«Искусство войны» – древний китайский трактат, написанный человеком, взявшим себе псевдоним Сунь-цзы. В книге раскрываются тонкости дипломатии и ведения войны, тактические ходы и стратегии, умение вести себя на поле боя, а также ставятся проблемы выбора и указываются пути развития тех или иных событий.
Трактат оказал огромное влияние на политику и экономику разных государств, и прежде всего восточных. Среди его известных читателей были генерал Аксель Айро и маршал Карл Густав Маннергейм. Многочисленные издания и переводы этой книги на разные языки мира свидетельствуют о том, что произведение нисколько не потеряло своей актуальности, наоборот, к нему обращаются всё больше людей самых разных профессий, решающих совершенно различные жизненные задачи.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
© В.В. Малявин, перевод, предисловие, комментарии, 2021
© Издательство АСТ, 2021
Предисловия
Военный канон китая
Происхождение и авторство
Трактат «Сунь-цзы», авторство которого традиционно приписывается полководцу Сунь У, с древности почитался в Китае как лучший свод, summum bonum военной мудрости. Подобная оценка предполагает, помимо прочего, что эта книга предназначается для чтения не легкого и поверхностного, а, как раньше говорили, медленного, вдумчивого. Это книга, предназначенная для заучивания наизусть, почти впитывания ее в себя до последнего слова или, если можно так выразиться, вчитывания в нее ради интуитивного постижения главного принципа ведения войны, который обеспечивает полноту и системное единство военной стратегии. Ибо «канон» в Китае – как и в каждой культурной традиции – есть в конечном счете литературный образ творческого изобилия самой жизни. Он не содержит отвлеченных доказательств и логической системы понятий, ибо не сводит полноту опыта к умозрительным истинам. Он учит внутреннему знанию, которое дает целостное постижение вещей и правильную ориентацию в мировом потоке событий. Он не излагает, а направляет; не сообщает о реальности, а приобщает к ней.
Сунь У известен в предании как победоносный полководец южного царства У, которое находилось в нижнем течении Янцзы. Впрочем, если считать, как было принято в Китае, скрытность первой добродетелью стратега, Сунь У и в этом отношении продемонстрировал недюжинный талант: в исторических документах его времени о его личности и жизни не сохранилось никаких свидетельств. Первые надежные сообщения о Сунь У появляются примерно спустя полтора столетия после его предполагаемых ратных подвигов. Самое имя Сунь-цзы чуть ли не впервые выплывает в его биографии, составленной в I в. до н. э. историком Сыма Цянем. Есть и другие источники: беллетризованные повествования о жизни Сунь У в царстве У, генеалогия его рода. Но все они появились много позже даже жизнеописания Сыма Цяня. Даже самое имя Сунь У (букв. «Воинственный») какое-то подозрительно «говорящее», не столько личное имя, сколько прозвище, данное постфактум.
Самый ранний дошедший до нас текст его трактата тоже относится к довольно позднему времени: он был отпечатан традиционным для Китая ксилографическим способом (т. е. с деревянных досок) в 1080 г.
Но в 1972 г. в местечке Иньцюэшань провинции Шаньдун в захоронении, датируемом археологами периодом 140–118 гг. до н. э., был найден записанный на бамбуковых дощечках экземпляр трактата Сунь-цзы вместе с некоторыми неизвестными ранее тек-стами, ему приписываемыми. Было там и жизнеописание Сунь У, которое оказалось очень близким версии Сыма Цяня, но содержало некоторые неизвестные прежде подробности.
Если верить Сыма Цяню (мнение историографа можно подкрепить рядом других литературных свидетельств древности), Сунь У по происхождению был северянином – уроженцем царства Ци, занимавшего территорию современной провинции Шаньдун. Предание гласит, что он был потомком наследника престола в небольшом уделе Чэнь. В 672 г. до н. э. этот принц вследствие дворцовых интриг был вынужден покинуть родину и получил в Ци должность надзирателя за общественными работами. В Ци этот род носил фамилию Тянь. Праправнук опального принца, Тянь Шу, прославился в войне с южным царством Чу – давним соперником Ци – и за это в 532 г. до н. э. получил от государя удел и фамилию Сунь. Сунь У был внуком Тянь Шу и сыном советника государя, но его семья, как часто бывало в Древнем Китае, быстро утратила политическое влияние. Во всяком случае, согласно некоторым известиям, в молодости Сунь У «жил в уединении вдали от мира, и люди не знали о его талантах». Зрелые годы жизни Сунь У приходятся на последние десятилетия VI в. до н. э., и это означает, что он был на несколько лет моложе знаменитого ученого и учителя нравственности Конфуция.
Уже совершеннолетним Сунь У переселился в царство У и, как легко предположить, не по своей воле. Политическая обстановка внутри царств в то время была крайне неустойчивой. Многие царствующие семейства утратили реальную власть, а правящая верхушка погрязла в интригах, усобицах и мятежах. Политических изгнанников можно было встретить всюду. В 523 г. в Ци вспыхнула очередная смута, в которую был вовлечен и близкий Суням род Тянь. Многие исследователи считают именно это событие поводом для отъезда Сунь У. Согласно другому мнению, отъезд Сунь У относится к 518 г. до н. э., когда попал в опалу и умер его дед, который, возможно, приложил руку к составлению военного трактата «Сыма фа». Переселение молодого циского аристократа в полудикое У многим кажется странным. Но примечательно, что в результате «мятежа четырех кланов», случившегося в царстве Ци в 545 г., первый советник циского правителя Цин Фэн бежал именно в У. Означает ли это, что Сунь У был как-то связан с Цин Фэном и предпочел личную преданность патрону кровным узам, поскольку его родичи находились в рядах мятежников? Этого мы, наверное, никогда не узнаем. Но эта догадка вполне соответствует характеру и образу жизни Сунь У: представителю нарождавшегося поколения независимых ученых, превыше верности родне и даже правителю царства ставивших верность нравственным принципам.
На новом месте Сунь У по-прежнему жил скрытно. Возможно, именно тогда он составил свою знаменитую «книгу в 13 главах» (это количество глав его трактат насчитывает и в традиционной версии, и в списке, обнаруженном в Иньцюэшане). Ему было тогда всего лишь около тридцати лет – возраст, казалось бы, слишком юный для написания канонического труда. Но у гениев свои счеты с жизнью. Трактат молодого стратега в самом деле получился настолько философичным, что уже в Средневековье появилось мнение, что он написан кабинетным ученым, не имевшим военного опыта.
Философ и литератор Е Ши весьма нелицеприятно назвал Сунь У «любителем рассуждать и указывать, а дело не знающим».
Между тем в У произошли события, круто изменившие судьбу талантливого переселенца с Севера. В 515 г. наследный принц У по имени Хэлюй (это имя по-разному записано в разных источниках и, кажется, выдает некитайское происхождение его обладателя) захватил престол. Молодой честолюбивый правитель задумал начать войну против соседнего царства Чу, и его советник У Цзысюй – сам знаменитый полководец и переселенец из соседнего царства Чу – рекомендовал пришельца своему господину в качестве возможного кандидата на должность главнокомандующего царским войском. Хэлюй стал встречаться с беглецом из Ци и беседовать с ним о военных делах. В списке книги «Сунь-цзы» из Иньцюэшаня содержатся записи этих бесед. В них, между прочим, сообщается, что Хэлюй посещал «постоялый двор Суней», а сам Сунь У называет себя «чужеземным подданным». Судя по этим записям, Хэлюй, не слишком доверяя полководческому таланту Сунь У, все уговаривал его «разыграть военную потеху», а Сунь-цзы несколько покровительственно увещевал своего молодого царственного патрона: «Войну нельзя любить, а войско – орудие несчастья, оно предназначено для пользы, а не забавы». Тем не менее пришелец с севера утверждал, что его военные методы позволяют сделать отличное войско из кого угодно – знатных людей, простолюдинов и даже женщин. Тогда Хэлюй предложил Сунь У показать свои способности в деле, посоветовав ему продемонстрировать свое полководческое искусство на самом что ни на есть неблагодарном материале – наложницах из царского гарема. Сунь У согласился, но превратил потеху в серьезное действо, заставив принца дорого заплатить за свое легкомыслие.
Итак, Хэлюй велел привести из женских покоев дворца сто восемьдесят (по другим данным – все триста) красавиц. Когда эти «новобранцы» собрались в дворцовом зале, стратег приступил к делу: разделил своих «воинов» на два отряда, приказал им облачиться в боевые доспехи, поставил во главе обоих отрядов царских фавориток, а потом стал учить их пользоваться алебардой и выполнять команды.
– Знаете ли вы, где находится сердце, правая и левая рука и спина? – спросил он своих подчиненных.
– Да, знаем, – отвечали те.
– В таком случае, когда я приказываю: «Вперед!», идите туда, куда обращено сердце, когда я говорю «Правая рука!», поворачивайтесь вправо, когда я говорю «Левая рука!», поворачивайтесь влево, когда я говорю «Спина!», идите назад.
Трижды повторив свои разъяснения, Сунь У велел ударить в барабан и скомандовал: «Вперед!». В ответ наложницы только засмеялись, прикрывая рты широкими рукавами своих шелковых халатов.
Сунь У снова объяснил смысл команд и приказал: «Налево!». Вместо того чтобы исполнить приказание, наложницы рассмеялись еще громче.
Сунь У охватил такой гнев, что у него «волосы встали дыбом».
– Если правила неясны, а приказы непонятны, это вина военачальника, – объявил он. – Но если они ясны, а не исполняются в соответствии с воин-ским уставом, это вина командиров. Какое же наказание, согласно воинскому уставу, положено для провинившихся?
– Отсечение головы! – ответил царский судья, наблюдавший за учениями.
Увидев, что дело приняло дурной оборот, царь поспешил вступиться за своих любимиц.
– Я уже убедился в том, что мой подданный умеет командовать войском. Без этих двух наложниц мне, единственному, и еда будет не в радость. Я желаю, чтобы их казнь была отменена!
– Ваш слуга получил высочайшее повеление быть главнокомандующим, а когда главнокомандующий находится при исполнении обязанностей, он не обязан повиноваться приказам государя! – ответил Сунь У и приказал палачу сделать свое дело.
Потом он назначил командирами отрядов следующих по рангу наложниц, снова выстроил свое войско в боевом порядке и стал отдавать приказания. На сей раз его приказы выполнялись четко и без единого звука. Тогда Сунь У отправил царю донесение: «Теперь войско в полном порядке. Прошу государя лично осмотреть его. Государь может использовать его, как ему заблагорассудится – даже послать хоть в огонь, хоть в воду».
Взбешенный правитель ответил сухо:
– Командующий может отбыть в свое жилище для отдыха. Я, единственный, не желаю проводить инспекцию.
– Государь любит только сидеть и разговаривать, а делать дело не желает, – с убийственной прямотой заметил в ответ Сунь У.
История о том, как Сунь У преподал легкомысленному государю жестокий, но по-своему и утонченный урок серьезного отношения к военному делу, – единственный сохранившийся – или, лучше сказать, родившийся – в истории анекдот из жизни великого стратега. Отчасти он помогает понять, почему личность самого знаменитого знатока полководческого искусства в Китае не слишком располагала к разговорам о забавных случаях из его военной карьеры и почему о ней вообще так мало известно.
К счастью, Хэлюй сумел оценить полководческий талант Сунь У и поручил ему возглавить военную кампанию против западного соседа У – могущественного царства Чу. История этой войны описана в довольно позднем сочинении, появившемся в I в. н. э. Сунь У достойно претворил на практике принципы своей стратегии. Он не стал опрометчиво бросаться на врага, долго выжидал благоприятный момент, а потом за короткий срок, имея под своим началом 30 тысяч воинов, сумел одержать пять побед подряд над двухсоттысячной армией Чу и захватить чускую столицу. Он также убил двух бывших военачальников У, перешедших на сторону Чу. Исторические хроники упоминают об этой блистательной кампании, хотя не сообщают, кто ею руководил. Позднее Сунь У разбил войска царства Юэ на юге, а на северном направлении нанес чувствительные поражения царствам Ци и Цзинь, снискав себе репутацию полководца, не имеющего равных в мире.
На этом сведения о жизни Сунь У обрываются. О его дальнейшей судьбе и смерти ничего не известно. Есть сведения, что он умер в опале и безвестности, а последовавшая вскоре гибель царства У стала в глазах многих возмездием за несправедливость, причиненную его лучшему слуге. Наконец, много позже появилась романтическая легенда о том, что Сунь У, как и подобает возвышенному мужу, оставил службу, раздал пожалованное ему золото простым людям и навсегда ушел в горы. Но известно, что могилу Сунь У в виде огромного холма в трех верстах от уской столицы можно было видеть еще в течение нескольких веков.
В литературных источниках почти нет сведений о ранней истории письменного наследия Сунь У. Правда, ученый Хань Фэй-цзы в III в. до н. э. заявлял, явно впадая в риторическое преувеличение, что «книги Сунь У хранятся в каждом доме, а состояние войск ухудшается с каждым днем». Полтора века спустя знаменитый историк древности Сыма Цянь отмечал, что «книга Сунь-цзы из 13 глав имеется у многих». Извест-но также, что несколько знаменитых полководцев древности были большими почитателями Сунь-цзы и применяли его «военные законы» на практике. Тем не менее на протяжении пяти столетий у главного военного канона Китая не было ни редакторов, ни комментаторов. Нет даже ссылок на него в других сочинениях (если не считать упоминания о нем в трактате «Вэй Ляо-цзы»), хотя в них попадаются скрытые цитаты из «Сунь-цзы». Причиной тому было, возможно, то обстоятельство, что обладатели сей сокровищницы военной мудрости предпочитали не распространяться о ее содержании. А может быть, на то есть и более глубокие причины, относящиеся к области метафизики культуры: на то он и канон, чтобы указывать на безусловную и неизъяснимую реальность жизни, предваряющую все понятия. Надо сказать, что многие важные сочинения в китайской традиции – тот же «Дао-Дэ цзин», например, – имеют именно такую ауру «виртуального существования»…
Впервые лишь историк I в. Бань Гу в библиографическом разделе своего труда «История династии Ранняя Хань» упоминает о сочинении «Военные законы Сунь-цзы в 82 главах с девятью свитками иллюстраций». В Китае еще и сегодня есть исследователи, которые полагают, что «книгу из 13 глав» Сунь У написал в молодости, а сборник из 82 глав с иллюстрациями был создан в период его второго уединения, незадолго до смерти. Предположение маловероятное. Скорее всего, мы имеем дело с плодом творчества нескольких поколений довольно усердных писателей. Известно, что упомянутые 82 главы включали в себя записи бесед Сунь У с правителем У, рисунки, изображающие боевое построение войска, и проч. Сунь У приписывается также – впрочем, едва ли обоснованно – авторство одного из математических трактатов древности.
О большой популярности личности Сунь-цзы (и, следовательно, его книги) свидетельствует находка в местечке Шансуньцзячжай на северо-западной окраине Китая в могиле начала I в. н. э. текстов на военные темы, в которых часто фигурирует выражение: «Сунь-цзы сказал». Эти материалы в действительности не имеют отношения к трактату знаменитого полководца и приписываются ему вследствие его авторитета.
В начале III в. известный полководец и знаток военного дела Цао Цао (155–220) написал первый комментарий к книге Сунь У и предложил свою сводную редакцию ее текста, в котором за несколько веков «беспризорного» существования накопилось немало погрешностей и разночтений. В то время были и другие комментаторы «Сунь-цзы», но их произведения затерялись. Прошло еще четыре столетия, прежде чем у главного военного канона Китая появился новый толкователь – некий «господин Мэн» (история не сохранила даже его имени). Наконец, с эпохи династии Тан (VII–IX вв.) изучение и комментирование военного канона приняло регулярный характер. При этом комментаторы нового поколения могли только гадать о первоначальном облике книги. Биография великого стратега выглядела настолько анекдотичной, а происхождение его труда настолько таинственным, что со временем даже появились сомнения в том, что Сунь У был реальным лицом. Один из средневековых ученых (впрочем, больше известный как поэт), Ду Му, полагал даже, что именно Цао Цао свел книгу Сунь-цзы к тринадцати главам, исключив из нее большую часть текстов. Мнение Ду Му, как известно теперь, не соответствует действительности, но оно лишний раз показывает, что ученые средневекового Китая не имели никакого представления о ранней текстологической истории военного канона.
С конца I тысячелетия изучение и комментирование книги Сунь-цзы стали быстро продвигаться вперед. Вскоре появились и ее печатные издания. Наибольшей известностью пользуется текст, опубликованный в составе традиционных «семи военных канонов» (первое печатное издание – 1080 г.). Второе нормативное издание, которое, правда, лишь в последние два столетия получило широкое распространение, – это «Сунь-цзы с одиннадцатью комментаторами». (Фактически комментаторов в этой книге десять, но к ним по традиции добавляют еще составителя энциклопедии «Тун дянь» Ду Ю, включившего в свой труд всю книгу Сунь-цзы.) Самый ранний его экземпляр относится к XII в. Другой древнейший список «Сунь-цзы» имеется в энциклопедии X в. «Тайпин юйлань», хотя качество этого текста, как и текста, вошедшего в энциклопедию «Тун дянь», значительно уступает двум изданиям, упомянутым выше. Фрагменты утерянных списков «Сунь-цзы» включены в собрание «Бэйтан шучао» (начало VII в.). Все эти версии изобилуют разночтениями. К счастью, подавляющее большинство из них носит скорее технический характер и не влияет на понимание текста.
Из позднейших изданий, содержащих подробные редакции «Сунь-цзы», отметим «Семь книг военных канонов с прямыми разъяснениями», которые опубликовал в конце XIV в. ученый Лю Инь, и текстологический очерк о «Сунь-цзы» в военной энциклопедии «Описание военного снаряжения», составленной Мао Юаньси. Позднее появились и сводные редакции текста памятника. Большую работу по редактированию текста «Сунь-цзы» проделали также японские ученые. Появившиеся же за последние десятилетия издания «Сунь-цзы» исчисляются десятками, но лишь немногие из них имеют научную ценность.
Огромное значение для изучения военных канонов и военной стратегии Древнего Китая имеют тексты из погребения некоего чиновника Раннеханьской династии в Иньцюэшане (на территории современной пров. Шаньдун). Они включают в себя списки двух военных трактатов: «Военных законов Сунь-цзы» и утерянных еще в древности «Военных законов Сунь Биня». Обе книги представляют собой связки бамбуковых планок и серьезно повреждены временем. В трактате Сунь-цзы, например, поддается прочтению не более трети его объема. Тем не менее сохранившиеся фрагменты позволяют с уверенностью утверждать, что уже в древности основной корпус книги состоял именно из 13 глав и что ее существующий текст очень точно, даже на удивление точно, воспроизводит его первоначальный вид. Разумеется, имеется и немало расхождений с традиционной версией. Так, в Иньцюэшаньском списке книга разделена на две части («связки»), что не лишено смысла, поскольку первые шесть глав трактата посвящены общим вопросам стратегии и теории войны, тогда как вторая его половина (точнее гл. 7–11) в большей степени касается вопросов военной тактики. Порядок глав тоже отчасти не совпадает с традиционным. Вновь найденные тексты заметно отличаются от традиционной версии и в лексическом отношении: они написаны более простым и лапидарным языком, и этот стиль дает немало пищи для размышлений над смыслом чеканных изречений военного канона. Но главное, в целом ряде случаев они предлагают более логичные формулировки. Многие китайские исследователи считают наиболее аутентичной именно эту версию «Сунь-цзы». Среди западных переводчиков решительное предпочтение ей отдают Р. Эймс и переводчики группы Денма. Предлагаемый здесь перевод также в максимальной степени учитывает особенности Иньцюэшаньского списка. Отметим, что вновь найденный список трактата в целом ближе его версиям, вошедшим в средневековые энциклопедии. Это означает, что он имел хождение еще и в раннесредневековую эпоху и лишь позднее был окончательно вытеснен печатными изданиями трактата.
В том же захоронении были обнаружены еще несколько неизвестных текстов, которые в древности входили в корпус «Военных законов Сунь-цзы». Лучше всего среди них сохранились записи бесед Сунь У с правителем У, но они большей частью касаются взглядов Сунь-цзы на государственное управление.
Надо признать, однако, что тексты из погребения в Иньцюэшане, проливая новый свет на обстоятельства жизни Сунь У и смысл приписываемого ему трактата, мало помогают прояснению ранней истории военного канона. Ряд признаков указывает на то, что они были записаны сравнительно поздно – спустя примерно двести лет после смерти Сунь У. Но когда появился их прототип?
В современной литературе существуют три точки зрения по вопросу о времени происхождения трактата «Сунь-цзы». Согласно одной из них, книгу следует датировать рубежом VI–V вв. до н. э. Согласно другой точке зрения, трактат сложился в основном во второй половине V в. до н. э. Наконец, большин-ство исследователей, особенно на Западе, полагают, что текст «Сунь-цзы» появился не ранее середины IV в. до н. э. Это не означает, конечно, что его основные положения не могут восходить к более раннему времени или даже непосредственно к Сунь У. Наконец, не нужно забывать, что сам Сунь У был наследником многовековой традиции военного искусства, и основные принципы его стратегии тесно связаны с жизненными и мировоззренческими основами всей китайской цивилизации.
Надо сказать, что участники дискуссий об автор-стве и времени создания трактата «Сунь-цзы» пользуются очень ограниченным набором аргументов и притом косвенного характера. Сторонники более позднего происхождения трактата указывают, что во времена Сунь У еще не были известны авторские книги и что упоминаемая в трактате численность войска выглядит слишком большой для времен Сунь У. Правда, долго бывшая в ходу ссылка на упоминание в книге арбалетов теперь должна быть изъята из этого списка анахронизмов: установлено, что арбалеты уже были известны во времена Сунь У. Со своей стороны сторонники традиционной версии авторства трактата указывают на отсутствие в нем упоминаний о коннице и осаде крепостей, зато в нем есть свидетельства хорошей осведомленности автора о природных условиях и нравах царства У.
Находки обширного корпуса текстов по военному делу в Иньцюэшане дали новый импульс спорам об авторстве «Сунь-цзы». Оказалось, что на бамбуковых дощечках из древней могилы был записан трактат полководца Сунь Бина, утерянный еще в годы гибели ханьской империи на рубеже II–III вв. Сунь Бинь – личность вполне историческая. Он жил в IV в. до н. э., был советником главнокомандующего армии Ци и провел несколько блестящих военных операций. Сыма Цянь поместил биографию Сунь Биня вслед за Сунь У, отметив, что оба великих военачальника принадлежали к одному роду. Замечание Сыма Цяня неожиданно нашло подтверждение во вновь найденных текстах. В одном сильно поврежденном месте трактата Сунь Биня расшифрован такой фрагмент: «…Разъяснил это в царствах У и Юэ, поведал об этом в царстве Ци. Это значит: “Тот, кто знает путь рода Сунь, должен объединить Небо и Землю. Род Сунь…”». Очевидно, что автор этого суждения, как Сыма Цянь после него, видел в Сунь У и Сунь Бине представителей единой и притом лучшей, наиболее полной традиции военного искусства. Тем не менее библиографы эпохи Сыма Цяня четко различали Сунь У и Сунь Биня, называя их соответственно «Сунь-цзы из У» и «Сунь-цзы из Ци».
Иньцюэшаньские находки получили очень разные оценки в литературе. Одни исследователи увидели в них ясное доказательство того, что Сунь У и Сунь Бинь – разные исторические лица. Другие, наоборот, нашли в них новые аргументы в пользу появившейся еще в старом Китае точки зрения, согласно которой действительным автором трактата «Сунь-цзы» был Сунь Бинь. Этот взгляд представлен, например, в «Истории китайской философии» под ред. Жэнь Цзиюя. Наиболее подробно он обоснован китайским ученым Гао Юцянем и автором новейшего английского перевода «Сунь-цзы» В. Мэйром. Правда, оба исследователя пытаются обосновать свою догадку опять-таки чисто косвенными и большей частью второстепенными аргументами. Их главный довод, скорее, психологического свойства: последователи Сунь Биня приписали никогда не существовавшему Сунь У лучшую часть наследия их учителя потому, что Сунь Бинь имел позорное увечье, носил клеймо преступника и, кажется, бесславно окончил свои дни. На это легко возразить, что безвестность и несчастная судьба талантливого человека не мешала древним китайцам считать его автором великого произведения. Даосский философ Чжуан-цзы, младший современник Сунь Биня, даже восхвалял полученное в наказание увечье как метку мудрости. Саму гибель царств У и Ци молва объясняла воздаянием за обиды, причиненные великим полководцам. Кроме того, аргумент «от психологии» противоречит прочим доводам Гао Юцяня и В. Мэйра, которые утверждают, что везде, где в древней литературе упоминается Сунь-цзы, речь идет именно о Сунь Бине и, следовательно, Сунь Бинь пользовался широкой популярностью и даже славой. Наконец, остается непонятным, почему привлекательным двойником Сунь Биня был выбран полностью вымышленный и, если верить Гао Юцяню и В. Мэйру, никому не известный Сунь У? Для такого отождествления должно было иметься хотя бы устное предание, а для подобного предания в очень чувствительном к истории китайском обществе должно было иметься историческое основание.
Мнение В. Мэйра и Гао Юцяня остается не более чем гипотезой. Из этого не следует, конечно, что обязательно правы многочисленные в Китае исследователи, полностью принимающие традиционную версию и находящие все новые доводы в ее пользу вплоть до заявлений о том, что полководческий талант Сунь-цзы более всего соответствовал нравам жителей У с их воинственностью и склонностью к разного рода хитростям.
Для того чтобы вынести окончательное суждение по проблеме авторства «Сунь-цзы», наука должна разработать гораздо более тонкие критерии оценки лексических и стилистических особенностей древних письменных памятников Китая и иметь более ясные представления о культурных основаниях этих произведений. Такому пониманию серьезно мешают современные представления об авторстве и судьбе книг. Совершенно непродуктивно, например, рассматривать классические сочинения Древнего Китая как собрание текстов индивидуальных авторов. Древнейшие книги Китая представляли собой «связки» (
Ясно, что предание школы не является хаотическим собранием текстов. Как правило, оно структурировано по образцу кланового генеалогического древа, где различаются «ствол» прямого наследования и боковые ветви. Аналогичным образом в текстах школы различались «внутренние» главы, прямо указывавшие на главный принцип («путь») человеческой практики, и главы «внешние», вторичные, композиционно примыкавшие к отдельным текстам основного ядра традиции, а по смыслу – иллюстрирующие отдель-ные положения ядра традиции. В Иньцюэшаньских текстах, напомним, говорится о «пути рода Суней». Те же иньцюэшаньские находки наглядно продемон-стрировали разделение текстов «Сунь-цзы» на две части: основной корпус трактата из 13 глав и несколько явно вторичных дополнительных глав, развивающих темы основного свода. Находки же в Ганьсу показали, что содержание этих вторичных материалов может иметь очень отдаленное отношение к действительным сюжетам основного трактата.
Известно, что в первые столетия н. э. имели хождение версии «Сунь-цзы» из трех разделов, но впо-следствии дополнительные разделы были отсечены от основного собрания текстов как неаутентичные, после чего они затерялись. Разделение «внутренней» части и вторичных наслоений – важнейший момент в становлении любой древней книги и традиции как таковой. Большой смелости от редактора в данном случае не требовалось: как правило, его решение основывалось на уже сложившемся формате книги.
Как видим, традиционная оценка текста в Китае определялась довольно строгими познавательными критериями. В силу того, что канон выражает некое глубинное прозрение, всегда предстающее чем-то иным (согласно смыслу этого слова одновременно единым и другим), т. е. он представляет, так сказать, инаковость каждого взгляда, в нем сосуществуют и перетекают друг в друга разные перспективы видения. Афоризмы Сунь-цзы – настоящие перлы такой «диалектики».
Отсюда проистекает столь характерная для древнекитайской словесности и неизвестная на Западе слитность действительного и фантастического, истории и мифа, склонность древнекитайских авторов к иносказанию и афористической недоговоренности, сведению события к анекдоту, т. е. выявлению предела всякого видения и одновременно стиля. В литературном отношении канон есть самоустраняющаяся форма: он указывает на то, что есть, когда этого нет. Оттого же в древнекитайской словесности нет ничего реальнее фантастики и фантастичнее реальности. Вот так мир в момент озарения, необыкновенной ясности сознания, порожденного, помимо прочего и даже чаще всего, смертельной опасностью, т. е. сутью войны, предстает перед нами в ином и даже невероятном свете. Надо помнить, что в традиции мы имеем дело не с описанием фактов, а с самосвидетельствованием сознания. Долговечен не факт сам по себе и даже не мир в его цельности, а устремленность к инобытию, связь миров.
Новый перевод «Военных законов Сунь-цзы» сделан с учетом новейших данных текстологической работы над «Сунь-цзы». Учтены параллельные версии памятника, включенные в средневековые энциклопедии и, разумеется, его ханьский список (последний, кстати сказать, обнаруживает большее сходство со списками, представленными в энциклопедиях). Примечания к переводу достаточно подробны для того, чтобы читатель смог составить представление об основных проблемах текстологической критики трактата и точки зрения самого переводчика. Едва ли есть необходимость раскрывать в этих примечаниях все детали переводческой работы. Автор счел возможным ограничиться указанием на существенные разночтения и спорные вопросы интерпретации. В ряде мест приведены дополнительные материалы, расширяющие наши знания о взглядах Сунь-цзы на военное искусство.
Вместе с текстом памятника в этом издании впервые в нашей стране приводятся и пространные выдержки из традиционных «десяти комментариев» к нему, так что читатель может составить представление о восприятии «Сунь-цзы» в китайской традиции и о месте, которое этот военный канон занимал в истории китайской мысли и культуры.
Как уже говорилось, первым в ряду классических комментаторов «Сунь-цзы» стоит Цао Цао, мнения которого, выраженные в лаконичных, но тщательно продуманных фразах, приобрели статус образцовых и оказали решающее влияние на формирование всей комментаторской традиции. Хронологически вторым после Цао Цао комментатором был ученый из южнокитайского царства Лян (VI в.), известный под именем «господин Мэн». Современниками династии Тан (VII–IX вв.) были следующие комментаторы.
Ли Цюань (середина VIII в.), известный знаток военного дела, автор нескольких сочинений по вопросам военной стратегии и тактики. Ли Цюань увлекался даосскими тайнами бессмертия и, в конце концов, оставил общество ради отшельнической жизни в горах.
Ду Му (803–852) больше прославился как лирический поэт, что не мешало ему живо интересоваться военной историей. Смысл учения Сунь-цзы он резюмировал в следующих словах: «Претворяй человечность и справедливость, но применяй без стеснения хитрость и сметку».
Чэнь Хао был младшим современником Ду Му и решился составить свой комментарий к «Сунь-цзы» потому, что счел пояснения Цао Цао слишком краткими и туманными. Он часто, но не всегда обоснованно критикует мнения Ду Му.
Последний и наименее влиятельный из танских комментаторов – малоизвестный ученый Цзя Линь.
К эпохе династии Сун (X–XIII вв.) относятся комментарии следующих авторов: Мэй Яочэня (1002–1060), который был, подобно Ду Му, знаменитым поэтом; Ван Си, чьи суждения отличаются особенной оригинальностью; Хэ Янъси, или «господина Хэ», и Чжан Юя (XIII в.). Комментарии последнего, в большинстве случаев, разъясняют и развивают суждения самого авторитетного толкователя Сунь-цзы – Цао Цао.
Поскольку мнения комментаторов часто совпадают и нередко весьма многословны, они приводятся выборочно, причем критерии их отбора не всегда одинаковы: в одних случаях они призваны дать представление об общепринятом взгляде, в других, напротив, указывают на те или иные оригинальные трактовки традиционных понятий и тем. Приводятся и отдельные суждения ученых минской эпохи, живших в XVI в.: Хэ Шоуфа, Ван Янмина, Чжан Цзюйчжэна. Всего же к настоящему времени в Китае существует более двухсот комментариев к «Сунь-цзы».
В эпоху Средневековья военный канон Сунь-цзы был переведен на тангутский и маньчжурский языки. Он также приобрел большую популярность в Корее и особенно в Японии, где ему посвятили подробные комментарии ряд известных ученых и государственных деятелей.
Изучение «Сунь-цзы» приобрело особенно широкий размах в последние десятилетия, когда в нем увидели, наконец, гениальный памятник военной стратегии, а немного позднее – превосходное руководство для современных менеджеров и предпринимателей. В последние годы появились капитальные исследования трактата, которые, кажется, исчерпали все возможности его текстологической критики на сегодняшний день. Особенную ценность представляют работы группы исследователей, издавших серию «Сокровищница китайской военной мысли», а также Ян Бинъаня, Вэй Жулиня, Ню Сяньчжуна, У Жунцзе, Хуан Пуминя, Ли Лина, Ван Чжэнсяна, Хуан Куя, Хэ Синя, Гао Юцяня, японского переводчика Ю. Асано и др.
Интересно, что «Сунь-цзы» очень рано стал известен в Европе: еще в 1772 г. появился французский перевод трактата, выполненный миссионером-иезуитом Ж.-Ж. Амио. Эту книгу, кстати сказать, внимательно изучал Наполеон. Правда, в эпоху колониальных захватов неоспоримое военное превосходство Запада не способствовало изучению китайской военной доктрины европейцами. Лишь в 1905 г. в Токио вышел первый, основанный на японских источниках и очень несовершенный английский перевод трактата «Сунь-цзы», принадлежавший Э. Калтропу. Спустя пять лет вышел в свет еще один английский – на сей раз вполне добротный – перевод Л. Джайлса, который стал на несколько десятилетий образцовым. Только после того как в Китае победили коммунисты, с успехом применявшие на практике максимы древнекитайского стратега, интерес к «Сунь-цзы» на Западе резко возрос. Находка ханьского списка книги и широкое применение идей Сунь-цзы в практике современного менеджмента в Китае, Корее и Японии еще больше подстегнули этот интерес. Последнее десятилетие ознаменовалось появлением целого ряда более совершенных английских и французских переводов трактата. Один из новейших французских переводов, принадлежащий Ж. Леви, содержит выдержки из традиционных комментариев к «Сунь-цзы» и других классических текстов по вопросам стратегии. Новый этап понимания и оценки военного канона Китая представляют его новейшие английские переводы Р. Сойера, Р. Эймса, В. Мэйра, а также коллектива ученых, именующих себя группой Денма.
В 1950 г. появилось русское издание «Сунь-цзы» в переводе академика Н.И. Конрада. Этот перевод снабжен пространными комментариями, по большей части не выходящими за рамки пересказа оригинала. Оригинальным понятиям Сунь-цзы и природе его стратегии в ее системном единстве внимания в них уделено явно недостаточно.
Каллиграфия – красивое письмо
Каллиграфия – искусство красивого письма – с давних времен считалась чем-то сакральным, священным. Ее сравнивают с музыкой, только обращенной не к слуху, а к глазу.
История каллиграфии уходит в глубокое прошлое. Тесно связанная с возникновением письменности, она развивалась независимо во многих культурах по всему миру. Это искусство уже было известно и в Китае в 4000 г. до н. э., и в Риме в 600 г. до н. э.
Выделяется несколько наиболее значимых видов изящного письма: азиатский, арабский и западный. Помимо них существует множество других вариаций: индийская, еврейская, армянская, тибетская, славянская и многие другие. Все они уникальны.
Первые европейские каллиграфические тексты представляли собой перепись и перевод священных текстов Библии и Святых Писаний. А каллиграфия в мусульманском мире обрела определенные особенности, связанные с запретом по Корану изображать людей и животных. Слова, которые складываются в узор или рисунок, этого запрета не нарушают.
В Средневековье многие из арабских правителей брали на себя смелость составить список Корана в течение всей своей жизни, однако до этого они обязаны были научиться первичным правилам каллиграфии. Уже в IX веке эти правители собирали в своих дворцах библиотеки с тысячами священных книг, пытаясь тем самым приобщиться к божественному. Такие библиотеки или центры стали называться «домами мудрости» или «Дар аль-хикма» – в них над переписью и написанием книг ежедневно трудились сот-ни переводчиков и переписчиков. Благодаря тесной связи Корана и каллиграфии арабский народ верил, что эта работа возвышает их над другими людьми и помогает искупить тяжелые грехи.
Кстати, если китайское каллиграфическое письмо называют «музыкой для глаз», то арабскую вязь сравнивают с выверенной научной формулой, потому что в ней огромное значение имели пропорции написанных символов: при их написании высчитывалась строго определенная высота букв и протяженность слова в строке.
В целом же в азиатском искусстве красивого письма главенствует идеографика, то есть умение изображать не буквами, а письменными знаками целые понятия. Эти знаки назвали иероглифами, и ими пользуются китайцы, японцы, корейцы, которые видят в письме прежде всего выражение эмоций. Так, в системе корейской письменности каждый знак, символ и черточка несли в себе глубокий смысл. А в Японии среди самураев каллиграфия вообще считалась пятым видом боевого искусства. Существует даже такое выражение: «Гармония пера и меча» (бунбу итти). На японских каллиграфических свитках часто можно увидеть эти слова. Перо и меч многие века составляли основу жизни японской знати. Получить высокую государственную должность можно было только после успешной сдачи императорского дворцового экзамена – и каллиграфия являлась одним из основных условий успеха, наряду со знанием канонических трактатов по философии. Вообще, японская каллиграфия – одна из практик дзен, такая же, как искусство икебаны, фехтования на мечах (кендо), чайная церемония (чадо) и боевые искусства (будо).
Особое место каллиграфия, конечно, занимает в Китае, являясь одним из самых значимых видов традиционных искусств, в которые, помимо нее, входят игра на лютне, шахматы и живопись. Более того, на законы китайской каллиграфии уже на протяжении двух тысяч лет влияют эстетика даосизма, базирующаяся на красоте природы и естественности, и дзен-буддизм, означающий «сосредоточение ума на совершенном объекте». Считается, что практикующий каллиграфию человек концентрируется только на движении кистью. Находясь в процессе созерцания, он сможет постигнуть свою истинную природу и, следовательно, природу Будды, который находится в каждом существе. Другими словами, каллиграфия позволяет эффективнее медитировать и быстрее познавать себя. В ряде направлений даосизма каллиграфия понималась как способ выражения особого, запредельного состояния сознания.
Приемы каллиграфии очень разнообразны. Могут использоваться завитки, дополнительные хвостики, крючки, попеременно твердые и мягкие штрихи, плавные и ломаные линии, угловатость, вписывание букв или слов в геометрические фигуры или определенное пространство, вычерчивание одних букв и оставление невычерченными других, расположение букв или слов в виде фигур, рамки, вычерчивание букв двойным или тройным слоем, проведение параллельно уже проведенным линиям черты иного цвета и многое другое, чему можно научиться только на практике. Например, одним из самых необычных китайских стилей был «травяной», где (или в котором) выписанные знаки напоминали траву, колеблющуюся под ветром.
Для того, чтобы заниматься каллиграфией, нужны «Четыре драгоценности» – это четыре главных элемента письменности: кисти, тушь, бумага и чернильный камень. Их считали символами, которые обязательно должны присутствовать в рабочем кабинете любого просвещенного человека.
Кисти, которые непременно имели острый кончик, изготовлялись из волосков козла или зайца, хорошо впитывающих чернила. А их рукоятки могли быть выполнены из бамбука, слоновой кости, нефрита, хрусталя, золота, серебра, фарфора, сандала или рога быка.
В рецептуру туши входили такие ингредиенты, как смолянистая сажа сосны, свиной жир, растительные масла и даже ароматические вещества, которые не только придавали легкий аромат картине, но и не позволяли туши тускнеть в течение многих веков.
Тщательно подбирали и бумагу, чтобы тушь по ней не растекалась. Изготовленная из смеси измельченной древесной коры и рисовой соломы, она была абсолютно белой, тонкой и прочной.
А тушечница, или, по-другому, чернильный камень, был нужен для смешивания чернил с водой.
Специалисты уверены, что каллиграфическая деятельность стимулирует мозговую активность, развивая в человеке внимательность и концентрацию. В случае письма обычной шариковой ручкой нам практически не нужно думать о ее движениях – она скользит по бумаге, изображая уже привычные для нас символы и сочетания букв. Однако когда речь идет о каллиграфии, человеку приходится следить за каждым движением, штрихом и направлением, чтобы добиться идеального результата. Некоторые специалисты уверяют, что каллиграфия воспитывает в человеке дисциплинированность и педантичность, помогает доводить дело до конца. Каллиграфию по воздействию на мозг человека сравнивают с игрой на скрипке, однако для последнего требуется талант, а первому может научиться практически каждый.
Какие еще важные задачи выполняет каллиграфия?
Развивает воображение и фантазию, а значит, и творческие способности. Помогает расслабиться и отвлечься от тревожных раздумий и переживаний: максимальный уровень концентрации внимания делает человека невосприимчивым к внешним и внутренним раздражителям во время работы.
Благодаря монотонности и кропотливости процесса выписывание каллиграфических знаков позволяет успокоиться и снизить уровень стресса так же, как во время медитации. Главное отличие от нее заключается в том, что каллиграфия подразумевает умственную работу и тем самым улучшает когнитивные способности, но в то же время помогает находиться в расслабленном состоянии.
Кроме того, красивое письмо напоминает гимнастику, которая оказывает положительное воздействие на процесс дыхания, расслабление и координацию различных мышц, что в комплексе приводит к более эффективной и быстрой работе мозга. «Каллиграфия может регулировать дыхание, – писал доцент Пекинского института графической коммуникации Ян Пу. – Это то же самое, что и бокс тайцзицюань, который тренирует движения тела снаружи и способствует укреплению духа. В ходе изучения бокса тайцзицюань разбираются типы кулаков, практикуются каждый жест и движение, в каллиграфии то же самое. Тайцзицюань специализируется на практике глубокого дыхания. Мы должны позволить дыханию управлять нашими пальцами при письме, но нельзя позволять пальцам управлять кистью для письма. Необходимо комбинировать твердые и мягкие движения, каждый штрих требует энергии. Таким образом, письмо и тайцзицюань необходимы для практики дыхания».
Специалисты утверждают: систематические занятия каллиграфией позволяют детям не только достигать особых успехов в обучении по различным дисциплинам, развивать внимание, кратковременную и образную память, но и поправить здоровье. Например, обучение каллиграфии детей с аутизмом и такими расстройствами, как синдром нарушения внимания, гиперактивность, умственная отсталость, дает заметный эффект – улучшается способность к логическому мышлению, к математике, искусству.
Положительный эффект красивое письмо оказывает и на пациентов с болезнью Альцгеймера: отмечается укрепление памяти, улучшение координации движений, ориентации в пространстве. Также имеются клинические доказательства того, что каллиграфия способствует эмоциональной стабильности пациентов с депрессией.
Она оказывает влияние и на развитие мелкой моторики. Ведь выписывание символов требует соблюдения определенного стиля письма, при котором руки должны четко следовать по заранее обозначенным линиям. Каллиграфия помогает контролировать и доводит до совершенства движения, справляется с дрожью в руках. «Положение пальцев, ладони и запястья для правильного обхвата пера, их скольжение в воздухе при письме – все это не только тренирует мышцы и нервы рук, но и затрагивает все части тела, плечи, спину и ноги, – объясняет Ян Пу. – Такой вид упражнений довольно расслабленный, спокойный и в то же время очень действенный…».
Репутация каллиграфии подкреплена самим фактом ее многовекового существования: с момента появления письма у древних китайцев и римлян и до настоящего времени ушли в прошлое целые народы и государства, появлялись и исчезали языки – искусство же красивого написания букв продолжает существовать и обещает оставаться популярным и в будущем, в эру развития цифровых технологий.
Искусство войны
Глава первая
Первоначальные расчеты[1]
Война[2] – великое дело[3] государства[4]. В то, что составляет основу[5] жизни и смерти, путь существования и гибели, нельзя не вникать со всем тщанием.
Посему суди о военном искусстве исходя из пяти обстоятельств[6], определяй соотношение сил посредством расчетов, чтобы уяснить обстановку.
Пять обстоятельств суть следующие:
Во-первых – Путь, во-вторых – Небо, в-третьих – Земля, в-четвертых – Полководец, в-пятых – Правила.
Путь – это когда добиваются такого положения, при котором[7] народ полностью разделяет намерения правителя и[8] готов умереть с ним заодно и жить с ним заодно; когда люди живут без обмана[9].
Небо – это свет и мрак[10], холод и жар; таков порядок времени[11]. [В войне побеждают благодаря тому, следуют ли этому или противодействуют. ][12]
Земля – это места высокие и низкие[13], расстояния далекие или близкие, местность пересеченная или плоская, проходы широкие или узкие, позиции гибельные или спасительные[14].
Полководец – это мудрость, доверие, человечность, отвага, строгость.
Правила – это воинский строй, командование[15] и распоряжение ресурсами.
Каждый полководец должен досконально разбираться в этих пяти обстоятельствах военных действий. Тот, кто их понимает, одержит победу, а кто не понимает – победы не добьется. Вот почему нужно определять соотношение сил посредством расчетов, чтобы понять обстановку. А вникать нужно в следующее:
Кто из государей владеет Путем?
Кто из полководцев искуснее?
Кто умеет извлекать преимущества из свойств Неба и Земли?
У кого лучше выполняются правила и приказы?
У кого войско сильнее?
У кого офицеры и воины лучше обучены?
Кто справедливее применяет награды и наказания?
Исходя из этого, мы можем определить, кто одержит победу и кто потерпит поражение.
Полководец, который будет действовать на основании этих расчетов, непременно добьется победы; такого следует оставить на службе. А полководец, который будет действовать, не принимая во внимание этих расчетов, непременно потерпит поражение; такого нельзя держать на службе[16].
Строй расчеты так, чтобы извлечь имеющуюся выгоду. Тогда можно пользоваться себе во благо потенциалом обстановки и так управляться с внешними обстоятельствами. Потенциал обстановки – это то, что позволяет держать под контролем соотношение сил[17] сообразно с доступной выгодой.
В этой фразе впервые встречается одно из ключевых понятий китайской стратегии – «потенциал», «сила обстоятельств»
Война – это путь[18] обмана.
Поэтому, если способен на что-то, показывай противнику, будто неспособен.
Если готов действовать, показывай, будто действовать не готов.
Если находишься вблизи, показывай, будто ты далеко. Если ты далеко, показывай, будто ты близко. Заманивай его выгодой и покоряй его, сея в его стане раздоры.
А если у него всего в достатке, будь начеку.
Если он силен, уклоняйся от него.
Если в нем нет покоя, приведи его в неистовство.
Покажи себя робким, чтобы разжечь в нем гордыню[19]. Если он свеж, утоми его.
Если его войско сплоченно, посей в нем раздор.
Нападай на него, когда он не готов. Выступай, когда он ждет.
Так знаток войны одерживает победу; однако наперед преподать ничего нельзя[20].
Тот, кто еще в своем родовом храме выстраивает победоносный план действий[21], расчеты делает тщательные. А тот, кто до войны не имеет хорошего плана действий, не делает тщательных расчетов. Кто выстраивает тщательные расчеты, тот и побеждает, а тот, у кого расчеты небрежные, терпит поражение[22]; тем более же тот, кто вообще расчетов не делает.
Поэтому в зависимости от того, как готовятся к войне, получается[23] либо победа, либо поражение.
Пишем иероглиф Жизнь
Иероглиф, имеющий немалый вес в китайской письменности, обладает множеством значений. Его написание состоит из двух иероглифов: 生 (sheng), то есть жизнь и 命 (ming) – судьба. Этот иероглиф означает, что каждый человек проживёт именно ту жизнь, какая была ему предначертана судьбой.
Глава вторая
Вступая в войну[24]
По правилам ведения войны в кампании могут участвовать тысяча боевых колесниц[25] и тысяча вспомогательных[26], а также сто тысяч латников[27]. Провиант приходится доставлять за тысячу ли[28], расходы же, внутренние и внешние, издержки на прием почетных гостей, материалы для лака и клея, снаряжение колесниц и оружие воинов могут составить тысячу золотых в день[29]. Только в таком случае можно поднять стотысячное войско.
На войне дело обстоит так: если победы приходится добиваться долго[30], оружие притупляется, и острия обламываются; долгая осада крепости истощает силы войска.
Если войско долго находится в полевых условиях, в государстве возникает нехватка средств.
Если оружие притупится и острия обломаются, силы истощатся и средства иссякнут, удельные правители[31], воспользовавшись слабостью государя, поднимутся на него. И тогда, даже если у него будут мудрые помощники, он ничего не сможет поделать.
Поэтому бывает так, что неискусный полководец одерживает верх на войне, если действует быстро[32], но не бывает, чтобы искусный[33] полководец долго воевал.
Не бывало еще, чтобы длительная война была выгодна государству. Поэтому тот, кто не понимает досконально вреда от военных действий, не может до конца понять и пользы военных действий.
Тот, кто умеет вести войну, не набирает воинов в свое войско два раза и не устраивает больше двух раз подвоза провианта. Он запасается снаряжением в своем государстве, провиант же отбирает у противника. Поэтому у него всегда достаточно пищи для солдат.
Государство беднеет оттого, что провиант приходится подвозить издалека. Когда провиант нужно подвозить издалека, народ беднеет.
Те, кто находится поблизости от армии[34], продают дорого, а когда товары дороги, народ лишается средств. Когда же средства у людей иссякают, им становится невыносимо тяжело платить военные подати.
Если силы народа истощены, а его богатства иссякли, в домах на Срединной равнине[35] воцарится запустение. Тогда простые люди могут лишиться семи[36] частей своего состояния. Затраты же на лошадей и колесницы, латы и шлемы, луки и арбалеты, боевые топоры, пики и щиты, тягловых быков и грузовые повозки могут отнять шесть из десяти частей казенных средств.
Поэтому умный полководец стремится обеспечить себя провиантом за счет противника. При этом один чан[37] зерна, захваченный у противника, равноценен двадцати чанам собственного продовольствия; одна мера ботвы и соломы, захваченная у противника, равна двадцати мерам собственного фуража.
Итак, перебить неприятельских воинов – это пустая ярость. А завладеть добром неприятеля – это ценное приобретение.
Если в сражении на колесницах захватят десять и более колесниц, надо раздать их в награду тем, кто первый их захватил, и переменить на них знамена. Эти колесницы следует смешать со своими и использовать их в бою. С захваченными же в плен воинами следует обращаться по-доброму и выказывать о них заботу[38]. Вот что называется: победив неприятеля, увеличить свою силу.
Вот почему в войне ценится победа и не ценятся затяжные военные действия[39].
Поэтому полководец, знающий толк в войне, – это властелин людских судеб[40], и источник покоя или смятения в царстве.
Пишем иероглиф Генерал
Произнося этот иероглиф 將 (jiàng – цзян), четвёртым тоном можно получить его в значении «генерал». Однако смысл может измениться, если произнести его первым тоном: jiāng. Тогда его значение будет «собираться, намереваться».
Глава третья
Стратегия[41] нападения
Правила ведения войны таковы:
Сохранить государство противника в целости лучше, чем сокрушить его.
Сохранить войско противника в целости лучше, чем разгромить его.
Сохранить большой отряд противника в целости лучше, чем разбить его[42].
Сохранить маленький отряд противника в целости лучше, чем разбить его.
Сохранить группу воинов противника в целости лучше, чем разбить ее[43].
Поэтому сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего[44]; лучшее из лучшего – заставить неприятельское войско покориться без сражения.
Поэтому наилучший вид военных действий – поразить замыслы противника.
На следующем месте – ударить по его связям с союзниками; а на следующем месте – ударить по его войскам. Наихудший же вид военных действий – напасть на крепости.
Искусный в достижении побед побеждает тогда, когда еще не проявились формы».
Правило осады крепостей таково: к осаде следует прибегать только тогда, когда этого нельзя не делать. Подготовка щитов-укрытий, осадных колесниц, возведение насыпей, заготовка снаряжения требуют не менее трех месяцев; однако полководец, не умея сдержать нетерпение, посылает своих воинов на приступ, как если бы то была толпа муравьев, и тогда треть командиров и воинов погибают, а крепость взять не удается. Таковы пагубные последствия непродуманного нападения.
Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая их; сокрушает чужое государство, не применяя долго свое войско. Он обязательно будет спорить за власть над Поднебесным миром, все сохраняя в целости[45].
Поэтому можно вести войну, не притупляя оружия, и извлекать выгоду из того, что все сохраняется в целости. Это и есть правило нападения средствами стратегии.
Правило ведения войны гласит: если у тебя сил в десять раз больше, чем у противника, окружи его со всех сторон; если у тебя сил в пять раз больше, нападай на него; если у тебя сил вдвое больше, раздели его войско на части[46].
Если силы равны, сумей навязать бой неожиданно для противника[47]; если ты ему немного уступаешь, сумей от него оборониться; если силы недостаточно для того, чтобы противостоять противнику, умей избегать соприкосновения с ним. Ибо маленький отряд, даже стойко сопротивляющийся, неминуемо будет взят в плен превосходящими силами противника.
Командующий войском – укрытие на колеснице государства. Если он со всех сторон защищает своего господина, государство, конечно же, будет сильным. А если в его защите есть пустоты[48], государство, несомненно, будет слабым.
Поэтому государь вредит своему войску в трех случаях:
Когда, не зная, что войско не может наступать, приказывает ему выступить. В иных же случаях, не зная, что войско не может отступать, он приказывает ему отойти. То и другое означает, что он связывает войско.
Когда он, не разбираясь в военных делах, переносит на войско правила, подобающие управлению государством; в таком случае военачальники пребывают в растерянности.
Когда он, не зная, как управлять войсками[49], вмешивается в дела командования; в таком случае военачальники пребывают в недоумении.
Если же войско приходит в растерянность и недоумение, удельные правители навлекут на государ-ство беду. Вот это называется: приведя в расстройство свое войско, подарить победу врагу.
Поэтому известно, что существуют пять способов одержать победу:
Кто знает, когда можно сражаться, а когда нет, тот победит.
Кто знает, как малыми силами противостоять большому войску, тот победит.
Когда начальники и подчиненные имеют одинаковые намерения[50], тогда будет победа.
Кто бдительно выжидает, когда противник потеряет бдительность, тот победит.
У кого полководец талантлив, а государь не повелевает им, тот победит.
Таковы пять путей к достижению победы. Поэтому говорится:
«Знаешь противника и знаешь себя[51]: в ста сражениях ни одной неудачи.
Знаешь себя, а противника не знаешь: то победа, то поражение.
Не знаешь ни себя, ни противника: каждая битва – поражение»[52].
Пишем иероглиф Война
В китайском языке комбинация иероглифов 戰爭 (zhàn zhēng – чжань чжэн) будет нести значение «война», «военные действия». Иероглиф 甲 (jiǎ – цзя) внизу и с правой стороны будет переводиться как «доспехи, броня», в то время как иероглиф 戈 (gē – гэ), находящийся левее, является обозначением древнего китайского оружия гэ, представляющего собой кинжальное лезвие в деревянной рукояти.
Глава четвертая
Диспозиции[53]
В древности искусный в военном деле сначала делал себя непобедимым, а потом чутко ожидал, когда представится верная возможность победить противника.
Непобедимыми мы делаем себя сами. Возможность победить дает нам противник.
Поэтому тот, кто искусен в делах войны, может сделать так, что его нельзя будет победить, но не может сделать так, чтобы противник непременно[54] дал себя победить.
Поэтому говорится: «Способ достижения победы можно знать, но его нельзя применить».
Не дать возможности победить себя – значит быть в обороне. Возможность же победить дается нападением[55].
Если обороняешься – значит, сил недостаточно. Если нападаешь – значит, имеешь перевес[56].
Тот, кто хорошо обороняется, хоронится ниже девяти земель; тот, кто хорошо нападает, мчится поверх девяти небес[57].
Поэтому он и сберечь себя умеет, и знает, как одержать полную победу.
Тот, кто видит в победе не больше, чем о ней знают все люди, – не лучший из лучших. Когда кто-либо одержит победу в войне, и в Поднебесной скажут: «Вот лучший!», это будет не лучший из лучших[58].
Ибо, когда поднимают осеннюю паутинку, это не считается признаком большой силы; когда видят солнце и луну, это не считается признаком острого зрения; когда слышат раскаты грома, это не считается признаком тонкого слуха.
Тот же, кого в древности считали искусным в военном деле, побеждал там, где легко можно было победить[59]. Вот почему, когда искусный в военном деле одерживал победу[60], он не приобретал славы знатока или заслуг героя.
Его победа в войне не вызывала ни малейшего сомнения. А не вызывала она сомнения потому, что он побеждал наверняка. Ибо он побеждал того, кто уже был обречен на поражение[61].
Поэтому тот, кто искусен в военном деле, занимает такую позицию, которая делает невозможным его поражение, а потом не упускает случая нанести поражение неприятелю.
Вот почему победоносное войско сначала побеждает, а потом ищет сражения; войско же, обреченное на поражение, сначала вступает в бой, а потом ищет победы.
Тот, кто умеет воевать, претворяет Путь[62] и соблюдает правила. Поэтому он может владеть победой и поражением[63].
Правила войны суть следующие:
первое – это измерение расстояний[64];
второе – это определение средств;
третье – это расчет сил,
четвертое – это взвешивание сил,
пятое – это знание возможностей достижения победы.
Местность делает возможным измерение расстояний, измерение расстояний позволяет знать имеющиеся средства, знание количества расходов делает возможными расчеты сил, расчеты сил делают возможным взвешивание сил, а взвешивание сил делает возможной победу.
Поэтому войско, обеспечившее себе победу, подобно золотому слитку, положенному на весы напротив медяка, а войско, обрекшее себя на поражение, подобно медяку, который бросают на весы против золотого слитка[65].
Достойное победы войско[66] подобно скопившейся воде, которая низвергается в ущелье с высоты в тысячу саженей.
Вот что такое диспозиция.
Пишем иероглиф Движение
В основу современного иероглифа «движение» легла древняя пиктограмма, изображающая пересечение дорог. Он употребляется во множестве значений: «идти», «путешествовать», «осуществлять» и т. д. Это крайне сильный ключевой знак в китайском языке.
Глава пятая
Потенциал[67]
Управлять множеством людей – все равно что управлять небольшим их числом: все дело в том, чтобы правильно разделить их сообразно численности[69].
Вести в бой множество людей – все равно что вести в бой небольшое их число: все дело в форме и сигналах[70].
Цао Цао: «Бунчуки и флаги – это формы. Звуки барабанов и гонгов – это сигналы».
Когда войска с разных сторон подвергаются нападению неприятеля, а поражения не терпят, это происходит благодаря сочетанию необычных и регулярных[72] действий.
Большинство современных китайских авторов принимают точку зрения Тай-цзуна и рассматривают «прямой» и «обходной» удары как фронтальный удар и удар с фланга, а также как регулярный, или стандартный, и нерегулярный маневры.
Войско наносит победоносный удар так, как камнем ударяют по яйцу: это наполненность против пустоты[73].
Вообще говоря, в бою противника встречают регулярным строем, а побеждают нерегулярным маневром. Поэтому тот, кто искусно пользуется нерегулярными маневрами, безграничен, подобно Небу и Земле, и неисчерпаем, подобно Хуанхэ и Янцзы[74].
Уходят и приходят вновь: таковы солнце и луна. Умирают и нарождаются вновь: таковы времена года.
Музыкальных тонов не более пяти, но все изменения пяти тонов расслышать невозможно.
Цветов не более пяти, но все изменения пяти цветов разглядеть невозможно[75].
Вкусов не более пяти, но все изменения пяти вкусов распознать невозможно.
Боевых конфигураций (
Действия регулярные и необычные порождают друг друга[76], и это подобно круговороту, у которого нет конца. Разве может кто-нибудь это исчерпать?
Внезапно нахлынувший поток воды способен нести в себе камни: вот что такое потенциал обстановки.
Стремительный бросок[77] сокола позволяет ему схватить добычу: вот что такое своевременность действия[78].
У искусного полководца потенциал столь же грозен, своевременный удар столь же стремителен.
Потенциал – как сила натянутого лука, а своевременный удар – как стрела, слетающая с арбалета.
Данный пассаж Сунь-цзы породил основной прин-цип рукопашного боя в китайской традиции боевых искусств: «Духовная сила – как натянутый лук, удар наносишь – как стрела слетает с тетивы». Напомним, что потенциал войска, о котором говорит Сунь-цзы, можно и нужно «накапливать» подобно тому, как нужно натянуть лук, чтобы пустить из него стрелу. Удар – это неизбежный, хотя и непредсказуемый момент актуализации стратегического потенциала. В любом случае он не может быть произвольным.
Пусть в действиях войск все смешано-перемешано, так что сражение кажется беспорядочным: в по-строении войска беспорядка быть не должно.
Пусть в бою все спутано-перепутано: в позиции войска не должно быть изъянов[79], и взять ее невозможно.
Чтобы иметь видимость беспорядка, нужно иметь крепкий порядок[80]. Чтобы казаться трусливым, надо быть храбрым. Чтобы выглядеть слабым, надо быть сильным.
Порядок и беспорядок зависят от построения[81]. Трусость или храбрость – это следствие потенциала позиции. Сила и слабость проистекают из диспозиции.
Поэтому тому, кто знает, как управляться с неприятелем, достаточно показать некую позицию – и неприятель начинает действовать соответственно. Он дает ему нечто – и неприятель обязательно старается это взять. Он может выгодой побудить неприятеля выступить, встречает же он настоящей силой[82].
Поэтому тот, кто искусен в делах войны, ищет все в потенциале позиции, а не требует всего от людей[83]. А посему он умеет отбирать людей, но полагается на потенциал войска.
У того, кто полагается на потенциал обстановки, люди идут в бой, как катятся по склону деревья и камни. Природа деревьев и камней такова, что на ровном месте они лежат покойно, а на круче приходят в движение[84]; когда имеют прямоугольную форму[85], они лежат на месте; когда же форма их круглая[86], они катятся.
Посему у того, кто искусен в использовании потенциала обстановки на войне[87], войско подобно всесокрушающему натиску круглых камней, которые катятся с горы высотой в тысячу саженей[88]. Вот что такое потенциал обстановки.
Пишем иероглиф Человек
Иероглиф изображает человека. Можно разглядеть наличие изгибов рук и ног. Левая часть, называемая «откидная влево», олицетворяет две руки при поклоне, в то время как «откидная вправо» – это изгиб всего остального тела. Таким образом, перед нами вежливый человек, соблюдающий традиционный этикет.
Глава шестая
Пустота и наполненность[89]
Тот, кто занимает[90] поле битвы первым и ждет противника, полон сил. Тот, кто приходит на поле битвы позже и сразу бросается в бой, утомлен. Поэтому тот, кто искушен в делах войны, управляет противником и не позволяет ему управлять собой.
Уметь заставить противника подойти – значит заманить его выгодой.
Уметь не дать противнику подойти – значит остановить его, нанеся ему урон.
Поэтому, даже когда противник полон сил, умей[91] утомить его; даже когда у противника вдоволь продовольствия, умей заставить его голодать; даже когда противник находится в безопасности, умей заставить его выступить в поход[92].
Выступай туда, куда неприятель обязательно[93] поспешит сам, но поспешай туда, где неприятель не ожидает нападения[94].
Войско способно пройти тысячу ли и при этом не утомиться[95], если оно идет там, где не встречает отпора.
Напасть и при этом наверняка взять – значит напасть там, где неприятелю невозможно держать оборону. Обороняться и при этом наверняка удержать – значит держать оборону там, где неприятелю невозможно напасть[96].
Поэтому тот, кто искусен в нападении, делает так, что неприятель не знает, где ему обороняться. Тот, кто искусен в обороне, делает так, что неприятель не знает, где ему нападать.
Столь утонченно, столь сокровенно![97] Даже формы его узреть невозможно!
Столь одухотворенно, столь чудесно![98] Не услышишь ни малейшего шороха!
Так можно стать властелином судьбы противника[99].
Когда противник не в силах дать отпор нападению[100], это значит, что удар был нанесен в его пустоту. Когда противник не в силах преследовать отступающих, это значит, что отступают так быстро, что их невозможно догнать[101].
А посему, если я хочу сразиться, то пусть даже противник насыпает высокие валы и роет глубокие рвы, – он будет вынужден вступить со мною в бой, ибо я нападу на то место, которое он непременно станет спасать.
Если я не хочу вступать в бой, то смогу защитить даже такую позицию, которая просто размечена на земле[102]. Тогда противник не сможет вступить со мной в битву, ибо я заставлю его изменять свои планы.
Поэтому я заставлю противника иметь форму[103], а сам буду бесформен. Тогда я буду сосредоточенным, а противник разделится[104]. Будучи сосредоточен, я буду единым. Противник же, разделившись, распадется на десять частей. Тогда я смогу напасть на каждую из этих частей вдесятеро превосходящими силами. У меня сил будет много, а у противника мало. Тому, кто умеет множеством воинов ударить по малочисленному войску, в противостоянии с неприятелем будет легко[105].
Когда моя форма не видна, противнику приходится разделять свои силы, чтобы противостоять мне».
Нельзя узнать место, где я дам бой противнику. А если этого знать нельзя, противнику приходится готовиться к бою во многих местах. Поскольку же противник изготавливается к бою во множестве мест сразу, там, где я завязываю бой, его силы будут малочисленны.
Поэтому, если он изготовится к бою впереди, у него будет мало сил позади. Если он изготовится к бою позади, у него будет мало сил впереди. Если он изготовится к бою слева, у него будет мало сил справа. Если он изготовится к бою справа, у него будет мало сил слева. У того, кто ждет боя повсюду, сил повсюду будет мало.
У кого сил мало, тот думает только о том, как устоять. У кого сил много, тот заставляет других думать о том, как устоять против него[106].
Как показывает суждение Чжан Юя, в последней фразе этого пассажа речь идет о владении стратегической инициативой, что позволяет, по слову Сунь-цзы, «управлять противником и не позволять противнику управлять тобой».
Поэтому, предвидя место боя и день боя, можно отправляться в бой хоть за тысячу ли. Если же не предвидеть ни места боя, ни дня боя, левое крыло войска не сможет защитить правое, а правое крыло не сможет защитить левое, передовой отряд не сможет защитить задние ряды, а задние ряды не смогут защитить передовой отряд. Эта истина тем более справедлива как для большого расстояния, составляющего несколько десятков ли, так и для близкого расстояния в несколько ли.
По моему разумению, пусть даже у жителей Юэ[107] войск много, как это поможет им добиться победы?[108] Вот почему говорится: «Победу можно сделать»[109].
Даже если у противника будет много войска, можно сделать так, что он не сможет применить его в бою. Посему, оценивая противника, узнают достоинства и упущения его планов.
Воздействуя на противника, узнают закон, управляющий его движением и бездействием.
Показывая противнику ту или иную форму, узнают места, где он может сберечь себя или погибнуть[110].
Сталкиваясь с противником, узнают, в чем у него избыток и чего ему не хватает.
Поэтому вершина в применении форм построения войска состоит в том, чтобы достичь отсутствия формы. Когда форма отсутствует, даже глубоко проникший лазутчик не сможет ничего подглядеть и даже умнейший советник не сможет ничего предложить.
Когда, следуя превращениям форм противника, предоставляют рядовым воинам одержать победу, сами воины не могут этого понять. Все люди[111] знают ту форму, посредством которой я победил, но не знают той формы, посредством которой я обеспечил себе победу.
Поэтому победу на войне нельзя добыть дважды одним и тем же способом. Она дается тому, кто сообразуется с формами от бесконечности.
Форма войска – все равно что вода[112]: дей-ствие воды заключается в том, чтобы избегать высоты и стремиться вниз; войско же побеждает[113] тем, что избегает наполненности и наносит удар там, где пусто. Течение вод зависит от местности, по которой они текут. Достижение же войском победы зависит от расположения войск противника.
Войско не имеет застывшего потенциала или неизменной формы[114]. Тот, кто, следуя противнику[115], владеет переменами и превращениями[116] и так одерживает победу, можно сказать, достиг божественного разумения!
Вот и среди пяти[117] элементов мира нет одного неизменно побеждающего; среди четырех времен года нет одного неизменно сохраняющего свое положение. День бывает коротким и длинным[118], луна то умирает, то воскресает[119].
Пишем иероглиф Терпение
Сдержать гнев, вытерпеть боль, сохранять трезвый рассудок. Всё это – «жень», в переводе означающее «терпение»: сталкиваясь с разнообразными преградами, чаяниями и испытаниями, человек способен сохранить сердце и душу в покое.
Глава седьмая
Военное противоборство
Правило ведения войны таково: полководец, получив повеление от государя, сводит вместе войска, собирает людей и, наладив взаимодействие между флангами[120], занимает боевую позицию.
Нет ничего труднее, чем противоборство войск. Самое трудное в борьбе между двумя армиями – это превратить кружной путь в прямой, а из несчастья извлечь выгоду. Поэтому тот, кто отправляется в поход по кружному пути, но способен отвлечь противника выгодой, даже выступив позже неприятеля, приходит к цели раньше него[121]. Вот что означает понимать тактику кружного движения.
Посему военное противоборство приносит выгоду, и то же противоборство[122] угрожает гибелью. Если бороться за выгодную позицию сразу всем войском и с полным снаряжением, цели не достигнуть[123]. Если же бороться за выгоду, отказавшись от лишнего снаряжения, можно потерять обоз.
Поэтому, когда для того, чтобы занять выгодную позицию, приказывают войску снять доспехи и идти днем и ночью, удваивая переходы и не останавливаясь на отдых, на расстояние в сто ли, командующие всеми тремя армиями[124] будут взяты в плен; сильные вырвутся вперед, слабые отстанут, и из всего войска до цели дойдет одна десятая часть.
Когда приказывают идти на выгодную позицию за пятьдесят ли, поражение ожидает командующего передовой армией, и из всего войска доходит половина.
Когда отправляются на выгодную позицию за тридцать ли, до цели доходят две части из трех[125].
А потому войско, лишившееся снаряжения, обречено на гибель. Войско, лишившееся провианта, обречено на гибель. Войско, лишившееся средств, обречено на гибель.
Поэтому тот, кто не знает замыслов удельных правителей, не может наперед заключать с ними союз. Тот, кто не знает особенностей местности – находящихся там гор и лесов, насыпей и рвов, топей и болот, – не может вести войско. Тот, кто не использует проводников из местных жителей, не может извлечь выгоды из местности.
Поэтому военные действия строятся на обмане, осуществляются из соображений выгоды, а изменяются посредством разделения и соединения сил[126].
Двигаясь, будь быстрым, как ветер. Покоясь, будь незыблем, как лес[127].
В атаку бросайся, как огонь, а в обороне будь неколебим, как гора.
Будь непроницаем, как ночной мрак, и стремителен, как удар грома.
Занимая селения[128], разделяй на части свое войско.
Захватывая землю, распределяй добычу среди своих[129].
Тщательно все взвесь и тогда действуй.
Тот, кто раньше составит план использования обходного и прямого маршрутов, тот победит. Таков закон противостояния на войне.
В «Военных уложениях»[130] сказано: «Когда слова невозможно расслышать, используют гонги и барабаны. Когда глаза не могут рассмотреть, используют знамена и бунчуки».
Гонги, барабаны, знамена и бунчуки позволяют добиться того, что у людей[131] имеются как бы общие глаза и уши. Если все сосредоточены на одном, храбрый не может в одиночку выступить вперед, трусливый не может в одиночку отойти назад. Таков закон управления множеством людей.
Поэтому в ночном бою применяют много огней и барабанов, в дневном бою применяют много знамен и бунчуков, чтобы таким способом ввести в заблуждение глаза и уши противника.
У войска можно отнять его дух
Ибо у людей дух утром бодр, днем увядает, а вечером иссякает. Поэтому тот, кто умеет вести войну, избегает противника, когда его дух бодр, и нападает на него, когда дух его увядает или иссякает: вот что значит умело управляться с духом[134].
Порядком[135] сообразуйся с беспорядком. Покоем сообразуйся с беспокойством: вот что значит повелевать сердцем.
Встречай приходящего издалека противника силами наличными вблизи. Встречай утомленного переходом противника воинами полными сил. Встречай изголодавшегося противника сытыми воинами своего войска. Вот что значит повелевать силой.
Не идти против знамен противника, когда они в полном порядке; не нападать на стан противника, когда он устроен добротно[136]: вот что значит повелевать переменами.
Поэтому правила ведения войны таковы:
если противник занимает высоты, не иди на него вверх по склону;
если у него за спиной возвышенность, не располагайся напротив него;
если он притворно убегает, не преследуй его;
если он полон сил, не нападай на него;
если он выставляет приманку, не проглатывай ее;
если войско противника возвращается домой, не останавливай его;
если окружаешь войско противника, оставь в окружении брешь;
если он находится в безвыходном положении, не оказывай на него нажим[137].
Таковы правила ведения войны[138].
Пишем иероглиф Воин
В древности этот символ изображал единицу (горизонтальная черта), а также десять – пересечение черт. Это несло конкретное значение – воин обязан обладать десятью определёнными навыками.
Глава восьмая
Девять[139] изменений
Правила ведения войны таковы: [полководец, получив повеление от государя, сводит вместе войска и собирает людей][140].
В низине[141] лагерь не разбивай.
В местности, где сходятся владения разных царств, веди переговоры и заключай союзы.
В бесплодной местности не оставайся надолго.
Если ты окружен, выходи из положения, применяя хитрость.
Если тебе грозит смерть, смело сражайся.
Бывают дороги, по которым не идут[142].
Бывают войска, на которые не нападают[143].
Бывают крепости, за которые не борются[144].
Бывают местности, которые не оспаривают[145].
Бывают приказания государя, которых не исполняют[146].
Поэтому полководец, который знает, как на месте извлечь пользу из девяти изменений, умеет применять войска.
Полководец, который не знает, как извлечь пользу из девяти изменений, не умеет воспользоваться преимуществами местности, даже если знает ее свойства.
Когда полководец, командуя войсками, не знает искусства девяти изменений, он не может применить в деле людей, даже если ему известны «Пять выгод»[147].
По этой причине мудрый человек в своих размышлениях непременно принимает в расчет одновременно[148] и выгоду, и вред. Учитывая выгоду, он действует наверняка. Учитывая вред, он действует так, чтобы избежать затруднений.
Поэтому удельных правителей можно подчинить, причиняя им вред. Их можно заставить служить себе, обременяя заботами. И их можно побудить устремиться к чему-либо обещанием выгоды.
Правило использования войск заключается в том, чтобы не уповать на то, что противник не придет, а уповать на то, с чем я могу его встретить; не уповать на то, что он не нападет, а уповать на то, что он не будет иметь возможности на меня напасть.
Поэтому для полководца существует пять опасностей:
если он будет искать смерти, он легко может погибнуть;
если он будет думать только о спасении своей жизни, он легко может попасть в плен;
если он чересчур вспыльчив[149], его легко можно рассердить;
если он чересчур щепетилен, его легко можно оскорбить;
если он чересчур добр к людям, его легко можно поставить в затруднительное положение.
Эти пять опасных свойств суть слабости полководца, и они приносят несчастья на войне. Когда войско терпит сокрушительное поражение, а его предводитель погибает, это обязательно случается вследствие пяти опасностей. Надлежит тщательно обдумать сие[150].
Верность
Этот иероглиф можно разделить на две части. Первая является «серединой», говорящей, что не стоит наклоняться в иные стороны, в то время как вторая часть – «сердце» – несёт в себе значение сохранения непоколебимой веры, чувства долга и искренности деяний. Соединив обе части, получаем слово «чжун» – «верность».
Глава девятая
Ведение[151] войск
Размещать войско и наблюдать за противником следует так: переходя через горы[152], держись долины; разбивай лагерь на солнечной[153] стороне и на высоком месте, а вступив в сражение, не иди вверх по склону. Вот так следует размещать войска в горах.
Переправившись через реку, непременно занимай позицию подальше от воды. Если противник сам начнет переправляться через реку, не спеши нападать на него. Выгоднее дать ему переправиться наполовину, а потом ударить. Если хочешь вступить в бой с противником, не встречай его у самой реки, а расположись на возвышенном месте, и в бою не наступай против течения. Вот так следует размещать войска в случае боевых действий у реки.
При переходе через болотистую местность иди как можно скорее вперед, не задерживаясь. Если приходится принять бой посреди болота, нужно расположиться в траве у воды, а в тылу пусть будет лес. Так должно располагаться войско в низине.
В равнинной местности располагайся на открытом месте, но так, чтобы справа[154] и в тылу были возвышенности; впереди пусть будет низкое место, сзади высокое[155]. Так должно располагаться войско на равнине.
Эти четыре способа[156] благоприятного расположения войск позволили Желтому Владыке победить четырех императоров[157].
Вообще на войне надо стремиться занимать возвышенности и избегать низин; надо почитать солнечные места и не ценить места затененные. Если уделять должное внимание здоровью людей и располагаться там, где всего в достатке[158], среди воинов не будет болезней. Тогда непременно одержишь победу.
Если необходимо занять позицию среди холмов и курганов, насыпей и дамб, непременно располагайся на их солнечной стороне так, чтобы возвышенность находилась справа и позади. Вот в чем состоит выгода для войска и помощь от условий местности.
Если в верховьях реки прошли дожди, и течение стало бурным, пусть тот, кто хочет переправиться, подождет, пока вода спадет.
Вообще говоря, если в окрестностях есть отвесные пропасти, природные колодцы[159], природные темницы[160], природные сети[161], природные западни и природные расщелины, нужно не мешкая отдалиться от них и не подходить к ним близко. Удалившись от них сам, я должен заставить противника к ним приблизиться. Я должен стоять к ним лицом, а противник должен иметь их у себя за спиной.
Если на пути войска окажутся кручи и овраги, омуты и топи, покрытые ряской, густой лес и чащи кустарника, непременно тщательно обследуй их. Ибо в таких местах могут быть засады или лазутчики противника.
Ко времени составления «Сунь-цзы» засада (наряду с заманиванием противника) уже была распространенным приемом в военных действиях. Нередко она именовалась «тройной засадой», поскольку воины, находившиеся в засаде, нападали на противника сразу с трех сторон. В китайских книгах по военному искусству позднейших времен засада нередко рассматривается как третий, наряду с регулярными и нерегулярными маневрами, путь войны.
Если противник, сблизившись с моими войсками, сохраняет спокойствие, это значит, что он полагается на преимущества, которые предоставляют ему овраги[162].
Если противник находится далеко от меня, но при этом вызывает меня на бой, это значит, что он хочет, чтобы я выдвинулся вперед.
Если противник расположился там, где к нему легко подступить, это значит, что он хочет извлечь из этого выгоду.
Если в лесу шевелятся ветки деревьев, это значит, что противник подходит.
Если устроены ограды из веток, это значит, что противник старается ввести меня в заблуждение.
Если птицы взлетают, это значит, что там спрятана засада.
Если звери разбегаются в испуге, это значит, что там кто-то выдвигается вперед.
Если пыль поднимается столбом, это значит, что едут колесницы.
Если пыль стелется низко на широком простран-стве, это значит, что идет пехота.
Если пыль поднимается в разных местах, это значит, что там собирают хворост.
Если пыль взметается то в одном месте, то в другом, и ее немного, это значит, что там устраивают лагерь.
Если речи противника смиренны, а военные приготовления он наращивает, это значит, что он готовит наступление.
Если речи противника дерзки[163] и его войска спешат вперед, это значит, что он будет отступать.
Если легкие колесницы выезжают вперед на флангах, это значит, что противник выстраивается в боевой порядок.
Если противник, не понеся урона, просит мира, это значит, что у него есть тайные замыслы.
Если в стане противника царит оживление, а воины[164] выстраиваются в боевом порядке, это значит, что он будет выступать.
Если противник наполовину наступает и наполовину отступает, это значит, что он заманивает.
Если воины стоят, опираясь на оружие, это значит, что они голодают.
Если водоносы[165], зачерпнув воду, пьют сами, это значит, что они страдают от жажды.
Если противник видит выгоду для себя, но не выступает, значит, он устал.
Если птицы собираются в стаи, это значит, что там никого нет.
Если у противника ночью перекликаются дозорные, это значит, что там боятся нападения.
Если среди воинов нет порядка, это значит, что полководец не имеет авторитета.
Если знамена перемещаются с места на место, это значит, что в войске разброд.
Если командиры бранятся, это значит, что они устали. Если коней кормят зерном и питаются мясом[166], воины оставили кувшины для пищи на месте[167] и не собираются возвращаться в лагерь, это значит, что они – отчаянные удальцы и готовы на все.
Если полководец разговаривает с воинами тихим и вкрадчивым голосом[168], это значит, что он уже не управляет своим войском.
Если он слишком часто жалует награды, это значит, что войско в трудном положении.
Если он слишком часто прибегает к наказаниям, это значит, что войско в бедственном положении.
Если он сначала жесток, а потом боится своего войска, это значит, что он ничего не смыслит в военном деле.
Если от противника приходят гонцы, которые произносят заискивающие речи, это значит, что он хочет передышки.
Если его войско грозно выходит навстречу, но в течение долгого времени не вступает в бой и не отходит, это значит, что за ним надо тщательно наблюдать.
Войско усиливается не от того, что в нем становится больше воинов. Захватывают земли не потому, что имеют перевес в вооружении. Достаточно собрать свои силы, оценить противника и приложить ровно столько усилий, сколько требуется для того, чтобы победить противника.
А тот, кто не рассчитывает своих действий и легкомысленно относится к противнику, непременно станет его добычей.
Если воинов подвергают наказанию прежде, чем в них появятся доверие и преданность[169] командиру, они не захотят подчиняться, а если они не подчиняются, их будет трудно использовать.
Если воины уже доверяют командиру и преданны ему, а наказаний не несут, их совсем нельзя будет использовать.
Итак, приводи их к согласию[170] учтивостью, водворяй среди них единый для всех порядок устрашением[171].
Если в войске изначально есть дисциплина[172], воины будут охотно исполнять любое указание[173].
Если в войске изначально нет дисциплины, воины никаких указаний исполнять не будут.
Если приказы длительное время исполняются безупречно, это означает, что между командиром и его подчиненными есть полное понимание[174].
Пишем иероглиф Мудрость
В китайской письменности этот иероглиф пишется при помощи двух символов: 智慧. Первый символ прямо означает «мудрый». Второй же символ закрепляет написанное за конкретной энергетикой конкретной личности, обладающей разумным подходом к жизни, неся в себе значение «интеллект».
Глава десятая
Формы местности
Формы местности бывают следующие: открытая[175], наклонная, пересеченная, долинная, гористая, разделяющая.
Когда и я могу войти туда, и противник может придти, такая местность называется открытой. В открытой местности тот, кто первым расположится на возвышенности и притом на ее солнечной стороне, будет владеть путями подвоза провианта. Если он завяжет сражение, то будет иметь большое преимущество.
Когда легко войти, а возвращаться трудно, такая местность называется наклонной. В наклонной местности, если противник не готов к бою, выступив, победишь; если же противник готов к бою и с одного удара победить его не удается, возвращаться назад будет трудно. Выгоды из этого нельзя будет извлечь.
Когда и мне выступать невыгодно, и противнику выступать невыгодно, такая местность называется пересеченной. В пересеченную местность не вступай, даже если противник предложит тебе нечто выгодное. Нужно отвести войска и уйти, заставив противника наполовину выдвинуться из этого места. Тогда следует напасть на него, и это принесет выгоду.
В долинной местности нужно постараться расположиться первым и обязательно занять узкие проходы, после чего ожидать подхода противника. Если же противник первым расположится на ней, не иди за ним, если он занял проходы, но иди за ним, если проходы он не занял.
В гористой местности, если ты первым расположишься в ней, обязательно располагайся на высоте, и притом на солнечной стороне. Так следует ожидать подхода противника. Если же противник расположится в ней первым, отведи войска и уйди оттуда. Нельзя идти за ним.
В разделяющей[176] местности силы противников равны. Обеим сторонам трудно вызвать неприятеля на бой, а если завяжется бой, выгоды не будет.
Эти шесть наставлений составляют Путь (
Итак, войско может сдать позицию, может стать распущенным, может отказаться воевать, может развалиться, может погрязнуть в смуте и может обратиться в бегство. Эти шесть бедствий происходят не от природы, а от ошибок полководца.
Когда при равенстве сил противник может ударить всей своей мощью против десяти раздробленных частей[178], это значит, что войско сдаст позицию,
Когда воины сильны, а командиры слабы, это значит, что в войске распущенность.
Когда командиры сильны, а воины слабы, это значит, что войско может отказаться воевать.
Когда высшие командиры по недовольству своему не выполняют приказов и, сойдясь с противником, самовольно завязывают бой, это значит, что полководец не знает их способностей и в войске царит развал.
Когда полководец слабоволен и не может проявить строгость, когда указания невнятны, командиры и воины пребывают в неопределенности, а вой-ско выстраивается в боевой порядок вкривь и вкось, это значит, что в войске царит смута.
Когда полководец не умеет оценить противника, когда он свои малые силы вставляет против больших сил противника, когда он, будучи слаб, нападает на сильного, когда у него в войске нет отборных частей[179], это значит, что войско обратится в бегство.
Эти шесть явлений составляют Путь (
Формы местности способны помогать войску.
Путь наилучшего полководца состоит в умении оценить противника, подготовить победу, учесть преграды и опасности, а также расстояния на местности.
Тот, кто умеет применить его в бою, непременно победит; а тот, кто не умеет, непременно потерпит поражение.
Поэтому, если, согласно Пути войны, ты должен победить, непременно сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «Не сражайся».
Если, согласно Пути войны, получается так, что ты не можешь победить, тогда не сражайся, хотя бы государь и говорил тебе: «Непременно сражайся».
Поэтому полководец, который идет в наступление не ради славы и отступает не потому, что страшится наказания, который печется только о людях и служит только во благо государю и в согласии с ним, есть сокровище государства[180].
Если будешь заботиться о воинах как о собственных детях, они пойдут за тобой, невзирая на любые опасности.
Если будешь заботиться о воинах как о любимых сыновьях, они пойдут за тобой хоть на смерть.
Если же ты будешь ласков с ними и не будешь способен управлять ими, если будешь любить их, но не сумеешь приказывать[181], тогда, если в войске начнется смута, водворить порядок уже будет невозможно. В таком случае воины уподобятся непослушным детям, и их нельзя будет применять в деле.
Тот, кто видит, что может со своими воинами напасть на противника, но не видит, что положение противника таково, что нападать на него нельзя, видит только половину условий победы.
Тот, кто видит, что противник может напасть, и не видит, что собственное войско может нападать, видит только половину условий для победы[182].
Тот, кто видит, что на противника можно напасть и что собственное войско может напасть на противника, но не видит, что условия местности не позволяют напасть, видит только половину условий победы.
Поэтому тот, кто знает военное дело, совершив маневр, не попадет впросак, а послав войска в бой, не окажется в беде.
Поэтому сказано:
знай противника и знай себя – победа придет сама;
знай, где Небо, и знай, где Земля, – победам тогда не будет конца[183].
Пишем иероглиф Сила
Принято считать, что данный иероглиф получил свой внешний вид от такого инструмента, как плуг, поскольку земледелие было основным занятием в Древнем Китае и требовало немалой силы. Однако также принято считать, что это рука, которая простирается вниз, тем самым означая власть.
Глава одиннадцатая
Девять видов обстановки[184]
Согласно правилам войны[185], есть местности рассеяния, местности неопределенности, местности противоборства, местности соприкосновения, местности схождения, местности затруднений, местности опасности, местности окружения, местности смерти.
Когда удельные правители воюют в собственных владениях, это будет местность рассеяния.
Когда заходят в чужую землю, но не углубляются в нее, это будет местность неопределенности[186].
Когда я и противник боремся за одну и ту же местность, которая выгодна обоим, это будет местность противоборства.
Когда и я могу туда уйти, и противник может туда прийти, это местность соприкосновения.
Когда местность примыкает к трем владениям[187] и тот, кто первым дойдет до нее, овладеет всеми в Поднебесном мире, это местность схождения[188].
Когда заходят глубоко в чужие владения и оставляют в тылу у себя много укрепленных городов, это местность угрозы[189].
Когда идут по горам и лесам, кручам и обрывам, топям и болотам, вообще по труднопроходимым местам, это местность затруднений[190].
Когда путь, по которому выходят на местность, узок, а выход из этой местности отстоит далеко и когда противник с малыми силами может напасть на мои большие силы, это будет местность окружения[191].
Там, где, стремительно бросавшись в бой, сохраняют себе жизнь, а, не имея решимости сражаться, погибают, это называется местностью смерти[192].
Поэтому в местности рассеяния не сражайся; в местности неопределенности не останавливайся; в местности противоборства не нападай; в местности соприкосновения не допускай разрывов в боевом строе[193]; в местности схождения заключай союзы; в местности затруднений прибегай к грабежам; в местности опасности быстро передвигайся; в мест-ности окружения составляй план действий, в местности смерти сражайся.
Те, кто в древности был искусен в делах войны, умели делать так, что в войске противника отряды, идущие впереди и позади, не имели связи между собой, большие и малые подразделения не поддерживали друг друга, люди благородного и подлого звания не выручали друг друга, командиры и подчиненные не держались друг за друга; они умели делать так, что неприятельские воины оказывались оторванными друг от друга и не могли собраться вместе, а если войско и держалось вместе, согласия в нем не было. Они двигались, когда это было выгодно; когда же выгоды от этого не было, они оставались на месте[194].
Спрашивают: «Если явится многочисленное и правильно построенное войско, как следует его встречать?» Отвечаю: «Первым делом завладей тем, что ценит противник[195]. Если это удастся, он будет послушен».
В войне всего важнее проворство: надо пользоваться тем, что противник где-то не успевает организовать отпор[196]; приходить той дорогой, где он не ожидает меня встретить; нападать там, где он не принимает мер предосторожности[197].
Вообще правила ведения войны в чужих владениях[198] таковы: когда заходишь далеко в земли противника, войско должно быть очень сплоченным, и тогда обороняющаяся сторона[199] тебя не одолеет.
Если завладеть урожаем с плодородных полей, будешь иметь в достатке продовольствие для всего войска.
Заботься о питании воинов и не утомляй их; сплачивай их дух и береги их силы.
Управляй войском согласно своим расчетам и хитростям и делай так, чтобы никто о них не догадывался[200].
Бросай своих воинов туда, откуда нет выхода, и тогда они умрут, а не побегут. Когда командиры и воины окажутся перед лицом неминуемой смерти, им любое задание будет по плечу, и они отдадут все силы для победы. Ибо в безнадежном положении воины теряют чувство страха. Когда у воинов нет выхода, они стоят до последнего.
Когда воины заходят вглубь чужих владений, их уже ничто не удерживает. Когда невозможно ничего изменить, дерутся неистово.
По этой причине воины
без наставлений бывают бдительны,
без принуждения действуют, как подобает[201],
без уговоров дружны между собой,
без приказаний доверяют командирам.
Запрети предсказания, прогони все сомнения – и воины без колебаний пойдут даже на смерть[202].
Когда воины не хотят накапливать богатства, это не значит, что они не любят богатство. Когда они готовы принять смерть, это не значит, что они не любят жизнь. Когда приказывают идти в атаку, и командиры, и простые воины могут плакать так, что у них слезы потекут по щекам и от слез халат промокнет. Но когда они оказываются в безвыходном положении, они храбры, как Чжуань Чжу и Цао Куй[203].
Поэтому тот, кто искусен в делах войны, подобен Шуайжань. Шуайжань – это змея с горы Чаншань[204]. Когда ее ударяют по голове, она бьет хвостом, когда ее ударяют по хвосту, она бьет головой; когда же ей наносят удар посередине, она бьет и головой и хвостом.
Спрашивают: «Можно ли сделать войско подобным Чаншаньской змее?»
Отвечаю: «Да, можно. Ведь жители царств У и Юэ издавна ненавидят друг друга. Но если они будут переправляться через реку в одной лодке и налетит буря, они станут спасать друг друга, как правая рука левую.
По этой причине, если даже связать коней и врыть в землю повозки[205], воины все равно еще не будут вполне полагаться друг на друга».
Когда воины воюют сплоченно и храбро как один человек[206] – вот Путь командования.
Сполна использовать свойства твердого и мягкого – вот истина действий войск на местности[207].
Поэтому, если тот, кто искусен в делах войны, умеет вести свое войско за руку, как если бы то был один человек, это означает, что у его воинов нет другого выхода.
Вот дело полководца:
быть покойным и потому непостижимо-глубоким;
выправлять себя и потому водворять вокруг порядок[208].
Умей вводить в заблуждение глаза и уши своих офицеров и солдат, чтобы они ни о чем не догадывались.
Не повторяй своих действий, изменяй свои планы, чтобы противник ни о чем не догадывался[209].
Меняй свое местонахождение и ходи кружными путями, чтобы противник не мог ничего предвидеть.
Час битвы надо устанавливать так, словно, взобравшись на высоту, внезапно откидываешь лестницу.
Заведя войско глубоко во владения чужого правителя, он раскрывает свой замысел, словно стрела слетает с лука.
Приступая к решительным действиям, он сжигает лодки и разбивает котлы; воинов же он ведет так, как пастух гонит стадо овец с места на место, а овцы не знают, куда идут.
Собрав войско воедино, нужно бросить его в опасность – это и есть дело полководца.
В изменения девяти видов обстановки, выгоды свертывания или растяжения[210] и законы человеческих чувств нельзя не вникать со всем тщанием.
Вообще говоря, искусство ведения войны в качестве гостя[211] таково: когда заходишь глубоко во владения противника, войско твердо держится вместе, а когда заходишь неглубоко, войско легко распадается.
Когда войско выходит за рубежи своего царства и находится в чужих владениях, это местность ото-рванности.
Когда местность открыта во все стороны, это местность схождения.
Когда войско заходит глубоко, это местность угрозы. Когда войско заходит неглубоко, это местность неопределенности.
Когда сзади – неприступные места, а спереди – узкие теснины, это местность окружения.
Когда идти некуда, это местность смерти.
По этой причине в местности рассеяния я буду стремиться к тому, чтобы воины имели единство в помыслах.
В местности неопределенности я буду укреплять связи между частями.
В местность противоборства я подтяну вперед задние части.
В местности соприкосновения я стану укреплять оборону.
В местности схождения я стану укреплять связи с союзниками.
В местности угрозы я обеспечу непрерывный подвоз продовольствия.
В местности опасности я буду продвигаться вперед как можно быстрее.
В местности окружения я сам загорожу все проходы. В местности смерти я смогу убедить воинов, что им не сохранить жизнь.
Чувства воинов таковы, что, будучи окруженными, они защищаются; когда у них нет другого выхода, они сражаются; когда положение серьезное, они повинуются. Поэтому, не зная замыслов удельных правителей, нельзя наперед заключать с ними союзы; не зная гор и лесов, круч и оврагов, топей и болот, нельзя вести войско; не пользуясь проводниками из местных жителей, нельзя воспользоваться выгодами местности.
У того, кто не знает хотя бы одного из этих трех обстоятельств[212], не будет войска, приличествующего гегемону[213].
Когда войска гегемона идут против большого государства, оно не в состоянии собрать свои силы. Когда гегемон обратит свою мощь на противника, тот не имеет возможности заключать союзы.
По этой причине гегемон не ищет в Поднебесной союзников и не старается упрочить свою власть в Поднебесной. Он лишь пользуется доверием союзников, а мощью своей наводит страх на врагов – вот почему он может взять их крепости и сокрушить их государства.
Он жалует награды, не придерживаясь принятых правил, и издает указы, пренебрегая установленным порядком. Он распоряжается всем войском так, словно командует одним человеком. Поручая людям дела, он не объясняет, почему их надо делать. Завлекая людей выгодой, не говорит о том, какой урон они могут понести[214].
Пошли воинов туда, где им грозит гибель, – и они выживут. Стоит воинам оказаться в безвыходном положении – и они смогут уцелеть. Пусть воины попадут в беду – и они превратят поражение в победу.
Поэтому искусство военачальника состоит в том, чтобы постигать во всех подробностях замыслы противника[215]. Потом вдруг войско сплоченно наносит удар по противнику, и вражеский предводитель может погибнуть, даже если он находился за тысячу ли. Вот это называется добиться успеха умением.
По этой причине в день выступления в поход закрой все заставы, сломай все верительные бирки[216], чтобы не прошли посланцы неприятеля.
Когда в родовом храме государя о походе объявляют предкам[217], обсуди дело со всей тщательностью, чтобы были ясны все его детали.
Когда противник перестраивает позиции[218], непременно стремительно ворвись в его расположение. Первым делом захвати то, что ему дорого, и скрытно поджидай подхода его сил.
Скрытно выверяй свои шаги[219], следя за противником, и нацеливайся на решающий успех.
Поэтому поначалу будь робок, как невинная девица, а когда противник откроет дверь, тотчас стань как вырвавшийся на свободу заяц – и противник не успеет организовать отпор.
Пишем иероглиф Земля
В основу этого иероглифа легла древняя пиктограмма, изображавшая холм и бугор. Также земля является центральным элементом традиционной пятеричной схемы взаимодействия стихий.
Глава двенадцатая
Огневое нападение
Существует пять видов нападения с применением огня: первое – когда сжигают людей; второе – когда сжигают запасы; третье – когда сжигают обозы; четвертое – когда сжигают хранилища; пятое – когда сжигают пути снабжения войска[220].
Для применения огня должен быть повод[221]; сред-ства же огневого нападения нужно всегда держать наготове.
Для того чтобы пустить огонь, нужен подходящий час; для того чтобы зажечь огонь, нужен подходящий день.
Подходящий час – это когда погода сухая; подходящий день – это когда луна находится в созвездиях Цзи, Би, И, Чжэнь[222]. Когда луна находится в этих созвездиях, дни стоят ветреные.
При огневом нападении нужно действовать сообразно пяти свойствам огня следующим образом[223].
Как только огонь запылал в стане противника, тотчас воспользуйся этим для нападения извне.
Если огонь загорелся, но в стане противника все спокойно, выжидай и не нападай[224]. Когда же огонь разгорится в полную силу, то, если можно воспользоваться моментом, воспользуйся им, а если воспользоваться нельзя, оставайся на месте.
Если можно пустить огонь со стороны, не жди, пока он загорится в стане противника, а, выбрав подходящее время, пускай его.
Если огонь вспыхнул по ветру, не производи нападения с подветренной стороны. Если днем долго дует ветер, ночью он стихнет[225].
На войне надобно знать эти пять свойств огневого нападения и, наблюдая обстановку[226], всегда быть начеку.
Поэтому тот, кто берет в помощники нападению огонь, действует неотразимо, а тот, кто берет в помощники нападению воду, действует мощно[227]. Но водой можно отрезать пути снабжения вражеского войска, захватить же ею имущество неприятеля нельзя.
Если, победив в войне и захватив добычу, не закрепить плоды победы, будет беда. Тогда случится то, что называют «затянувшимися тратами»[228]. Потому и говорится: разумный государь замышляет, добрый полководец осуществляет[229].
Не имея возможности извлечь выгоду, не двигайся. Не имея возможности добиться желаемого, не пускай в ход войска.
Если опасности нет, не начинай войну.
Государь не должен поднимать оружие вслед-ствие гнева; полководец не должен начинать бой по злобе.
Если есть выгода, действуют; если выгоды нет, остаются на месте.
Гнев может смениться радостью, злоба может смениться весельем, а вот погибшее государство не возродится вновь, и погибшие люди не вернутся к жизни.
Поэтому разумный государь очень осторожен в делах войны, а добрый полководец очень остерегается войны. Это и есть Путь, благодаря которому сохраняешь и государство в мире[231], и войско в целости.
Пишем иероглиф Огонь
О том, почему этот иероглиф выглядит именно так, несложно догадаться, ведь он очень похож на огонь и скачущие от него искры. Также некоторые видят в этом иероглифе человека, кричащего «пожар!», что не удивительно из-за схожести с символом «человек».
Глава тринадцатая
Использование шпионов
«Только истинно мудрый может использовать шпионов. Использовать шпионов – самая низкая политика».
Вообще говоря, когда поднимают стотысячную армию, выступают в поход за тысячу ли, расходы простонародья, траты казны достигают тысячи золотых в день. И при дворе, и в провинции все обременены хлопотами и изнемогают от повинностей, связанных со снабжением войска. По семьсот тысяч семейств отрываются от их обычного занятия.
На протяжении многих лет находиться в состоянии войны ради победы, которую можно одержать за один день, и все это только из-за скупости на раздачу наград и жалованья или незнания обстановки в лагере неприятеля, – это предел бесчеловечности. Тот, кто так поступает, – не полководец для людей, не помощник своему государю и не господин своей победы.
Поэтому разумный государь и достойный полководец способны на войне одолеть противника и успехами превзойти остальных потому, что все знают наперед.
Это знание будущего нельзя получить от духов, нельзя приобрести, основываясь на сходстве[232] явлений, нельзя получить посредством расчетов. Это можно получить только от тех, кто знает состояние противника[233].
Поэтому в использовании шпионов различаются пять их видов:
бывают местные[234] шпионы; бывают внутренние шпионы; бывают шпионы обратные;
бывают шпионы, которые должны умереть;
бывают шпионы, которые должны жить.
Когда все пять видов шпионов действуют согласованно и невозможно догадаться об этом, они могут сотворить чудеса[235] и стать самым ценным достоянием государя.
Местных шпионов вербуют из жителей страны противника, и потом используют их. Внутренних шпионов вербуют из чиновных людей противника и потом используют их.
Обратных шпионов вербуют из шпионов, засланных противником, и потом используют их.
Шпионы, которые должны умереть, таковы: чтобы распространить ложные сведения, их сообщают этим шпионам, а они передают их противнику.
Шпионы, которые должны жить, таковы: это те, кто возвращается с донесением.
Поэтому в целом войске нужно быть всего милостивее к шпионам, давать самые щедрые награды шпионам, соблюдать наибольшую секретность в делах, связанных со шпионами. Не обладая выс-шей мудростью, нельзя использовать шпионов; не обладая человечностью и справедливостью, нельзя держать на службе шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью ума, нельзя получить от шпионов настоящую пользу. О, сколь утонченно-сокровенно[236] это дело! Всегда и всюду можно пользоваться услугами шпионов.
Если шпионское донесение еще не послано, а противник уже о нем узнал, и сам шпион и те, с кем он общался, предаются смерти.
Вообще говоря, желая напасть на войско противника, захватить его крепость или убить кого-то, обязательно узнай прежде, как зовут главнокомандующего, кто его помощники, кто ему прислуживает и кто его охраняет. Поручи своим шпионам все это выведать.
Нужно выявлять шпионов, которых засылает к тебе противник. Обнаружив такого шпиона, надо привлечь его выгодой, взять под покровительство и приблизить к себе. Ибо так можно приобрести обратного шпиона и пользоваться его услугами. Через него можно будет знать всё. Тогда можно будет заполучить себе на службу и местных шпионов, и внутренних шпионов. Благодаря им можно получать всевозможные сведения. Тогда станет возможным поручить шпиону, которому суждено умереть, обмануть противника. Через него опять-таки можно будет получать сведения. Тогда можно пользоваться услугами шпиона, которому суждено жить, согласно своим планам.
Всеми пятью видами шпионов обязательно ведает сам государь[237]. Но узнают о противнике непременно через обратного шпиона. Поэтому с обратным шпионом надлежит быть особенно щедрым.
В древности, когда возвысилось царство Инь, в царстве Ся был И Чжи[238]; когда возвысилось царство Чжоу, в царстве Инь был Люй Я[239]. Воистину, только разумные государи и достойные полководцы умели делать своими шпионами людей незаурядного ума. Так они непременно достигали выдающихся успехов. Шпионы – важнейшее дело на войне, на них полагается в своих действиях все войско.
Пишем иероглиф Путь
Иероглиф читается как «дао» и произошел из даосской религии. Основные значения: жизненный путь человека, движение к главной цели – духовному просветлению, и путь как дорога.