русский – учитывая и то, как их учат, и то, сколько. Они вообще молодцы, эти парни и девки. Я не прав – не пришельцы они, их расписной летающий киндергартен не приземлялся в пустыне Гоби или в красноярской тайге лет 20–25 назад. Столь же неверно считать пришельцем себя. Слишком много чести. Как пришелец, так и ушелец. Просто это будущее рядом. Обычная серая мышшшшь. Тсссс… Она выползает, она неслышно пока бегает, она прикидывает, какой лакомый кусочек положит в предназначенную для меня мышеловку. Ведь и я мышшшь. Только я мышшшшшь прошшшшшлого. Так и бегаем по кухне настоящего, помахивая хвостиками. Мышка бежала, хвостиком махнула, горшок упал, яички разбились. Плачет дед, плачет бабка, курочка кудахчет, ворота скрипят, щепки летят, сороки трещат, гуси гогочут, собаки лают… А кто слушал, молодец.

– Сюин, кажется, я вас уже спрашивал, зачем вам это всё: русский язык, Москва, всё?

– Так получилось. Родители хотели, чтобы я пошла на экономику, но баллов не хватило, и я записалась на русский факультет. Сначала я ничего не понимала, очень тяжелый язык и странные писатели, все время о Боге говорят, непонятно. На третьем курсе я семестр проучилась в Москве, помните, я вам говорила, но это оказалась совсем другая страна, и язык, и про Бога никто не говорит, а как у нас в Китае – про деньги. Трудное время в Москве. Холодно, скучно, невкусная еда, этот кислый красный суп. Бощщщ? Болшшш??? Я сидела в общежитии все время, когда не нужно было идти на лекции. В лекциях я не понимала ничего. Я даже не улучшила свой русский, ведь мы жили в одной комнате, четверо китайских студенток, и говорили на китайском. Трудное время. Зато потом я вернулась, и мне предложили подрабатывать переводчиком в одной нефтяной компании. Они казахи, но говорят по-русски, я у них училась. Хорошие люди, добрые. Готовят вкусно. И родители сказали, чтобы я получила диплом, потом пошла в магистратуру и потом пошла работать в большую компанию или в министерство. С русским языком сейчас можно устроиться. Я подала на стипендию, чтобы год аспирантуры провести в Москве. Родители так обрадовались, что подарили мне билет на этот поезд: пусть я по странам, где буду работать, проеду. И даже обещали не спрашивать, когда я собираюсь выйти замуж. Так что я еду в Москву и радуюсь. Может, в этот раз будет не так холодно? И я научусь есть красный суп?

Ох, вряд ли.

Светский разговор в купе, в ожидании горячих и полезных напитков в ассортименте, которые имеют быть поданными на завтрак, в ожидании перемещения вещей господина Ти Ли Ло Фу (Кириллова) в соседнее купе, в ожидании того, как наш Поднебесный Экспресс отойдет на двести-триста километров от города Х., велся на языке, не являющемся родным для обоих собеседников, оттого передача его на бумаге в виде диалога, где каждая реплика отмечена тире, нестерпимо фальшива. Речь собеседников звучит так, будто на нее надели сшитый не по размеру – то есть на размер-два меньше – строгий костюм, в котором ни повернуться, ни руку поднять, ни даже толком вздохнуть, остается пучить глаза, обмениваться дежурными стертыми фразами и мечтать о прекращении этой пытки. Ведь понятно, отчего нынче в мире почти любые разговоры на английском похожи на диалоги из пособий по устной конверсации. Как вас зовут? Откуда вы? Вы замужем/женаты? Где вы работаете? Какой ваш любимый фильм? Любите ли вы море? Какая смешная надпись на майке! Можно ли угостить вас кофе? Да, «Игра престолов». Была на концерте Адель. Мечтаю съездить в Тибет. Мечтаю купить недвижимость. Мечтаю завести семью. Мечтаю послать детей в университет. Мечтаю совершить кругосветный круиз. Мечтаю прыгнуть с моста на резинке. Мечтаю хотя бы раз попробовать групповой секс. Мечтаю дожить до ста лет. Мечтаю купить последний макбук. Мечтаю открыть кондитерскую лавку, как в том фильме. Мечтаю о любви. Мечтаю о больших деньгах. Мечтаю о будущем. Мечтаю о бессмертии. Мечтаю о бессмертии своих трех кошек и одной собаки. Мечтаю о том, чтобы никто не голодал, ах эти ужасные фото живых черных скелетов. Мечтаю. Весь мир мечтает исключительно на английском, причем на одном и том же английском из Всеобщего Учебника Устной Речи. Наивный русский поэт говорил, мол, не может поверить, что на английском можно сказать глупость. О святая простота! Невозможно поверить, что на английском можно сказать умность. Можно вообще сказать.

Оттого передавать беседу, которая велась в последнем из заселенных двухместных купе международного вагона Поднебесного Экспресса, в виде чередующихся, аккуратных, вертикально расположенных реплик, отделенных друг от друга отступами и тире, смысла не имеет. Оная не будет отличаться от прочих подобных бесед, которые вот прямо сейчас, когда я вывожу эти буковки на экране макбука, ведутся в десятках, сотнях тысяч мест по всему миру. К чему это механическое воспроизведение произведения искусства? А разговор наш действительно был таковым, артефактом, учитывая не только то, что было сказано, но и то, что хотелось сказать, но не смогло быть уложенным в безличные учтивые фразы новой латыни, плюс то, что при том думалось, имелось в виду, воображалось, даже скрывалось – и от собеседника, и от себя. Не это ли есть определение загадочного «дискурса»?

Так что здесь требуется иной медиум, скажем поумному – дискурсивный. К примеру, такой.

Вообще-то тема обучения чужому языку, чужой культуре в смысле изменения себя, своего языка и культуры, банальна. Все куда-то ездили учиться, схватывать на лету, впитывать и даже грызть гранит. Анахарсис и Марко Поло, царь Петр Алексеевич и Чаадаев, Джордж Харрисон и Ролан Барт. Понятно, что интенции и масштаб всегда разный; сегодня незачем тащить с собой сотню бояр и тысячу холопов, чтобы устроиться на кораблестроительный завод в чужом приморском городе. Но расклад остается прежним: тяга к чужому столь же непреодолима, как и отталкивание от него. Восхищение перемежается высокомерием. Все это рождает заблуждение – этот одновременно гранд-финал и побочный эффект. Заблуждения бывают столь восхитительны, что в них хочется даже не верить, в них хочется поселиться навеки.

И вот, дорогая Сюин, если бы разговор наш шел на языке, равно нам родном – что, как вы понимаете, невозможно, и к лучшему невозможно, – я процитировал бы вашего замечательного соотечественника Го Цитао, который в 1860 году преподнес вашему не очень удачливому, но, несомненно, великому, императору Айсиньгёро Ичжу книгу собственного изготовления под названием «Подробное описание северных народов». Использую слово «изготовления» в правах «сочинения» потому, что это компиляция – собрание всех оказавшихся в распоряжении Го Цитао текстов и упоминаний о России. Собственно, под «северными народами» она и скрывается – Россия. И ведь не поспоришь, народ воистину северный, гипербореи. Здесь, дорогая Сюин, я сильно рискую – ведь использовать этот древнегреческий термин есть проявление западного высокомерного снобизма, никто за пределами бывшего так называемого «эллинистического мира» не обязан знать никаких гипербореев, с их красочным шлейфом различных коннотаций, будто пестрые флажки, привязанных к бандерилье. Все это только дразнит, раздражает, так что вернемся к почтенному и почтительному Го Цитао. Он собрал о северных народах все, что только смог собрать. Зачем ему это понадобилось, не знаю; разве что вспомним: 1860-й – тот самый год, когда одни белые дьяволы захватили Пекин и сожгли старый летний императорский дворец, а другие белые дьяволы – те самые северные народы – заставили императора заключить с ними договор, по которому прирезали себе землицы на сопках Маньчжурии. В общем, было неплохо узнать, с кем же Хуанди Богдыхан Айсиньгёро Ичжу имеет дело. Император, впрочем, не особенно этим интересовался – проделки нынешних варваров мало отличались от проделок варваров прошлого, а уж о прошлом Айсиньгёро Ичжу, выдающийся каллиграф и знаток древних текстов, знал все. Но Го Цитао все же рискнул и даже попытался намекнуть Хуанди Богдыхану, что северные народы сильно отличаются от прочих варваров, ибо они подпали под благотворное влияние Срединного Царства: «Восхищаясь облагораживающей силой нашей династии, (русские) ежегодно присылают своих самых лучших студентов в нашу столицу изучать маньчжурские и китайские писания и читать исторические и классические произведения. ‹…› Теперь облагораживающее влияние нашей династии распространилось вдаль, постепенно обращая людей к благожелательности и добродетельности. ‹…› В течение двухсот лет (Россия) постепенно преображалась под этим влиянием, и поэтому ее литература необыкновенно расцвела». Можно сколько угодно хихикать над экзотическим утверждением китайского вельможи, но ведь все наши представления о мире примерно такого же свойства, не правда ли? Все мы так или иначе считаем, что условная дюжина условных бывших семинаристов, перебывавшая в условной духовной миссии в условном Пекине за условные сто лет, может – чисто теоретически – повернуть реальность в том направлении, в котором оная нынче и следует. Что тут можно оспорить? Ведь следует же? А причины того могут быть самые разные. Пушкин с Гоголем велики, бесспорно. А вдруг их сделало таковыми знакомство не с текстами Байрона или Вольтера, а с сочинениями Ду Фу или Сыма Цяня? Гипотеза смелая – но кто сказал, что мы боимся неожиданного разворота мысли, мы, наследники Сократа и Ницше? В общем, и в остальном все точно так же. Наверняка вот прямо сейчас какой-нибудь чиновник строчит записку в российский МИД, а то и самому известно кому, отмечая, что нынешние успехи Китайской Народной Республики есть результат облагораживающего влияния северо-западного соседа, ведь китайцы уже много десятилетий (хорошо, пусть с некоторым перерывом, но все же) присылают своих лучших студентов в нашу столицу и другие города нашей Родины изучать русские классические и современные писания. Вот и вы, дорогая Сюин, были присланы один раз, а теперь – во второй. А что красный суп кислый – это ерунда, северные народы варят и другие похлебки.

Многоуважаемый учитель Кириллов, ужасно не хочется мне ехать в вашу столицу, да и в вашу страну вообще. Хорошо, пусть она уже не ваша, но была когда-то, к тому же вы всегда нам на лекциях говорили, что родина – это язык и написанные на нем книжки, а не кусок земли. Я запомнила ваши слова. Ведь когда я жила в Москве, я тоже была на родине – у нас была одна родина на четырех китайцев, пусть и из разных провинций. Каждый день мы готовили еду родины; я даже делала сычуаньский горячий котел, да, я помню, вы всегда смеялись над тем, что мы говорим на русском «сычуаньский самовар». Но ведь вы, уважаемый учитель, неправы. Он действительно «самовар», так как варит сам. Как и ваш прибор, где кипение воды постоянно поддерживается горелкой или маленькой печкой, куда подбрасывают щепки или шишки – я видела в кино про вишневый сад или, нет, про дядю Ваню и его команду, – наш сычуаньский самовар постоянно кипит, только в нем не вода, а бульон, в котором плавает наш сычуаньский перец, и в этот бульон на длинных палочках мы опускаем разные сырые кусочки. В общежитии пришлось держать котелок на плите, перец и всякие травы я привезла с собой, на запах сбежались другие студенты из других родин, но делиться мы не стали. Так мы и выжили – с нашим самоваром, с нашим чатом, с нашими играми в телефоне, с нашими сериалами в ноутбуке. Вылазки в чужой грубый холодный город мы делали нечасто; непонятные лекции, музей, в котором хмурые мужики тянут лодку, театр, где поют Годунов и Онегин, вы нам еще про них рассказывали потом. И сейчас будет то же самое. Но что поделать? Мне двадцать пять, и я боюсь ездить к родителям, все вокруг говорят: когда? когда? когда? – все ждут, что я скажу. Но я не хочу, я хочу пожить одна, в своей квартире, с собакой, чтобы была работа, деньги, друзья, подружки, свой парень, но не муж. Никому этого не объяснить, так что лучше сбежать к хмурым северным народам, к кислому красному супу.

Воспользуюсь правом автора текста и сделаю следующую ремарку: «Мысли Сюин унеслись далеко. Она мечтала о новой жизни в новой стране, не в Китае и не в России, где-то в другом месте, подальше от родителей, чтобы было всегда тепло, чтобы всегда с избытком хватало денег. Но вдруг она устыдилась, подумав, что начала думать, как настоящая охотница за богатыми иностранцами. Никто в Китае не любит golddiggers».

– Петр Кириллович, вы кого-нибудь в нашем поезде знаете?

– Нет.

– А я знаю. Китаянку, что с мистером из Британии. Она в нашем университете подрабатывает, преподает перевод.

– Ах, вот оно что. А я-то думаю, где же ее видел… Ну, точно. В нашем институте, только на другом этаже. О, уже время завтрака. Пошли? Интересно, что там дадут – и будет ли кофе?

На входе в вагон-ресторан стоял официант в синей куртке, из-под нее выглядывала возвышенно-белоснежная рубаха, на шее – красная бабочка, редкие усы, бледное, матовое лицо, интенсивный взгляд, который уперся в мой подбородок, можно даже сосчитать морщинки в уголках его глаз, три справа, четыре слева, природа не терпит симметрии, даже когда она явлена в идеально симметричном вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса. Впрочем, полной симметрии не наблюдалось, скорее две зеркально отраженные половинки были чуть сдвинуты в отношении друг друга. Шесть столов, по три на стороне, но каждому из них через проход соответствовал не такой же стол, а пространство между двумя столами, так что если представить вагон-ресторан сверху, то он напоминал танковую или тракторную гусеницу, натянутую на зубчатые колеса, а внутри пустота, предназначенная для перемещения официантов с подносами и с перекинутой через руку салфеткой. Или на цепь с идеально одинаковыми зубцами, каждому из которых соответствует выемка. Если вдруг представить себе, что Поднебесный Экспресс попадет в страшную катастрофу и вагон-ресторан будет сплющен неведомой могущественной силой с боков, то каждый стол найдет себе место – он идеально войдет в межстольный промежуток на противоположной стороне вагона, и вместо пространства, разделенного проходом, по бокам которого сидят и вкушают пассажиры первого и второго, получится узкое помещение, где столы стоят один за другим, но пассажиры вынуждены будут навеки остаться за своими приборами. Если, конечно, не сплющит еще больше, тогда получится просто длинная вытянутая полоска, состоящая из спрессованных металла, дерева, пластика, биомассы. Будем надеяться, что до такого не дойдет.

Симметрию нарушало и расположение специально выгороженных пространств в начале и конце вагона-ресторана. На входе слева, у двери, распахнутой официантом с ассиметричными морщинками, располагался небольшой туалет; в отличие от туалетов в спальных вагонах (тоже слева), дверь ресторанного была хотя и пластиковая, но раскрашенная под дорогое дерево, непременные темно-коричневые разводы, трещинки, линии, будто сделана из какого-нибудь бука или даже сосны. Впрочем, я не знаю, из какого дерева мастерят двери дорогих туалетов. Уверен, дизайнеры вагона-ресторана Поднебесного Экспресса предвидели и это обстоятельство. В конце вагона, слева же, располагался буфет со стойкой. Издалека не видно, сделаны ли они тоже из пластика или все-таки из дерева; для этого надо подойти ближе, а официант уже усаживал нас за средний из трех столиков справа. Издалека буфет выглядел внушительно: на полках – шеренги бутылок с обычными для нынешнего мира этикетками (через мгновенье я вернусь к вопросу инвентаризации алкогольных напитков), на специальной подвесной полочке над стойкой в идеальном порядке головой вниз, будто копченые уточкины трупы в ресторанах пекинской кухни, висели пустые бокалы, справа за стойкой, в глубине – внушительный кофейный аппарат, блестящий, алый, итальянский, я сразу узнал, в таких обычно отличный эспрессо делают, но это в Европе, не знаю как здесь, все равно приятно встретить старого друга за тысячи миль от мест его привычного обитания, вроде фото Мастроянни в чайной нашего (моего бывшего) кампуса, я ему подмигивал, мол, привет, старый хитрец, а он лукаво посматривал на меня поверх черных очков, слева можно увидеть блестящий кран, он вознесся над невидимой миру раковиной, надеюсь, столь же сверкающей, что спряталась за стойкой, в таких раковинах в барах обычно ополаскивают что-то срочно необходимое, тактически важное, промежуточный стаканчик или чашечку, пока не подойдет подкрепление в виде роты только что вынутых из посудомоечной машины, еще теплых емкостей для розлива самых разнообразных жидкостей. Да, но бутылки. Набор напитков в вагоне Поднебесного Экспресса, насколько я смог разглядеть его, подходя к столу, усаживаясь, перемежая инспекцию видами, открывающимися из окна (крестьянские дома, холмы и невысокие горы, изогнутые деревья, как на старых китайских рисунках, на горизонте – уже большие горы, мутноватое молочное небо, вялая февральская прошлогодняя зелень травы и некоторых деревьев, другие голые, поля озимых, поля яровых, хижины, проселочная дорога с одиноким велосипедистом, неторопливо добирающимся из пункта А в пункт Б – а куда торопиться? – как известно, дорога в тысячу ли начинается с первого ли у дверей дома или с первого ли в середине дороги между пунктом А и пунктом Б да где угодно), перекладывая приборы в ожидании чашки чего-нибудь горячего и полезного, тарелки чего-нибудь укрепляющего и вкусного, любопытно, что перед каждым посетителем выложены два варианта столовых приборов, китайский и европейский, нож-вилка-ложки и палочки-ложки, интересно, если принесут тосты и джем, как тут палочками действовать? Разве что разломать тост на несколько кусочков и, последовательно прихватывая каждый из них палочками, обмакивать в джем, извлеченный из маленьких неглубоких пластмассовых ванночек, запечатанных фольгой, – но чем тогда его извлекать? Можно, впрочем, открыть ванночку и макать в нее кусочки тоста, в общем, басня «Журавль и лисица», как-то так, в общем, я периодически поглядывал на бутылки, выстроенные рядами за линией обороны буфетной стойки, и вот о чем размышлял.

В любом питейном заведении, которое находится в западном мире, пусть этот западный мир представлен лишь экспатами в скафандрах, смонтированных из бургеров, Инстаграма и последнего альбома The National, придурковатыми экспатами запущенными в любой локальный космос от Томска до Найроби, от Урумчи до Абу Даби, мы почти всегда обнаружим следующее:

Вагон-ресторан постепенно заполняется. Людьми и запахами. Общий запах, мне до того не известный в этой стране; все ингредиенты знакомы, а такой смеси не нюхивал. Пахнет одновременно свежей выпечкой, вареным тестом, карамелевой сладостью на устойчивой зерновой основе, овсяной или рисовой, кофе, чаем и даже – весьма отдаленно – соленой капустой. Такова цена роскоши; действительно, роскошь для этой страны, когда тебе предлагают (а) завтрак как таковой, (б) европейский завтрак, (в) но можно выбрать еще и китайский. За год жизни здесь я ни разу не видел местных, завтракающих в специально отведенных местах. Обычно по утрам что-то жуют на ходу – лепешку, вареный кукурузный початок, баоцзы с лиловыми разводами, держа в другой руке большой пластиковый или картонный ярко раскрашенный стакан с крышкой, из которой торчит соломинка. Это сладкий напиток, то ли чай с фруктами и сиропом, то ли даже кофе, впрочем, составляющий процентов пять от общего количества, остальное – молоко и тоже сиропы. Нормальная гастрономическая жизнь начинается здесь в полдень, с ланчем. Западные люди, конечно, не поддаются этому влиянию и – если их угораздило проснуться не в полдень, а утром – укрываются в немногочисленных старбаксах и кондитерских в больших торговых центрах, где задумчиво поглощают скверный кофе и еще более скверные булки, помятое лицо озарено голубым светом макбука, пора посчитать лайки под вчерашними фотками с вечеринки в Phalanx. Здесь же, в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса, в восемь часов утра по всекитайскому времени эти два мира смешались, а в смесь добавили еще один элемент – местный крестьянский завтрак, или даже традиционный мещанский, когда к кускам сваренного на пару теста добавляют острые маринованные овощи явно центральноазиатского, а то и ближневосточного происхождения. Что намекает: экспресс намерен пересечь Синьцзян, землю уйгуров, ту самую, которую сто пятьдесят лет назад русские генералы, дипломаты и газетчики называли Восточным Туркестаном. Все вместе сошлось, кофе с баоцзы, Запад с Востоком, да и один Восток с другим.

Вместе с запахами вагон-ресторан оккупируют люди. Британец, прикончив бренди, мажет кусок белого хлеба маслом и джемом, попивая кофе и беседуя с китаянкой. Его резкий, довольно высокий голос царапает воздух, и можно разобрать – на фоне постепенно захватывающего вагон-ресторан общего приглушенного гула, – что речь идет о только что купленном доме в Оксфордшире, куда он доставит свою спутницу, дом пустой, можно жить сколько угодно, но сам он пока должен торчать в Лондоне, делать дела, разговаривать с издателями, плюс чертовы круглые столы по дальневосточной политике и экономике, но он будет наезжать, а там решим, в тех местах совсем не скучно, во-первых, Оксфорд в получасе на машине, водить ты умеешь, там и музеи, и библиотека, и магазины, и кафе, и полно молодых людей, умненьких ублюдков с не испорченным еще фастфудом телом, как ты любишь, можно кататься по графству и в соседние, там очень красиво, Котсуолдские равнины и поля, Бленгеймский дворец, все такое. Тебе понравится. У дома садик, цветочки, вы, китайцы, любите цветочки, фэншуй. Что? Фэншуй! Разве ты не знаешь? Это же вы придумали. Ну чтобы все стояло на своем месте, символически, мистически, хрен его знает как еще, если сдвинуть кресло или клумбу цветочную хоть на сантиметр, баланс Неба и Земли нарушится и катастрофа. Как-как? Fēngshuǐ? Сначала первый тон, а потом третий? Фаангшууи. ОК. Чжен, дорогая, ты прекрасный учитель китайского, а я плохой Чайльд Гарольд. Кто это? Неважно.

Время от времени китаянка вставляет реплики или даже делает более длинные ремарки, но говорит очень тихо, низковатым мелодичным голосом, глядя прямо в усыпанные старческими родинками розовые руки, ловко управляющиеся с хлебом, ножом, маслом, джемом, чашкой, салфеткой, в общем, услышать вторую сторону этого диалога невозможно. Сюин несколько раз бросила на эту пару взгляд, молча, без особого дружелюбия. Впрочем, она поглощена другим – баоцзы оказались с разными начинками, так что следует выяснить, с какой начать, чтобы за соленым следовала сладкая, а не наоборот. Задача сложная, но выполнимая, если палочками расковырять паровое тесто и понюхать начинку. А если еще и запивать процесс смесью молока и сиропа из туго набитого фруктовыми кусочками большого стеклянного бокала, то можно считать завтрак удавшимся.

Но не тут-то было. Кто-то бесцеремонно толкает спинку моего стула, оглянувшись, вижу парня в красном спортивном костюме с белым орнаментом, будто владелец только что вырвался из лап, точнее ветвей, волшебного Леса Белой Хохломы, я замечаю надписи Bosco и Россия, ага, это же он, мой давешний сквернословец. Сейчас он молчит, даже не извинился, просто придвинул немного свой стул к себе, сел, и лишь через пару минут я слышу «Вейтер! Вейтер!», что было излишним, так как человек с асимметричными морщинками уже спешит к посетителю с двумя книжечками меню. Злорадно принимаюсь ждать, что получится из знакомства сквернослова с иноязычными списками блюд, но тут же внимание мое отвлечено ссорой, разыгрывающейся все там же, у меня за спиной. Законы акустики утверждают, что шум по мере приближения к слушающему нарастает, но здесь происходит наоборот. Сначала ссорились громко, в отдалении, чем меньше остается расстояние до вагона-ресторана, тем приглушеннее, крики переходят в восклицания, обмен упреками постепенно переключается в режим шепота, в общем, когда ссора поравнялась и можно косо взглянуть на ее действующих лиц, диалог превращается в монолог, в немного взвинченное, но вполне неагрессивное, обиженное, укоризненное скорее подвывание: «Донгмей… Донгмей». Рыжий дядька в чистой, но мятой белой рубахе с закатанными рукавами, в джинсах, кроссовках, пухлые бордовые щеки, очки в тонкой золотой оправе, наклонив чуть вбок, влево, голову, увещевает энергичную китаянку в элегантном платье, сером с коричневой ниткой, волосы собраны в хвост, взгляд прямо перед собой, будто рядом и нет никого, она идет чуть позади спутника, вот они миновали наш столик, но тут выскакивает второй официант, мною ранее не замеченный, тоже в синей куртке, и разворачивает их назад – ваше место здесь. Они садятся через проход, сзади наискосок от нас, китаянка спиной к входу в вагон-ресторан, рыжий – спиной к барной стойке, так что я еще иногда могу украдкой бросить на него взгляд, но вот китаянка осталась вне поле моего зрения. «Сюин, что такое на китайском “Донгмей”»? – «Это женское имя. Зимняя слива. Младшая сестра». – «Спасибо, ах как поэтично». Рыжий снял очки, немного дрожащими руками взял меню и читает, шевеля губами. Даже на таком расстоянии я чувствую обволакивающий его перегар. Из нагрудного кармана рубахи рыжего выглядывают золотые колпачки двух ручек.

Сюин мелкими глоточками приканчивает кофе, член Общества чистых тарелок П.К. Кириллов пытается соответствовать своему званию и рассеянно перемещает ложкой разбухшие комья мюсли по расписанной голубыми цветами миске, а мимо проходит еще пара, на этот раз просто пара пассажиров, а не «пара» в иных смыслах. Средневосточный джентльмен лет сорока, тот самый, что вслед за мной проходил секьюрити в карго-порту, а потом спас паспорт будущей обитательницы Оксфордшира. Он оборачивается, кивает головой, подходит и с медовым акцентом представляется: «Меня зовут Дараз». – «Меня – Питер». – «Я через купе от вашего». «Нет-нет, мы случайно оказались вместе, – это уже Сюин, порозовев, подключается, – это я через купе от вашего, а лаоши Петр Кириллович через два, мы сейчас перенесем его вещи, меня зовут Сюин». – «Дараз, очень приятно. Вот видите, вас расселили, а нас с Оддваром вряд ли кто будет, но и не надо, так веселее, вдвоем. Так ведь, Од?» Высокий худой юноша в черном, с банкой кока-колы в левой руке, с айпэдом в правой, останавливается, поворачивается и несколько церемонно говорит: «Ja». Спохватившись, добавляет: «Sure». Он оказался совсем не юношей, а человеком уже средних лет, под пятьдесят, с огромными голубыми глазами, которые еще больше в больших стеклах больших очков в прозрачной пластиковой оправе, вроде тех, что носят арт-кураторы в Центральной Европе. Он и похож на арт-человека с континента, на контемпорариартчеловека. Наверное, он им и является. Голос Ода низкий, мощный, мне показалось, что со мной говорит какой-то персонаж фильма про Берлиналександрплац. Теперь я точно знаю, что возвращаюсь в Европу, старую-недобрую, прекрасную Европу. «Питер». – «Оддвар, или Од. Очень приятно». – «Моя бывшая аспирантка Сюин». – «Замечательно. Од». – «Сюин». – «Очень приятно». Когда мы покидаем вагон-ресторан, я обнаруживаю еще одного человека – толстого китайца в костюме, но без галстука, он мирно сидит за столом с русским, вкушает кашу и смотрит в телефоне сериал.

Си-си. Дверь закрылась, совершив, как и положено, короткий путь слева направо. Щелк замка. Один, наконец один. Ближайшие семнадцать ночей буду спать на нижней полке, предварительно раскатав матрас, который днем – я уже знаю – буду держать туго скатанным наверху, в багажном отсеке над дверью. Я все помню – это же советский вагон, слегка переделанный. Собственно, изобразить трансконтинентальный экспресс из обычного пассажирского, изобретенного в СССР, несложно. Скажем, купе. Если это обычный спальный вагон, в советском купе было четыре места – два сверху и два снизу. Посередине внизу столик. Днем верхние полки складываются, так что их обитатели вынуждены либо сидеть на нижних, рядом с более удачливыми пассажирами, либо торчать в коридоре (там есть откидные стульчики между окнами, но долго там не выдержишь, народ ходит мимо, протискивается мимо тебя, заглядывает в твою книгу, наступает на ноги, посматривает в основном злобновато), либо курить в тамбуре, либо напиваться в вагоне-ресторане – наедаться там затруднительно. Неудобство испытывают и пассажиры с нижних полок; к примеру, захочется полежать, но не выгонишь же соседа сверху, слезшего пожевать? Да и вообще, кто-то сидит рядом или даже прячется сверху, нависает над душой. Кто знает, что он задумал? Плюс тяжкая духота, ужас советских спальных вагонов – испарения тел, носков, еды, алкоголя, да и курева; последний, смешиваясь с жестяным холодным воздухом тамбура и столь же холодной вонью туалета, постепенно пробирается по коридору, заползая последовательно в одно купе за другим. Но все же в таком вагоне лучше на верхней, презреть все приличия, завалиться в одежде поверх одеяла над вечно жующими попутчиками и под перезвон чайных ложечек в пустых стаканах с железнодорожным чаем читать что-нибудь без начала и конца, время от времени проваливаясь в дремоту, чтобы к угасанию красок за окном окончательно потерять представление о времени, потом окно задраят специальной шторкой, и ты уже Лейбницева монада, вещь в себе, именно в этот момент можно отложить книгу, сползти вниз, достать припасы, притащить чай, один, второй, все это быстро употребить под насупленными взглядами уже собравшихся на боковую соседей, опять залечь наверх и задремать часов до двух ночи. Когда сон уйдет, по такому случаю есть над головой маленькая лампочка, открываешь заложенный уже ближе к концу второй том Монтеня – а где еще его целиком прочтешь? – и проводишь ночь в полудреме и как бы даже в одиночестве, под неторопливо пересказанные забавные случаи из древней и недавней истории, причем в конце автор непременно сообщит, что сам никакого мнения по такому поводу не имеет и иметь не может. Ибо что мы можем вообще знать? На чем основывается наше знание? И тогда верхняя полка превращается в башню замка, расположенного в нынешнем департаменте Дордонь, а вокруг тебя не потрепанные жизнью пассажиры, а ровные ряды книг из личной библиотеки Мишеля Экема де Монтеня.

Мое купе – моя башня Монтеня. Семнадцать дней и ночей я буду держать здесь оборону, выходя лишь по крайней надобности – справить нужду, набить брюхо, обменяться парой слов с попутчиками. Слава богу, душ прямо в купе – напротив от лежанки, слева от двери, небольшой закуток, там крошечная раковина тусклого алюминиевого цвета, с нависающим над ней тупым коротким краном и пустое пространство, буквально метр на метр, с трех сторон наглухо бронированное от окружающего мира пластиком, там можно стоять и поливать себя из скромного душа, шланг которого присоединен к крану над раковиной, сбоку, тут и переключатель, все работает, ура, не придется больше двух недель плавать в собственном поту. Вот интересно, а предусмотрен ли был душ в транссибирском экспрессе в советское время? Или владивостокские инженеры, плюхающие с семьей навестить тетю и двоюродного брата в Калуге, столичные журналисты, сочиняющие путевые очерки для газеты «Советская Сибирь», но с прицелом на раздел «Публицистика» в «Новом мире», гастролирующие в Зауралье лабухи, нестарые тетушки, отправленные поднявшимися в Хабаровском крае сыновьями на большую европейскую землю, сходить в Третьяковку, послушать Магомаева, посмотреть Гауптмана во МХАТе, вот все они что, так и ехали не имея возможности смыть с себя вагонный пот, купейные запахи? Ну да, у нас, сегодняшних, слишком чувствительный нюх, слишком разборчивый вкус, мы гигиенические фрики, нам природа и ее проявления невыносимы. Дистиллированный мир, освещенный экраном смартфона. Но все же. Скажем, на восьмой день путешествия, как это все пахло? Как выглядело? Возьмем, к примеру, Дэвида Боуи. В 1973-м он звездной пылью рассыпался по Транссибу от Владивостока до Москвы и далее – Варшава, Берлин, Лондон. Нашлись даже фото, я их одно время подробно разглядывал – грязные ли волосы у Зигги? как он там выглядит? или купе настолько прокурено, что ни кислого запашка заспанных, залежавшихся/засидевшихся тел, ни благоухания несвежего исподнего, ни классического аромата советского поезда «курица&яйца», что проникал повсюду почище тамбурного ветерка, и царит там сплошной никотин? Ок, а что же курили Дэвид и его попутчик Джефф Маккормак, которому мы и обязаны сероватыми фото: Зигги на нижней полке. Зигги на перроне в Благосранске-на-Исети, Зигги на Красной площади по соседству с лысым советизаном, наверное, из спецотдела КГБ по борьбе с зарубежной массовой культурой, служилый кукаркин, кукареку, ах, где же ты закончил дни свои, автор бесценной книги? Насчет курева свидетельство есть – фото Боуи в Москве, но цветное, он целится огромным фотоаппаратом в первомайскую толпу, в левой руке беломорина. Еще бы узнать: Первой фабрики Урицкого? Второй? Табачного завода Клары Цеткин? Да и с выпивкой в пути относительно понятно – на одном снимке Дэвид дрыхнет без задних ног, безволосый голый торс, одеяло прикрывает остальное, на столике – батарея бутылок, я уже не помню, как это выглядело в начале семидесятых, но я бы предположил, что там одна водки, две белого сухого и лимонад. Эпоха высоких плечиков не пришла, времена дочебурашечные, ситро походило на монпарнасских дам с покатым контуром, длинной шеей. На другом фото, в вагоне-ресторане, сидят оба – Боуи и Маккормик – значит, кого-то попросили снять. Кого? официанта? попутчика? на каком языке? У них за спиной – старик в строгом костюме, вид у старика иностранный, какой-нибудь отставной датский консул в Ленинграде путешествует для собственного удовольствия, чтобы пополнить книгу воспоминаний, которую прямо сейчас, в купе, под перестук вагонных колес и сочиняет, рабочее название «От Хаммершоя до Косыгина», ключевой период – война, нацистская оккупация, Сопротивление, по-датски тихое, впрочем, лет через двадцать, когда эксконсул уже умрет, увенчанный заслуженными лаврами за волнующий, полный интересных фактов мемуар, ходили даже слухи о неких разговорах в Нобелевском комитете, так вот выяснятся неприятные детали, темные обстоятельства, исчезнувший было до поры до времени эпистолярий и записи в официальных документах, вышел локальный скандал, о нем даже написала англоязычная пресса, но пока все хорошо, поезд едет по Восточной Сибири, за спиной у датского джентльмена пара каких-то оболдуев, на столе у них три бутыли с непонятной темной жидкостью, причем уровень ее в каждой разный, но все ближе ко дну, есть еще стакан, даже бокал странной продолговатой формы, вроде коньячного, но это не коньяк, при всем уважении к Зигги, выжрать до окончания светового дня три по ноль пять армянского или грузинского и выглядеть при этом ни в одном глазу, нет, этого он не умел, да и Маккормак тоже. Не Москва-Петушки – Владивосток-Москва. На голове Боуи огромное полосатое кепи а-ля Элтон Джон, еще входивший тогда в силу, бомберский жакет, отороченный коротким мехом, глэм-рок в полный рост, Маккормак выглядит попроще, но все равно по-валютному, напротив отставного консула сидит молодая пара, брюнет и брюнетка, то ли испанцы, то ли грузины. Артисты ансамбля «Иверия»? Слабо им было устроить сейшн с Зигги? Или устраивали? В любом случае, сколь ни рассматривай эти удивительные снимки, будто сделанные на том, сведенборговском, свете (думаю, в аду Эммануила наш датчанин до сих пор сочиняет мемуары, собственно, одну главу их под названием «Под властью ницшеанствующего гунна» и будет вечно сочинять, такое ему определено наказание), все равно не понять, мылись они или нет. Что же до купе Джеффа и Дэвида, то оно двухместное, как в Поднебесном Экспрессе, но полки только нижние, а в моем – нижняя и верхняя на одной стороне, справа от двери, иначе бы не разместился умывальник/душевая кабина. Может быть, здесь ответ на мой вопрос из истории гигиены?

Напротив полок, по ту сторону от столика – встроенный шкафчик. Надо рассортировать, что пригодится в поезде, а что оставить в чемоданах. Облачение для обеда и ужина. Облачение для завтрака. Облачение для сидения в купе. Облачение для прогулок по коридору. Облачение для выхода на перрон. Раскрываю бритву Оккама и совершаю неизбежное. Остается купейное облачение, оно же для прогулок по коридору и в туалет. Облачение для завтрака, оно же для обеда и ужина, но со сменным верхом (плюс-минус джемпер, худи с ассортиментом маек, две рубашки и новенький, купленный на Таобао френч а-ля Дэн Сяопин). Облачение для выхода наружу. Пижама для сна. Остальное, во что целый год облекался в городе Х., а также перемещался по некоторым провинциям юго-запада КНР, безукоризненно сложенное, остается в двух больших чемоданах, которые после решения еще нескольких логистических задач будут помещены в багажное отделение над дверью.

Умывальные принадлежности. В том числе – щеточки для волос, машинка для приведения в порядок щетины и волосяных зарослей в разнообразных отверстиях лица, лосьоны, ватные протирки, зубная паста утренняя, зубная паста вечерняя, зубные щетки, утренняя и вечерняя, жидкость для ополаскивания ротовой полости, ершики для прочистки межзубных пространств, нитки, предназначенные для того же, крем для рук, крем для тела, шампунь, бальзам-ополаскиватель, гель для душа, дезодорант, пилочка для ногтей, маникюрные ножницы, салфетки влажные, салфетки сухие, пакет влажной туалетной бумаги, влажные салфетки для протирки очков, тряпочка для протирки очков насухо после протирки их влажными салфетками, бумажные носовые платки, гигиеническая губная помада, разнообразные пилюли, спреи и притирки, перечислять которые неохота, еще какая-то мелочь, чувствую себя Эркюлем Пуаро. Как он справлялся? Без слуги? Хочется стать веселым идиотом Берти В., под надежным присмотром Дживса. Читал ли Дживс Монтеня? Наверняка.

Итак, вот она, моя компактная передвижная башня в Сен-Мишель-де-Монтень, все готово, кроме капустной рассады, но она была бы здесь излишней, учитывая суровый климат мест, которые Поднебесный Экспресс намерен пересечь, да и сезон явно не тот. Так что вместо огорода займемся приведением в порядок файлов и папок в макбуке. Давно пора. Но пока, облачившись в купейное облачение, можно включить что-нибудь на Спотифае, открыть «Опыты» и задремать, читая вот такое: «Я не жалею мертвецов, я скорее готов им завидовать, но от души жалею людей, находящихся при смерти. Меня возмущают не те дикари, которые жарят и потом едят покойников, а те, которые мучают и преследуют живых людей». Спотифай не работает, нет вайфая. Ладно, потом.

Обед

Небольшой отчет о том, что происходило в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса вечером того же дня, за ужином, хотя вообще-то на европейский лад это обед. Неважно. Присутствовали все пассажиры, что позволило пополнить сведения о социальном, национальном и профессиональном статусе попутчиков, а также добавить некоторые черты к их психологической физиогномии. К примеру, свое инкогнито открыл русский пассажир. Собственно, он не открыл бы его в силу собственной лингвистической однобокости, не случись мелкого происшествия в начале ужина. Задремав за вторым томом «Опытов», я несколько задержался, потому торопился занять свое место за вторым столом слева, напротив Сюин, справа через проход от Улофа. Проходя мимо официанта (второго) в дверях вагона-ресторана, я споткнулся и буквально влетел внутрь, но удержался-таки на ногах; однако, увы, пришлось схватиться за плечо, на котором белая хохлома водила хоровод по алому полю. В сущности, ничего страшного, никто не пострадал и даже ничего не пролилось. Тем не менее кое-что на самом деле произошло. Потеряв равновесие, я машинально произнес две короткие фразы обычного в таких случаях содержания. Ругательство и извинение. Первое, естественно, было на русском, второе, столь же естественно, на английском. Привести первое не могу, так как не помню, что именно сказал, потому предлагаю читателю самому заполнить зияние в кавычках прямой речи. Вторая фраза была не фразой, а словом, которое я уже лет двадцать, а то и больше, произношу почти в любых непонятных ситуациях – «Sorry!» У моего русского попутчика был богатый выбор: отреагировать на первое восклицание, отреагировать на второе, отреагировать на оба, вообще не реагировать. Он предпочел первый вариант – по понятным причинам: кто из нас поступит иным образом, столкнувшись с феноменом, который когда-нибудь в будущем лингвисты, социальные и психолингвисты назовут «синдромом русской пианистки Кэт»? Впрочем, попутчик сначала не подал виду, пробормотав, мол, ничего-ничего, чем приятно меня порадовал, но через пару минут, когда я уже уселся за стол, обменялся приветствиями с Сюин, Даразом, Одом, Улофом, Донгмей и Стивом (Чжэн была поглощена разговором с официантом) и даже взял нож и вилку, чтобы приняться за закуску, я услышал за спиной довольно робкое: «Извините, вы ведь русский?» Да, он самый, хотя давно уже не. Непонятно, зачем добавлять вторую часть этой дежурной фразы, что за подлая боязнь, высокомерие, смердяковщина. Русский я, так как родной язык мой русский, и все тут. Итак, да, русский и к вашим услугам. Дело было пустячное – помочь разобраться в меню, точнее, в двух меню, а то за обедом принесли непонятно что и непонятно, как это есть. «Володя». – «Петр. Очень приятно. Вот смотрите, всегда есть два меню, китайское и европейское. В первом, понятное дело, китайская еда. Во втором – европейская. Если вы не любите китайскую, то вопрос решается просто – прямо сейчас и на ближайшие две недели». – «Вообще-то мне нравится китайская, у нас в Самаре иногда ходим с женой в китайский ресторан, утка, лапша, все такое». – «Боюсь, утку вам здесь не дадут, а лапшу, да, рано или поздно выставят. Тогда можно перемежать, скажем, дня три питаться привычной едой, а потом один день – местной. Кстати, интересно, когда мы пересечем границу Китая, второе меню станет соответствовать той стране, по которой наш поезд будет ехать? Или так как экспресс поднебесный, китайский, то одна из опций так и останется неизменной, до конечного пункта?» Вот примерное содержание нашего разговора, в ходе которого личность моего бывшего соотечественника была раскрыта и – к вящему его облегчению – установлен контакт. Помощь в выборе блюд была оказана, и даже достигнута договоренность, что и в будущем подобная пустяковая услуга также не обременит. А что, вполне милый парень. Нельзя судить по внешности, нельзя. Социальные стереотипы питают мизантропию.

Уже и суп съеден, а Чжэн все в чем-то наставляла официанта, а тот невозмутимо кивал головой, иногда вставляя короткие реплики. Пришлось поинтересоваться у Сюин, что происходит, не переведет ли она. «Ах, когда вас не было, случился ужас, Чжэн начала есть, а потом схватилась за горло и задыхалась. Страшно очень. Донгмей подбежала к ней, усадила, что-то такое делала, в общем, у Чжэн аллергия на определенные продукты, она заранее просила официанта приносить ей специальную еду, но повар то ли не послушался, то ли просто схитрил. И сейчас Чжэн угрожает, что напишет жалобу, и Стив напишет жалобу, и всех их уволят, официантов, поваров, менеджера». – «Но, Сюин, ведь нет Интернета!» – «Как раз об этом официант и говорит ей: не пишите жалобу, мы все исправим, забудем этот случай, за это мы будем бесплатно угощать вас напитками всю дорогу». – «Круто! Было за что пострадать». – «Нет, она говорит, что вообще не пьет, так что пусть угощают Стива». Я посмотрел на британца. Он сидел уже совершенно багровый от ярости, хотя и не понимал почти ничего из разговора. Когда Чжэн обернулась к нему и перевела щедрое предложение официанта, Стив взорвался и сказал, что не нищий и на это разлитое в бутылки дерьмо, которые они выставляют под видом настоящего бара, денег у него хватит. В этот момент швед не выдержал и нервно обернулся. Дараз молча поглощал пасту с десять раз размороженным лососем, а Од, пытаясь хоть как-то снизить напряженность, предложил Стиву разыграть право на бесплатную выпивку среди остальных пассажиров, если уж сам он не хочется ею воспользоваться. Трюк сработал. Все – почти все, кроме Донгмей, Володи, Сюин, – захохотали. Ах, нет, молчал еще китаец. Он сосредоточенно цеплял палочками кусочки сырого мяса и овощей и клал их в кипящий горшочек, который поставили перед ним на работающей миниатюрной газовой горелке. Пока новая партия варилась, он извлекал то, что было помещено до того, кусок за куском, медленно обмакивал в плошечку с соусом и отправлял в рот, после чего принимался с довольным видом жевать, причмокивая. Китаец молчал.

Завершение ужина было вполне мирным, разве что Улоф спохватился было и попытался заказать стакан белого вина, не байдзю, а вот у вас в меню есть шардоне, вот его, пожалуйста, но порыв шведа разбился о каменный бастион спутницы, она жестом отослала официанта, попросив просто подлить горячей воды в стаканы, ее и его. Улоф с кислым видом прихлебнул кисловатую от лимона воду и продолжил ковыряться в пасте. Стали расходиться, договорившись встретиться здесь же, в вагоне-ресторане, через час, выпить, посоциализироваться, раз уж вайфая нет. Володя пообещал угостить меня за все мои переводческие труды. Вяло отказываться не было уже сил, да и особого желания. Стив расспорился с Улофом на обычную для иностранцев в Китае тему о том, как скоро, совсем скоро китайские товары окончательно наводнят Европу и Азию, что «пояс» удавкой обовьет горло европейской индустрии, что сопротивляться этому – не наш «путь», к тому же обреченный, но можно придумать какой-то трюк, не можно, а нужно, конечно же, но какой? реиндустриализация? зеленые не разрешат, а им еще китайцы и платят за отвагу, ну нет, это неправда, отнюдь, правда, я пишу об этом в своей новой книге, своих зеленых они в тюрьму, а чужим – деньги, но неважно, реиндустриализация Европы невозможна, вот вы и этот джентльмен, забыл его имя, Дараз? да, Дараз, вы специалисты, но работаете в китайской компании, не совсем, совместной, но штаб-квартира в Китае, значит, в китайской, а ведь выучились в Европе и могли бы там применить знания, но тут денег больше платят, не так ли? и да и нет, денег больше, но не только в этом дело, здесь интереснее, всякие возможности, странные задачи, многие вещи с нуля, а там, в Швеции, хотя я и наполовину немец, рутина. Здесь в разговор встрял Од с его – надо же, я тоже немец наполовину, откуда вы? Гольштейн? То есть еще и немного древний датчанин? смешно. Но ведь и монархический русский тоже немного, это уже я встрял, распрощавшись с Володей, ведь был же русским царем голштинец, да и чуть-чуть британский венценосный, добавил Стив, династия наша соседняя с Гольштейном, ганноверская. Остается выпить одноименного пива, добавил Улоф, оно отвратительное, но было бы красиво. Впрочем, здесь только «Циндао» и почему-то «Будвайзер». Вечером снимем пробу, хотя понятно, все то же самое. Расходиться не хотелось, можно было бы уже сейчас взять по стакану и расположиться у стойки или в креслах, но кресел еще не поставили, одни пустые столы с грязными тарелками, отодвинутые стулья, смятые салфетки. Горшочек китайца уже почти выкипел, он, уходя, забыл выключить огонь. ОК, тогда через час здесь же. Чжэн, проходя мимо нас, пожелала всем спокойной ночи. «Я – спать! Еле на ногах стою после приступа. Увидимся за завтраком!»

Как Атос, забаррикадировавшийся в погребе, приступаю к инвентаризации припасов. Не бургундского и анжуйского, не окороков и колбас – книг. Сколько придется прожить безвайфайной монадой? Два дня? Неделю? Все семнадцать дней? Никто не знает. Но я уверен: чем меньше здесь будет Интернета, тем счастливее китайские товарищи. Ведь с них же начальники спросят, мол, не случилось ли какого вольнодумства на борту? «Древний путь» обещал, конечно, пассажирам обогнуть Great Chinese Firewall, но стоит ли выполнять обещанное?

Наверняка они втихую выключили вайфай для собственного удобства. Значит, рассчитывать стоит только на телефон, но он заработает дня через два только, да и то ненадолго, до следующей остановки. В общем, полагаться, как всегда, на себя и на свои запасы. На путевой арсенал чтения. ОК, начистим ружья кирпичом, смажем замки аркебуз салом, пересчитаем патроны, проверим порох в пороховницах, наточим шпаги и алебарды. Сам себе Гримо.

Я достаю чемодан, который еще не определил в багажное отделение, и вынимаю две обернутые пластиковыми пакетами пачки. Это не все, что я читал или собирался в минувший год, но многое. Кое-что раздарил аспирантам, коллегам и соседям по экспатскому 12-му этажу кампусного дома для преподавателей. Книг пять летом передал домой с оказией. Так что осталось не очень много; к тому же на самом деле почти все, почти все, увы, прочитано. Ну ничего. Примемся за дело и рассортируем.

А. Прочитанное, перечтению не подлежащее. Закупленные по фунту в Oxfam старые мягкие издания детективов. А. Кристи – история про казнь американца путем нанесения двенадцати ударов. Очень китайский способ лишения жизни, кстати, напоминает казнь отрезанием тысячи кусочков, столь восхищавшую Батая и других фантазеров. Помню, в первый раз наткнулся на «нарезание дыни дольками» – такое вот есть еще милое курортное название методической гнусности перезрелой культуры – в романе Кортасара. Там какие-то интеллектуальные люди слушали джаз, беседовали, курили, пили и отчаянно старались быть hot. Дело происходит в Париже, конечно же, где еще. И вот там один из героев показывает другому, уже самому главному, некие фотокарточки, ах, чудное старозаветное слово, фотокарточки, мутные, размытые, а на них китайца, как дыню, нарезают другие китайцы. И вот когда уже многое отрезано, у казнимого на лице якобы восторг, энтузиазм и просветление. Дело – в романе, не на фотокарточке – происходит в конце пятидесятых, и как я мог знать тогда, когда это читал, в советском восемьдесят четвертом, что жил-был некий Жорж Батай, который особенно данным экстазом шинкуемого человека восхищался. Недавно в сети я наткнулся на статью, где еще один знаток замысловатого живодерства объяснял: француз все не так понял, паренек именно на этом конкретном снимке либо уже мертв, либо ему скормили такое количество опия, что все нипочем, чего бы и сколько ни отрезали. Аллегория послевоенного французского любомудрия: что-то такое отрыть, просто непристойное или непристойно страшное, наговорить всяческого красноречия, соблазнить неопытные умы – и в кусты или в могилу, а потом, сколько ни объясняй ложность изначальных посылок и отправных точек, уже ничего не изменить. Fake news. Sad. Конечно, соблазнительно предположить, что тетушка Агата придумала, как ей убить жертву – ведь главное в любом детективе это способ превращения живого организма в неживой, – наткнувшись на отчеты британских и американских офицеров и миссионеров о системе физических наказаний в правление тетушки Цыси, но нам ничего об этом не известно. Пусть Батай на том свете сочиняет. Да, двадцать пятому перечтению не подлежит, точно так же как и другая история той же тетушки Кристи о некоем докторе, убившем своего пациента. Уж с ней-то, по понятным причинам, следует ознакомиться лишь один раз; хотя сочинители детективов наверняка перечитывают ее в поисках технического вдохновения.

Еще одна книга про убийства, другой английской тетушки, но тетушки поинтереснее, пообстоятельнее. В ней все прекрасно, тщательно и детально: лондонский район Лаймхаус, рядомлежащий Уоппинг, чуть подальше – Уайтчэпел, мечты о недвижимости, вопросы приобретения недвижимости, вопросы оценки социального статуса персонажей исходя из характера и местоположения недвижимости, в которой они проживают, некоторые проблемы школьного, университетского и религиозного воспитания в послевоенной Англии, офисная психология, меню офисных ланчей и многое другое, имеющее отношение к первой половине девяностых. Компьютеры тогда еще редки, как редки были клерки из Сити, отважно решившие поселиться в Ист-Энде. Ну и, конечно, там убивают довольно замысловатым, но вполне правдоподобным образом, плюс вишенка на торте, мелкая деталь сценографии смерти, делающая исчезновение человеческой жизни невыносимо – и пошло – жуткой. Какая-нибудь игрушечка на трупе. Или лужа блевотины рубинового цвета, покойная перед смертью пила дешевое болгарское каберне. Тончайший намек для любителей жанра sapienti sat: именно тогда, в начале девяностых, в Болгарию приехали западные виноделы, попытались устроить здесь новый винный рай, времена еще до сокрушительного триумфа Южной Африки и Чили с Аргентиной. Пару лет новое болгарское было очень неплохим. Но потом все пошло вразнос, и где оно нынче? Давно не видел его в супермаркетах. Думаю, автор романа о трупах в Лаймхаусе держала руку на винном пульсе, респект и уважуха. Впрочем, под конец книгу она запортила историями про французских коллаборантов. Ну ни к чему это и сколько можно. Дурной вкус вроде крымского вина. Кладем обратно в чемодан.

Вот толстый том еще об одном убийстве, но переведенный на английский. Утеха доцентов кафедр сравнительного литературоведения и культурной истории, семиотики тож, если таковые еще остались, – здесь отправляют на тот свет не кого-нибудь, а великого семиотика, а мы-то думали, что сам попал под машину. И понеслось. Трупы здесь, трупы там. Париж, 1980-й, ветеран Миттеран, элегантный Жискар, лысый команданте Мишель, депилированная грудь некоего нового философа, болгарские теоретики, Болонья, Умбертово эхо, итальянские анархисты, очень красные бригады, очень красное вино, пузырится просекко и структуралистский жаргон, герой одного старого американского романа в качестве одного из главных героев этого, совсем нового. О другом герое хочется спеть: «Как ныне сбирается вещий Баярд». Грубая и ужасно смешная книга, но, как и в случае шуток мистера Бина, одноразовая. Убираем к английским тетушкам. Туда же отправим ирландского племянника тетушек, безупречно отпечатанного в пижонском издательстве, он неторопливо эссеизирует банальности, несчастный депрессант катится по жизни на колесах антидепрессантов, ах, ушла моя девушка, покончим же с собой, нет, сначала перечтем Джоан Дидион и восхитимся той, что так непохожа на меня, лысеющего задрота, и только потом покончим с собой, нет, вот еще надо пару слов о Зебальде, ну да, и Сирил Коннолли, ленивец, ах, как хорошо быть ленивцем и не зарабатывать на жизнь пером, но жизнь, да, стоит ли она того? мигрени опять же мучают меня, как жить дальше? как умереть половчее, чтоб дальше не жить? Вот в чем вопрос. Я остановился на 88 странице и дальше не продвинусь никогда. Но не отдал книгу, в Х. некому. Подарю знакомому восточноевропейскому интеллектуалу, чтобы не слишком-то жовиальничал. Завернул в пакет с надписью Huawei и уложил в нижний левый угол разверстого на полу чемодана.

B. Прочитанное, потенциально подлежащее перечтению. Да, но исключительно потенциально, на крайняк, как жмущие пальцы кожаные ботинки, оставленные на случай катастрофического голода. Тоже перевод на английский, то же пижонское издательство. Энергичная восточноевропейская тетенька любит путешествовать. Обожает аэропорты (любопытные описания этих монструозных стеклянных пузырей, гигантских сосудов, к которым присасываются железные птицы, чтобы поглотить или извергнуть очередную партию пассажиров). Еще – обсессия по поводу консервации мертвых тел или отдельных частей тела, а также органов. По этому поводу несколько – сегодня неизбежных – историй о знатных анатомах и прозекторах прошлого, а также сюжет о нынешнем, недавно покинувшем наш мир революционере в области сохранения неживых тканей. Вещи познавательные, но уже не возбуждает. Сейчас все кому не лень, носятся с трупами. На Западе, конечно. Вот он, закат. Китайцам все равно: они за деньги поставляют тела казненных одному европейскому господину, который сдирает с трупов шкуру и выставляет на наше обозрение то, из чего мы состоим. За деньги, конечно. Так что Маркс не прав: не товар-деньги-товар, а другая схема. Деньги, выплаченные европейским господином китайцам, – товар в виде выставки несвежих, но освеженных человеческих тел, – деньги, вырученные от продажи билетов европейским господином. Но все-таки главная тема этой книги – перемещение не мертвых тел (и их частей), а живых. Путешествия, побеги, убеги. И есть несколько отличных историй об этом. Капельница последнего милосердия, ради которой пришлось прилететь с другого конца мира. Профессор, читающий зажигательные лекции о мертвой культуре пассажирам морского круиза, становится мертвым при виде виннопенного; пока был жив, он, перед тем как испить вина из чаши, опускал в нее пальцы, потом торжественно брызгал вокруг, произнося ритуальные фразы на непонятном языке. Вот этот кусок стоило бы перечесть, я уверен, что автор была знакома с моим – покойным ныне – знакомым профессором С., который, собираясь выпить, проделывал всякий раз именно этот ритуал. Отложим на столик, потом придумаем какую-нибудь книжную полочку. Книжная полка Поднебесного Экспресса.

C. Прочитанное, перечитанное много раз, подлежащее перечтению. История одного юного немецкого кораблестроителя, который приехал навестить родственника в медицинском учреждении и застрял там на семь лет. Неспешная жизнь на медленной дороге к смерти, после которой труп со свистом отправляют в мир здоровых для совершения соответствующих ритуалов. Все, что нужно для счастья: безделье, изобилие отличной еды и замечательного алкоголя, длинные обстоятельные разговоры об отвлеченном, но на самом деле насущном, куда уж насущнее, любовные интрижки в замкнутом пространстве, долгие прогулки, чистый снег, чистый воздух. Персонажи постепенно вымирают, некоторые уезжают, герою уже почти не с кем поговорить, и в конце ничего не остается, как только вернуться в мир здоровых и там с честью погибнуть на войне. Книга о болезни, каковая есть содержание жизни, о жизни как болезни и о том, что избавиться от болезни – значит умереть. Книга post mortem. Я взял ее с собой в город X., чтобы проводить за ее перелистыванием долгие пустые вечера, которые предвидел и которые действительно наступили, составив реальное содержание моей жизни там; будто догадывался, что буду лежать на черном диване меланхолии в гостиной скверной съемной квартиры и читать о том, как молодой немецкий кораблестроитель лежит на балконе, в шезлонге и то читает книги о биологии и теологии, то просто смотрит в снежную тьму и думает непонятно о чем, то есть понятно – об устройстве мира, он, как выразился гениальный русский переводчик романа, «правит». Х. стал моей волшебной горой, я правил почти каждый вечер, так пролетел год, я и не заметил. Мое купе вполне приспособлено для этого, даже еще в большей степени; в Поднебесном Экспрессе кормят, поят, да и поговорить, в сущности, можно медленно и о разном. Только вот никто не болеет здесь; значит, не живет. Или все-таки?

D. Недочитанное, подлежащее дочитыванию. Еще один неторопливый немецкий роман, но длиннее и шире, роман без берегов. Я осилил больше тысячи страниц, примерно тысяча еще осталось. Чем все кончится, не знаю, но, на чем все держится, понятно. Есть два мертвых тела. Одно вначале – некоей юной девушки, странным образом исчезнувшей на корабле во время плавания. Ее ищут, особенно стараются ее отец и ее жених. Не находят. Происходит авария, корабль тонет, эксжених (или как это назвать – «превдовец»?) вступает в любовные отношения со столь же юным моряком, который, как выясняется, девушку убил. В конце концов – повествование забегает вперед, почти к финалу, чтобы потом равномерно и периодически возвращаться к разным хронологическим пунктам между исходной и конечной точками – повествователь, он же эксжених, живет уединенно на северном острове, в хуторском доме, в одной из комнат стоит огромный сундук, в сундуке лежит тело мертвого эксморяка, наверное, набальзамированное или что-то в этом роде – тут уж я не специалист, надо звать энергичную восточноевропейскую любительницу путешествий и анатомичек. Герой живет в пространстве между двумя трупами – исчезнувшим в морской пучине и всегда присутствующим рядом с ним. Живет между двумя мертвыми любовями. Еще там много интересного про музыку – роман не какой-нибудь, немецкий все же, а автор и вовсе зарабатывал на жизнь починкой и настройкой церковных органов, – а также про нравы жителей отдаленной норвежской деревни. Интересно, если набальзамированное тело спрятать вот под эту купейную полку и ехать на ней все семнадцать дней, что будет? А ничего не будет. Есть еще одна книга, написанная немцем, но на английском. Немец был коммунистом и гностиком разом, сходился в начале тридцатых на кулачках с нациками, после 1933-го бежал в Британию и стал великим буддологом. За мемуарами буддокоммуниста я гоняюсь уже много лет, а его более конвенциональные сочинения всегда присутствуют в моей персональной ротации перечитывания. Перед отъездом в Х. выпала вот эта, наверное, самая лучшая, для такого простака, как я. Я и взял. Перечел благонамеренное предисловие коллеги автора, мизантропическое предисловие автора, главу об общеизвестных основаниях этой религии (религии?), главу о монашеском буддизме, главу о народном буддизме, главу о «Школе Древней Мудрости», главу о «Школе Новой Мудрости», главу о буддизме веры, главу о йогачаринах, но потом застрял. В Х. я ходил в буддийские храмы и монастыри самых разных школ, наблюдал монахов, поющих мантры и играющих в пинг-понг, толпился среди зевак в проходных храмовых дворах, фантазировал, о чем просят в записочках и что загадывают, ставя дымящиеся палочки и свечечки, развлекался сравнительным анализом выражения лиц и длины мочек ушей разных будд, даже вкушал веганскую еду, прекрасную, прекрасную, в одном из монастырей, но все это не имело никакого отношения к тому, что написано в книге энглизированного немца. Помнится, я рассердился. Я всегда думал и продолжаю думать, что буддизм – это о том, что ничего нет. А буддизм в городе Х. был о том, что все есть, даже избыточно много всего есть. Наверное, потому рассердился, что невнимательно читал главу о народном буддизме и так и не дошел до главы «The Tantra, or Magical Buddhism» – и особенно до последней, с немыслимым для наших времен, изъеденных ржавчиной корпоративного жаргона, названием «Non-Indian Developments». Сегодня так назвали бы британскую строительную компанию, что возводит дома и жилые кварталы для скрытых расистов, не желающих обитать рядом с выходцами с Индостана. Что же, перечтем и это. Но вот интересно – почему я не помню почти ничего, хотя книга-то выпадала в ротации уже раза три? Ну да, ничего нет, значит, и памяти нет. Ах да, вот еще одна: швейцарец пишет о меланхолии. Читал перед сном, между ритуалом «правления» на черном диване и провалом в черную пропасть сна. Прекрасная нудная скучная книга, принимать по паре страниц каждый вечер. Швейцарец прежде, чем стать классиком гуманитарных познаний, выучился на доктора, отец его тоже был доктор, именно он был вызван к еще одному немецкому писателю, который умирал в Женеве. И умер. И отец швейцарца принял последний вздох того, кто сочинил героя, который хотел отменить реальность, а вышло так, что реальность отменила того, кто сочинил этого героя. Впрочем, кого она только ни отменила и не отменит – эта ваша реальность.

E. Нечитаное, подлежащее чтению. Не так много. Сборник прозы китайца семнадцатого века, взятый в Х. из непонятно каких соображений. Ну то есть понятно, конечно, из каких, из тех же, когда, отправляясь на Корфу, берешь «Bitter Lemons», а в Пермь – «Детство Люверс». Каждый раз кончается ничем, но ничто лучше разочарования. Весьма буддийская мысль. В общем, 350 надежных старокитайских страниц в надежном русском переводе. А вот стихи старолондонца, он потом на прозу перешел, живет недалеко от меня. Название обнадеживает: «Flesh Eggs and Scalp Metal». Плохо только, что это стихи быстро кончаются, как патроны к браунингу. Наконец, книга самых больших ожиданий, специально припас для финала своего затворничества в Х. Один поляк, что живет в экснемецком городе, но не в Кёнигсберге, конечно, в другом, тоже у моря, решил сочинить историю о том, как в том городе целый год жил один молодой немецкий кораблестроитель – перед тем, как отправиться в медицинское учреждение навещать больного родственника. Вряд ли великое сочинение, но ведь, как говорил один поэт, главное – величие замысла, не так ли?

Здесь будут приведены истории из жизни некоторых пассажиров Поднебесного Экспресса, которые они сами поведали в процессе социализации в вагоне-ресторане, превращенном вечером в вагон-бар. Самому мне не пришлось ничего рассказывать – по причине словоохотливости сидящего рядом со мной Володи, да и многих других тоже. Зато можно было спокойно послушать о жизни людей.

Конечно же, я проспал и на завтрак пришел к холодной овсянке и каменным тостам. Зато кофе горячий и яйца сварены как надо. Жить можно. Сюин лениво дохлебывала загадочный китайский напиток; очевидно, она осталась из вежливости, поприветствовать учителя. Спалось ей, как и мне, превосходно: перестук колес, отрезанный от сети ломоть смартфона, полная тьма и тишина. «Ночью в соседнем купе – не в вашем, конечно, с другой стороны – кто-то довольно громко разговаривал, но недолго». Впереди пустой день, и Сюин просит у меня чего-нибудь почитать. Вот так бы во время учебного года.

Вагон-ресторан полупуст. Уверен, китаец был первым, кто пришел, вкусил и ушел. Пустую посуду на его месте уже убрали, чтобы не разгневать красно-белого русского, но забыли салфетку, она упала на пол, да так там и осталась – флаг капитуляции перед невозможностью сделать вид, будто ничего не было. Всегда что-нибудь останется: улика, след, капелька, отпечаток неловкого пальца, табачное волоконце или запасная пуговичка из тех, что зачем-то пришивают внизу рубашки. Володя, забыв о кофе, складывал на айфоне пасьянс. Видно, ему скучно; пришлось нарочито деловито проскользнуть мимо его стола к своему месту, будто Сюин ждала меня с каким-то срочным делом. Впрочем, поздоровались и улыбнулись друг другу. Ода не было – то ли уже, то ли еще, а Дараз, сосредоточенно выковыривавший ножом мед из углов мелкой пластиковой ванночки, приветствовал меня неясным мычанием, не поворачиваясь. «Ничего, ничего», – пробормотал я, не желая вступать в дальнейшие контакты, иначе температура моей овсянки упадет с отметки живого человеческого тела до трупного хлада. Стив оторвался от толстенной растрепанной книги в мягком переплете, кивнул и остановил проходящего официанта. С помощью нескольких китайских слов и жестов он пытался попросить принести кофейник, а не чашку кофе. Удивительным образом, второй официант, без каких бы то ни было морщин, симметричных или асимметричных, ответил ему на приличном английском, да, сейчас найдем какой-нибудь сосуд и нальем туда много кофе. Все будет через три минуты. Британец опять превратился в ребенка, страшно обрадовался, услышав родной язык, похлопал по плечу официанта и в восторге обернулся в нашу сторону. Его большие старые пальцы сложились в кружочек. ОК. Чжэн не было, и следов ее присутствия тоже. Надо бы, конечно, поинтересоваться ее здоровьем, но чуть позже, на сытый желудок. Улоф с Донгмей, видимо, завершив ночью стадию горячей войны, которая последовала за вчерашней холодной, находились в фазе peace and love. Они ворковали.

Дараз, дочиста выскоблив ванночку, медленно отложил нож, осушил чашку, осторожно отодвинул стул и встал. Помедлил, лениво поглядел в окно. Заметно, что идти в купе ему не очень хочется, да и вообще он просто не знает, чем заняться. Такое бывает с трудягами, оказавшимися в ситуации вынужденного безделья. Он был даже одет весьма тщательно и торжественно – а ведь всего лишь только завтрак второго дня путешествия… На Даразе узкие джинсы, мягкая красная рубаха и коричневый пиджак. Пиджак щеголеватый, с некоторой восточной орнаментальностью; вместо пуговиц на обшлаге рукавов – рядок каких-то булавочек, то ли стрел, то ли дуэльных пистолетиков. Переведя взгляд на Сюин, я понял, что Дараз не один такой, она тоже принарядилась. Так и понимаешь, как на самом деле люди проводят большую часть времени жизни. Вырубили вайфай, и вот уже некоторые от нечего делать наряжаются. У остальных изменений в стиле одежды не наблюдалось: предсвадебные путешественники слишком поглощены друг другом, а британец… ну он просто привык. Человек привычки. Он и остаток жизни спокойно просидит без Интернета. Молодец. Некоторую загадку представлял только русский; вряд ли в его чемоданах покоятся толстые тома сочинений Карамзина, Фоменко и Старикова. С другой стороны… Я вообразил себе эту жизнь, разбитую на фазы пассивного залегания и взрывов алчбы, страха, надежды; однообразные поездки по убогим райцентрам, перемежаемые вызовами на ковер и селекторными совещаниями (или как там это сейчас у них называются), и вдруг начальство спускает сверху нечто. А при нечто – денежки. Возникает суета, реверберируют нервы, жужжат пилы распила, на скорую руку стряпаются операции прикрытия, венчает процесс немногословная дележка – и вновь штиль. Поднебесный Экспресс идеально вписался в эту схему. Фаза пассивного залегания. Игр в телефоне и лэптопе навалом. Так что особой скуки нет – и нет никаких причин тратить время на прикид. Но вот с кем не понятно, так это с молчаливым китайцем и с Чжэн. Пришел ли первый в том же костюме, что и вчера? Какая на нем была рубашка? А Чжэн? Скучно ли ей? Чем занимается в своем купе? Неужто еще спит?

Будто подслушав мои мысли, Стив оторвался от книги, тряхнул головой и сказал: «Черт, а где же Чжэн»? Сюин повернулась к нему и, кажется, первый раз за все время внимательно посмотрела. Спросила меня на русском: «Где же она?» Я ответил, что, наверное, спит, ведь вчера пришлось рано вставать, да еще этот припадок был. Донгмей – тоже, кажется, в первый раз – обнаружила существование Сюин как достойного социального существа, с которым можно обмениваться взглядами и словами. Слова были китайские. Сюин ответила ими же, а потом тихонько мне перевела: «Она беспокоится. У Чжэн вчера был сильный приступ». Дараз оторвался от окна, в котором последние четверть часа показывали унылые пажити, и предложил Стиву постучаться и спросить у Чжэн, все ли в порядке. Стиву не очень понравилось такое – даже столь невинное – вмешательство в его частную жизнь (на орбите которой, как ему казалось, по эллипсу вращается Чжэн, то приближаясь – когда ему это нужно, – то удаляясь), но делать нечего. Сунув книжку под мышку, он направился к выходу из вагона-ресторана. Вообще это было странное утро, когда социальные перегородки и лесенки стали расшатываться: проходя мимо Володи, Стив вдруг обратил внимание на узор олимпийки и даже несколько затормозил. Ему очень хотелось показать, что стучать в купе Чжэн он идет не потому, что ему кто-то там посоветовал, а он давно собирался, между прочими делами. И вот одно из дел – рассмотреть побеги белой хохломы на алых Володиных плечах. Володя, поглощенный пасьянсом, ничего не замечал. Стив перевел взгляд с русского плеча на экран телефона, который русский держал перед собой. Не найдя там ничего интересного, британец двинулся дальше, еще раз слегка задержался у выхода, прочел название англоязычной газеты, несколько экземпляров которой – вместе с меню и рекламными проспектами – торчали из подвешенной на стене корзиночки слева от выхода, и вышел в коридор.

В дверях он столкнулся с Одом, тот спешил в вагон-ресторан. Так я и знал, современный художник спит долго. Причесаться он не забыл, впрочем, как и захватить свой айпэд, но было заметно, что на душ времени не хватило. Точно так же, как Стив несколько минут назад, Од обратился к официанту с несколькими корявыми китайскими словами и жестами, умоляя извинить его и дать хоть что-нибудь, но, главное, кофе. И точно так же как в разговоре с британцем, официант изумил пассажира, ответив на английском, причем положительно: ничего страшного, завтрак сервируем, правда, только европейский, а не китайский. Благодарность Ода была выражена с истинно скандинавской медлительностью, впрочем, глубокая. Он уселся на свое место, я помахал ему рукой. Как и прочим, возвращаться в купе мне не хотелось, вполне можно поболтать с художником о милых европейских пустяках, посплетничать о кураторах и распорядителях фондов, которых мы с полунорвежцем, как я догадываюсь, знаем хорошо. Он – по роду своей деятельности, я – оттого, что что-то когда-то для этой братии переводил. Но Сюин ждала, я же обещал выдать книжку почитать. «Оставляю вас, дорогой художник, наедине с холодным завтраком. Bon appétit!» Од отхлебнул сока и заскользил по зеркальной поверхности девайса. Тихонько заиграл эмбиент. Мы прошли мимо будущих молодоженов, которые, впрочем, тоже уже встали, и мимо слепо-глухого Володи. В вагонном коридоре пусто, только где-то в середине Стив размеренно стучал в дверь купе.

Британец странно изменился за пару минут. Уходил немолодой джентльмен на отдыхе, уверенный в себе, вальяжный, слегка самодовольный и уж точно самодостаточный, а здесь, в коридоре, стоял испуганный старик, не в панике, конечно, но явно потерявший равновесие. На ярко-розовом лбу выступил пот. «Не отвечает. Не открывает и не отвечает». Сюин предположила, что, может быть, спит, вот она сама, Сюин, крепко спит, не добудишься ничем, так что не стоит, наверное, беспокоиться. Бывшая аспирантка была рада случаю поговорить на английском с носителем языка, к тому же поговорить хорошо, правильно – да и с пользой для общества. Надо же успокоить пожилого иностранца. Но иностранец, казалось, и не слышал ее. Собственно, и не видел. Меня тоже. Стив смотрел поверх моего плеча в окно и беззвучно шевелил губами. Сюин постучала в дверь и громко отрывисто сказала что-то на китайском. Потом еще раз. Попробовал и я, непонятно зачем. Затем пришла очередь Донгмей. Стив страшно молчал. Улоф растеряно смотрел на подошедшего Дараза. За их головами я увидел, как из вагона-ресторана появился Володя и исчез в своем купе. Улоф попросил Донгмей найти проводника.

Заспанный проводник, медленный человек большого роста, с зачесанными на лысину волосами, шел по коридору впереди озабоченного шведа. Он улыбался, поигрывая связкой ключей, и вообще демонстрировал совершенно даосское спокойствие; было ясно, что ровным счетом никаких резонов вот так прервать дообеденный сон и разбираться с запертой дверью у него нет. Это был второй проводник, не тот, с которым я вел тонкие дипломатические переговоры об отселении от Сюин, я его если и видел, то только мельком. С этим я либо вообще не имел бы шансов договориться, либо он мог переместить меня в пустое купе просто так, бесплатно, чтобы в поступках не было причинности, а значит, вульгарности. Предстоящее ему сейчас наверняка было вульгарно, он знал это заранее. Но отказываться и не мог – служба, – и не хотел. Ибо отказ был бы обусловлен вульгарной причиной: нежеланием заниматься вульгарным делом.

Проводник не саботировал, о нет. Он протиснулся к купе, посмотрел на замок, повозился с ключами, потом, будто что-то забыл, хотел было вернуться к себе, потом еще раз перебрал ключи, мотнул головой, будто говоря сам себе, мол, ну и бог с ним (интересно, какой именно бог?), и на всякий случай еще раз постучал, негромко сказав что-то на китайском. Даже как-то обидно – будто мы все только что этого не делали. Хотя ему положено. Мало ли что? Подождав ответа с минуту, проводник отпер замок и медленно отвел дверь влево. Британец неожиданно ловко отодвинул его и протиснулся первым. За его спиной почти ничего не было видно, в купе темно, только в зеркале на дверке встроенного в левую стену шкафа отражались наши фигуры, освещенные сзади коридорным окном. Дневной дозор. Стив включил серый свет. Затем он вдвинулся внутрь, но мы за ним не последовали, оставшись на пороге, наблюдая внутренность купе первого класса. Честно говоря, я никогда не видел первый класс. Собственно, все то же самое, что и у нас, во втором, только справа над нижней полкой нет верхней и стол отчего-то отделан псевдодеревом. Или орнамент такой, как на двери туалета в вагоне-ресторане. Покушения на роскошь. Окно закрыто шторкой на ночь, пахнет то ли духами, то ли специальной отдушкой для одежды. Скорее второе; у меня дома такая есть. Мысли мои перенеслись в лондонскую квартиру, к тамошнему встроенному шкафу, в котором, как советуют искушенные в домоводстве английские тетушки, непременно следует держать мешочек с лавандой. Переехав на остров, я решил хоть в чем-то следовать образу жизни островитян и купил такой мешочек. Вообще это давно было, наверное, выдохся за четыре года. Надо бы новый купить. Только ведь забуду же – семнадцать дней. Хорошо, а если записать? Точно! Рука моя потянулась в карман за мобильником, чтобы оставить там заметку о мешочке с лавандой, но тут я вспомнил, где я и почему. Стряхнув ленивые никчемные мысли, я еще раз обвел взглядом купе. Странно, я вроде бы уже довольно давно размышляю о Лондоне, о шкафе, о лаванде, даже представил себе лицо тетушки Мэнди, а Стив все не двигается. На самом деле прошло не более мгновенья, такова разница между временем персонального потока сознания и общим, регулярным, отмеренным ровными нарезками, временем. Редко когда я настолько ясно видел эту разницу, именно видел, так как Стив не разгибался, а он человек немолодой, в таком положении больше десяти секунд находиться не сможет. И верно. Британец выпрямился, немного отодвинулся так, чтобы была видна нижняя полка, жестом правой руки как-то даже гостеприимно пригласив нас самих полюбоваться на открывшееся зрелище, и сказал: «Кажется, она мертва».

Странно, что никто не удивился, даже Сюин. Отсутствие Чжэн за завтраком отчего-то казалось настолько естественным, будто ее никогда в нашем вагоне не было, более того, будто она в нашем вагоне даже и не предполагалась. Но ведь она была, черт возьми. И предполагалась. И ехала вместе вот с этим человеком, который, опустив правую руку, молча смотрел на нас. В какой-то момент оцепенение прошло, группка людей, стоявшая на пороге купе, зашевелилась, швед сказал «боже», Дараз сказал «ужас», Сюин сказала что-то на китайском. Донгмей сказала что-то на китайском, Стив не говорил ничего. Проводник тоже. Донгмей еще раз что-то сказала на китайском, но уже проводнику. Тот сказал «хао» и ушел за напарником. Стив сказал: «Да, она мертва».

Пришел второй проводник, то есть в моей хронологии – первый. Они жестами попросили нас выйти из купе, всех, кроме Донгмей, которая, естественно, как бы, по умолчанию, стала посредником между пассажирами и проводниками. Обменявшись с последними несколькими фразами на китайском, она обратилась к нам. «Я еще раз проверю, мало ли что. До математики я училась на медсестру, кое-что знаю». Мы вышли, ожидая ее. Нет, никаких сомнений. Пассажирка первого класса Чжэн Чи мертва. Наверное, она задохнулась. Наверное, у нее был приступ аллергии, второй за вечер. «На что аллергия?» – поинтересовался я. «Какие-то гестомены, кистанемы, гастромины, не помню, она мне вчера сказала». – «Ах, гистамины. У меня была на них аллергия. У нее есть кое-какие приметы. Разрешите взглянуть?»

Как во сне, они медленно бесшумно расступились, и я вошел в уже пустое купе. На столике в беспорядке лежали самые разные предметы; меня поразило их какое-то внутреннее несоответствие, разноприродность, что ли, даже не зонтик и швейная машинка рядом, что-то еще более чуждое сущности друг друга. Вот ультрадизайнерский термос, в нем наверняка со вчерашнего вечера налит зеленый чай или цветочный. Заваривали, чтобы пить, а выльют, так как пить некому стало. Два дешевых грубых старых кольца, явно с блошиного рынка или от бабушки достались. У окна – стаканчик, в нем плавают контактные линзы, на другом конце столика, в опасной близости от кромки, специальная маленькая коробочка для них, почему-то с крошечным красным флагом на крышке. Я чуть было не взял ее, чтобы разглядеть получше флаг и нет ли на нем чего нарисованного, уже совсем миниатюрного, но быстро опомнился. Тюбик с кремом для рук из Botanicus соседствовал со скомканной желтоватой бумажной салфеткой. Телефон в массивном резиновом розовом чехле, с кольцом на спине для указательного пальца, будто обвенчавшим владельца с его вещью, наверху ушки, они придают девайсу вид детсадовский. Посреди столика, будто Храм Солнца, где возносят молитвы все вышеперечисленные – а также не привлекшие моего внимания – путевые мелочи, стояла большая жестяная круглая коробка оранжевого цвета с черно-белым Микки-Маусом на крышке. Она поразила меня своей вызывающе глупой вульгарностью – какая-то безнадежная дешевка вроде коробок с польскими жвачками, что в начале девяностых продавали в бывшей Советии в ларьках под названием «Рабыня Изаура» и «Афродита». С другой стороны, стоит придать коробке еще больше бессмысленности и вульгарности, искуснее подчеркнуть ее никчемность и дешевизну, получится как бы современное искусство, Джефф Кунс с его надувными мультгероями или что-то в таком роде. Нелепость этой вещи особенно напирала, так как рядом стояла еще одна коробочка, небольшая, четырехугольная, тоже дешевая, но китайская, какие можно купить в этнических лавках по всему миру. Она выглядела здесь уместно: крошечный сундучок, обтянутый красной материей с золотыми драконами, с крышкой и крохотным жестяным замочком сбоку, что-то такое, что один порочный китаец некогда показал девушкам из парижского борделя, они все в ужасе убегали, а Денёв храбро проделала неведомый, но ужасный-ужасный трюк. На коробочке лежала маленькая золоченая лопатка – булавка, наверное. Или в ушах ковырять, как любят в Сычуани? На полу, под столиком, упавшая подушка. Наконец я рискнул посмотреть на Чжэн.

Задохнулась, никакого сомнения. Смуглое лицо ее, нет, не посинело – оно посерело, глаза открыты испуганно и печально, руки схватились за горло, правая примерно там, где из ключиц начинает расти шея, левая кисть сверху на правой. Нелепость этой позы вместе с выражением мертвых глаз должна была поразить еще сильнее, нежели нелепость оранжевой коробки, – но нет, нисколько, да, похоже на оперную диву, когда та поет арию умирающей героини, глаза полны страдания, любви и печали, жирные переливы райского голоса, однако и это сравнение хромает, припадает на одну ногу, как Джон Сильвер с попугаем на плече, ведь нога эта деревянная, ее, по сути, нет, сравнение припадает на отсутствующую ногу. И имя этому отсутствию – смерть. Нелепо не лицо несчастной Чжэн и даже не мои дурацкие размышления по поводу этого лица, нелепа смерть. Я вернулся в коридор. Стив смотрел на меня покрасневшими глазами. Проводники опять принялись перебирать ключи, тихо переговариваясь. «Не знаю. У меня когда-то очень давно бывали приступы аллергии на гистамины, живот болел, и да, задыхался, но не сильно. Но люди разные, и все происходит по-разному. У меня вот страшное высыпание бывало на щеках…» Тут я понял, что бормочу что-то уж совсем неприлично-глупое и остановился. Из вагона-ресторана вышел Од и направился к нам, посматривая в окна. «Ну и что вы тут все собрались?»

Сюин сказала, что сидеть одной в купе ей страшно. ОК, пошли, как хотели, в мою портативную библиотеку. «Ну вот, – начал я, – кое-какие книжки, выбирайте…». Черт, но тут одни убийства… к тому же на английском… «Простите, я только сейчас понял… вот… в нынешних обстоятельствах… может быть, не очень хочется читать о… Хотите, я дам вам свой Киндл, там две дюжины всяких книг и про историю, и романов, на русском большинство…» Сюин, почти не слушая, открыла пластиковый пакет, который я извлек из чемодана, и достала оттуда несколько томиков. «Вау! Агата Кристи! Я эту писательницу в школе читала! Можно?» Ради бога, дорогая Сюин. Могу подарить.

И ведь точно: как у тетушки Кристи, часа через два нас собрали в вагоне-ресторане. Увы, ни сыщика, ни доктора, зато присутствовал представитель компании, сопровождающий Поднебесный Экспресс. Он обратился к пассажирам межконтинентального вагона. Печальное событие. Уважаемая госпожа Чи. Мы постараемся связаться с ее близкими. Увы, Интернет на борту пока не работает; приносим извинения за неудобства. Непременно починим в Y., куда прибываем завтра утром. Тогда же местные врачи составят протокол о смерти госпожи Чи. Тело пока поместим в холодильную камеру. Купе закроем, мы уже договорились с господином Финкнотлом, вещи оттуда, которые ему принадлежат, он заберет. К сожалению, погибла из-за такого пустяка. Что же, нам всем урок. Мы поговорили с поваром и официантами, они точно выполнили ее заказ; судя по всему, госпожа Чи сделала его невнимательно, но потом забыла. Нелепый трагический случай, как порой бывает, никто не виноват. Мы надеемся, что эта грустная история не испортит вашего путешествия на Поднебесном Экспрессе. Донгмей переводила речь представителя на английский, Сюин – стоявшему с выпученными глазами Володе на русский. Китайцу переводить было не нужно, на то он и китаец. Выглядел он поначалу немного испуганно, видимо, ему рассказали, что произошло в его отсутствие, но вкратце и не вдаваясь в детали, так что он особенно и не понимал, впрочем, потом он успокоился, даже стал улыбаться и приветствовать других пассажиров, ведь он никого сегодня еще не видел, ни с кем не поздоровался.

После чего все пошли к себе.

Вот интересно, проговорились или у них какие-то свои способы контактов с большой землей, бегущей назад по обе стороны Поднебесного Экспресса? Если нет Интернета, то невозможно ни месседж отправить в WeChat, ни мейл написать. Ок. Телефон – я посмотрел на безнадежную пустоту в верхнем левом углу моего Huawei – все никак не заработает. Значит, ни позвонить, ни СМС, не говоря уже о 4G с его набором всего-всего. Понятно, есть что-то другое, ведь как-то машинисты поездов общались с миром до изобретения мобильников и вайфая? Так что сообщить они сообщат кому надо. Скажем, в полицию, ну руководству компании – а дальше? Родственникам покойной? Но кто же их знает? Значит, будут ждать нашего прибытия в город Y. А дальше?

Родственники и друзья – они все в телефоне Чжэн. Но его же не включить, нужен пароль, вряд ли он написан на клочке бумаги, тщательно засунутом под кучу косметики в коробке с Микки-Маусом на крышке. Так что придется просить провайдера или производителя телефонов отомкнуть. В полицейской стране, где соответствующие служащие, развалившись в своих пластиковых креслах, попивая зеленый чаек из фляг, почитывают любые ваши месседжи, считают любые ваши денежки, вытаскивают картинки из самых укромных уголков памяти ваших девайсов, чтобы равнодушно, а то и глумливо хмыкая, их мельком проглядеть, в такой стране – а имя таких стран легион, армия, орда, других стран уже и нет на свете, думаю – покопаться в недрах телефона покойного несложно. Отдадут приказ и покопаются. Или наоборот, не отдадут. Ехала госпожа Чи на поезде, случился у нее приступ, и она умерла. Чего там разводить церемонии? Умерла так умерла. Печально. Составим протокол, отдадим тело, его похоронят как надо, жизнь пойдет своим чередом. Нам ли, великой стране с великим будущим, тормозить свой мощный порыв из-за – пусть и грустного, но частного – происшествия. Все мы смертны. Бессмертно лишь величие Китая. Так что телефон отдадут родственникам (или друзьям, если откроется неимение первых); покойный аккаунт сотрут, новый создадут, и жизнь продолжится: будет весело звенеть колокольчик свежего сообщения, играть милая музычка звонка, радость жизни бодро раздернет на экране темные занавеси смерти, и вот уже играются игры, смотрятся фильмы, звучат песни, и, главное, совершаются покупки – вот кроссовки, вот кастрюльки, вот билеты на самолет, направляющийся на курорт или в места познавательного культурного отдыха. Все вновь пойдет своим чередом, будто и не было нелепого посеревшего лица Чжэн на подушке в купе первого класса межконтинентального вагона Поднебесного Экспресса.

Никто не помнит ничего. И что же тогда остается? Мертвый имейл-аккаунт. Мертвые аккаунты на дюжине сайтов, от торговых до развлекательных. Мертвый аккаунт мессенджера. Банковский аккаунт – мертвый, пока не найдутся наследники, им переведут оставшуюся от человека сумму, аккаунт закроют. Бумажные папочки и дигитальные фолдеры в известно каких учреждениях, не будем называть их, и так понятно. Это сохранится до поры до времени, но в какой-то момент, когда одна система хранения электронной информации будет сменяться другой, произойдет непременный сбой и файлы со старым расширением останутся навеки закрытыми, закапризничают и сломаются, превратятся в электронный мусор, и их безо всяких сожалений выметут. Так что в конце концов уцелеет лишь бумажная папочка со свидетельством о рождении, о выдаче первого паспорта, о завершении школы, университета, защите диссертации, браке, рождении детей – последние четыре варианта необязательны. Думаю, смерть уже не регистрируют в нецифровом виде. Или даже если регистрируют, то отдадут бумажку родственнику, буде такой объявится, а он и затеряет. Цифровую регистрацию постигнет в не очень далеком будущем та же участь, как и остальные файлы в базах данных. Получится, что согласно официальным документам госпожа Чжэн Чи родилась, но так и не умерла. Она будет навеки среди нас.

Как, впрочем, и все, появившиеся на свет примерно до 2010 года и на данный момент присутствующие среди нас, составляющие «нас» как некое множество. Согласно официальным документам, в относительно недалеком будущем получится, что мы все (появившиеся на свет примерно до 2010 года) родились и мы все (появившиеся на свет примерно до 2010 года) никогда не умрем. Выражать по этому поводу радость – или уж тем более ликование – неуместно. Прежде всего, физически мы умрем, но будем лишь как-то, по умолчанию, числиться среди живых. То есть даже не вот в живых – скорее, в неумерших. Это разновидность Чистилища, но не на входе куда-то, а на выходе откуда-то. И мы (появившиеся на свет примерно до 2010 года) останемся в этом Чистилище маяться навсегда. Перспектива не из блестящих, особенно в сравнении с теми, кто и родился, и упокоился до роковой всеобщей оцифровки сведений о происходящем с обитателями Земли. Те, кому повезло умереть, скажем, в 1979-м, или в 1989-м, или в 1999-м, или даже в 2009-м, их жизнь имеет надежную завершенность, находясь в четких, документально-фундированных хронологических рамках. Оттрубили свой срок от первого дня до последнего.

Впрочем, есть и хорошая новость. Бедолаги, что рождаются сейчас, на наших глазах и уж особенно те, кто родится лет через десять или двадцать, они – в отличие от нас, появившихся на свет примерно до 2010 года, – в дальнейшем будущем вообще никогда не родятся и никогда не умрут. То есть с какой-то точки зрения их и не будет никогда – несмотря на осязаемый ими самими и окружающими их людьми факт присутствия в жизни. Скажем, кто-то родится в 2027 году, когда бумажной регистрации рождения уже не будет, и умрет – тогда же будут долго жить, правда? – примерно в 2127-м. И оба эти факта будут занесены в соответствующие электронные базы данных в виде соответствующих, современных своему времени файлов, или как они тогда будут называться. Данные единицы хранения информации будут тщательно сохраняться, а их техническое здоровье – поддерживаться. Но рано или поздно (скорее рано, учитывая всеобщее ускорение всего, наблюдаемое в последние лет двести) поменяется сама система сбора, складирования, сохранения и распространения данных. Изменится даже более решительно и радикально, нежели скачок от почтальона на лошади к мессенджеру. И старые способы хранения информации уже будет невозможно ни поддерживать, ни модернизировать; последнее выглядело бы столь же комично, как попытка догнать прогресс в коммуникациях, пересадив почтальонов с кляч на арабских скакунов: как ни прекрасен скакун, за WhatsApp ему не угнаться. Возникнет проблема перевода данных обо всем и обо всех, кто населял нашу планету и о ком хоть что-то сохранилось, на другие носители; задача не из легких, а то и вовсе самая сложная задача в мировой истории, почти невозможная, даже федоровское воскресение мертвых в сравнении кажется скромным проектом. Естественно, возникнет вопрос: а оно того стоит? Зачем нам, живущим сегодня, в 2250 году, тратить собственную жизнь, чтобы далее хранить даты рождения, смерти, матрикуляции и получения водительского удостоверения сотен миллиардов джоновсмитов, людмиливановых и чжэнчи? Кто все эти люди и кем они приходятся нам, осваивающим уже третью по счету галактику и очистившим, наконец, Тихий океан от пластикового говна? Зачем нам это все? Есть дела и поважнее. В этот момент, в не столь отдаленном будущем, прошлое и закончится.

Но закончится промежуточное прошлое, а не всё целиком. Вряд ли у наших потомков – которые, напомню, никогда не родятся и никогда не умрут, – поднимется рука выкинуть на космическую свалку бумажные архивы, музейные экспонаты и бумажные же библиотеки. Для них это будет cool, нечто вроде винила для нынешних хипстеров. Особый шик: вернуться из развлекательного путешествия на Сатурн (рекламные слоганы: «Обручальные кольца Сатурна!», «Колечко-колечко, Сатурн на крылечке!») и направиться в тщательно реконструированный архив райцентра Урень образца 1975 года. Посидеть в тишине, поперебирать свидетельства о рождении и смерти незнатных уренчан, подумать о тех далеких мирных золотых временах, когда жизнь людей была проще, солнечней, справедливей, ближе к земле и природе. А может, это будет такая специальная терапия, на нее примутся выписывать врачебные направления, вроде как на прививки, массаж или акупунктуру. В любом случае бумажки имеют больший шанс сохраниться.

Из чего можно сделать такой вывод: в относительно недалеком будущем будет только весьма отдаленное прошлое, и никакого больше. Остальное – так называемое настоящее. Все происходит здесь и сейчас, растворяясь в ничто буквально у нас за плечами. Это значит, что истории не будет – будет миф, расположенный в незапамятных временах. Разница между Рейганом и Ришелье, Андреем Тарковским и Андреем Курбским сотрется – все они были когда-то, страшно давно, в каком-то другом, гораздо лучшем мире. Примерно, как для нас – неспециалистов – сегодня сливаются Гильгамеш и Ганнибал; что-то древнее, полуголое, бородатое и всегда потрясает копьем. А если не будет истории и нужды ее писать, то к чему тратить силы и средства на хранение тех исторических документов, что нельзя пощупать, подзаряжаясь позитивной энергией? К чертям их собачьим, к чертям.

Значит, от него ничего не останется, от нашего условного жителя Земли, родившегося примерно в 2027-м и умершего примерно в 2127-м. А если не останется от него – значит, как бы его и не было. Значит, не было его друзей, врагов, партнеров, детей, внуков, неизвестных ему современников и потомков – никого. И в конце концов если не будет никого – значит, и ничего не будет. Получается, что движение из прошлого в будущее есть движение из чего-то, что было, в ничего. Мило.

А я сижу в поезде, который мчится из будущего в прошлое, из Китая в Европу. Что значит это – для меня, для совагонников, для покинувшей Поднебесный Экспресс бедной Чжэн? Покидаем ли мы ничто и направляемся во что-то, по крайней мере во что-то, что было? Или мы перемещаемся из вечного настоящего в навсегда зафиксированное прошлое? Моего слабого ума, к тому же еще не оправившегося от зрелища серого лица Чжэн, ее рук, будто вытягивающих шею из ключиц, мол, расти, расти, не хватает на дальнейшие рассуждения. Здесь хорошо бы остановиться. Остановиться и подумать о себе. К примеру, если бы это умерла не Чжэн, а я, то что бы тогда произошло? Кто и как бы об этом узнал? Да, есть паспорт, по которому куплен билет. Значит, они связались бы с посольством и сообщили. В паспорте на последней странице есть адреса двух контактных персон на всякий случай. Слава богу, по крайней мере здесь все довольно просто. Дальше труп. Мой труп. Куда они его денут? Оставят в морге города Y.? Кто будет забирать его? За чей счет? А если никто не захочет возиться с телом Питера Кириллова, что дальше? Выкинут? Сожгут? А вещи, мои вещи? Растащат? Опять-таки не останется ничего?

Куда ни плюнь, везде одна пустота и ничего. Не то чтобы страшно, но зябко от понимания этого. Все-таки там, в царстве прошлого, в Европе, нас учили: что-то существует только тогда, когда что-то оставляет нечто после себя. Иначе нет смысла вообще трепыхаться, особенно если Бога нет. Ведь при наличии Бога существует верный шанс остаться в виде души и переехать по другому месту обитания, впрочем, навсегда, но это неважно. В любом случае самый важный аккаунт не аннулируют; а если верить во Второе Пришествие, то и кое-какие другие также восстановят. В такой системе даже не то что не страшно, главное – в ней не обидно жить. Но кому-то она не понравилась, и ее решили отменить. Зря, я думаю. Но неважно, отменили и отменили. В любом случае там, в Европе все всё фиксируют, хранят, интерпретируют, оставляют потомкам и принимают от предков. Движуха есть, и есть смысл движухи, хоть такой. И вдруг посреди такого многообразия, богатства вариантов и изобилия закромов памяти – на тебе! нет ничего, пустота. Четырнадцать часов перелета из Лондона в X., и ты оказываешься в том будущем, о котором все, включая тебя, так мечтали. А оно – не в том, что все будет лучше, больше, красивее, эффективнее и безболезненнее, нет, оно о том, что по сути тебя нет, ничего не было, а в будущем и не будет того, что сейчас. Безо всякого следа. И закрадывается мысль: а не является ли то многообразие, изобилие закромов памяти и проч. тоже пустотой, ничем? Подлая мысль. Унылая мысль. Ужасная мысль. Вопрос только в том, насколько она эгоистична? Устремляется ли она за пределы моего «я» или обращена исключительно к самому дорогому для нее, единственному объекту – к себе? Последние несколько фраз я бормотал себе под нос, уже листая своего Монтеня, чтобы найти либо подтверждение, либо опровержение собственных рассуждений. И старый друг, как обычно, не подвел: «Если бы я простирал заботы о своем будущем столь далеко, я счел бы более заманчивым для себя уподобиться тем, кто, продолжая жить и дышать, ублажает себя мыслями о церемониале своих похорон и о пышности погребальных обрядов и находит удовольствие видеть в мраморе свои безжизненные черты». Обратим внимание на начало фразы, на это сомнительное «если бы я простирал свои заботы о будущем…»

Посмотрим, что происходит в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса на второй день путешествия. Время обеда. Незримой тенью проскользнем внутрь и оглядимся. В конце концов, нужно же хорошенько разглядеть, где происходит действие. Это в самом деле вагон и в самом деле ресторан. Его оформление выдержано в светло-коричневых тонах с элементами зеленого. Светло-коричневые стены. Сиденья стульев – тоже светло-коричневые, но несколько погуще. Скатерти зеленые в промежутках между завтраком, обедом и ужином; но по этим случаям их сменяют белые крахмальные, жестковатые, углы топорщатся, прямо как сейчас – только что накрыли к обеду. По три стола слева и справа от прохода, каждый стол, как мы знаем, на двоих. В этом смысле сеансы питания создают иллюзию равноправия: парами сидят даже пассажиры первого класса, путешествующие в одиночных купе. Каждый стол стоит у окна; вкушая, можно наслаждаться движущимся пейзажем. Еще по два окна с каждой стороны, в начале и конце вагона-ресторана. Ближайшее справа приходится на пространство между входом и первым столиком, пространство пустое, только к стенке прибита вешалка и корзиночка, где лежат рекламные проспекты и меню. Функционально совершенно бессмысленное место, занятое совершенно бессмысленными вещами. Рекламных проспектов в вагоне-ресторане никто не читает; меню читают, уже усевшись за стол. Идея меню на входе скопирована из устройства обычного городского ресторана: некто останавливается на улице, изучает ассортимент и цены, а потом либо заходит, либо движется дальше. В Поднебесном Экспрессе мимо не пройдешь – вариантов нет, питаться можно только здесь, в вагоне-ресторане. Садись, вот меню, выбирай из того, что там есть. Либо сиди в купе голодным. Столь же бесполезна и вешалка для верхней одежды. Тоже копипейст из типичного заведения общественного питания. Люди заходят с улицы и снимают в вестибюле одежду. Кстати, далеко не везде. Скажем, в местах, из которых меня сейчас мчит Поднебесный Экспресс, никто в ресторанах, кафе и столовых не раздевается. Все сидят, в чем пришли. Наверное, там есть дорогие и очень дорогие, фешенебельные и очень фешенебельные заведения, где по-иному. Но в обычной жизни не так. Если это лето, период от второй половины апреля до конца сентября, то жара и верхнюю одежду не носят. Если зима, от октября до примерно марта, то довольно зябко и сыро, а отопления в помещениях не предусмотрено, внутри иногда холоднее, чем снаружи. Так что снимать куртку смысла не имеет. Наоборот, лучше бы ее застегнуть и потуже замотаться шарфом. Но в любом случае идея ресторана как такового предполагает гардероб или, на худой конец, вешалку. Вот ее здесь на входе и повесили, темно-коричневую, имитирующую оленьи рога. Пластик, конечно. И хорошо, что пластик, значит, хотя бы на одного оленя меньше убили. Но что загадочно, так это ход мыслей дизайнеров Поднебесного Экспресса; неужели они считали, что пассажиры, отправляясь из своего купе в ресторан в соседнем вагоне, будут надевать пальто, плащи или куртки, а потом снимать их, пройдя несколько метров? Или это знак, символ чего-то нам неизвестного? Может быть, намек? Мол, поезд может застрять в снегах на северо-востоке Китая или – скорее всего – в бескрайней ледяной пустыне матушки-России, и придется экономить отопление, потому печки будут греть купе и ресторан, а вот общие пространства вагона, туалет и проход – нет? И тогда мужественные бизнесмены на отдыхе и их спутницы, прекрасные девушки с влажными глазами и жесткими складками у кончиков губ, отправляясь на ужин, накинут на плечи кто норковое манто, а кто длинное пальто из верблюжьей шерсти? Ну а в вагоне-ресторане, натурально, они их скинут на руки услужливо и бесшумно подсуетившихся официантов, которые, в свою очередь, повесят верхнюю одежду на псевдорога? Собственно, это единственный вариант рационального объяснения наличия вешалок в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса – если, конечно, исключить самый неизбежный и распространенный фактор, великое «просто так». С правой же стороны в самом конце вагона-ресторана – еще одно окно, после третьего столика. То пространство также оставлено пустым, но без затей, хотя определенное предназначение ему имеется: там обычно стоит официант, который в данный момент не обслуживает пассажиров. В белой куртке, обшлага рукавов обшиты синими традиционными китайскими узорами, в темных брюках, он то глазеет в это окно, то просто молчит, разглядывая вкушающих, иногда зевает. Судя по всему, во время смены им строго-настрого запрещено смотреть в смартфоны. Левой стороне с окнами повезло меньше. Как и с правой, трем столам соответствуют три окна. Но вот два остальных спрятаны. Первое, сразу на входе, находится внутри туалета; естественно, оно мутное, чтобы никто из любопытствующих снаружи не мог подсмотреть интимных отправлений пассажиров Поднебесного Экспресса; впрочем, на скорости почти двести километров в час сделать это стоящей на полустанке крестьянке с огромной корзиной, набитой кочанами капусты и пучками неведомых европейцу зеленых побегов, или спешащим по своим делам полицейским на странном драндулете – крыша есть, боков нет, драндулет медленно ползет по пригородной дороге, мимо огромных свалок, в которых муравьями копошатся сборщики ценного, полицейские еще не знают, что впереди затор, огромная перевязанная веревками башня картонок, которые также прилежно собирают мусоропросеиватели, упала с вишневого цвета трехколесной машины, и водитель пытается как-то поднять ее, но тщетно, нужна помощь, груз завалил дорогу, но перевозчик картонок тоже еще не знает, что помощь скоро подоспеет в виде полицейского драндулета, понятное дело, сначала его отругают, но после подсобят и водрузят упавшее на кузов, закрепят и поедут дальше, каждый по своим делам, полицейские по своим, добытчик макулатуры по своим – так вот, никто из них ничего не увидит, будь стекло в окне туалета вагона-ресторана Поднебесного экспресса не матовым, а обычным. Но так положено, в подобных местах подобные окна. И последнему окну слева тоже не повезло. Оно закрыто стенкой буфета, оттого даже когда за бортом солнце, в том углу темно: буфет освещен лампами, три большие сверху над стойкой бара, а барные стенки имеют собственную разноцветную подсветку, ряд мелких лампочек, вмонтированных в края полок, – это чтобы этикетки бутылок были равномерно освещены. Из-за всего вышеописанного левая сторона вагона несколько темнее правой, но в то же время она выглядит интереснее, разнообразнее, темные интервалы перемежаются то естественным светом из окон, то электрическим – из буфета, а также от единственной тусклой серо-голубоватой лампы над дверью в туалет. Левая сторона выглядит более драматически, как сказали бы middlebrow журналисты. Повторим же за ними – драматически. Даже вечером, когда в окнах синь и тьма и включаются лампы под потолком, дающие невыносимо скучный свет, от которого во рту ощущение, будто последние пару часов сосал медную дверную ручку, слева интереснее – огоньки и все такое. Только после ужина, после превращения вагона-ресторана в вагон-бар, после того как официанты сменят скатерти, внесут специальные настольные лампы, простенькие, но тут же меняющие световой баланс, колорит помещения, его настроение и ожидание тихого вечера, проведенного за неспешной беседой, перемежаемой глотком-другим алкоголя, воцарится здесь, только тогда правая сторона вагона может поспорить с левой. Она тоже хороша и уютна. Но пока еще день, за окном – рисовые поля в тумане, вагон-ресторан готов к обеду. Пришли пока не все. Отметим же самых дисциплинированных. Судя по всему, как обычно, первым пришел китаец. Он в привычном своем костюме, но рубашка розовая, с расстегнутым воротом. За исключением цвета рубашки, все остальное – как обычно, включая и набор блюд: китайские пельмени на пару, китайское рагу с мясом, чай. Чай, кстати говоря, не зеленый, а черный, или как его называют в этой стране, красный; судя по запаху – а мы ведь проскользнули в вагон-ресторан невидимой тенью и можем позволить себе даже приблизить невидимый нос к чужой дымящейся чашке – это пуэр. Ни с чем невозможно спутать трупноватый аромат матери-сырой-земли. Пока китаец ловко орудует палочками, довольно громко чмокает и не отрывает взгляда от экрана своего смартфона, на котором три отважные девушки сокрушают коррумпированный гоминьдановский режим в отдельно взятом городе, скажем же пару слов об этом пассажире. Кажется, выше не упоминалось, что китайца зовут Чен, что ему 35 лет, хотя на вид больше, что он холост, по какому поводу немало переживает как он сам, так и его родители, и что работает он в том же университете, что и русско-британский пассажир Поднебесного Экспресса, только на отделении ремесла и прикладного дизайна. Вообще Чена несколько обижает, что русско-британский пассажир не признал китайского коллегу; в качестве ответной меры Чен решил не подавать вида и игнорировать невежу. Кое-кого еще в этом вагоне он тоже видал, но издалека. Мама Чена однажды привела его на торжественный банкет для преподавателей своего Колледжа иностранных языков (привела, конечно, на матримониальный улов), и там Чен между блюдом под названием «Муравьи взбираются по побегам бамбука» и блюдом под названием «кунг пао» увидел Чжэн – выпускницу этого колледжа, работавшую, как объявили во время тоста, переводчиком в крупных фирмах и с важными иностранными гостями. Чжэн в ответ предложила тост за руководство Колледжа, который все дружно поддержали; только Чен, растерянно улыбаясь, не поднял рюмочку и шепнул соседу слева, что совсем не пьет. Впрочем, мама Чена об этом громко объявила через мгновенье. Услышав это, Чжэн мельком скользнула прекрасными внимательными глазами по лицу Чена, но тут же равнодушно отвлеклась. Чену она очень понравилась, и он поинтересовался у соседа слева, замужем ли госпожа Чи, но мама Чена его одернула, заметив, что ему надо интересоваться не зрелыми женщинами, а юными девушками на выданье. И еще она попрекнула, мол, не снижай планку, ты завидный жених, доцент университета, искусствовед, из уважаемой семьи, есть машина, под свадьбу справим вам квартиру. Чен вздохнул и опять сосредоточился на псевдомуравьях, облепивших псевдобамбуковые псевдостебли. Чжэн, в отличие от русско-британского коллеги, его узнала и даже поздоровалась при посадке на Поднебесный Экспресс, но после этого никаких знаков внимания, даже мелких, не оказывала. И теперь уже не окажет никогда. Что ж, будем дальше смотреть сериал про трех отважных китайских девушек. Напротив китайца сидит русский. Он, как всегда, красно-бел, но поведение его сильно отличается от сегодняшнего утра и вчерашнего дня. Он испуган. Нет, он не испуган, он обеспокоен. Беспокойство его проявляется в том, что русский не раскладывает пасьянс в телефоне и даже не посматривает с презрением и злостью на огрызки и кусочки перца, которые его сосед напротив вынимает из блюд, а то и изо рта, и складывает на скатерть, отчего на ней расползаются небольшие, но довольно насыщенные буро-оранжевые пятна. Русский молча поглощает перетертый суп из шпината с гренками и большой кусок рыбы в кляре, обложенный вареным картофелем и зеленью. Он то быстро поглядывает в окно, то сканирует внутренность вагона-ресторана, но ничего особенно нового и интересного не замечает, после чего утыкается в тарелку. Он явно хочет с кем-то поговорить, но единственные люди, лингвистически соответствующие его желанию, сидят у него за спиной. Значит, разговор невозможен, пока все не насытятся. Действительно, сидящие за следующим столом Петр Кириллович Кириллов и Сюин еще далеко не завершили трапезу. Кириллов пришел на этот раз раньше своей бывшей аспирантки, явно намереваясь разнюхать, что и как происходит с остальными пассажирами. У военных это называется рекогносцировка. Он объявился в вагоне-ресторане одновременно с Ченом, что следует признать почти рекордом. Раскланявшись с китайцем, который смотрел на него несколько укоризненно («Отчего же? Что я ему сделал?» – подумал Петр Кириллович), Кириллов уселся за свой стол и стал читать меню. Больше изучать было нечего: вагон-ресторан пуст. Решив просидеть здесь как можно дольше, Кириллов в этот раз заказал китайский обед, надеясь, что манипуляции с палочками и блюдами необычной консистенции дадут некоторое оправдание его медлительности. Но принесли банальные пельмени и рагу, и тянуть с их поглощением было совсем глупо. Потому Петр Кириллович решил завершить обед большим кофейником; старый испытанный способ не подведет. С пельменями было покончено, когда пришла Сюин. Вот мы видим ее, сидящую напротив Кириллова, с азартом обмакивающую кусочки вареного теста в острый соус. Сюин довольна жизнью. Она выспалась и сейчас вкусно и основательно поест. Потом можно пойти в купе и немного подремать и почитать книжку. В компьютере есть несколько фильмов и много музыки. Потом ужин. Все хорошо. Перед тем как мы временно оставим этот стол в покое и переключим наше внимание на других пассажиров Поднебесного Экспресса, так как они уже готовы появиться в вагоне-ресторане, несколько слов о Петре Кирилловиче Кириллове, о его внешности, которую выше забыли описать. Мы же в романе, а в романах приняты словесные портреты. Итак, этому господину лет пятьдесят, он среднего роста и чуть полноват, впрочем, границу, отделяющую просто представителя мужского пола средних лет от плотного представителя мужского пола средних лет, он еще не перешел. Одет вольно, с намеком на умеренную богемность, но обдуманно; ни одной новой вещи, каждая деталь несет на себе печать уважительного использования в течение нескольких лет. Опрятен, тщательно растрепан, в тяжелых роговых круглых очках на межвоенный манер, то ли Курт Вайль, то ли Вальтер Беньямин. Говорит громко и периодически неприятно смеется, будто ржет. Выражение бледного лица хмурое, но в общении приветлив, иногда даже преувеличенно. Когда улыбается, показывает большие в беспорядке натыканные зубы. Говорит на английском бегло, используя слишком много ученых слов, но иногда делает элементарные ошибки в грамматике, а порой даже довольно комично путает слова, к примеру, вот сейчас использовал entrepreneur в значении interpreter. Акцент тяжелый, восточноевропейский, но это касается скорее интонации речи, нежели произношения. Иногда проскакивают вульгарные американизмы. На этом пока остановимся, вполне достаточно, тем более что в вагон-ресторан заходят другие персонажи. Первой быстро, уверенно, бросив сидящим за едой громкое «hi!», появляется Донгмей. Она решительно садится, после чего вдруг застывает в раздумье. Кажется, свое появление в вагоне-ресторане она отрепетировала, однако, выполнив первую фигуру на отлично, не совсем понимает, что делать дальше. Улоф возникает в дверях следующим, но не один. Он беседует с Одом, причем разговор идет на немецком. Швед в неизменной белой рубашке, но уже в другой, свежей, неизменных, явно тех же, мешковатых джинсах, та же ручка с золотой крышкой пришпилена к нагрудному карману. И он столь же неизменно краснолиц. Кириллов оборачивается на него и – мы, будучи призраками, можем иногда залезать в головы обычных людей – хочет съязвить по поводу того, что бедного викинга нужно объявить конунгом, с именем, похожим на имя одного византийского императора, того звали Константин Багрянородный, а этого пусть окрестят Улофом Багрянолицым. Но доморощенный сноб понимает, что шутка его будет неудачна, причем по двум причинам. Во-первых, если покопаться в истории, наверняка найдется какой-нибудь конунг или что-то в этом роде с кличкой «Багрянолицый» или просто «Краснорожий». Во-вторых, шутку придется долго объяснять любому из присутствующих, начав с исторического факта существования государства Византии, – а шутка, которую приходится растолковывать, не шутка, а неловкая глупость. Единственный, кто мог бы понять ее без комментариев, – Стив, но его в вагоне-ресторане на данный момент нет. Так что лучше отложить этот образчик сомнительного остроумия до следующего раза. Улоф не только, как обычно, краснолиц, он, как уже мы часто наблюдали по ходу нашего повествования, не совсем трезв. Оттого он находится в ажитации, доказывая что-то Оду, который строго посматривает на собеседника сквозь толстые стекла своих больших очков. Од явно не склонен разделять оживление Улофа, но в то же время серьезно относится к тому, что тот говорит ему. Од даже остановился в дверях, чтобы без помех выслушать завершение монолога Улофа, начатого в коридоре. Они явно мешают пройти Даразу, которого не замечают, – зато замечаем мы. Дараз стоит в полуметре от двух скандинавов, вежливо улыбается и показывает глазами Володе, мол, вот же, не могу пройти, но беспокоить собеседников не хочу. Володя явно не понимает молчаливого намека Дараза и начинает беспокоиться на предмет того, что хочет ему сказать этот средневосточный джентльмен. Он даже решается нарушить гастрономическое молчание Кириллова и оборачивается было, намереваясь задать тому соответствующий вопрос, но останавливается, так как видит, что Дараз всетаки решил протиснуться между Одом и Улофом, которые рассыпались в извинениях, впрочем, поддатый швед провожает британского курда стеклянным взглядом. Но тут и они решили наконец отправиться за свои столы. Донгмей оторвалась от меню и посоветовала Улофу поесть поплотнее. Улоф согласился с несколько деланным энтузиазмом. И только сейчас, последним, появляется Стив. Те, кому повезло сидеть лицом ко входу в вагон-ресторан, улыбаются ему, кивают головой, пытаясь совместить в выражении лица и жесте грусть, благожелательность, сочувствие, дистанцию, хорошие манеры (в понимании каждого из пассажиров) и даже намек на некую беззаботность, мол, вот да, ужасное произошло, но жизнь продолжается и обедать необходимо. Те, кому повезло сидеть спиной ко входу, смотрят на своих визави и думают о выражении их лиц и о том, как бы им самим выразить тот же самый букет чувств, но не оборачиваться на британца. Но Стив, кажется, всего этого не замечает, он говорит: «Hello, everyone!», проходит к своему столу, с той же самой растрепанной толстой книжкой под мышкой, по дороге даже позволяет себе небольшую вольность, легко потрепав Сюин по плечу, но чисто по-отцовски, даже по-дедовски, как ни в чем не бывало он кладет книгу на стол, садится, надевает очки, которые болтаются на его шее на шнурке, и начинает изучать меню. Впрочем, до того как Стив закончил это дело, он ловит официанта на ходу и просит принести бренди, когда тот приносит пузатую емкость, Стив вновь отрывается от меню, немного приподнимает бокал своей старческой рукой, будто пьет за здоровье кого-то, сидящего напротив, только напротив никто не сидит, место напротив пусто, Стив одним глотком выпивает бренди, и все пассажиры и официанты – а надо сказать, что на британца обернулись теперь уже все, невоспитанно и бесстыдно, – так вот, все пассажиры и официанты понимают, что он выпил за упокой своей подруги. Сюин простодушно всхлипывает, русский роняет вилку на пол, Донгмей резко встает и выходит из вагона-ресторана. Только Чен, погружая зубы в мягкое и податливое, как губка, тело сваренной на пару булочки, безмятежен.

Ну конечно, это было в начале осени, нас даже представили. Как нехорошо, ах. Закончив лекцию, я решил зайти на кафедру, чтобы там – в тишине, спокойствии и с относительно хорошим сигналом – закачать обновления на мелкий и средний девайсы. Но не тут-то было, на кафедре сидела деканша с какой-то женщиной, они громко разговаривали, я сделал вид, что заглянул только за бутылкой воды, которую нам бесплатно приносят раз в неделю. Деканша, маленькая, бойкая женщина с пионерским задором, всполошилась и познакомила с госпожой Пенг, она работает в нашем институте, только на английском отделении. Разговор, короткий и натужный, расщепился на два языка с неизбежными шизофреническими интонациями единственного его участника, вынужденного использовать сразу оба. Да-да, очень приятно. Конечно, очень нравится! Все нравится: люди, кухня, город – все. Только климат немного подкачал, ха-ха. Извините, я не заметил… Госпожа Пенг хочет представить мне своего сына, я обернулся к двери, ожидая, что в нее кто-то войдет, но вдруг из темного угла кафедры возник человек в костюме и выдвинулся на освещенное оконным солнцем пространство, где мы трое разыгрывали сценку под названием «светская беседа коллег». «Чен». – «Питер. Рад познакомиться». – «Рад познакомиться». Сын погрузился в глубокое смущенное молчание, которого разгадать я поначалу не смог. На помощь пришла госпожа Пенг. «Чен ходит на курсы английского, а то он подзабыл его после школы. Хочет делать международную академическую карьеру. Он единственный специалист по жизни и творчеству Пан Сюньциня. Слышали о таком?» – «Увы, нет». – «Замечательный был деятель китайского искусства, дизайна и художественного образования. Во время войны базировался в нашей провинции. Чен собирается писать о нем книгу. Кстати, не знаете ли вы кого-нибудь в России, кто хотел бы перевести и издать ее?» – «К сожалению, нет, я давно уехал из страны и никаких связей в издательском мире не осталось». – «Ничего, как-нибудь по-другому попробуем. Да, Чен?» Чен улыбается и говорит «yes».

Черт, как же я мог это забыть? Оттого он и смотрит на меня так. Неловко. Подумает, что я хам. С одной стороны, какая разница, что он там думает, все равно ничего сказать не сможет, но с другой – нехорошо, и все тут. Зачем портить себе карму? Причем вот так, по пустякам. Ладно бы я обиделся на него, что, впрочем, невозможно, или на его мамашу или решил продемонстрировать свое отношение к Пан Сюньциню и, соответственно, к его исследователям, что тоже тупо, ибо ни до ни после разговора на кафедре я этого имени не слыхал. Да и сейчас с огромным трудом вытащил из чердака памяти. Впрочем, «чердак» – метафора старинная, какая-то дачная, впору Чехову или Набокову, но не мне, пассажиру Поднебесного Экспресса. Хорошо, тогда с огромным трудом обнаружил соответствующий файл на жестком диске, что вмонтирован в мозг, где-то ближе к затылку. Вопрос в том, как этот файл там образовался и сохранился? Почему вообще что-то остается, а что-то нет? И как оно, оставшееся, активизируется?

Возьмем, к примеру, Чена. Он совершенно вылетел у меня из головы. Или же по-иному: он был совершенно погребен среди всяческой ерунды в оперативной памяти. Или нет: он остался на моем жестком диске, но из оперативной памяти совершенно исчез. Тогда вопрос: что же именно сейчас, а не, скажем, 30 часов назад, вызвало его оттуда сюда? Из второго ряда книг дальнего шкафа домашней библиотеки – на журнальный столик? Вот вопрос. Укоризненный взгляд? Общий стресс утреннего макабра? Какая-нибудь мелкая деталь, которую я упустил, не обратил внимания? Можно, конечно, попытаться реконструировать, но стоит ли? Ну ладно, попробую.

Когда я сейчас зашел в вагон-ресторан, Чен только усаживался за свой стол. Больше никого не было. Проходя мимо него, я поздоровался, но не на английском, а на китайском – и он ответил мне на нем же. Ага, это пункт первый. Чен оказался в двойном фокусе – и как единственная фигура в пустом ресторане (официантов в тот момент я то ли не заметил, то ли не видел – привет патеру Брауну), и как тот, с кем я впервые за время путешествия обменялся бодрым «нихао». Наверное, это навело мою ленивую подспудную размышлялку на тему незнания местными английского. А потом на тему моего постыдного неизучения китайского. И потом снова на тему незнания местными английского, хотя им, казалось бы, очень нужно – не всем, конечно, но многим. И партия, их рулевой, так говорит: учитесь, работайте, овладевайте знаниями, технологиями, богатейте, и мы станем самыми-самыми в мире. После таких призывов как-то неприлично не изучить международного языка знаний, технологий и богатства. В этом при желании можно учуять даже саботаж, так-то, дорогой Чен. Тем более, вы же собираетесь написать эпическую биографию Пан Сюньцина, чтобы мир узнал о нем. Что уж точно без английского невозможно. Кстати, а кто он такой, Пан Сюньцин? Рука моя машинально тянется с айпэду, но ведь да, мы в изоляции, рука, не дойдя до айпэда, падает на полку, на которой я лежу и размышляю. Даже не размышляю, а «правлю», как герой того немецкого романа. Я как раз читал приквел к нему, но, дойдя до того места, где юный герой заходит в кабачок «Под оленем» насладиться стаканчиком портера, уплыл мыслию куда-то в сторону, во-первых, вспоминая, кто же, кто же это за завтраком пил портер для поддержания сил и здоровья организма? И когда вспомнил, началось во-вторых, о том, как же можно пить портер утром или даже днем. Ведь спать захочется, а не проспал ли всю свою жизнь любитель утреннего портера, не было ли его грандиозное историческое сочинение тщательно, скрупулезно, как только он мог, записанным сном, постпортерным сном? К чему тогда отнести основные идеи этого фундаментального труда, заложившего основы исторического самосознания нации, к которой я когда-то принадлежал? В-третьих, я принялся думать о том, в каком именно направлении мог этот прекрасный напиток, которого я и сам бы сейчас с удовольствием медленно осушил пинту, вести мысль великого соотечественника: в более охранительном? в скрыто-вольнодумном? А если за завтраком вкушать рюмку очищенной, что тогда? Начинаешь любить абсолютизм со всяческим деспотизмом? Или, наоборот, анархию – мать порядка? Или, к примеру, французский завтрак – белое вино с мелкими красными редисками, которые следует чуть смазывать сливочным маслом и обмакивать в крупную морскую соль, – к чему он зовет? К либерализму или либертинажу? Или возьмем, к примеру, моего шведского попутчика. Думаю, оба его завтрака на борту нашего экспресса не обошлись без глотка-другого укрепляющей жидкости, правда, вот не знаю какой. Спросить неудобно, но я уверен, что, если оказаться в нужном месте и в нужное время, можно увидеть, как он заначит бутылочку, или скорее флягу, где-то за пределами купе, подальше от глаз строгой Донгмей. Интересно, а устраивает ли китаянка обыски? Во благое дело, конечно, но все же обыски, некомильфо. Так, а что же он пьет?.. Где-то на этом месте я и задремал, книжка вывалилась из рук, очнувшись, я отчего-то вспомнил укоризненный взгляд, которым встретил меня китаец в вагоне-ресторане. Получается, что всё это и все они – лингвистическая ситуация в Китае, Пан Сюньцин, воспоминание о кафедре, где ни у кого не было своего стола, польский роман, размышления о воздействии пива на мою психосоматику, Карамзин, о чьих привычках я где-то читал – но где? – алкоголические уловки багрянолицего викинга – вызвали из моего жесткого диска в оперативную память имя Чена и обстоятельства знакомства с ним. Невыносимо тяжко помнить столько чепухи. Это болезнь. Долгая память хуже, чем сифилис.

Но тут ничего не поделаешь, к тому же некоторые вещи вообще навсегда застревают в оперативной памяти, так и не опустившись в закрома жесткого диска. Так иногда, купив по странному капризу совершенно ненужную книгу у букиниста, к примеру, мемуары Эдварда Гиббона, изданные в Оксфорде в тридцатые, или томину многомудростей Гершома Шолема, оставляешь их на журнальном столике в глупой уверенности, что это обязательно надо пролистать перед тем, как определить в соответствующий шкаф, на соответствующую полочку, но, конечно, никогда даже и не открываешь, будто боишься, или даже нет, тебя охватывает внезапное странное изнеможение, стоит только дотронуться до их обложки. И вот они лежат, пылятся, мешаются, особенно при уборке, и ты отправляешь их вниз, в поддон журнального стола, или на специальный комод, где стопочкой лежат книги второй скорости и средней надобности, и там они остаются навсегда. А так как кто сейчас живет в больших квартирах? никто! то комод стоит там же, где ты проводишь большую часть своего времени, и взгляд твой то и дело упирается в Гиббона и в Шолема. Соответственно, угрызения совести, но несильные, нет. Так проходит жизнь.

Это я к тому, что на комоде памяти, а то и даже на ее журнальном столике, лежат вещи странные, и ты на них порой натыкаешься. Месяца два назад я сидел в Magdalene’s Tears, пил кофе и что-то читал случайное, что обнаружил в университетской библиотеке, – то ли забытого Сирила Конолли, то ли недавно вспомянутого Тульса Лупера. Рядом два ражих рыжих экспата, бессмысленных настолько, насколько могут быть бессмысленными англо-саксонские аспиранты, приехавшие позависать в места, которые они представляли себе по артхаузному кино, играли в биллиард. Естественно, в конце концов один из них ненамеренно ткнул меня кием. Россыпь извинений была рассыпана у моих ног, инцидент исчерпан, а после завершения партии один из рыжих подсел ко мне с бутылкой «Будвайзера», так, поболтать. В местах, подобных данному, представления о вежливости, социальные границы, характерные для мест происхождения экспата, да даже порой и просто приличия – все растворяется в локальной жиже. Слава богу, не до конца, рыжий был вполне учтив, он еще раз извинился, спросил, что я тут поделываю, без интереса повертел в руках мою книгу и – конечно же! – принялся рассказывать о себе. Собственно, все предыдущие слова и жесты были прологом, подготовкой к наконец-то подвернувшейся возможности что называется излить душу. Душа, как и излияния ее, была несложно устроенной, оттого пришлось придумывать повод улизнуть. Сочинив предлог, я опять стал прислушиваться к изливаемому, чтобы нащупать замедление скорости, предвосхитить паузу и вставить – «sorry». Меж тем рыжий воспарил до классических высот ораторского искусства, глава «Риторические вопросы». Доколе ты, о Катилина? Почему я, Брайан Дженнингс..? И тут что-то такое переключилось в моей голове, хитроумная конструкция ускользания распалась, в ушах зазвучало: «Дженнингс, Райс, Нельсон, Прайс, О’Лири, Янг…», считалка, детский стишок Хармса, чиж-судомойка, чиж-поломойка, чиж-огородник, чиж-водовоз, дженнингсрайс, нельсонпрайс. Момент был утерян, пришлось просидеть еще десять минут до окончания речи мистера Дженнингса и уже потом распрощаться, оставив свои неправильные номер телефона и имейл в обмен на его правильные. Что же произошло? По дороге домой я пытался вспомнить, что это, кто такой Дженнингс, что интересного совершил Прайс и откуда взялся О’Лири. Сотни раз я бормотал себе под нос дурацкую считалку, и только проходя мимо открытого стадиона и автоматически замедлив шаг, чтобы посмотреть, как скверно местные играют в футбол, только тогда я вспомнил, что это было – то, что я вспомнил в баре. Дело было так. Очень давно, тинейджером, я вдруг полюбил футбол, основательно и дотошно, даже академически, наизусть учил составы команд, имена тренеров, кто и сколько раз был чемпионом и проч. В городе, где я тогда жил, информацию можно было получить только в «Советском спорте» и еженедельнике «Футбол-хоккей», но мне казалось мало, поэтому следующим шагом стала еженедельная покупка в ларьке «Союзпечать» свежего номера газеты британских коммунистов Morning Star, где был немаленький спортивный раздел. Естественно, мои познания в английском, шотландском и даже североирландском и валлийском футболе сложились в монументальную систему. Мой приятель С. разделял эту страсть, и мы пытались перещеголять друг друга эрудицией. Да-да, точно, он запомнил наизусть состав «Ливерпуля», а я «Арсенала», и мы устраивали что-то в роде нынешних рэп-баттлов, обмениваясь энергичными длинными монологами, состоявшими из фамилий футболистов любимых команд, основного состава и запасных, плюс тренеры, хотя я, кажется, «Арсенал» не особенно жаловал, в любом случае я не видел ни одного матча с его участием. В советском телевизоре английскую премьер-лигу не показывали, а позже, когда стало возможным увидеть все, я охладел. Так что «Арсенал» образца, условно говоря, 1979 года был для меня идеальной формой, возвышенной непознаваемой идеей, чем-то вроде Бога, о существовании которого тебе известно, о деяниях которого ты можешь прочитать, но знать и лицезреть его тебе не дано. Это Бог деистов, сделавший свое дело, запустивший механизм Мира и удалившийся в свой кабинет заниматься чем-то более для него интересным. Он там, мы здесь. Но, чтобы не прервать нашу связь, мы периодически бормочем молитвы, смысл которых на самом деле нам недоступен. Дженингсрайснельсонпрайсолириянг. Казалось бы, что проще, прогуглить, проверить, что это был за состав, какого года, что выиграли или проиграли, в конце концов, существовали ли они на самом деле, Дженингс, Райс, Нельсон, Прайс, О’Лири и юный Янг, но ведь столько лет этот томик лежал внизу журнального столика, покрывался пылью и интереса не представлял – и вдруг всплыл тогда, после беседы в Magdalene’s Tears, когда я смотрел, как китайские студенты гоняют футболянку, но потом что-то отвлекло мое внимание, и я снова забыл. А вспомнил опять только сейчас, и сейчас же проверить бы, да нет вайфая. Заметим, скороговорка никуда не денется, она продолжит мозолить мне мозг до самой смерти, если, конечно, учтивый герр Альцгеймер не освободит меня от хлопот, связанных с памятью в любых ее видах. «Доктор Альцгеймер. Венеролог. Часы приема с 00:00 до 24:00».

Кажется, я опять уснул. Книга лежит на полу подстреленной птицей. За окном все туман. Надо бы умыться, пройтись в ресторан за кофе, поглядеть, что и как там. Железнодорожная вода стекает по лицу. Жестковатая решетка вафельного полотенца. Компромиссный пуловер поверх майки, слегка домашнее, но все же не худи. ОК, с таким можно даже ботинки. Из купе Сюин доносится музыка, дальневосточный попс. Дальше дверь приоткрыта – то ли проветривают, то ли второпях забыли. Донгмей спит, в одежде, укрывшись пледом, откуда здесь плед? наверное, с собой везут. Закрытая дверь. Еще закрытая дверь, та самая, запертая до станции Y. Еще закрытая дверь. Потом чуть приоткрытая, Володя сидит, смотрит в окно, на столе китайская чашка с крышечкой. Да, граненых в фирменных подстаканниках здесь не дадут. А жаль, кстати. Интересно, зеленый пьет или красный? Тихонько дальше. Чен слушает китайское радио, молодчина, надо быть в курсе последних решений партии и правительства. В дверях вагона-ресторана натыкаюсь на Улофа, он выходит из туалета, что странно, ведь есть же в нашем вагоне. Впрочем, быть может, занят. Молча улыбаемся и расходимся. Прохожу мимо пустых зеленых пока еще столов, верхнего света не включили, уютная полутьма, в ней стойка бара кажется то ли освещенным приморским променадом, то ли вообще титаником в вечернем океане. Американо за стойкой, прямо здесь, без молока, спасибо, поболтаю с официантом, раз уж он, оказывается, говорит по-английски.

Существует множество описаний ада, но ни одно из них не является удовлетворительным. Если не вдаваться в детали, то все они подразделяются на несколько категорий. Первая: ад, где очень печально и тоскливо, а обитатели испытывают глубочайшие сожаления по поводу содеянного на том, по отношению к месту их нынешнего нахождения, свете. Это ад меланхолика. Вторая категория ад, где грешники, странным образом вновь обретя живую, то есть чувствующую боль плоть, подвергаются неисчислимым и жесточайшим мучениям. Их морят голодом, замораживают, окунают в ледяную, в кипящую воду (и прочие жидкости), режут, распиливают, освежевывают, калечат, жарят, сжигают и проч. Это ад садиста. Третья категория, впервые предложенная одним скандинавским автором, проведшим в молодости несколько лет на моей первой родине, а затем – уже долго и до самой смерти – на моей второй: ад как бы ничем не отличается от жизни. То есть после смерти грешники не понимают, что они умерли, продолжая делать то, что привыкли: пьяницы – пить, развратники – развратничать, убийцы – убивать, воры – воровать и так далее. Постороннему наблюдателю – если он исхитрится, вслед за нашим скандинавом, посетить такой ад, – сразу ясно, где он оказался: хотя все здесь повторяет жизнь, но скорее как пародия, как фарс, как жалкая декадентская копия. Жизнь, но в никогда не прекращающемся упадке. От грешников исходит зловоние, они одеты в лохмотья, тела их покрывают язвы, их жилища – руины. Но сами они этого не видят и не понимают. Получается, что назвать ад адом могут только посторонние; они дают определение, превращая посмертную жизнь грешников уже в настоящий ад – ад осознания, что находишься в аду. Сартр, предположивший, что «ад – это другие», такого поворота явно не предполагал, но, сам того не желая, попал в точку. На данном этапе рассуждения согласимся: ад – это другие.

Перед нами три основные разновидности ада, классифицированные исходя из типа страданий, испытываемых грешниками. Муки психологические, замаскированные под этические. Муки физические. Муки незнания, ошибочного представления о мире вокруг и о себе в этом мире. Ад Чехова. Ад де Сада. Ад солипсиста. Каждая из данных разновидностей соответствует определенному представлению о мире – божественном и профанном – и о человеке в отношении к этому миру; каждая из данных разновидностей является местом наказания человека за его неверное отношение к миру и к себе в отношении к миру. До этого момента логика создателей ада почти безупречна. Но дальнейшее рассуждение сталкивается с неразрешимыми, на наш взгляд, проблемами.

Их две. Первая – субъект адовых мук. Вторая – временная их протяженность. Попробуем чуть подробнее обозначить данные проблемы.

Учитывая, что наличие ада предполагается большинством религий, бывших и существующих в нашем мире, нетрудно догадаться о множестве несовпадений по поводу того, кто именно испытывает муки божественного возмездия за неправедное поведение при жизни. Обычно в качестве субъекта адовых страданий называется «душа». Нематериальная субстанция данного субъекта вроде бы исключает возможность существования второй разновидности ада; тем не менее и христианство, и ислам, и многие другие религиозные системы питают особую склонность именно к этому варианту. Души замораживают, сжигают, кипятят, а в некоторых особенно энтузиастических вариантах заставляют пить загадочную «гнойную воду». Десадовская серийность, исчислимость и последовательность этих простодушно-изуверских пыток могла бы побудить нас по-иному взглянуть на историю изобретения конвейера; но сейчас все-таки сосредоточим наше внимание на другом. Во-первых, люди, сочинившие эту категорию ада, наверняка были не чужды подобного рода манипуляциям – но с человеческим телом. Они явно знали толк и в поджаривании, и в расчленении, и в сдирании кожи. Это многое говорит об истоках и истории мировых религий и о том, какого рода люди облекали священные предания в слова. Во-вторых, даже если не вдаваться в теологические вопросы, очевидно, что муки второй категории ада есть не что иное, как антиреклама греха и искушения в грех впасть, не имеющая под собой никаких иных оснований. Ад физических мучений – средство, причем исключительно эффективное, поддержания дисциплины и порядка среди широких слоев населения. Описания неисчислимых жестокостей поражает не весьма хорошо развитое воображение, так как апеллирует к непосредственному телесному опыту человека. Каждый из нас хотя бы один раз в жизни порезался, обжегся, замерз или серьезно хворал. Вторая разновидность ада – это развернутая и в тысячи раз более масштабная проекция телесных страданий, претерпеваемых каждым из нас на этом свете. Огонь, на котором поджаривают грешников, разожжен на земле, а не в подземном царстве.

В сущности, то же самое можно сказать и о первой категории ада – аде печальных сожалений по поводу невозможности сделать все по-другому, отмотать пленку, вернуть ситуацию морального выбора, чтобы в этот раз не ошибиться. История, конечно же, чисто житейская; однако, в отличие от более примитивных, животных, по сути, реакций на физическую боль, здесь в дело вступает психология. Чтобы сожалеть, нужно обладать определенным воображением, иначе не представить себе того, что могло бы произойти, выбери мы правильный путь. Воображение есть продукт определенного уровня знаний и культуры; соответственно, первая разновидность ада вряд ли столь же народна, как вторая. Более того, она носит отчетливо персональный характер – это я сожалею о своем выборе, о своей жизни, а не мы. Мы варимся в котле десадовского ада. Наконец, создатели этого варианта посмертного наказания грешников исходят из того, что психологические страдания сильнее физических – мысль тонкая, небесспорная, я даже сказал бы, рискованная. Не каждый грешник с ней согласится; были и есть десятки, если не сотни тысяч злодеев, при жизни не испытывавших (и не испытывающих) никаких сожалений и моральных метаний по поводу содеянного. Кто поручится, что они, попав в ад первой категории, начнут вдруг рассуждать и чувствовать по-иному? Может быть, им там даже понравится: место тихое, можно отдохнуть от злодейской жизни и даже поразмышлять о высоком. Наверняка музыка играет, красивая и печальная. Эмбиент. Но, так или иначе, данная разновидность ада не предполагает, что грешник в аду обладает телом. Мучается или не мучается угрызениями совести, а также сожалениями об упущенной праведности душа. Опять-таки оставим в стороне теологические споры о составе души и ее отношении к телу, согласившись в одном: с точки зрения большинства религий, душа не есть тело, а тело не есть душа. Да, у души есть определенная оболочка, которую можно было бы назвать «телом», в некоторых случаях тел у каждого из нас становится довольно много, у них своя иерархия, у каждого свое предназначение и роль. Но все же, вооружившись бритвой еще одного теолога, Оккама, мы вполне можем совершить решительный акт редукции, сведя многообразие промежуточных форм между душой и телом к дуальной системе. Остается, конечно, вопрос о природе эмоций: есть ли они функция «души», Ψυχή – тогда они относятся к «психологии», либо они результат функционирования «психики», что ближе к функциям «тела». Так или иначе, за пределами некоторых – пусть и невероятно влиятельных – культур первая категория ада особого расположения не получила. Пасти народы таким бичом сложновато.

Но самое интересное начинается, когда мы переходим к третьему варианту, к аду, основанному на эпистемологических заблуждениях. Это самая изощренная преисподняя – наказание непониманием окружающего мира и своего места в нем. Изощренность его заключается в том, что здесь почти незаметна граница между этим миром и тем; и дело даже не в том, что сами грешники находятся в неведении относительно своего местонахождения. Дело в том, что никто и никогда не знает точно ни окружающего нас мира, ни того, где мы в нем конкретно и что делаем. Появись такое знание, всему пришел бы конец, наступило бы царство тавтологии, когда означающее равняется означаемому и вообще каждому сверчку досконально известны все свойства своего шестка. Собственно, к этому стремился Витгенштейн. Оттого аналитическая философия смертельно скучна. Ее скука – скука абсолютной тождественности, скука конца всего, скука итоговой, финальной пустоты. А так нам не скучно – нет, конечно, бывает порой, это правда, но все равно куда-то несемся, суетимся, что-то делаем, говорим, грешим, праведничаем, но, заметим, все это на совершенно ложных основаниях совершенно ложного знания о себе и о мире. Соответственно, во-первых, наша жизнь ничем не отличается от третьей категории ада, и, во-вторых, мы все, сто процентов населения Земли – быть может, за исключением пары-тройки святых, праведников и боддхисатв – будем наказаны после смерти именно таким образом. Наказание самое страшное – это наказание не только незнанием, но и отсутствием чего-то нового, иного. Ужас его несколько смягчается нашей невнимательностью, эгоизмом и даже нарциссизмом; точно так же как у нас не хватает воображения для осознания простейшего факта существования других, кроме нас, людей, мы и насчет существования мира – за пределами того, что мы привыкли воспринимать как таковое – не сильно уверены. Оттого нам тянуть эту волынку вечно – до и после так называемой «смерти». А раз так, то и смерти нет. Или – нет жизни после смерти.

Отсюда как раз возникает и вторая неразрешимая проблема существования ада. Это вопрос об отсутствии времени, о вечности страданий. Давно замечено, что сама идея второй категории этого заведения подрывается его собственным устройством. Морозить голыми во льдах грешников будут всегда. Жарить на сковородках с кипящим маслом – тоже. И руки-ноги отрезать, и деревянной пилой распиливать. И кожу сдирать. Да, в наиболее последовательных описаниях такого ада говорится, что после очередной сессии смертедерства у грешника и новые конечности отрастают с новой кожей, да и вообще здоровье восстанавливается, чтобы опять быть безвозвратно подорванным. Да-да, как в том из уже раёв, где девственницы, принимая на ложе из роз праведников, после очередного соития опять становятся девственницами. Однако, если вдуматься, идея «восстановления» противоречит идеи «вечности»; а утратив вечность, адские муки становятся только частным случаем Божественного ФСИН. «Восстановление» есть процесс, который существует во времени, а вечность времени не предполагает. В качестве последнего довода в пользу второй категории ада можно привести такое предположение: а что если момент самой тяжкой физической муки грешника останавливается и потом именно он длится вечно? Но тогда вместо Дантовой преисподней, которая есть процесс, у нас остается только моментальный снимок скверного качества, немного выцветшая полароидная карточка, повесим ее на стенку и будем любоваться до самой смерти. А там посмотрим.

А вот вечность первой категории ада неоспорима. Любой, кто когда-либо переживал депрессию – или, по-старомодному, приступ меланхолии, – знает: в таком состоянии выпадаешь из времени, оно длится вечно, хотя формально хронологически ограничено. Просто у тоски, сожаления и осознания безвозвратности нет начала и нет конца, ты всегда посредине, внутри, в океане, у которого нет берегов, хотя любой со стороны скажет, что это всего лишь парковый пруд. Здесь – и только здесь – через этот пруд можно перебросить мостик к третьей категории ада. Как и в первой, в ней всегда нужен кто-то со стороны, наблюдающее сознание, чтобы сместить фокус с я на мир вокруг я, на мир, где я где-то в сторонке, на мир, в котором я, быть может, вовсе нет. Мир состоит из тех, кто хочет управлять им, не привлекая внимания санитаров. Для того чтобы мир не превращался в ад, нужен хотя бы один санитар, который внимание обратит. Так что Сартр ошибся. Ад – не другие, другой должен прийти и сказать, что мы в аду.

А что если таковой санитар не нашелся и мы все давно в аду третьей категории? Или, скажем, даже не «давно», а всегда в нем пребывали? Да и вообще, что если нет ничего, кроме ада? Тогда нам стоит устроиться покомфортнее и расслабиться. Скажем, сидеть в Поднебесном Экспрессе и смотреть в окошко, как мимо проплывают характерные для этой части ада местности, заоконные грешники заняты своими привычными делами, впрочем, и внутриоконные тоже. Но тогда возникает вопрос: кто нас такими создал, чтобы мы всегда были обитателями ада, и кто определил, что, скажем, вот эти люди, сидящие за рулем своих машин на железнодорожном переезде, будут всегда делать одно и то же: вставать утром, завтракать, отводить детей в школу, спешить на работу, забирать детей из школы, делать покупки, готовить и поглощать ужин, смотреть телевизор, заниматься сексом, спать? А вот, скажем, те люди, что гуляют в парке, мимо которого мчится экспресс, будут всегда в нем прогуливаться в сумерках, и лица их всегда будут гореть сероватым светом, отражая экран смартфона? Или вот пассажиры Поднебесного Экспресса: кто определил, что мы здесь окажемся, да еще и в таком составе? Предположим, что это Бог, всеведущий и всеустраивающий. Создавая этот мир, то есть создавая вечность – и гандикапного ублюдка вечности, время – он сделал так, чтобы созданный им мир был адом. И населил ад персонажами, у каждого своя функция. Впрочем, будучи не лишенным чувства юмора, он оставил небольшой зазор между функцией и внешней формой, границей каждого из нас; вот в эту одну миллиардную процента и просовываются иногда мыслишки о том, что дело неладно, надо посмотреть по сторонам и честно признаться себе, где мы на самом деле находимся. В сущности, после этого Бог вполне мог удалиться от дел. Судя по всему, такая версия вряд ли устроит читателя, она слишком цинична и для него унизительна. Это верно. Тогда попробуем иной ход рассуждения.

Другая версия укладывается в очень короткую формулу. Так было всегда и так будет всегда, неизвестно почему. Мы появляемся на свет, то есть нет, мы появляемся во тьму уже с заданными характерами, интересами, манерами поведения, типами психологических реакций, бытовыми привычками и так далее. И с этого момента мы действуем согласно вышеперечисленному. Ни понять, ни объяснить, ни попытаться что-то изменить – невозможно. Любые усилия в этом направлении уже заранее вписаны в техническое описание каждого из нас. Унылая тоска такой версии заставляет полюбить предыдущую. Лучше иметь дело с Богом, чем с Ничем. Лучше иметь хотя бы миллиардную долю процента, чтобы разгуляться, чем вот так сидеть на железнодорожном переезде, барабаня пальцами по рулю «Хонды», слушая радио, прикидывая, стоит ли купить на распродаже новый пылесос, или старый еще вполне. Или чем лениво пытать заключенных где-нибудь в Чечне, Сирии или Америке, заранее зная, что из этого выйдет, – то есть, как обычно, просто работа. Или чем сидеть в одиночестве в двухместном купе Поднебесного Экспресса и столь же лениво обо всем этом думать.

Судя по всему, мы оказались в логической ловушке, из которой, кажется, выхода нет. Любое рассуждение приводит нас к квиетизму; впрочем, он, если верить некоторым европейским и русским авторам конца позапрошлого – начала прошлого века, есть главная характеристика населения той части света, по которой в данный момент движется наш поезд. Естественно, они ошибались. Квиетизм – в самой природе всеобщего ада, в его концепции, в идее загробного воздаяния. Однако стоит предположить, что ад – явление частное и даже, я сказал бы, временное (впрочем, буддийский ад тоже временный, однако пребывание в его разных отсеках представляется несколько затянутым; все-таки несколько сот квинтиллионов лет многовато), то наш разговор имеет шанс приобрести второе дыхание.

Совместим несколько концепций в одну. Первая: ад действительно существует. Вторая: для грешников в аду все так же, как в обычной жизни, и они даже не замечают, что умерли. Третья: ад имеет границы, не исключено, что он вообще – частный случай жизни. Получается, что прямо сейчас, в этот самый момент, в мире бок о бок живут те, кто живет в мире, и те, кто живет в аду. Что пространства ада вплетены в повседневную жизнь, что в это пространство можно зайти и из него выйти, так и не обратив на то внимания. Скажем, вы спешите в кино. И думаете, что кинотеатр – это заведение для коллективного просмотра фильмов. А на самом деле кинотеатр – пространство ада. Попав туда, вы становитесь обитателями ада, грешниками, но ведете себя так, как привыкли в подобных местах, nothing special. В сущности локусы ада неотличимы от локусов жизни. Потом вы выходите из кинотеатра и снова оказываетесь обычным живым человеком. Ничего не изменилось, никто ничего не знает и не заметил, включая вас самих. Дело, конечно, не в кинотеатре и не в идее кинематографа как такового (хотя он во многом сформировал наши представления о происходящем в преисподних разного пошиба); ад может располагаться за пределами его, вокруг, а внутри – как раз жизнь. В сущности, это неважно – да и никто не отличит такого ада от такой жизни, не так ли?

И вот здесь возникает самый важный для меня сейчас вопрос. Поднебесный Экспресс – это жестко ограниченное, быстро передвигающееся по жизни пространство ада или, наоборот, пространство жизни в окружающем аду? Мы – пассажиры и обслуживающий персонал – грешники или живые люди? Если верно второе, тогда по ту сторону железного корпуса Экспресса мы наблюдаем сцены из Данте, Гюстава Доре и/или Фланна О’Брайена, или аятоллы Хомейни – неважно в данном случае. Тогда следующий вопрос: почему это именно мы – Чен, Володя, Стив, Чжэн, Дараз, Од, Улоф, Донгмей, Сюин, Петр, двое проводников, двое официантов, повар, кухонные работники, машинисты, начальник поезда, кто-то еще, не знаю кто? Кто нас выбрал? И – ограничившись нашим вагоном, пересекающим континенты – есть ли между нами хоть какая-то связь? А что, если она есть, но мы не знаем о ней? Тогда единственный для нас выход – это догадаться об этой связи, обнаружить ее. В таком случае объяснится всё.

Между тем неугомонный брегет на лэптопе указывает на приближение обеда, после которого в непринужденной обстановке можно будет обсудить все поставленные выше вопросы с кем-то из со-грешников – или из со-живых. Стива такая беседа могла бы поразвлечь – и отвлечь от мыслей о покинувшей нас подруге его. Кстати, а не является ли смерть единственным способом покинуть наш ад на колесах? Или нашу жизнь на колесах?

Идея присматривать за теми, кто тихонько управляет миром, так меня воодушевила, что пришлось выйти в коридор: подобные состояния нужно выгуливать или хотя бы выстаивать, но не высиживать или уж особенно не вылеживать. Никого, кроме Дараза. Он стоял у окна, наблюдал быструю перемотку реальности за стеклом. Я решил сделать вид, что сильно занят, в разговор вступать совсем не хотелось: достал из кармана айфон и ткнул в одно из литприложений, намереваясь прочесть никем не замеченную рецензию на никем не замеченную – кроме рецензента – книгу. Есть какая-то отрада в погружении в подобные вещи, ведь они намекают на истинное положение дел, на настоящий баланс всего, на подлинную цену любой жизни и судьбы, прежде всего собственной. Некто тратит несколько лет жизни, чтобы сочинить увесистый том, скажем, о путешествии Сэмюэла Джонсона и Джеймса Босуэлла в Шотландию, затем другие люди тратят деньги и силы, чтобы ее издать, наконец, еще один чудак добросовестно прочитывает книгу и пишет рецензию на десять тысяч слов, странные люди в одном издании редактируют этот текст, публикуют и даже платят чудаку гонорар. Наконец, находится некто – в данном случае Ваш Покорный Слуга, – который рецензию читает. Мало того что читает, получает от этого истинное наслаждение. И вот почему. Посудите сами: если хотя бы два-три человека выказали интерес к совершенно туманным событиям в частной (ОК, и литературной тоже, так как был издан путевой дневник, но ведь его тоже никто уже сегодня не помнит!) жизни двух британских джентльменов, живших двести пятьдесят лет назад, то не исключено, что и на тебя, никому не известного сегодняшнего обывателя с культурными запросами, могут бросить взгляд-другой. Не стал бы утверждать вслед за энтузиастами, мол, ничто не уходит бесследно, но надежда хотя бы чуть-чуть наследить все-таки есть. И любое ничем не примечательное событие вроде перемещения почти дюжины случайных людей на Поднебесном Экспрессе из Китая в Европу, из Будущего в Прошлое тоже может попасть в анналы, дневники, рецензии, примечания, библиографические отсылки, во Всемогущий Гугл, в конце концов. Только в отличие от времен доктора Джонсона, когда от жизнепрепровождения людей мало что оставалось, в лучшем случае стопки исписанной бумаги, личные вещи да – крайне редко – изображения на портретах, сегодня каждый из нас взваливает на свою спину неподъёмные мешки, набитые фото, месседжами, фейсбучным резонерством, твиттерным острословием, ссылками на тебя, расшаренными другими юзерами жизни, а также мириадами образов, что остались в памяти CCTV, персональных данных, осевших в бездонных дигитальных подвалах спецслужб, да и просто вообразим себе десятки тысяч фото, сделанных посторонними, где на заднем плане запечатлелась ухмыляющаяся или мрачная рожа случайного прохожего, то есть тебя, дорогой читатель, ну если и не рожа, то нога, рука или даже тень, что вполне романтично. И при всем этом кошмарном изобилии ведь ничего не остается, ничего. Или почти ничего? Впрочем, об этом уже шла речь. Так что рекомендуется просто постоять в вагонном коридоре и почитать рассказ о том, как доктора Джонсона радушно встречали шотландцы, которых он презирал.

Оторвав взгляд от экрана, я мельком посмотрел на Дараза, а он, как оказалось, смотрел на меня. Пришлось кивнуть, убрать телефон и подойти. Разговор поначалу принял дежурный оборот.

– Завтра остановка в Y. Интересно, разрешат нам выйти на перрон, размять ноги?

– Вряд ли. Мы же прошли паспортный контроль, так что ногам нашим китайскую землю больше не топтать. Запрут в вагоне, пока поезд стоять будет. Хорошо, я не курю, а то бы взвыл – ведь здесь не разрешают?

– Я курю. И уже страшно мучаюсь. В нашем вагоне нельзя, можно в других, но они же не международные, туда не попасть. Мы взаперти.

– Поезд-ловушка!

– Но есть же и приятные стороны! В окно смотреть. Я никогда не ездил по Китаю, разве что в соседние с нашим города, да летал в Пекин. Но здесь совсем другое, смотрите, вот уже голые горы, безлюдно.

– Удивительная страна, полтора миллиарда, а людей и на улицах не очень много, а вот в этих ландшафтах и вовсе.

– Большая очень. Вообще пустой земли в этом мире много. Даже в Японии, где они на головах друг у друга сидеть, по идее, должны, да и сидят в городах, все равно вот так едешь на поезде или на машине, а вокруг никого.

– Странно. Даже у Хокусаи почти всегда присутствуют люди или хотя бы следы их присутствия.

– У кого?

– Японский художник, жил двести лет назад, Фудзияму рисовал, хотя и не только.

– О, я видел эту гору! Мне коллеги даже предложили на нее залезть, но я перед тем повредил ногу, в общем, отказался.

– Вы работали в Японии?

– Нет, к счастью, только ездил в командировки, моя компания посылала.

– Почему «к счастью»? Не понравилось там?

– Нет-нет, прекрасная страна, красивые города, но очень дорогая. Моей зарплаты не хватило бы на такую жизнь, как в Китае, тем более я же семью выписываю. В Японии я ютился бы в комнатушке, а жену с детьми ездил навещать раз в год. А здесь вот и летаю к ним нередко, и квартиру снял большую для них же, вот переедут, и старшего сразу отправлю в школу. Правда так и не решил, в какую. Не знаете ли вы…

Последовательность событий, происходивших на второй день пути в вагоне-ресторане Поднебесного Экспресса начиная с 17:50, такова.

17:50. За столом Стивена Финкнотла сидят Кириллов и Дараз. Они разговаривают. Беседа их, начавшись с обсуждения политических новостей позавчерашнего дня – беспорядки на палестинских территориях, взрыв у мечети в Ракке, слухи об отставке Терезы Мэй, слухи о начале импичмента Доналда Трампа, смерть известного актера, падение курса фунта стерлингов (последнее особенно занимает собеседников, учитывая их гражданство), – постепенно свернула в обычное для экспатриатов (пусть в случае Кириллова теперь уже бывших экспатриатов) русло: китайские нравы, китайская бюрократия, китайская кухня, китайская Интернет-цензура, китайская традиционная медицина versus китайская обычная медицина, сложность с добыванием тех или иных западных продуктов, китайские девушки, китайские напитки, цены на аренду китайской недвижимости и уловки китайских риэлтеров, забавные происшествия, причиной которых послужило незнание иностранцами китайского языка, а также некоторые события в истории великой страны, куда собеседников занесла судьба. К столу подходит официант с асимметричными морщинками и, извинившись с помощью жестов, просит собеседников на минуту подняться или отодвинуться – ему нужно поменять зеленую скатерть на белую. Пьющие аперитив, которым беседа уже несколько наскучила, с готовностью выполняют его просьбу; Дараз и Кириллов расходятся к своим столам, которые уже накрыты к ужину. Впрочем, первый из них вспоминает, что должен проведать соседа по купе и спросить, появится ли он к ужину. Дараз пересекает вагон-ресторан, заходит на пару минут в туалет, после чего исчезает в коридоре спального вагона. Кириллов в тот момент, когда намеревается сесть, замечает краем глаза Володю, стоящего в дверях вагона-ресторана и делающего ему какие-то знаки. Кириллов аккуратно приставляет обратно стул, было им отодвинутый, и направляется к Володе. Тот просит уделить ему несколько минут внимания. Кириллов с преувеличенной охотой соглашается. Володя излагает свое беспокойство по поводу происходящего в Поднебесном Экспрессе. Оно, прежде всего, касается последствий внезапной смерти китайской пассажирки, имя которой русский путешественник не запомнил. Сам факт ее кончины Володю занимает не сильно, но огласка, полицейское дознание, возможная отмена дальнейшего путешествия Поднебесного Экспресса или хотя бы его задержка, наконец, то, как эта история будет подана в прессе, – вот что неприятно. Володя сообщает Кириллову, что собирался как следует отдохнуть на борту экспресса, но все эти обстоятельства грозят отдых этот испортить. Кириллов, как может, успокаивает бывшего соотечественника. По его словам, все уже давно улажено и никаких дальнейших неприятностей не ожидается. Тело несчастной госпожи Чи выгрузят в Y., где составят соответствующий протокол, бегло опросив проводников, официантов и повара. Пассажиров никто беспокоить не будет. Руководство компании «Древний Путь» и местные власти еще меньше нуждаются в огласке, нежели путешественники. Что касается прессы, то в этой стране ее нет; то есть формально есть, но это не настоящая пресса – в ней пишут, что прикажут власти, а о смерти в первом пассажирском составе, торжественно и с помпой отправившегося из X. прямиком в Лондон, руководители партии и страны распространяться явно не собираются. Володя внимательно выслушивает объяснения Кириллова, благодарит его, и они идут к своим столам. В этот момент в вагон-ресторан входит Сюин, а за ней – Дараз. Дараз объявляет, что Оду уже лучше, но он все-таки решил остаться в купе. Дараз подходит к официанту, который говорит на английском, и просит его принести какой-нибудь еды в то купе второго класса, что следует сразу за купе первого класса.

18:00. Кириллов и Сюин делают заказ, после чего последняя, прочистив горло, интересуется, можно ли ей спросить кое-что о литературе. Удивленный Кириллов, даже в каком-то смысле захваченный врасплох, взмахивает рукой, что означает: «Конечно! Валяйте! Всегда рад!» Сюин начинает задавать вопросы о романе Агаты Кристи, который она читает. Прочла она немного, и ее интересует, что же будет дальше с некоторыми героями. В частности, она уверена, что в поезде произойдет убийство и что в конце концов преступником окажется некий мистер Рэтчетт, тот самый, что, скрывая свои намерения, пытается выставить себя жертвой преследований. А смешной человек с усами, который все подслушивает и подсматривает, он наверняка шпион; не зря же Геркул едет из Багдада. Сюин вспоминает, что видела фильм, в котором американцы шпионят за международными террористами и продавцами оружия в Багдаде, одного храброго разведчика негодяи схватили и собирались распилить обычной пилой, но напарница по американской разведке, конечно же, китаянка, его спасла, так как знала приемы древних единоборств. В конце концов, они угнали с багдадского вокзала огромный скоростной поезд, на котором и ушли от погони. Наверное, тот фильм поставлен на основе романа, который я читаю, – заключает Сюин. Кириллов возражает в том смысле, что тогда Геркулу нужна подружка, а в романе ее в поезде нет, все молодые красавицы уже как бы «заняты», у них есть пары. Сюин не соглашается, ей кажется, что юная черноволосая красавица с бледной кожей, сопровождающая красавца чуть постарше ее с большими усами, явно иностранца, – она на самом деле соратница Геркула и лишь изображает только что счастливо и по любви вышедшую замуж особу. Кириллов оказывается в затруднительном положении – ведь если открыть глаза Сюин на истинное положение дел в обсуждаемом сочинении, он испортит весь эффект от дальнейшего чтения. Из этого затруднения его выручает Стив, подошедший к их столу, чтобы спросить у Кириллова значение одного русского слова, данного в его книге без перевода. Пока тот разглядывает страницу растрепанного тома, мистер Финкнотл вступает в разговор с Сюин, спросив, что такое интересное они обсуждали, когда он их столь неподобающим образом прервал. Сюин рассказывает о романе, который читает. Мистер Финкнотл восклицает «о!» и предается воспоминаниям о своем университетском профессоре археологии, который дружил с мужем романистки. Эту историю с интересом слушает Кириллов – а Сюин лишь с хорошо подделанным интересом, – после чего он объясняет, что значит русское слово, использованное в толстой книге мистера Финкнотла. Тот благодарит и возвращается за свой стол. В это же время в вагон-ресторан входят Донгмей и Улоф. На этот раз швед идет первым и не без торжества посматривает на попутчиков. Он даже не здоровается, а просто садится на свое место. Донгмей, напротив, приветствует всех на английском, улыбается и приветливо кивает официанту, что спешит к ним с двумя книжечками меню. Последним в вагон-ресторан входит Чен. Он выглядит так, будто проснулся несколько минут назад, его пухлое лицо слегка помято, на щеке – след подушки, с которой он почти только что поднял голову, даже его розовая рубашка выглядит не очень свежей, и это заставляет предположить, что Чен спал, по местному обычаю, не раздеваясь. Чен несколько растерянно говорит «hi!», его несколько смущает присутствие Володи, который впервые за эти полтора дня сел за стол раньше его. Пользуясь этим, Володя решает извлечь выгоду из странного состояния своего соседа по столу; он водит пальцем по меню, потом набирает что-то в телефоне, поворачивает меню к Чену, указывает пальцем на название какого-то блюда и громко говорит, справившись опять со светящимся экраном: «Гут?» Чен вглядывается в страницу и потом серьезно и даже как-то немного официально отвечает: «Кут-кут!», дублируя слова демонстрацией большого пальца. Володя опять что-то набирает в телефоне и медленно произносит: «Сенкю». Оба собеседника выглядят весьма довольными.

18:20. Внимание пассажиров почти целиком приковано к еде. Для некоторых из ужинающих содержимое их тарелок в этот раз не очень обычное. Володя явно уже сожалеет, что поддался порыву и заказал китайскую версию ужина. Он ковыряет палочками круглые куски вареного желтого текста с сердцевиной, заполненной смесью тушеных овощей и мяса, не совсем понимая, каким образом их прихватывать и подносить ко рту. Тарелочка с выдержанными в кипятке зелеными листьями, среднее между салатом и капустой, а также миска нарезанных ломтями дырчатых корней лотоса, обжаренных в растопленном кипящем сале, стоят нетронутые. От огорчения Володя прихлебывает пиво чаще обычного; он попросил принести уже второй бокал. Сидящий напротив него Чен заказал то же самое, но он ловко обходится с палочками, то используя их как рычаг, чтобы приподнять фаршированное тесто и, поднеся лицо к краю тарелки, откусить изрядный кусочек, то, будто большим пинцетом, прихватывает вымокший зеленый лист, возит им в маленьком блюдце с острым соусом, отправляет в рот, чтобы тут же положить туда же лотосный ломтик. После чего он делает маленький глоточек из чашечки, придерживая крышку так, чтобы отсеять чаинки, поднимает голову и победоносно смотрит вокруг, улыбаясь. Он удивлен. Кроме него и его соседа, этим вечером никто не заказал китайскую еду. Действительно, остальные соблазнились странным предложением поездного повара – перед Кирилловым, Сюин, Даразом, Донгмей, Улофом и Стивом стоят большие плоские тарелки, на которых мощно возвышаются монументальные бургеры, обложенные листьями салата. Рядом – миска с жареной картошкой и небольшая тарелочка с салатом из редиски с майонезом и пара маринованных пеперончино. Если Володя с трудом управляется палочками с вареным тестом с начинкой, то многие из остальных пассажиров испытывают легкий конфуз с тем, как совладать ножом и вилкой с проложенной всякой всячиной булкой. Не конфузятся только Дараз и Стив, они держат бургеры двумя руками и яростно вгрызаются в них, после чего откладывают руину на тарелку, вытирают руки салфетками – уже пришлось попросить официантов пополнить их запас, – накалывают на вилку кусочек-другой картошки, вымазывают в кетчупе, за этим следует листик свежего салата, цвет которого так и хочется назвать «салатовым», чуть-чуть майонезной смеси и, наконец, в довершение ко всему микроскопический кусочек перца, огненного и едко-кислого. Разница только в выборе напитка – у Дараза пиво, третье за вечер, у Стива – красное вино. Остальные решили выказать себя более утонченными и потрошат бургер ножом и вилкой, что получается плохо, но у всех по-разному плохо. Кириллов усеял скатерть крошками, его пуловер испачкан кетчупом, он явно злится, так что в конце концов решает последовать примеру Стива и Дараза. Только он держит остатки бургера одной рукой, другую же старается не пачкать, чтобы без помех прихлебывать из бокала красное вино. Сюин поступает рациональнее и даже, можно сказать, мудрее. Она методично разрезала башню из теста, мяса, сыра, маринованного огурца и красного лука, склеенную чили-соусом, на относительно равные кусочки, соорудив в середине тарелки гору вместо башни, и теперь берет по одному, добавляя сверху на спинку вилки дольку картошки, капает на все это каплю кетчупа и быстро съедает. До салатов – как свежего, так и плавающего в заправке – она не дотронулась, зато в самом начале, не моргнув глазом, съела оба маринованных чили. Кириллов отмечает этот факт с особым удовольствием. Запивает еду Сюин кока-колой. Донгмей разделяет бургер на булку и начинку. Первое она отодвигает на край тарелки, второе раздавливает тыльной стороной вилки и перемешивает с картошкой. Сбоку она добавляет салат из редьки. Закончив эти приготовления, она принимается как ни в чем не бывало поглощать трансформированное блюдо, будто это рагу или жаркое. Улофу приходится хуже всего. Бургер распался у него в руках, кусок булки упал под стол, белая рубашка безнадежно заляпана, Улоф извиняется и говорит, что ему нужно срочно помыть руки, чтобы вернуться к цивилизованным ножу и вилке, он вскакивает и убегает в туалет, после чего возвращается, ему как будто стыдно, лицо его стало багровым, его немного пошатывает, но Донгмей этого не видит, она занята безразличным поглощением еды, Володя смотрит на шведа понимающе, Сюин – с жалостью, остальные сидят к нему спиной. Улоф немного дрожащей рукой отставляет стул, садится, придвигается к столу, берет прямо рукой пеперончино и сжевывает его целиком, глаза его наливаются красным под цвет лица, под цвет кетчупа, под цвет черри-колы, которую ему, согласно утвердительному кивку Донгмей, налил официант, текут слезы, Улоф пытается улыбнуться и что-то сказать невесте, но раздается только хрип. Всего этого не видит никто, кроме Донгмей и Чена, впрочем, Чен не видит, так как пытается все-таки показать Володе, как справляться с его блюдом в конце концов он подзывает официанта и просит принести его соседу нож, вилку, ложку, Володя бормочет «сенкю». Меж тем Донгмей не доносит очередной порции еды до рта, вилка ее замирает на полпути, Донгмей смотрит на Улофа, с которым все-таки что-то неладно, по лицу его пробегает странная дрожь, он по-прежнему не может вымолвить ни слова, смущенная извиняющаяся полуулыбка сменилась оскалом, из уголка рта потекла слюна, Улофа трясет, он пытается встать, но руки его подгибаются в локтях, и он рушится на пол, ударившись в падении лицом о край стола. Все оборачиваются на этот грохот, и устанавливается мертвая тишина.

18:37. Тело шведа только что унесли два проводника из другого вагона. На ковровом покрытии остались несколько капель крови, вытекшей из носа Улофа – результат удара о стол. Смерть была зафиксирована официантом, который говорит на английском, и Донгмей. Донгмей беззвучно плачет, Сюин пытается ее успокоить, тоже молча. Дараз стоит рядом с Кирилловым, который меланхолично составляет на столе фигуры из зубочисток. Кажется, что Дараз смотрит на плачущую Донгмей, но, если присмотреться, можно понять – взгляд его устремлен в противоположное окно, за которым уже почти совсем темно, потому картинка получается смешанная: то, что за стеклом, плюс отражение того, что происходит внутри вагона-ресторана. Чен стоит рядом с Сюин, но никаких попыток утешить Донгмей не предпринимает; он следит за официантом с асимметричными морщинками, который возится за стойкой бара. Порой официант поднимает голову, встречается взглядом с Ченом и, кажется, кивает ему. Володя, похоже, совершенно потерял присутствие духа: как арестованный бандит в популярном сериале, он переводит выпученные глаза с одного человека на другого, с одного предмета на другой. Кириллов сгребает зубочистки и аккуратно укладывает их обратно в пластмассовый футляр, который ставит на середину стола. Он глотком допивает вино, встает и идет к туалету. Закрыв дверь, Кириллов расстегивает ширинку и справляет малую нужду. Потом моет руки и споласкивает лицо. В тот момент, когда он утирается бумажным полотенцем, поезд тряхнуло, отчего за спиной Кириллова приоткрывается небольшая дверца в противоположной умывальнику стене туалета. За дверцей скрывается комбинация труб, вентили и небольшая табличка с инструкцией на китайском языке. Кириллов замечает, что за трубами, между ними и задней стенкой, что-то спрятано. Не без брезгливости он просовывает туда свежевымытую руку и достает большую металлическую фляжку, туловище которой обтянуто материей в клеточку шотландских цветов. Кириллов отвинчивает крышку и нюхает, потом он трясет фляжку. Фляжка пуста. Из нее пахнет виски. Кириллов закручивает крышку, осторожно ставит фляжку на место, прикрывает дверцу, споласкивает испачканную руку, вытирает ее и возвращается в вагон-ресторан. Как раз вовремя. Пришел представитель компании «Древний Путь». Сейчас он сделает объявление. Он становится у буфетной стойки, а пассажиры Поднебесного Экспресса окружают его. Да, мы же чуть не забыли: все это время Стивен Финкнотл сидит за своим столом и читает книгу. Впрочем, сейчас поднялся и он.

– Да, Питер, я пересел к вам. Не против? Но только на этот вечер, не бойтесь. Думаю, вашей юной китайской соседке сегодня уже не потребуется вино, или брэнди, или их местная гадость. Просто довольно странно сидеть между двумя пустыми стульями, а ведь еще вчера вечером, сутки назад они были заняты живыми людьми. Давайте я вас угощу? Что вы будете?

– Спасибо. Наверное, виски, что там у них? ОK, пусть будет Johnnie Walker. Кажется, он и доконал бедного шведа.

– Что вы имеете в виду?

– Ах да, я же только представителю компании это сказал, даже Донгмей не рискнул. Улоф припрятал вот в этом туалете, здесь, в ресторанном, не в спальном вагоне, флягу, ну и наведывался туда время от времени, чтобы невеста не ругала. Я случайно нашел пустую фляжку за какими-то там трубами, пахнет виски. Вопрос в том, где он его брал.

– Ну какая теперь уже разница? Если кому нужно, спросят. Если нет, так нет.

– Вы сохраняете чисто буддическое спокойствие, Стив. Я все хочу выразить вам свои соболезнования по поводу Чжэн, но никак не рискну.

– Так высказывайте же, черт возьми! Что мне остается делать в этой ситуации, как не сохранять спокойствие? Краснорожий английский старик, изгнанный из страны, которую он в каком-то смысле любил, где он нашел подругу, к которой не был совсем равнодушен, а вот теперь и подруги тоже нет. Ничего нет. Это и есть буддизм.

– Боже, как изгнанный? Кем? Я видел, вы без происшествий приехали к отправлению сами, безо всякой полиции. И пограничника прошли спокойно, ну хорошо, относительно спокойно, он что-то там в ваших паспортах не понимал.

– Да, но за два дня до отъезда меня вызвали в какую-то их контору, не помню названия, мы с Чжэн ездили, и неофициально предупредили, что это мой последний визит в страну. Им не понравилась моя предыдущая книга о Китае; был даже небольшой скандал, они пытались заставить издательство книгу не печатать, а когда те напечатали, заблокировали их сайт, а потом начали давить на Амазон, чтобы он убрал ее из продажи. Амазон плевать хотел, он все равно книг в Китай не доставляет. В общем, история вышла довольно громкая, о ней писали в нашей прессе, потом забыли. Я думал, что и в Китае забыли. Но нет. Чтобы не привлекать внимания ко мне и моей книжке, они дождались, когда я сам собрался уезжать – и тут предупредили, что не вернусь сюда никогда. И на том спасибо. Материал для новой вещи я собрал, а больше, наверное, и не буду писать. Сколько можно?

– Но они разрешили Чжэн ехать с вами.

– Да, и она знала, что вряд ли вернется в Китай, по крайней мере, пока я не умру. У Чжэн были большие планы на Британию, некий сильно денежный проект, она вообще преувеличивала возможности нашей с вами, Питер, страны. Признайтесь, вы ведь когда собирались туда перебираться, тоже преувеличивали? Только честно!

– Похоже на то… Ох, сто лет не пил Johnnie Walker, отвык совсем. Вообще-то я ни разу не видел в Британии, чтобы его заказывали. Вот в советских фильмах про заграницу – да! И Ballantine’s, конечно. Первый наверняка из-за картинки, отличная же. Второй – бутылка красивая, таких в СССР не было. Но, конечно, да, преувеличивал, не то чтобы я предвкушал старую добрую Англию лужаек и всего такого, нет, я думал Британия универсальнее, что ли, разнообразнее, шире, все-таки бывшая империя, без этого деревенского убожества, когда все ненавидят чужаков и соседей. Да, я ехал в страну Оруэлла, и панка, и всякой другой музыки, и отличного искусства, и Исайи Берлина, конечно, а не «Возвращения в Брайдсхед» и Аскота. А попал в Little Britain, не England, нет-нет, именно Britain. У нас хорошо, мне нравится, но если не делать деньги, то непонятно, что делать – да и на что жить тоже. Вот я и кочую с заездами домой, прийти в себя, попить скучного эля, поесть индийской еды в Уайтчэпел, порыться у букинистов. А потом свалить куда-нибудь за деньгами и за жизнью.

– Вы, Питер, британцем стали настоящим. Настоящие и есть те, кто не может на острове долго высидеть, но иногда возвращается ненадолго. Или надолго. Или – редко – навсегда. Я возвращаюсь последние 35 лет с разным успехом, а сейчас, как выяснилось несколько дней назад, навсегда. Я, кстати, про похожего типа сейчас книгу читаю. Наверняка вам не попадалось это имя – Артур Гастингс.

– Нет. Топоним знаю, печальный для истинного англосакса, не так ли? Да и имя с претензией, просто король Артур. Но про персонажа такого не слыхал.

– Пока мой приятель не написал его биографию, никто Гастингса и не помнил, проскользнул, так сказать, почти незамеченным в истории – а любопытный ведь человек. Я сначала неохотно взялся, автор попросил рецензию написать, но потом увлекся. А нынче вообще единственное утешение для меня. Думал, музыка поможет, но нет, Шуберт кажется глупым, Малер пошлым, а Шостакович – каким-то сталинским бюрократом. Остальных я и не люблю.

– Шостакович, чтобы выжить, мимикрировал под тихого советского бухгалтера, да и музыка его, впрочем, бог с ним. И что же книга?

– Вот, посмотрите. «Тихий англичанин. Жизнь». Родился в 1886-м, Итон, куда же без него? работал в Lloyd’s, был по страховым делам в Китае перед Первой мировой, потом на фронте в Бельгии, ранен, перевели в MI4, после войны в MI5, следил за подозрительными иностранцами в Лондоне и поддерживал неформальную связь со Скотланд-Ярдом, сочинил несколько коммерческих романов, крупно проигрался на бирже, чтобы поправить свои дела, бежал с женой в Аргентину, там тоже не очень везло, пришлось тайно ехать в Китай, знакомые устроили военным советником у Чжан Сюэляна…

– «Молодого маршала»? О, помню такого, патриот-опиоман, тот, что Чан Кайши пытался свергнуть, но сдюжил и глотку ему не перерезал. Удивительный был человек, чуть не помер от наркотиков, а прожил сто лет, из них полвека под домашним арестом. Вот о ком надо книжку писать!

– Я хотел, но теперь уже поздновато…

– А я как-то пил китайское хипстерское пиво его имени, нет, не «Молодой маршал», а … «Маленький генерал», пивзавод называется «Большой скачок».

– Вот бы им старина Мао показал. Сослать на двадцать лет в отдаленный сычуаньский район в сельском говне ковыряться, и все дела. Распустились.

– Си Цзиньпин им покажет!

– Ничего он не покажет. Покажет, что нужно больше покупать – и пива варить. Патриотического.

– Да, так что же этот король Артур в Китае делал?

– Много чего. Завел дружбу с «молодым маршалом», но, кажется, без опия, в любом случае Гастингс сопровождал его в тот самый исторический день 18 сентября 1931 года, когда Чжана отпустили из пекинского рихэба – а рихэб был роскошный, в Рокфеллеровском госпитале – пообедать в британской миссии, после чего вся компания отправилась в пекинскую оперу смотреть Мэй Ланьфана. Пока они с Гастингсом наслаждались оперой «Опьяненная фрейлина», японцы захватили Мукден – так, собственно, началась Вторая мировая в тех краях. Ну или так началась азиатская увертюра ко Второй мировой. Маршал увел свои войска из Манчжурии, Гастингсу стало не о чем советовать. Он решил вернуться в Европу, но для экономии и всяческих удобств отправился с Чжаном, тот поехал лечиться, не хватило ему американских наркологов. Компания собралась пестрая, почти как у нас в вагоне: сам маршал, Гастингс, бывший итальянский посол граф Чиано…

– Тот, что потом стал министром иностранных дел Муссолини?

– Он самый, плюс его жена, Эдда…

– Дочь Муссолини?

– И любовница Чжана.

– Вау. А что Гастингс?

– Он остался к Эдде довольно равнодушным, хотя она, судя по всему, оказывала ему некоторые знаки внимания. Думаю, Гастингс просто боялся Чжана. Мало ли что тот подсыпет в виски.

– Удивительно. И что с ним дальше было?

– Пока не дочитал. Остановился на середине тридцатых, Гастингс в Лондоне, просится назад в разведку.

– Можно взглянуть на обложку? Сфотографирую, а когда включат Интернет – если включат когда-нибудь, – закажу по Амазону себе домой, приеду, а книга уже ждет меня. Мелкие радости онлайн-ада.

– Зачем? Я вам ее отдам в конце поездки! Дочитаю – и уже даже напишу рецензию, так что еще пара недель, и она ваша.

– Спасибо! Тогда теперь я закажу выпить. Опять бренди?

– Да, пожалуйста. Водка с соком довольно опасна, да и сок здесь ужасный.

Вопрос: За первые два дня путешествия на борту Поднебесного Экспресса умерли два пассажира. Является ли их смерть подозрительной?

Играет цзинху, льется мелодия эрхуан. На сцене почти пусто, кроме нескольких стульев. На заднике – экран, на нем слева направо проносятся китайские сельские и городские ландшафты. Появляется Чжэн в сопровождении Сюин. На Чжэн длинный красный доспех нюйинкао, на голове – шлем с большим количеством торчащих деталей, вроде фазаньих перьев и проч. В гриме ее выделяются синие цвета. Сюин – в нюйпи и длинной пастельно-розовой юбке с яркой зеленой вышивкой. Лицо ее тщательно набелено, вокруг глаз – розовато-фиолетовые круги. Мелодия струнных сменяется барабанным боем.

Грохот перкуссии сменяется мелодией эрхуан, несколько измененной по сравнению с той, что звучала в начале представления.

Переходит на речитатив.

Я лежу в своем купе и жду, когда придут меня убивать. Я почти уверен, что меня должны убить – ну кого же еще, в самом деле? Вы спросите, отчего я так думаю. Все очень просто: если в вагоне убили уже двух человек, то почему бы не убить еще одного, а то и двух-трех? Или даже всех? Нет-нет, я не думаю, что начнут именно с меня. Я и не утверждаю, что меня придут убивать в первую очередь. Кто знает, может быть, я вообще последний остался в живых из пассажиров, с остальными покончили без шума и гама, без сучка и задоринки. Дурацкое выражение, не так ли? Явно плотник придумал, нет, пожалуй, столяр. Собственно, убийца и есть такой столяр. Он ведь тоже мечтает, чтобы все прошло идеально, гладко, без задоринки жертвы, без криков и возни, я бы даже сказал, элегантно и безупречно. То есть cool. И конечно, чтобы не осталось улик, мелочевки, могущей поставить под вопрос Возвышенный Идеал Душегуба. Убийца – существо капризное, прихотливое, эстетствующее. Сейчас ему кажется, что все в порядке, вот он в заемных ботинках косолапо – на правую ногу надета левая туфля, на левую правая – покидает купе, свет погашен, жертва бездыханна, на столике рядом с полкой – тщательно изготовленная записочка самоубийцы, мол, я все это сотворил(а), и смерть аллергическую, и смерть алкоголическую, мне приказали из Центра, или нет, мне приказала моя совесть, или нет, мне приказал мой страх, ну вариантов не меньше, чем уже мертвых пассажиров межконтинентального вагона Поднебесного Экспресса, хватит на всех, последний взгляд через плечо, задержать дыхание, посветить фонариком айфона, да, все в порядке, ОК, для удовлетворения собственной эстетической прихоти или даже этической, ибо что такое этическое, как не эстетическое, и наоборот – в основе и того и другого лежит идея идеального порядка вещей, чувств, мыслей, поступков, так вот, чтобы удовлетворить эту самую прихоть и внести в преступление незаметную, тончайшую деталь персонального свойства, чуть подоткну одеяло, закрою холодеющие ноги бедолажки, а то замерзнет, ха-ха, теперь тихо выйти, неслышно запереть дверь и двинуться дальше – в следующее купе, где меня ожидает уже следующая жертва.

Богатое воображение, оно хуже, чем долгая память, которая и вправду хуже, чем сифилис, особенно в узком кругу. Круг здесь действительно узкий, хотя он не круг, а прямоугольник, по форме вагона, параллелепипед, что ли, совсем забыл школьную математику и ее тезаурус, в голове осталась страшная, оскалившая клыки биссектриса, она мечется и половинит все, что попадается на ее пути. Да, еще гайморитный синус и в дым пьяный косинус. Так и живут они в моем мозгу втроем: злобная крыса, гнусавый синусит да окосевший от сивухи его косой брат. Милые ребята, милые. Но даже они не защитят, не вступятся, когда придет Душегуб, душить, губить, когда набросит он на шею свой шелковый шнурок, на лицо – платочек с хлороформом, когда вонзит миниатюрный шприц с мгновенным ядом, натравит карманную болотную гадюку, вывезенную им из длительных странствий по Индии, полоснет по горлу остро отточенной золингеновской бритвой или выпустит немую пулю из духового браунинга, что смастерил один слепой механик из Гейдельберга. И вот я буду мертв, как все остальные в вагоне, как Чжэн, как Улоф, как Стив, как Од, как Чен, как Володя, как Дараз, как первый проводник, как Сюин, как второй проводник, не говоря уже о двух официантах, у одного из которых асимметричные морщинки на лице, а другой прилично говорит на английском. И конечно, повар, но его сложно представить мертвым, ибо я его никогда не видел живым. Но не беспокойтесь, прикончат и его. А чтобы избавиться от трупа, прокрутят тело в гигантской мясорубке, наделают колбасок и подадут на обед пассажирам других – внутрикитайских – вагонов. Ищи его потом, свищи!

Впрочем, могут и не прийти, и не убить. В сущности же не за что – не так ли? Я ничего не знаю, ничего не видел, ничего не слышал и ни о чем не подозреваю. Знаю не больше остальных, если не меньше. Так что если остальных не убили, то и меня не тронут. Вообще-то я сильно загнул: ну какого черта им нас всех убивать? Зачем? Тоже мне, десять негритят пошли купаться в море. Навоображал себе бог знает что на пустом месте. Постой-постой, как так на пустом месте? А двух-то уж точно укокошили? Ну укокошили – и что тут? Двух – да, остальных – нет. Может быть, задача была избавиться от двоих, остальных не трогать. Или избавиться от одного, а второй сам помер. Или оба сами померли, и никакой специальной задачи ни у кого не было. В конце концов, разве это повод лежать сейчас при тусклом оранжеватом свете ночника, под, как сказал бы беллетрист, мерный стук колес и предаваться страхам, фантазиям и, пожалуй, истерикам? Что ты, в сущности, знаешь, сукин сын, чтобы им предаваться? Ах ничего? Значит, возводишь замки на зыбком песочке книжных эмоций? Мда. Нехорошо, Петр Кириллович, нехорошо. Не по возрасту нехорошо. Кстати говоря, если тебя, дорогой Питер, угробят вот прямо сейчас, ничего страшного ведь не произойдет, не так ли? Ты только подумай, дай труд себе подумать, мир-труд-дай, так сказать. Тебе за пятьдесят, пора и честь знать. Скажут, конечно, что ерунда, что сейчас живут до восьмидесяти и скоро будут жить до ста, причем все, то есть все, кто доживет до ста, будут жить до ста, но сие лукавство есть. Ибо это будут уже другие жизни. Даже сейчас ты живешь не ту жизнь, что жил лет тридцать назад, не говоря уж о лет сорок. Ты ведь уже и не помнишь, чем та жизнь – те жизни – была(и), какова(ы) на вкус, цвет, ощупь. Получается, попади ты в восемнадцать в армию и будь отправлен в Афган, и там срезан очередью из душманского автомата, ничего страшного. Одна жизнь закончилась бы, вполне завершенная к восемнадцати, а новая не началась. Новая не имела бы отношения к предыдущей, кроме чисто формального – паспорт, там, военный билет, родители те же, улицы родного города и проч. Но это все сансара голимая, не так ли? Получается, что если вот прямо в данный момент душегуб тихо ковыряется в замке твоего купе или уже пускает через щель между дверью и стеной усыпляющий газ, то все прекрасно, финальная точка будет любезно поставлена сим джентльменом или сей леди (или даже леди с джентльменом, скажем, преступным дуэтом Донгмей и Володи, этими тайными агентами северокорейской сигуранцы), можно больше не метаться, не мучиться, как завещал великий Сиддхартха. Вступим в безбрежные вечно покойные воды Нирваны и дело с концом. Ну заходи же, заходите, сколько вас там, располагайтесь, будьте как дома, милости просим! Нет-нет, что за чушь, милости ихней мы как раз не просим. Умерла – так умерла.

Эк меня расколбасило, однако. Сдался на пустяках. Надобно взять себя в руки, что я, бессонницы не знавал? Знавал, еще как. К прелестям фармакопеи не приучен, оттого к услугам успокоительного не прибегаю. Всегда же под рукой есть что почитать, что послушать. Ну или подумать на самые отвлеченные темы. К примеру, на борту Поднебесного Экспресса уже два трупа, а кто в ответе? Никто. Быстренько на станции спишут на усопших и дальше поедут. Дальше поедем. Кому охота возиться с какими-то там никому не нужными людишками, к тому же здесь, в стране, по которой мы в данный момент передвигаемся с неслыханной для еще недавнего времени скоростью? Пара человечков туда, пара человечков сюда. Или пара тысяч. Или даже пара миллионов. Какая, в принципе, разница? Разница, конечно, есть, если ты в списке этой пары, верно, но что, если нет такого списка? Вот вопрос. Странным образом тут вновь возникает вопрос о математике, той самой, что я совсем не знаю. Но с собой-то я могу это дело обсудить, не опасаясь кривых ухмылок выпускников мехмата и физтеха.

К примеру, тебя убили, но ты нигде особо не числился. Ну, там, семья, все такое, ничего особенного. В анналы не попадал, и дело было до соцсетей, никто не расшарит фото покойного, мол, каким он парнем был, улыбался, любил животных и хотел жить, а нынче нет его с нами. Помянем же: не лайком, а RIPом. Электронный сквознячок на месте, где вот только совершал активности данный юзер. Но еще лет двадцать назад все было не так, не говоря уже о лет две тысячи тому. Попал под лошадь? Правда? Ну жаль, конечно, проехали, пошли дальше. Или сидим дальше. Или спим дальше. А вот, скажем, тридцать миллионов – от голода во время «Большого скачка». Кто о том помнит, кроме въедливого китаеведа да старого международника? Но есть и другая цифра – сорок миллионов. Итак, 10 000 000 туда, 10 000 000 сюда. Математика начинается здесь, и это странная математика, не говоря уже о логике. В данном случае количество не переходит в качество; негодование по поводу душегубства – заметьте, ну не неслыханного, конечно, но чудовищного, полнаселения Франции или Британии, три-четыре Венгрии – не возрастает прямо пропорционально количеству жертв. «Восток, – скажете вы, – это Восток, тут особо не считают потерь». Полноте. На вашем Западе считают ли? То есть арифметически да, считают, и то не всегда – сколько там Сталин удушегубил? скажите-ка? – а вот этически относятся крайне редко и в основном для виду. Только если сильно попросят. Или заставят. Или если от этого какая выгода образуется. Скажем, со Второй мировой понятно, там по одну сторону Абсолютное Зло, а по другую – Относительное Добро (по какой-то случайности чуть было не ставшее Неабсолютным Злом) в союзе с Абсолютным Злом, которое таковым признается лишь с определенными хронологическими исключениями. До 1941 года оно Абсолютное Зло, после 1945-го – тоже. А вот между – наоборот. Тем не менее в данном случае все ясно. Есть задача всех посчитать, вынести все оценки, раздать лавры одним и веревки с петлей на конце – другим. Но даже здесь проявили слабину: веревки раздали далеко не всем, так, кучке, прочие же, вдоволь подушегубив, вернулись к более мирным занятиям. И в самом деле, не развешивать же на уцелевших после тотальных бомбардировок фонарях из тысяч трехсот уцелевших каждого одиннадцатого? Кто же будет разгребать завалы, прокладывать автобаны и собирать «Фольксвагены»? Ну и вообще, не звери же мы! И верно, не звери. Три дня назад, когда паковал чемоданы, слушал Би-би-си, там рассказали, как львы съели браконьера, который за ними охотился. Где-то в Южной Африке. Одна голова осталась. Нет-нет, что вы, мы не они – мы совсем другие!

Но вот эти все герры, господа, месье, сэры и прочие синьоры, что славно попонтировали, поставив по десять миллионов смертей на каждую пульку, выпущенную слабоумным сербом в жестковыйного эрцгерцога и его несчастную супругу из бельгийского пистолета FN Model 1910? Пуля в мужа, пуля в жену – и в ближайшие четыре года сотрем с доски двадцать миллионов. Уверен, что три четверти из убитых никогда не слыхали о городе Сараево. А когда все кончилось, на этом гуманистическом, христианском, демократичнейшем из континентов, давшем миру Вольтера, Канта и Льва Толстого, отвлеченно, академически задались вопросами «почему?» и «зачем?», а не «кто?»; и действительно, отчего бы не поинтересоваться тогда, мол, а где они, эти ребята с моржовыми усами, в цилиндре и с тростью, хорошо воспитанные и образованные, человеколюбивые и благонамеренные, где они висят, на каких фонарях, в каких их судят судах или вообще без суда? Ну, кому-то не повезло, русским, как водится, их свои же укокошили, кого на Урале, кого в бывшем Петербурге, а вот остальные? Болтаются в петлях? Жрут тюремную баланду и сожалеют о содеянном? Отнюдь. Кто-то, спонтировавший неудачно, отправился в тихое комфортабельное изгнание в тихую комфортабельную страну по соседству; остальных же – почти всех, кстати, – уже через год можно было обнаружить в прекрасном городе Париже, они там собрались и важно обсуждали, как им обустроить жизнь после столь прискорбного происшествия, принявшего – surprise! surprise! – всемирный характер. Ну а потом и понеслось – парады, памятники, исторические и не очень книги, мы будем всегда помнить подвиг тех, кто… Подвиг тех, кого вы загубили просто так, по глупости в лучшем случае; они сгнили в окопах или разорваны снарядом на молекулы, а вы так, ничего себе, пожили, написали мемуары и скончались в кругу безутешной семьи. Кстати, если вспомнить математику, то ведь любопытно выходит: тридцать – сорок китайских миллионов, стертых с досочки жизни Кормчим, они же в процентном выражении к общему количеству населения меньше тех двадцати, которыми уплатили за экономный расход боеприпасов в отдельно взятом боснийском городе. И молчок. О страданиях простого человека поговорим, конечно, и роман напишем, и кино снимем. Но если спросят, мол, «whodunit?», тут мы уйдем в сторону, ведь дело давнее и непростое, призрачно все в этом мире бушующем, никто не виноват, время было такое, политика, геополитика, сами понимаете. Почитайте вот мемуары Черчилля. Или биографию Пуанкаре. Вы слыхали, у него была смешная кличка: «Пуанкаре-война»? Обхохочешься, не так ли? Французы – остроумный народ. Весьма.

Как же тогда «преступление и наказание»? За первым должно следовать второе, иначе какой смысл считать себя тем, кем мы себя считаем? Причем наказание непременно двойное: со стороны Царя Иудейского и со стороны Порфирия Петровича. Насчет первого нынче это уж как получится, в зависимости от приписки каждого отдельного индивидуума к духовному департаменту, а вот от пристава следственных дел, от него не должен уйти никто. Он выяснит, кто прав, кто виноват, whodunit. Кто злодейство совершил. Выяснит, передаст человеку в дурацком парике, тот скажет свое веское – и дальше мертвый дом, а кое-где и последняя трапеза перед казнью, меню прилагается. Недавно читал, что в одном из благословенных штатов благословенных Штатов решили урезать расходы на этот вид одноразового питания, мол, зажрались совсем висельники. Скромнее надо быть в последних желаниях. Все так, и все фейк. Главных не наказывают почти никогда, даже если преступление вот оно, перед глазами. Вернемся, к примеру, в город Сараево, 28 июня 1914 года. Главный заговорщик расставил нескольких подручных по пути следования эрцгерцога со свитой. Первые двое струсили и пропустили кортеж, третий, по имени Неделько Чабринович, швырнул бомбу, но не очень удачно, она взорвалась лишь под четвертым авто, вообще никого не убив. Дальше начинается чарличаплин; собственно, он уже начался с того момента, когда гг. Мухамед Мехмедбашич и Васо Чубрилович упустили момент сделать свои имена нарицательными вроде их подельника Принципа. Так вот, Чабринович швыряет бомбу, она взрывается не там и некстати, террорист принимает смелое решение покончить с собой. Он принимает цианистый калий и бросается с моста в реку Миляцка. Увы, яд выдохся, бедный Чабринович блюет, но не умирает. Не получается у него и утонуть, глубина реки под мостом 10 сантиметров. Чабриновича вытащили на берег и изрядно поколотили, кортеж эрцгерцога продолжил свой путь, но уже настолько бестолковым образом, что Гаврила таки подбирается к наследнику австро-венгерского престола и выпускает две свои бесценные пульки. Чарличаплин кончается, начинается гулливер, история про йеху. Десятки миллионов людей принимаются мочить друг друга почем зря. Ну и кого тут назначим виновным? Некоего Данилу Илича, что руководил подпольной группой «Черная рука» и составил заговор? Ну да, его поймали и расстреляли. Остальных, кстати, почти никого – им не было двадцати, по законам империи, таких не кормили последним ужином, а отправляли надолго голодать в тюрьму. Там Принцип с Чабриновичем и умерли, в тюрьме одного города с известным сегодня названием Терезин. Есть искушение заметить, что, промахнись померший в Терезине Принцип, тридцать лет спустя в том же Терезине не было бы того, что там тогда происходило. Кстати, не все сараевские чарличаплины оперативно переместились на тот свет: господин Мехмедбашич дожил до Второй мировой, чтобы быть убитым еще большими гуманистами – усташами, а другой, Чубрилович, и вовсе выучился, стал профессором истории, советником Тито и даже министром сельского хозяйства. Ну что тут скажешь?

И вправду, что тут скажешь? Кто виноват? Кто преступник? Австрийский угнетатель? Сербский заговорщик? Русский или немецкий министр? Французский генерал? Крупп? Или рядовые Иванов, Смит и Мюллер? Кого будем кормить прощальным ужином? Кого казнить нельзя помиловать? Получается, некого, да и зачем, и так двадцать миллионов удушегубили. Но, заметим, в отличие от душегубства «Большого скачка», которое вспоминают с неохотой, или не вспоминают, или просто (довольно подло, впрочем) разводят руками, с тем, что началось жарким летом 1914-го, дело обстоит иначе. Фанфары, ученые споры, меморабилия. А вы говорите: Восток не считает потерь. Ага. Все это вранье, корыстное и глупое разом. Надо же, наконец, признаться, хотя бы самим себе, потихоньку: нам все равно. Умер-шмумер. Убил-шмубил. Это в детективах интересно, кто виноват; потому детективы так любят, что они не о жизни, они о другом – об идеале, где причина порождает следствие, а преступление – наказание. А здесь, в жизни, сплошное мельтешение атомов, мечутся, глупые, туда-сюда, ничего не понимая, как щенята, складываются во всякие смешные комбинации вроде фигуры из трех пальцев. Эта фигура над нами и парит в данный момент, всепроникающая и безразличная, как солнце в знойный летний день тысяча девятьсот четырнадцатого. И серб ушел, постукивая в бубен.

Не придут в купе и не убьют. Увы и ах. Надо попытаться уснуть. Уже почти утро. Хватит фантазий. Пора привыкнуть к вычитанию: минус два, хорошо, пусть будет минус два. Со временем все перестает казаться ужасным и даже странным, привычка тому порука. Открою-ка черный томик, что всегда лежит здесь, под рукой, на столике. «…Разум мой с той поры научил меня, что осуждать что бы то ни было с такой решительностью, как ложное и невозможное, – значит приписывать себе преимущество знать границы и пределы воли господней и могущества матери нашей природы; а также потому, что нет на свете большего безумия, чем мерить их мерой наших способностей и нашей осведомленности. Если мы зовем диковинным или чудесным недоступное нашему разуму, то сколько же таких чудес непрерывно предстает нашему взору! Вспомним, сквозь какие туманы и как неуверенно приходим мы к познанию большей части вещей, с которыми постоянно имеем дело, – и мы поймем, разумеется, что если они перестали казаться нам странными, то причина этому скорее привычка, нежели знание,

Iam nemo, fessus satiate videndi,

Suspicere in coeli dignatur lucida tempia?

и что, если бы эти же вещи предстали перед нами впервые, мы сочли бы их столь же или даже более невероятными, чем воспринимаемые нами как таковые…»

Тряхнуло, неглубокий сон ссыпался куда-то в затылок. Встали. За окном говорят, громко говорят на китайском. Черт. Сколько времени? Семь утра. Спал часа два, не больше, но странная бодрость, даже легкость. Ничего, две недели впереди, отосплюсь. Надо выйти в коридор, что ли, посмотреть, какой он, город Y.

Конечно, никакого города за окном не видать – только перрон, на нем несколько полицейских, пара человек в штатском, носильщики в мышиной форме. Серый свет, как обычно, ни намека на то, что мир, солнце, желтый, красный или зеленый, не говоря уже о просто белом, где-то существуют. Есть только эта платформа, тщательно выметенная, на ней стоят и передвигаются дюжина озябших мужчин. Впрочем, почти никто не скукожился, даже воротники не подняли. Двое курят, и огоньки сигарет обнадеживают – они все-таки другого цвета, они горят, живут, сигареты, вспыхивая, движутся к своему концу, а не стынут в ровно освещенном сером четырехугольнике. В конце коридора, у закрытой двери сидят в полной форме проводники. Понятно, межконтинентального вагона не откроют, так что им дежурить – вдруг кто-то из пассажиров решит сбежать и остаться навсегда в Поднебесной Народной Республике? В другом конце коридора, сквозь стекло двери, ведущей в тамбур, видно, что дверь в вагон-ресторан заперта. Наверное, с той стороны сидят и дежурят официанты. Интересно, что на них? Полное официантское обмундирование? Или есть какая-то другая специальная форма для торжественных случаев, связанных с государственным интересом? Мундиры? Фуражки с кокардами? Эполеты с бахромой? Сапоги со шпорами? Вооружены ли они? Мне нравится думать, что они сидят там молча, с прямыми спинами, друг против друга по бокам запертой двери, в полном обмундировании маньчжурского дворцового стражника, в руках – алебарды. Впрочем, не знаю, чем была вооружена дворцовая стража правителей династии Цин, скажем, XVIII века или XIX-го, не столь важно, кажется, там мало, что изменилось. Надо бы спросить, но кого, в отсутствии гугла? Кстати, гугл. Проверим. Нет, никаких интернетов не наблюдается. Обманули. Скажут потом, мол, приносим глубочайшие извинения, не смогли починить, пока стояли в прекрасном городе Y. Придется потерпеть до границы. Осталось относительно недолго. Пока же, чтобы как-то компенсировать неудобства, связанные с отсутствием Интернета, мы за счет компании устроим пассажирам торжественный обед с бесплатными напитками китайского производства. Как известно, история некоторых из них затеряна глубоко в прошлом. Есть свидетельства, что еще в эпоху династии Юань в некоторых провинциях открыли секрет возгонки закваски из сорго…

«Тоже не спится, когда стоим?» – Стив в несколько потрепанном, но роскошном бордовом с черными отворотами шелковом халате подошел к окну слева от моего. Одного беглого взгляда, брошенного искоса, достаточно: он явно не спал, тщательно причесан, слегка пахнет алкоголем, но не сильно. «Когда ехали, тоже не очень спалось этой ночью». – «И мне». – «Читали об Артуре Гастингсе?» – «Да, и правку своей книги делал. Знаете, старость в каком-то смысле – очень удобная штука. Не для всех, но для литераторов точно. Возникает масса свободного времени – бессонница, никаких тебе амурных похождений… ну хорошо, если и есть таковые, то явно реже. Ну и вообще, социальные обязательства отмирают потихоньку, если ты их сам себе не придумываешь, конечно, надеясь скрасить физическое прозябание. У нас в Британии, вы наверняка знаете, старики любят сочинить для себя общественную жизнь: леди собирают на починку церковной крыши, поют в хоре, коллективно вяжут или читают, ну а джентльмены, ясное дело, – в паб. Вот он, столп островной жизни, деревенский паб, или в городе, локальный. Если бы не эти загоны для пожилых бездельников, где потчуют пойлом среди картинок с блошиного рынка, где они мнят о себе бог знает что, что они кому-то нужны и для чего-то понадобятся, если бы не пабы, на острове давно уже был бы какой-нибудь фашизм, старческий, отчаянный, усталый. А так все хорошо, все при деле, стой себе с пинтой в руке и треплись о том, как тридцать лет назад служил на флоте. Ох, куда меня занесло, простите. Все желчь, все желчь. Говорил мне доктор, не пей водку с соком». – «А я даже читать не мог, усыпал раза три, но снились сложные кошмары, настолько нелепые, что даже во сне сам себе говорил, мол, хватит, кончай, жми кнопку stop, и выключал это кино. Наконец успокоился, задремал, а тут встали, тряхнуло, какой теперь сон. Надо посмотреть на город Y». – «И что же мы видим?» – «Как обычно, ничего, точнее, то же самое, как и всегда».

Будто кто-то подслушал мою последнюю реплику и решил доказать, что не все так просто. Слева на платформе началось движение, появились новые предметы и даже новые персонажи. Сначала они только неявно маячили, кучкуясь, но потом группа распалась, и все ее составные части, одушевленные и нет, двинулись по перрону в нашем направлении. «Питер, смотрите». – «Вот это да!»

Собственно, группа распалась на пять элементов, два больших, три поменьше. Первым в нашем направлении следовал большой контейнер, даже ящик, обитый алюминием или жестью, он идеально соответствовал этому освещению, ибо был того же оттенка, ящик будто состоял из ровного серого света, что невозмутимо царствовал между крышей и поверхностью вокзальной платформы. Ящик был водружен на специальную тележку на четырех колесиках; изогнутую ручку его не без усилий толкал человек в мышином мундире. За ним следовал другой носильщик, он вез тележку поменьше, на которой были уложены несколько чемоданов и сумок. Одну из них я узнал, маленькую, черную, кожаную, видел в купе, она стояла под столиком, на котором меня столь поразила вульгарная оранжевая коробка с черно-белым Микки-Маусом, та, что соседствовала с гораздо более приятной коробочкой в китайском духе, маленькой, обтянутой красной материей с золотыми драконами, на ней еще лежала золотая штучка, красивая такая, на лопатку похожая. Мне кажется, уже сейчас кажется, что я такие штучки где-то недавно еще видел. Да, а сумочку я узнал. Это были вещи Чжэн. Им предшествовала сама Чжэн, не собственной персоной, а собственным телом, бездыханным, бездушным, но еще обладающим внешним сходством с живой каких-то 48 часов назад покойной, да и ДНК и проч. те же самые. Я понял, почему не спал Стив. Не нужно на него сейчас смотреть, не нужно, но я не смог удержаться. Стив бесстрастно глядел в окно. Не поворачиваясь, он сказал: «Конечно, они любезно предложили мне присутствовать при сборах вещей. Нет ли там чего моего. Ничего, конечно, кроме того, что я ей дарил. Кстати, интересная моральная дилемма: забирать ли назад подарки, которые сделал возлюбленной, умершей в чужой стране, куда ты больше никогда не приедешь?» Я молчал. Восприняв молчание как вопрос – и правильно восприняв, – Стив процедил: «Я все оставил как есть. Кроме одного, что не принадлежало ни ей, ни мне».

Не совсем понятно, что он имеет в виду, но лучше не мучить старика в тот момент, когда труп его … кого? любовницы? возлюбленной? партнера? идиотское слово, будто из тенниса, у Конте есть песенка «Спарринг-партнер»… в общем, когда труп женщины, с которой он собирался устроить остаток своей жизни, везут прямо перед ним в алюминиевом ящике. Скверное сентиментальное кино. Зачем он вышел сюда? Попрощаться? Ах, это поколение, выросшее на «Касабланке». Или нет? Неважно.

За тележкой с вещами Чжэн везли еще один серый, тускло отсвечивающий ящик. Носильщик тщедушнее первого, ему явно тяжело, кепи с кокардой сползло на затылок, открыв высокий лоб. Вспотел, наверное. Но не утереться, рядом идет полицейский, строго посматривает и попыхивает сигаретой. Затем еще тележка, с вещами. Бедный Улоф, наверное, когда-то, в юности, играл в хоккей, одна из сумок с маркой клюшек Jofa, я о таких в детстве мечтал, и надо же, при каких обстоятельствах и в каких краях вдруг вновь увидел. Сколько же ему лет было? Чуть меньше, чем мне. Получается, что в начале восьмидесятых он бегал на коньках и пулял шайбу. И получается, что это было важно для него, ведь сохранил баул, сейчас таких почти не делают, все больше рюкзаки или на колесиках. Играл шведский мальчик в хоккей, играл, а потом вырос, уехал на край света, спился и умер в предсвадебном путешествии. И теперь… даже непонятно, что теперь, вызовут шведского консула, наверное, повезут тело на родину. Улоф вроде говорил, что остался один, сиротой, и ни братьев, ни сестер. Впрочем, у шведов социализм, государство заплатит. Ну не Донгмей же.

Донгмей шла сразу за тележкой с вещами Улофа и тоже везла тележку – со своими. «Я с ней поговорил ночью. Вроде как собратья по несчастью. И заняты были одним – перебиранием чужих вещей в поисках своих. Отделением своей жизни, еще продолжающейся, от уже закончившейся». – «И что она будет делать?» – «Ничего. Поедет домой. Все – и власти, и поездная компания, и она сама – решили предать это прискорбное происшествие забвению. Несчастный случай в результате, мягко говоря, опрометчивого поведения жертвы. Она довольна, что никаких претензий и последствий. Вы, наверное, заметили, что разъезжать по рейнским виноградникам ей не очень хотелось». – «Как все просто в этом мире. Как говорил один мерзкий советский шутник, есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы». – «Кажется, я догадываюсь кто».

За Донгмей еще одна тележка, и это Дараз с вещами. «Как? И он?» – «Да, решил срочно вернуться к семье. Не тащится в поезде две недели. Пересаживается на самолет. Говорит, нет сил больше терпеть. Ну, и боится – из-за всего этого. Что начнут проверять, допрашивать, оставят в Китае надолго». – «Вы и его ночью видели?» – «Да». – «Тут, оказывается, целое кино разыгрывали. А я и не знал, мучился кинематографическими кошмарами в одиночку». – «И вы ничего не слышали?» – «Абсолютно». – «Дараз увидел, что дверь купе Чжэн открыта и заглянул попрощаться. Немного поговорили. Кажется, он даже остался доволен». – «Чем доволен? Разговором? Поездкой в два дня? Поднебесным Экспрессом?»

Стив повернулся ко мне, посмотрел внимательно, подошел поближе. Поглядывая краем глаза на проходящего по перрону Дараза, он сказал: «Он остался доволен тем, что я ему сказал. Хотя то, что я сказал, можно было счесть за обиду, а то и оскорбление». – «Если не секрет, что же…» – «Я посоветовал ему немного подтянуть свой английский». – «Послушайте, Стив, это как-то не очень красиво. Он знает полдюжины языков, на английском говорит гораздо лучше меня, мне вы тоже такое заявите?» Честно говоря, я разозлился: старый мудак, ксенофоб. Стив улыбнулся: «Нет, конечно. Я не собирался усомниться в лингвистических способностях мистера Дараза, да и кого бы то ни было вообще. Я сам толком разговорного китайского не выучил за столько лет. Нет, я имел в виду другое. А именно вот что, – Стив по-прежнему говорил негромко, но напряжение, даже страсть, под завязку нагрузили каждое слово, он не говорил, он стрелял увесистыми мушкетными пулями. – Я ему сказал, что если кто-то намерен делать символические жесты, следует быть уверенным, что не ошибся в выборе символа». – «Стив, о чем вы?» – «Я о том, что золото намывают, а не копают». – «Простите?» – «Я вот о чем: недостаточно знать, что слово golddigger означает и золотодобытчика старых времен, и нынешнее существо женского пола, которое охотится за существами мужского пола, обладающими более высоким социальным или имущественным статусом. Вы понимаете?» – «Нет». – «Я о том, что, помимо вышесказанного, надо знать следующее: на Аляске и Клондайке золото намывали в специальных сито, а не копали лопатами. Иначе, сказал я Даразу, ваше изысканное злодейство выглядит жалким пижонством недоучки». – «Золотая лопатка?» – «Она самая».

Так вот оно что! Зачем же он его отпустил, дал уйти… «Я вернул ему эту штуку. Собственно, это единственное, что я взял из ее купе». – «Боже, а почему он…» – «Golddiger, Питер, golddiger. Дорогая Чжэн была golddiger. До меня она намывала золото из другого источника. Года полтора назад. Потом переключилась с относительно молодого семейного британца на старого одинокого британца, что резонно. Но в поезде, на котором она ехала с последним, вдруг оказывается первый. Как поступит golddiger?» – «Попытается сделать вид, что они незнакомы!» – «В других случаях, да. Но в данном, она знает, что ее бывший любовник страшно боится огласки; Дараз – человек семейный, в конце концов, он, как бы сейчас сказали, инвестировал абсолютно все в персональный проект перевозки семейства в Китай и начала там новой жизни. Нет, он страшно испугался, этот блестящий естествоиспытатель в пиджаке с золотыми булавками». – «А она?» – «А вспомните. Дразнила. Намекала на былое знакомство. Может быть, даже шантажировала». – «И Дараз?» – «Зашел обсудить это дело и задушил. Все тонко обставил, идеально. Помог приступ аллергии в ресторане. Но не смог удержаться от дешевого жеста. Забавно. Кому он его адресовал?» – «Настоящий художник, ему не нужен зритель». – «Согласен. Похоже, что художник в вагоне был один – и это не несчастный Од. Кстати, не такой уж он и несчастный, наоборот, везучий». – «Я совершенно запутался. Сейчас что вы имеете в виду?» – «Простую вещь: Оду повезло, его не успели убить».

Дараз уже почти миновал наше окно, но вдруг остановился, увидев нас, широко улыбнулся, помахал рукой и продолжил свой путь. Ступал он энергично и упруго, в отличие от идущей впереди него Донгмей, из нее будто позвоночник выдернули, она не шла, а влачилась, механически перетаскивая ноги. Но вот они исчезли в двери вокзала. Полицейские ретировались. Носильщики отступили в тень. Мимо окна пробежал смотритель, раздался свисток, вагон легко дернулся, и мы поехали. В конце коридора проводники встали, размяли ноги и исчезли в своем купе. Семь двадцать утра. Чем же заняться до завтрака… «Да, ему повезло. Точнее, сначала не повезло, как раз из-за лингвистических способностей Дараза, но потом наоборот – из-за нетерпения нашего почтенного отца семейства». – «Вы хотите сказать, что…» – «Да-да, Дараз подслушал, кажется тогда, на входе в вагон-ресторан, как Улоф на немецком – для конспирации, конечно! – делится с Одом своими сомнениями. Наверняка говорил что-то такое, мол, не совсем же я сошел с ума или там спился, я точно видел китаянку в нашей фирме и точно с Даразом. Что он прикидывается!» – «Господи. То есть он и шведа…» – «Да, что было несложно, ведь один коллега попросил другого накануне путешествия пополнять запасы виски в заблаговременно заготовленной фляге, а то ведь разнюхает Донгмей – и что делать семнадцать дней? Сдохнуть от тоски? Сидеть в купе и наблюдать истерики невесты?» – «Я всегда говорил, что традиционные семейные ценности – зло». – «Согласен. Убийственное зло».

Два бобыля-книжника стоят в вагоне китайского поезда и смотрят в окно. В окне пока темно. Проехали жилые кварталы, освещенные лишь рекламами и красными иероглифами на крышах небоскребов, несколько дорожных развязок, люминесцентные ленты переплетаются во тьме, потом промзоны, там все видно, промзоны здесь не спят никогда, наконец, вырвались на вольное пространство. Слегка, робко светает. Гор уже нет, плоские равнины, пустые, желтоватые, изредка ряды голых деревьев. «Да, но отчего ему повезло?» – «После Чжэн Даразу нужно было прикончить Улофа, чтобы перестал болтать, а потом уже и Ода. И все чисто. Но Улофа не сразу же, не сразу. Сложно сказать, наверное, зашел в туалет долить виски во флягу, сдали нервы, решил уж не ждать, дурацкий импульс, подсыпал яд, и дело с концом, а когда случился второй труп за сутки, третьего пришлось оставить в покое. И правильно. Оду оно же неинтересно, кто кого когда с кем видел, ему интересно только одно – он сам. Чего его убивать?» – «ОК. Еще два вопроса и пошли пить кофе?» – «Валяйте».

Плоская равнина недолго продержалась, пошли холмы, на горизонте нарисовались горы. Но гамма та же – песочно-желтое со светло-коричневым. Скоро Гоби, или нет, я ошибся, Гоби не будет, но что-то другое точно будет, пустое, безлюдное, лишенное признаков как того места, откуда едем, так и места назначения. Пустота между будущим и прошлым, которое и есть содержание всего. И вправду, какая здесь разница, плюс-минус два человечка, кому это интересно? «Молчите? Ну вот вы и ответили на первый свой вопрос, даже не задав. Да, я отпустил его, и не потому, что все мы тут хороши, нет. Не только потому. Просто и вправду все равно. Кого-то убили. Кто-то убил. А мы едем дальше». – «Перехожу тогда ко второму». – «Слушаю вас». – «Почему я должен вам верить? А вдруг вы сумасшедший? Или даже сам убийца? Сочинили невесть что про goldigger и подслушанные сплетни на немецком, где доказательства и все такое?» – «А нигде. Я ничего не доказываю. Я не настаиваю даже. Рассказал потому, что рассказал. Может, и сумасшедший. Может, и убийца. Вообразите, я работаю на британскую разведку. Джеймс Бонд предпенсионный. Приказали убрать двух агентов – китайского и, скажем, немецкого. Я и сделал. Или наоборот, они должны были убрать меня. А я оказался ловчее. Ну и всякие варианты. Хотите верьте, хотите нет». – «В том-то и дело, что верю». – «Значит, хотите верить. Значит, акт веры все же сильнее рацио. Значит, вы еще живы». Всегда имел слабость к висельным шуточкам.

Полчаса спустя в вагоне-ресторане. С утренним бокалом бренди Стив подходит к нашему столу. Сюин, безмятежно намазывая булочку джемом, вежливо улыбается старику, он кивает ей и, приблизив рот к моему уху, шепчет: «Старый добрый адюльтер, старый-добрый яд в вине, старый-добрый труп в купе восточного экспресса. Все было много раз. Не так плохо, а? Мы сбежали из будущего. И даже уцелели. Пора домой, в прошлое, в Европу, – Стив выпрямляется, поднимает бокал, обводит взглядом оставшихся в живых пассажиров, восклицает: – Cheers!» – и пьет. После чего медленно, шаркающей походкой, покачиваясь, возвращается за свой пустой столик.

Я ничего не знаю, но я знаю больше других.