Блин, конечно, пригорел. Когда Николай очнулся, над сковородой вился серо-сизый дымок. Пахло так, словно подожгли автомобильную шину.

– Черт-те чем нас эти америкашки кормят! – выругался Николай, переворачивая обугленный завтрако-обедо-ужин в помойное ведро прямо со сковороды. – И как дети это молоко пьют?

Воды в чайнике тоже уже было на самом донышке, поэтому он с досадой выключил газ, швырнул немытую сковороду в раковину, на ходу ляпнул рукой по выключателю и в сгущающейся мгле прошлепал в свою комнату к окну.

Свет за окном был нереальный. Под толстым-толстым, непробиваемым слоем низких, какого-то трупного цвета туч у самого горизонта небо словно неровно треснуло, и в образовавшуюся щель было видно, как заходит бледное, чахлое, омерзительно-лимонно-желтое, холодное дневное светило. В его неверном отблеске город принял вид какого-то космического безжизненного пейзажа, схожего с теми, что показывали в новомодных фантастических фильмах – тех самых, что из закрытых видеосалонов неуклонно-беспардонно перекочевывали на экран телевизора. Смотреть на это бесснежное (а ведь было уже начало ноября!) безмолвие не было никаких сил – тоска и без того уже защемила душу. Николай отшатнулся от окна.

– Черт… В этой стране все совсем безнадежно испохабилось… Даже погода!

Он обернулся к письменному столу, чтобы зажечь настольную лампу.

Бздзынь!

Стекла от разорвавшейся лампочки брызнули в разные стороны, мелким крошевом посыпав книги, тетрадь, разложенные на столе карточки, и, скользнув по спортивным штанам, в которых он бессменно провел целый месяц, ссы́пались в тапки.

– Черт!

Николай аккуратно «вышел» из тапок и теперь уже почти в полной темноте – охладевшее, съежившееся солнце успело закатиться! – добрался до выключателя верхнего света.

Но верхнего света тоже не было.

Почему он никогда не запоминал, что и где лежит у Ленки, когда она показывала? Гадай теперь, куда она могла засунуть эти гребаные свечи.

На ощупь пошарив по полкам кладовки, перечертыхав весь сервант, Николай, как был босиком, поплелся в кухню. Толстые, сырые, липкие свечи, как оказалось, лежали на самой нижней полке одного из шкафов, и он, с трудом отклеив одну от других, чиркнул спичкой. Крохотный неуверенный огонек вскоре пополз по плохо скрученному свечному фитилю и, набрав силу, внезапно короткой вспышкой ослепил Николая, держащего в руках постепенно разогревавшийся, горячими каплями плачущий стеарин, который наконец заплескал во все стороны желтовато-красновато-синим лоскутком.

Николай догадался прикрыть пламя рукой – правда, с непривычки, конечно же, не с той стороны, и поэтому поплелся в прихожую, ничего не видя. Пару раз безуспешно вывернув и ввернув пробки, он понял, что «выбило», видимо, на лестничной клетке. Тапки, полные стекла, остались в комнате. Пришлось нашаривать ботинки.

Входная дверь открывалась в душную стиснутую темень «предбанника» на три квартиры, а общая – в такую же безнадежную темень, которая стояла в квартире. Только она была больше и отдавала гулом пустого огромного лестнично-этажного пространства.

Где-то глубоко внизу кто-то придушенно матерился – видимо застрял в лифте.

Приподняв свечу над головой, Николай дотянулся до общего щитка и стал было разбираться, где же тут пробки его квартиры, когда услышал за своей спиной чье-то учащенное дыхание и вздрогнул от неожиданности: как к нему подкрался человек, а он не слышал?

Резко обернувшись, в колеблющемся свете свечи он увидел сперва угрожающе-взвитую над крутым бледным лбом тугую кипу черных пружин, огромный даже для этого крупного лица нос и, наконец, неестественно блестевшие два черных глаза, в упор смотревшие на него.

– Тамара Викторовна! Напугали!

– Простите, Коля! – Тамара Викторовна в накинутом поверх спортивного костюма банном халате, расцвеченном крупными розами, от смущения переступила своими большими ногами в нежно-поросячьего цвета пуховых тапочках. – Вы были так увлечены… И к тому же темно…

С соседкой у Николая были, в общем-то, вполне дружелюбные отношения. Она занимала в их «блоке» оставшиеся две квартиры, соединенные в одну специально пробитой внутри дверью. Такая привилегия ей полагалась потому, что она являлась профессором педагогики и приемной матерью сразу восьми разновозрастных оболтусов, старшему из которых уже явно было под двадцать, а младшо́й еще ходил на горшок. Долгое время с того момента, как эта странная компания появилась в их доме, соседи с наслаждением чесали языки, недоумевая, каким образом этой высокой, сутулой, с нескладной фигурой, с какими-то непомерно крупными и длинными руками и ногами женщине, одной, без мужа (который и был ли когда-нибудь – этого никто не знал!), надавали на попечение столько сирот. Естественно, предметом особого раздражения являлось и то, что эта странная «семья» занимала сразу две квартиры.

Через некоторое время подъездные кумушки от «глубокого недоумения» перешли к «хроническому умилению», начав бесконечно ставить «сироток» в пример своим ро́дным сыновьям и внукам, тем самым доводя их до исступления. Да и как было не умиляться, когда эта своеобразная разномастная компания демонстрировала образцы высочайшей культуры поведения, слаженности отношений и предельного почтения к окружающим.

Например, в какой-нибудь выходной день, когда во дворе играли дети и лавочки, как всегда, были плотно укомплектованы изнывающими от скуки мамочками и бабушками, из подъезда вдруг появлялся самый старший – чаще всего в пиджаке и при галстуке. Почтительно склонив хорошо причесанную, с идеальным пробором голову, он желал соседкам доброго дня и неспешно, ловко раскладывал вынесенную из дома сидячую прогулочную коляску. Затем опирался на ее ручку и замирал как изваяние, мечтательно глядя куда-то вдаль. В этот момент все девочки старше двенадцати лет, оказывавшиеся во дворе, тихо млели в сладкой истоме, уже представляя себя рядом с этим костюмом в ослепительном подвенечном платье. А у кумушек спирало от зависти дыханье: их сыновья и внуки, вечно встрепанные, с фингалами под глазами, с портфелями без ручек и оторванными карманами школьных пиджаков, выкрикивающие какую-то сумятицу, конечно же, не шли ни в какое сравнение с этим благовоспитанным и статным юношей.

Затем из подъезда показывалась большая дебелая девица лет пятнадцати с удивительно красивыми черными глазами и ослепительной бело-молочной кожей округлого, как полная луна, лица. У нее на руках чистенький, опрятненький, тихий и при галстучке, крутил головой светловолосый, голубоглазый и, невзирая на свой юный возраст, удивительно вежливый – никогда не забывал прошепелявить «ждраштвуйте»! – мальчонка, которого она очень бережно, какими-то почти танцевальными, неспешными, округлыми движениями осторожно сгружала в коляску, где он замирал, не крича, не суча ногами, не требуя игрушки или «на ручки».

Вслед за ними бодрым шагом – и тоже при галстуке! – показывался ребенок явно кавказской национальности лет двенадцати, который бережно тащил виолончельный футляр чуть ли не больше его самого и, как и старшие родственники, почтительно поздоровавшись с соседками, замирал в ожидании. После являлась опрятно одетая, с двумя старомодными косичками на голове, некрасивая девочка лет десяти, которая несла большую хозяйственную сумку. И наконец, нарисовывалась сама Тамара Викторовна: большая, величественная и одновременно какая-то зажатая, неловкая, сутулая. Еще больше сгибаясь, чтобы взяться за ручки коляски, она все тем же кротким тихим голосом желала всем присутствующим приятного дня и тихо (а никто никогда и не помнил, чтобы Тамара Викторовна повысила голос!), но очень твердо и категорично спрашивала, все ли дети поздоровались с соседками?

Оторопевшие от такого зрелища и разомлевшие кумушки согласно кивали, забывая, что последняя девочка здороваться не стала, ибо, видимо, редко выбиралась из какого-то ей одной ведомого внутреннего мира, в который она и смотрела внимательным, слепым для мира внешнего, чуть косящим взглядом.

– Мамочка, я сам повезу! – аккуратно вытесняя Тамару Викторовну, говорил внезапно оживший старший мальчик, и она царственно уступала ему эту миссию, оглядываясь в поисках своей сумки, которую тут же ей подавал мальчик с виолончельным футляром.

– Спасибо, мой дорогой! – едва слышно говорила Тамара Викторовна. – Тебе, наверное, уже пора на урок? Вениамин Михайлович тебя заждался.

– Да, мамочка! – склонив голову с идеальным пробором, как у старшего брата, отвечал мальчик. – Позвольте, я пойду.

После этого Тамара Викторовна подавала ему руку, он, придерживая футляр, церемонно и по-старинному прикладывался к ней с поцелуем и, с достоинством всем кивнув, неспешной походкой удалялся.

– Ирочка, ну что же ты будешь носиться с этой чудовищной сумкой? – ровно и кротко спрашивала Тамара Викторовна.

И, к удивлению, Ирочка ее не только слышала, но и мгновенно выныривала из своих неспешно текущих грез и послушно укладывала хозяйственную сумку на нижнюю полку коляски:

– Да, мамочка, конечно, ты права. В магазине развернем.

– Все ли готовы? – спрашивал старший.

– Все, – отвечала дебелая девица, протягивая младшо́му бутылочку с водой или игрушку. – Мы можем идти, да, мамочка?

– Да, думаю, да, – резюмировала Тамара Викторовна, и только после этого семья с достоинством трогалась с места.

Остальные, не описанные в данной сцене дети, тоже были аккуратными, послушными, и в целом оставалось только догадываться, каким же эта безвозрастная, нескладная, удивительно некрасивая женщина обладала особым педагогическим даром, при помощи которого превращала приютских тигрят в хорошо вышколенных породистых котят.

Впрочем, как непосредственный сосед, Николай такими картинками не обманывался: в любой семье в шкафах обязательно припрятаны «скелеты». Будучи предельно воспитанным и шелковым при матери, в ее отсутствие весь этот «паноптикум» неумолимо превращался в «зверинец». А именно в нормальных современных детей – орущих, топающих, дерущихся, плюющихся и даже не чуждых матерного слова. Невзирая на то что сама Тамара Викторовна была принципиальной противницей вообще каких-либо наказаний, нередко сквозь общую стенку доносился звук хороших затрещин и чей-нибудь отчаянный плач: старший мальчик отнюдь не разделял гуманистических убеждений своей матери и с наслаждением отвешивал оплеухи своим меньшим собратьям. Частенько изнутри квартиры во вторую, никогда не открывавшуюся входную дверь пыхтела, сопела, взвизгивала и билась, рискуя высадить петли и замок, ожесточеннейшая общая детская драка. А бывали ночи, когда Ленка будила Николая в тревоге оттого, что через стенку слышались чьи-то сиротливые отчаянные рыдания, которые никто не приходил утешить.

Но на людях семья была безупречна: все дети, помимо школьных рюкзаков и сумок со сменкой, таскали с собой футляры с разнообразными музыкальными инструментами, коньки и лыжи, ездили летом в «Артек», зимой по «Золотому кольцу» – словом все учились, все при деле, все на виду.

Новое время, мутной волной снесшее привычный обиход многих семей, словно не коснулось этой своеобразной компании, а, напротив, внесло в их жизнь (а заодно и в жизнь всего двора) некоторое разнообразие.

Примерно раз в месяц, изумляя кумушек и мальчишек, во дворе дома припарковывались диковинные иностранные машины. Из них неспешно, с каким-то незнакомым холодным достоинством являлись солидные мужчины и женщины в дорогих «дресс-кодах», лопочущие между собой то по-английски, то по-китайски, то по-немецки, то по-французски, а то и вовсе на каком-нибудь неведомом языке. Неизменно встречаемые у подъезда и сопровождаемые к лифту старшим мальчиком «при галстуке», они гомонящей стайкой взмывали в квартиру Тамары Викторовны, а через некоторое время, вновь появившись во дворе и рассаживаясь по машинам, одобрительно качали друг другу головами, прищелкивали языками и сдержанно улыбались. В межквартирном тамбуре еще примерно неделю пахло как в парфюмерном магазине, Ленка каждый раз изумлялась стойкости запахов импортной парфюмерии, клялась спросить у своей подружки-химика Верки, каким образом они этого добиваются, и каждый раз забывала. Через несколько дней после таких визитов у подъезда тормозил очередной диковинный грузовик, и выскакивавшие из него дюжие мужики перекидывали на асфальт какую-то несметную тучу коробок, тюков и сумок, которыми старшие мальчики последовательно загромождали весь грузовой лифт, на все досужие вопросы тихо и вежливо отвечая, что это «гуманитарная помощь нашей семье». На фоне всеобщей голодухи и дефицита яркие упаковки консервов, круп, сладостей, специальные сумки, в которых привозилась одежда под звучным названием «секонд-хенд», и вправду вводили в почтительный ступор все население дома. И, пожалуй, слава этой семьи была так велика, что можно было считать ее особой достопримечательностью микрорайона.

Николаю, жившему в этом доме с детства, никогда не доводилось побывать в «апартаментах» Тамары Викторовны – да и общение между соседями в основном сводилось к вежливому «здравствуйте», не более того. Но однажды в выходной, вынося утром мусор (а Ленка принципиально не терпела, когда мусор выносили к вечеру, считая это дурной приметой) и заглянув по пути в почтовый ящик в ожидании очередного номера журнала экспериментальной и теоретической физики, он обнаружил там помимо своих газет и извещение на имя соседки.

На обратном пути он позвонил в соседскую дверь. Через какое-то время на пороге показалась Ирочка.

– Здравствуйте, вы к кому? – до автоматизма отточенной фразой встретила она его.

– Ну, к маме, наверное, твоей!

Николай замялся: с мусорным ведром в руке перед этой вышколенной девочкой он вдруг почувствовал себя не слишком уверенно.

– Ты, может, извещение ей передашь, а то почтальон по ошибке к нам в ящик его кинул.

– Через порог нехорошо! – строго сказала Ирочка. – Пойдемте!

Она повернулась и, как заправская горничная, ловко лавируя между диваном, креслами и телевизором, стоящими в просторном холле, повела его куда-то в глубь квартиры, распахнула двери в одну из комнат и, войдя первой, тихо доложила:

– Мамочка! Там сосед дядя Коля принес какое-то извещение.

– Да, пусть войдет! – послышалось милостивое разрешение Тамары Викторовны, и Ирочка жестом пригласила Николая войти. Замявшись, куда бы пристроить мусорное ведро, он в конце концов оставил его на пороге и шагнул в комнату.

Семь пар глаз чинно сидевших за длинным обеденным столом членов семьи как по команде поднялись на него от изящных тарелок, на которых у всех одинаково лежало по столовой ложке овсяной каши и по кусочку белого хлеба с аккуратно размазанной желтой пленкой стоявшей на столе «Рамы». Блеск многочисленных столовых приборов, разложенных как для банкета, высоких стаканов с какой-то до краев налитой розоватой жидкостью удивил Николая. Возле сидевшей во главе стола Тамары Викторовны стоял так же ярко сиявший тостер, который в установившейся тишине неожиданно громко «выстрелил» очередным куском поджаренного хлеба, отчего дети, церемонно-старательно державшие локти и спины, одновременно вздрогнули и у одного из мальчиков из-за ворота выпала идеально отглаженная белоснежная салфетка. Тамара Викторовна тотчас же ему на это молча указала, сделав «страшные глаза».

– Приятного аппетита, – ошеломленно пробормотал Николай, ощущая, насколько нелепо выглядит в своих домашних трениках и вытянутой майке на фоне с утра уже тщательно отутюженных рубашек мальчиков и оборок и рюшечек на платьях девочек.

– Николай, – своим обычным тусклым голосом проговорила Тамара Викторовна, аккуратно специальными щипчиками кладя кусочек поджаренного хлеба к себе в тарелку, – не присядете ли с нами позавтракать?

Николай замялся:

– Нет, спасибо, я уже завтракал! Я, собственно, на минутку… не предполагал… – Слова отчего-то застревали у него в горле. – Вот, Тамара Викторовна, почтальон ошибся, к нам в ящик бросил, а это ваше.

И он протянул ей извещение.

Тамара Викторовна неспешно подняла на него свои антрацитовые, чуть навыкате, глаза и… Николаю опять стало несколько неловко. Что-то было в ее взгляде такое, отчего у него мгновенно взмокла спина и горячая волна стала заливать шею и уши. Удивляясь сам себе, он поспешно положил извещение на краешек стола и повернулся было уходить.

– Ну хотя бы чаю с нами выпейте! По-соседски! Дети, приглашайте!

Это был совершенно запрещенный прием, поскольку отдрессированные воспитанники мгновенно засуетились. Старшая девочка поднялась и поставила на стол чистую кружку, средняя подала ему белоснежную салфетку, один из мальчиков вышел и вернулся с горячим чайником, еще один придвинул свободный стул.

Явно довольная произведенным на Николая эффектом, Тамара Викторовна все так же бесцветно, не повышая тона, руководила процессом:

– Валя, достань, пожалуйста, из серванта розетки и дай ложечки. Артем, вот тебе ключ от моей комнаты! Справа от двери на полке стоит банка с джемом, принеси, пожалуйста!

Из-за стола с почтительной покорностью поднялся самый старший мальчик.

Неожиданно в ровном и мерном голосе Тамары Викторовны зазвенели едва уловимые металлические нотки:

– И ради бога, больше ничего не трогай. Не как в прошлый раз, когда у меня пропала коробка пастилы и из-под кровати – две банки рыбных консервов.

Артем взял ключ и уже направился было к выходу из комнаты, когда один из младших, неожиданно и придушенно хихикнув, сообщил:

– Он потом этой рыбой своего Эдика угощал. А пастилой они коньяк «Наполеон» заедали… Его Эдик принес – я сам видел… А потом они зачем-то дверь на ключ закрыли… И мне больше ничего не было видно…

Артем на секунду застыл, метнул в говорящего испепеляющий взгляд и, едва удержавшись от гневной реплики, вышел.

– Данила! – ледяным тоном произнесла Тамара Викторовна. – Тебя никто не учил, что подглядывать и подслушивать, и уж тем более ябедничать – это дурно!

Николай с изумлением наблюдал за Тамарой Викторовной, мысленно прикинув, сколько в нынешнее голодное время мог стоить коньяк «Наполеон» и откуда у мерзкого, «крученого» прыщавого хлыща, в компании с которым он неоднократно встречал Артема, могли бы взяться такие деньжищи? Следом за этими размышлениями в мозг прокралась брезгливая догадка: да, видимо, девочкам во дворе вряд ли стоит ждать свадебного торжества рука об руку с Артемом – место подле этого красавца явно было занято «далеко и надолго». От всего этого Николай вдруг затосковал…

А Тамара Викторовна тем не менее, словно ничего не случилось, мгновенно преобразившись обратно в гостеприимную хозяйку, елейным тоном попросила Валю подать тарелку «для гостя» и стала собственноручно намазывать «Раму» на еще один только что «выстреленный» из тостера кусочек батона.

– Присаживайтесь, Николай, я как раз вам горячий хлебушек под джем приготовила.

– Нет-нет, спасибо! Я не могу!

Он мучительно искал повод уйти и все никак не мог подобрать какую-нибудь приличествующую моменту фразу: странная липкая атмосфера этого завтрака буквально затягивала его своим душным дурманом.

– У меня там Анютка одна, Ленка в магазин убежала, – неожиданно для самого себя вдруг выпалил он.

– А вы идите возьмите Анютку и приносите ее сюда… Дети с ней поиграют. И ей будет не так скучно, правда, дети?

Семь голов послушно кивнули, восемь пар глаз буравили Николая, и самым неприятным был взгляд, от которого он никак не мог уклониться, – чернослив глаз Тамары Викторовны на ее несколько лошадином, крупном лице отчетливо отсвечивал теперь лихорадочным антрацитовым блеском.

– Нет, ну… это, вероятно, невозможно… она только что уснула… – проблеял он в окончательной растерянности, отступая из столовой в холл в поисках входной двери. – Я все же пойду – вдруг проснется…

В проеме он столкнулся с Артемом, несущим обклеенную яркой этикеткой непривычной формы банку.

– Ну, раз Николай не хочет, – опять же как ни в чем не бывало сказала Тамара Викторовна, – Артем, тебе придется отнести джем на место. А вам, – она окинула строгим взглядом детей, – не отвлекаться от завтрака.

Семь пар глаз, уже жадно «съевшие» всю банку, покорно опустились к овсянке, а Артем круто на каблуках развернулся и одновременно с Николаем вышел из столовой.

И, конечно же, Николай с того странного утра совершенно безотчетно стал соседку избегать: пережидал выйти из своей квартиры, если слышал, что семья копошится в тамбуре, переходил дорогу, если загодя видел Тамару Викторовну на улице, даже выскакивал из автобуса, если с соседкой доводилось оказаться в нем одновременно. Отчего-то более всего на свете он не хотел еще раз «напороться» на ее пристальный, лихорадочно-блестящий и так неожиданно, так неуместно ласковый взгляд.

И вот теперь в кромешной тьме лестничной площадки ее нескладная, сухая, широкоплечая фигура в нелепо накинутом поверх спортивного костюма банном халате была так недопустимо близко, что ему захотелось отодвинуться, вжаться в стену. Но отодвигаться было некуда: прямо перед его лицом в свете свечи рисовались рычажки предохранителей, а плечом он упирался в раскрытую железную дверку щитка.

– Подождите, так и у вас тоже нет света? – вдруг сообразил он.

– Нету, – с неожиданной готовностью кивнула Тамара Викторовна. – Я, собственно, почему и вышла… как и вы – проверить пробки. – И она опустила глаза.

– Значит, во всем доме нету… А я думал, это у меня лопнувшая лампочка свет выбила… Тогда нет смысла тут больше торчать…

Он аккуратно прикрыл дверцу лестничного щитка и двинулся к своей квартире. Тамара Викторовна засеменила за ним. Тени их в свете двух свечей колебались и плясали, причудливо изгибаясь на лестничных пролетах и в углах.

У своей двери Тамара Викторовна неожиданно задержалась:

– Николай!

Он обернулся.

– А я что-то давненько Леночки не вижу…

– Да она с Анюткой в деревне у отца, – неохотно ответил он, желая как можно скорее попрощаться.

Но Тамара Викторовна прощаться явно не собиралась.

– Вы меня простите, если я лезу не в свое дело, Николай… Но я так… по-человечески, по-соседски… Вы целыми днями дома… Вы ушли из института?

– Нет. Просто он фактически не работает.

– Ну да, ну да, – покачала головой она. – Это теперь повсеместно… И… как же вы живете? Почему же с Леночкой не уехали?

– Ищу работу, – меньше всего Николаю хотелось обсуждать с соседкой состояние своих плачевных дел. – Доброго вечера, Тамара Викторовна!

И он уже хотел было закрыть двери, когда свеча соседки снова качнулась в его сторону.

– Николай, подождите!

Он нехотя высунулся опять – проклятое воспитание!

– Скажите, а вы же понимаете в электричестве?

Николай усмехнулся.

– Естественно.

– Но тогда… пока вы не найдете работу, я, может быть, могла бы помочь… если, конечно, вас это не оскорбит…

Два черных глаза в неверном свете свечек горели сумасшедшим лихорадочным блеском. Николаю опять стало как-то мутно-тоскливо, к тому же в надетых на босу ногу ботинках подстыли ноги.

– У моих знакомых что-то случилось с проводкой, мигает свет, – тихо и вкрадчиво заговорила Тамара Викторовна. – Не работают две розетки… Люди вполне интеллигентные… не знают, к кому обратиться… Вы могли бы им помочь, а они… они вполне в состоянии поблагодарить за работу…

В первый момент Николай словно задохнулся – было такое ощущение, что его ударили в грудь. Он даже обрадовался, что при свете свечей достаточно темно и вряд ли Тамара Викторовна разглядит, что с ним происходит. Хватанув ртом душный, пахнущий расплавившимся стеарином тамбурный воздух, он хотел было уже совсем попрощаться и закрыть дверь, но неожиданно вспомнил, что сегодня ничего не ел и что завтра есть ему будет совсем-совсем нечего. И послезавтра тоже. И что начался ноябрь… Что в деревню к своим хорошо было бы съездить хотя бы на Новый год – говорят же, что, как его встретишь, так и проведешь. А провести следующий год без Ленки и Анютки ему вовсе не улыбалось.

– Я, конечно, не могу настаивать, – едва слышно продолжала говорить Тамара Викторовна. – Но мне кажется, это было бы для вас сейчас… как бы… некоторым выходом из сложившегося положения на первое время…

Николай по-прежнему молчал. Уже даже понимая, что молчание его сильно затянулось и становится почти неприличным, он по-прежнему не мог выдавить из себя ни слова, пытаясь справиться внутри себя с чем-то, что так же сильно беспокоило, как и тот «темный провал», в который он упирался в своих рассуждениях о новой реальности.

– Если вы, конечно, не против, давайте сделаем так, – улыбнувшись, сказала Тамара Викторовна. – Идемте, я дам их телефон, а вы уже сами дома для себя решите, будете им звонить или нет.

– Спасибо! – и опять неожиданно для себя самого Николай шагнул к Тамаре Викторовне, прикрыв за собой дверь своей квартиры. – Да, давайте… на всякий случай… не сам, так найду им кого-нибудь поприличнее…

Но где-то в глубине души он понимал, что искать никого не будет, потому что Новый год он должен встретить с отцом, Ленкой и Анюткой, а иначе… иначе и без того треснувшее по всем швам бытие окончательно разъедется, и он, уже заблудившийся в этих трещинах, не сможет уцепиться даже за какой-нибудь ошметок…

В квартире Тамары Викторовны было странно темно и тихо.

– Проходите, проходите! Дети еще кто в садике, кто в школе на продленке, кто в кружках… Нет-нет. Не сюда… Сюда, пожалуйста…

Он пробирался за ней через холл и далее по какому-то коридору, где чуть не упал, запнувшись о трехколесный велосипед, пока не щелкнул ключ в замке́ и они не очутились в небольшой комнатке, которую почти всю целиком занимала гигантская кровать. Пока Николай справлялся со своей неловкостью, Тамара Викторовна поставила свечу на тумбочку и в поисках записной книжки начала копаться в стоявшей тут же сумке.

Он огляделся. По обе стороны двери от пола до потолка в стену был вделан стеллаж, на полках которого высились пирамиды из консервов, стопки коробок, какие-то разноцветные пузатые пакеты, пластиковые стаканы и коробочки с яркими цветными этикетками. Блики от свечей играли на боках многочисленных стеклянных банок и бутылок, полиэтиленовых, прочно запаянных прозрачных упаковок, в которых он с удивлением разглядел очертания сыров, колбас и даже рыбы, почему-то хранящихся вне холодильника. Вдоль другой стены, в ногах кровати, стояло несколько мешков – по-видимому, с крупой, а в углу у окна был втиснут довольно большой холодильник, на котором тоже громоздились горы закованных в целлофан продуктов.

– Вот, нашла! – в неверном колышущемся свете свечи Тамара Викторовна напряженно вглядывалась в свою записную книжку. – Подержите, пожалуйста, я сейчас найду листочек бумаги и запишу вам номер.

Она снова покопалась в сумке, вырвала страничку из какого-то другого блокнота и взяла ручку.

– Ее зовут Лилия Ивановна – моя коллега, наш доцент. Милейший человек.

Она протянула ему записанный номер. И снова он наткнулся на ее антрацитово-отблескивающий в свете свечей взгляд и неожиданно буквально физически ощутил, что в этой комнате-складе довольно мало места и очень душно.

– Спасибо.

Ему очень хотелось как можно скорее уйти, тем более что вид продуктового изобилия отозвался в нем отвратительно острым чувством голода. Да таким, какого он не испытывал ни разу за эти три недели. Но он не знал, как это нужно сделать, настолько двусмысленным показалось ему пребывание в этой спальне-складе, в замке́ которой торчал ключ, где неприлично темно и как-то очень по́шло оттого, что горят свечи. Было что-то бесстыдно неправильное в том, что он оказался здесь наедине с этой мужиковато-нескладной женщиной, чьи глаза неотступно следовали за каждым его движением, отчего он просто застыл, боясь пошевелиться.

– Вы, может быть, поужинаете с нами? Как раз сейчас будут возвращаться дети…

Этот вопрос вывел его из ступора:

– Нет, нет, спасибо! Спасибо за телефон… Я пойду…

Он потянул было на себя дверь комнаты и, вдруг поняв, что не запомнил пути, которым они шли по этой странной квартире-лабиринту, осознав, что самостоятельно не найдет выхода в кромешной тьме, вновь был вынужден остановиться.

– Николай! А вы когда-нибудь пробовали арахисовое масло?

– Что?

Тамара Викторовна нырнула куда-то вниз, к полу, и из темноты достала высокую увесистую серебристую банку с пластиковой крышкой и без этикетки.

– Это настоящее американское арахисовое масло. Возьмите. Попробуйте!

– Нет, нет. Спасибо!

Она рассмеялась тихим и неожиданно мелодичным, каким-то рассыпчатым смехом.

– Не думайте, вы тут никаких сирот не обделите! Это единственное, чего мои дети терпеть не могут. А нам его привозят в больших количествах. Смотрите!

Она нагнулась, опустила свечу и подняла край покрывала. Он присел: стройные плотные ряды таких же банок уходили, сколько хватало свечного света, в подкроватную мглу.

– Убедились? Тогда берите две, – разогнулась Тамара Викторовна, попутно выхватив еще одну банку и аккуратно опустив покрывало.

– Да, спасибо, – машинально ответил Николай, понимая, что если начать отказываться, то эта двусмысленно-фантасмагоричная сцена будет длиться бесконечно. – Спасибо. Я попробую. Я пойду?

Она вышла в коридор вслед за ним, тщательно заперла дверь и положила ключ в карман халата.

– Идемте, а то вы тут у нас заблудитесь.

Прижимая к себе банки, держа свечку над головой, спиной ощущая присутствие Тамары Викторовны, словно под конвоем Николай проследовал до входной двери.

– Стойте! – вдруг воскликнула она. – А у вас хлеб есть?

– М…мм… ммм, нет, не купил, – машинально соврал Николай.

– Тогда ждите!

Ее свечка свернула куда-то во тьму и тут же замаячила обратно.

– Держите! – она протянула пакет. – Тут два батона… у нас прямо недоразумение какое-то с утра: я хлеб купила, и Артем принес, и Витя… Если масло понравится – приходите еще, я с удовольствием с вами им поделюсь.

Оказавшись в тамбуре, Николай облегченно вздохнул, когда за его спиной тихо щелкнул дверной замок. Толкнул дверь в свою квартиру и сразу направился в комнату отца, но на полпути вспомнил, что там все усыпано стеклами, которые без света он собрать будет не в состоянии, и с досадой прошлепал на кухню.

Свеча почти догорела, поэтому, поставив банки и бросив пакет на стол, он полез в пенал за следующей. Потом долго искал, во что же ее поставить, нашел какой-то стаканчик, накапал туда стеарина. В свете двух свечек – одной догорающей и одной бодро и жизнерадостно затрещавшей фитилем – в кухне стало светлее и уютнее.

В пакете кроме двух батонов оказалась большая круглая пластиковая коробка, на которой было написано «Rama», и маленькая ярко-желтая прямоугольная картонная.

– Lipton, – прочел он. – Yellow Label Tea.

Щедрость соседки превосходила все мыслимые приличия.

– Да у меня, можно сказать, сегодня пир горой! – не слишком весело пошутил он и привычными движениями зажег конфорку под чайником, достал чашку, уселся за стол.

– Ну-с… Арахисовое масло… Посмотрим, что это за зверь такой, – сказал он сам себе и хватанул ножом по батону.

Густая, чем-то похожая на горчицу масса равномерно растеклась по поверхности куска хлеба. Он откусил и тут же понял, что без чаю горьковато-приторно-сладковатую еду не проглотит. Но чайник еще и не думал закипать, и от нечего делать Николай уставился в окно, за которым беспросветно, монотонно моросил мелкий дождик. Шла вторая половина осени, однако о снеге не стоило и мечтать. Ни один фонарь не освещал глухой, сопливый ноябрь. Темно и нудно было за окном.

Наконец чайник свистнул, Николай распечатал коробку, достал пакетик, с удивлением обнаружив, что чувствует едва уловимый аромат чая.

– Эко я… изголодался-то, – невесело усмехнулся про себя и с наслаждением глотнул обжигающую терпкую жидкость.

Отрезав второй кусок хлеба, Николай сперва намазал его тонким слоем того, что было похоже на сливочное масло, и только потом добавил слой арахисовой массы. Вкус стал мягче, не так сводило горло от непривычно-резкого, приторного ощущения жирной сладости.

Еда оказалась неожиданно сытной, и от двух бутербродов он разомлел… Лениво рассматривая увесистые, тусклым серебром отсвечивающие жестяные банки, Николай прикинул, что при экономном использовании этого ему хватит еще как минимум на месяц. Надо только обеспечить себя хлебом. Покопался в кармане штанов, достал смятую бумажку с телефоном.

– Лилия Ивановна, говорите… доцент… Розетки, говорите, сгорели… ну-ну…

Давясь собственным сарказмом, он швырнул бумажку на стол, аккуратно завернул хлеб, убрал в буфет банки, чай, блюдечко, на которое выложил уже использованный пакетик (авось заварится второй раз), ополоснул нож и чашку…

Дальше делать было нечего. Потому что, разглядывая листок с записанным на нем телефоном в свете свечи, он понял, что почти не различает букв и цифр. А значит, пока не дадут свет, работать не сможет. То, что читать и писать в таких условиях он не приспособлен ни физически, ни психологически, вызвало у него новый приступ самоиронии. И потому что вспомнил: все великие базовые открытия в физике были произведены и записаны именно в неверном пламени стеариновых огарков, и потому что ощутил вдруг, что неожиданно быстро привык к своему пусть однообразному, странному, но строго размеренному бытию. Теперь же, когда в нем произошел досадный сбой, он не знает, чем себя занять.

От непривычной сытости клонило в сон. Прихватив догорающую свечу, Николай добрел до комнаты отца и, по памяти обогнув предполагаемый ареал рассыпанного стекла, рухнул на диван.

В их с Ленкой кровати он не спал со дня ее отъезда. Тогда, вернувшись из деревни, чтобы заглушить в себе Анюткин крик, не выветрившийся из памяти за почти три часа дороги, он тут же сел работать. Очнулся далеко за полночь. Голова гудела, разбирать постель было лень, и он, не раздеваясь, даже не сняв ботинки, устроился на отцовском диване.

С того вечера так и повелось: отпадая от расчетов и выкладок, гипотез, тезисов и выводов, он, закутавшись с головой в старенький клетчатый плед, сворачивался под ним калачиком и проваливался в тяжелый густой сон.

Да… и вправду… Его быт как-то быстро опростился до невозможного, словно с облегчением отбросив все лишние заботы, связанные с необходимостью «выходить в люди». Ничуть не парясь тем, что спит не раздеваясь, а даже радуясь этому – не надо будет устраивать день «большой стирки», возиться с просушкой и глажкой белья, тратя драгоценное время на эти глупости! – уже на вторую неделю своего отшельничества он перестал и бриться. Сперва ему даже было забавно каждое утро рассматривать в зеркале ванной комнаты свое постепенно затягиваемое ряской щетины и оттого становящееся каким-то не своим, непривычным, лицо – бороды он никогда еще не носил и потому испытывал жгучий интерес: а каким он с ней будет? Но это занятие быстро ему наскучило, поскольку ожидаемого ощущения собственной академичности борода не прибавила. Поэтому всей радости от нее было в том только, что не приходилось теперь каждое утро, чертыхаясь, выскребать бритвой кожу до синевы. И вскоре он принимался рассматривать себя в зеркале только тогда, когда стремительно курчавившаяся поросль начинала ему мешать и ее приходилось неловко укрощать ножницами.

От прежней «цивилизованной» жизни осталась только привычка окончательно просыпаться под душем, постепенно, по мере возвращения к реальности дня, убавляя горячую воду и выскакивая из-под окончательно ставшей холодной струи прямо в банный халат уже свежим, бодрым и готовым к работе.

В остальном же… Две майки, куртка от спортивного костюма на случай, когда в отцовской комнате становилось сыровато, пара треников – оказалось, что человеку не так уж много надо, если он ежедневно не выносит свою «тушку» на всеобщее обозрение.

Сам собой выработался и нехитрый режим: строго по понедельникам он нехотя гонял по комнатам пыль. И то скорее из нежелания получить от вернувшейся Ленки взбучку за запущенную квартиру, нежели от большой потребности в чистоте и порядке. По понедельникам же он и стирал. Как и большинство граждан своей страны, искренне ненавидя начало недели, он из какой-то безотчетной мести своему прежнему образу жизни принципиально сделал его выходным. Заняв большую часть этого никчемного дня хозяйственными заботами, потом, даже если оставалось время, он уже не работал, а блаженно-бездумно валялся на диване с книжкой в руках.

Однажды, наугад вытащив с полки толстенный неопознанный том, он неожиданно для самого себя неторопливо и с наслаждением перечитал «Войну и мир». И вдруг понял, что в свое время пропустил в этой эпопее все самое интересное. Решив проверить свою догадку, он целенаправленно нашел давненько читанную им «Анну Каренину», после чего окончательно утвердился в справедливости от кого-то слышанной мысли: хорошие книги следует читать дважды. Сперва в ранней юности со всеми ее заботами, жаждой и нехваткой приключений, судорожно впитывая все перипетии встреч-расставаний, побед-поражений, потерь и обретений героев. И, конечно же, потом… Когда накапливается запас личного жизненного опыта. Как вода в любимых им в детстве переводных картинках разъедала тонкую, мутную бумажку, скрывающую вожделенное изображение, так и собственное пережитое при перечитывании стирает флер сюжета, обнажая под его туманной пленкой ярчайшие краски смысла.

За Толстым последовали Диккенс, Пришвин, потом Марк Твен, который, как оказалось, написал не только «Тома Сойера». Словом, занудные осенние вечера Николай проводил в изысканной компании мыслителей прошлого, получая удовольствие от того, что не только разделяет их суждения, но и – теперь уже! – дополняет своими размышлениями, которые набрасывал косыми строчками карандашом на длинных полосках бумаги, вкладываемых между страниц.

Убедившись в том, что любая книга, которую он доставал с полки, была готова говорить с ним теперь глубинно-понятным, близким его ощущениям языком, он вскоре просто перестал выбирать и, закончив одну, наугад вытаскивал из шкафа другую. Эта своеобразная лотерея мотала его воображение по городам и странам, временам и событиям, сюжетам и судьбам, разворачивая перед мысленным взором гигантскую панораму человеческой жизни, которая, как оказалось, была и раньше не только не менее напряженной, трудной и запутанной, чем его собственная, но и удивительно схожей с современной. Менялись только костюмы, прически и манеры. Все остальное было таким же: те же страсти, обиды, радости и огорчения…

Угревшись под пледом и некоторое время проведя в сытой полудреме, Николай осознал, что заснуть окончательно ему не удастся. Он снова зажег огарок и наугад протянул руку к полке с книгами.

– Баратынский!

В слабеньком, мерцающем свете огарка читать, конечно, было трудно, но можно. И тут на него накатил новый приступ сарказма.

– Романтика одиночества при свечах… в мечтах и грезах… Бред какой-то…

Однако томик не отложил в надежде, что старомодный, громоздко-громыхающий патетичными строфами классик подействует на него добрым снотворным. Потому повыше взбил пыльную диванную подушку так, чтобы голова была как можно ближе к стоявшей на краю придиванного столика свече, и наугад раскрыл книжку.

В душе зашевелилось неприятное ощущение беспричинного раздражения…

Мысль, которую он так старательно забивал работой, вырвалась из тисков воли и, зажегшись, стремительно побежала по нервам, как огонек по бикфордову шнуру… Мозг взорвался болью, заломило в груди. Николай сбросил плед и рывком поднялся.

Под тяжелыми обложными ватными тучами над городом стояла плотная непроглядная мгла, так плотно прилипшая к оконному стеклу, что оно, как зеркало, беспощадно отразило помятое, несвежее, закучерявившееся неопрятно-обкорнанной бородкой мужское лицо. Всегдашняя короткая стрижка давно уже утратила форму, волосы в беспорядке рассыпались надо лбом. Вытянутая линялая домашняя майка бесформенно свисала с плеч…

Книжка глухо шлепнулась на диван…

Николай, впервые за месяцы своего одиночества, вдруг совершенно отчетливо понял, что его жизнь как-то безвозвратно остановилась. Вернее – если уж быть до конца честным перед самим собой – он зачем-то остановил ее сам.

Как никогда остро он почувствовал вдруг, что эта ноябрьская беззвучная глушь на самом деле обманчива. Войлочная непроницаемость ночной мути была полна миллионами звуков! Где-то по дорогам по-прежнему ехали машины, куда-то спешили прохожие, кто-то с кем-то встречался под Пушкиным, в театрах к этому часу заканчивались спектакли, в кино начинался ночной сеанс… Во всем том, что он ощущал как нечто непоправимое, люди тем не менее как ни в чем не бывало продолжали жить: спешить на работу, добывать себе пропитание, влюбляться, рожать детей, водить их в детский сад и в школу, кружить по этажам универмагов и универсамов в мучительном выборе, что бы такого на себя надеть или чем бы поужинать… Так, словно бы ничего и не случилось, они, обычные нормальные люди, продолжали «дружить домами», ходя друг к другу в гости, смотреть телевизор, смеяться от души шуткам, которые ему почему-то показались несмешными, строить планы на будущее и продвигаться по карьерной лестнице. И только его жизнь почему-то стала измеряться десятью квадратными метрами этой комнаты – три шага от дивана до письменного стола, пять – от окна до двери.

Под ногами хрустнули стекла, но Николай теперь не обратил на это никакого внимания.

Как, почему и зачем с ним это случилось? Что такого произошло в его судьбе настолько серьезного, что он полностью отрезал себя от этой привычной людской суеты? Почему этого не случилось с ними – с теми, кто сейчас в полной темноте, словно не замечая аномальности отсутствия света фонарей, бодро догоняет автобус или, снимая мокрую куртку в прихожей, целует жену и треплет по голове ребенка? С теми, кто, в трепетности чувств чуть сбиваясь с дыхания, ведет свою девушку в кафе? Кто в общежитии зубрит ответы на билеты перед экзаменом? Кто готовит суп или жарит картошку? Кто метет улицу или разгружает уголь?

Удивительным образом он не отдавал себе отчета в том, что все происходящее с ним – следствие его последней встречи с шефом и его гостями. Она казалась ему не только естественным итогом их многолетних, весьма специфических взаимоотношений, но скорее логичным следствием чего-то еще более важного… Но чего? Что случилось с ним, именно с ним, такого особенного, чего не случилось со всеми остальными? Почему сошел с привычных рельсов поезд только его жизни? Что́ это, то самое, навсегда – а он чувствовал навсегда! – изменившее в нем ощущение реальности? Теперь ведь и представить себе невозможно, что было бы иначе.

Формально все очевидно. Ответы на все эти вопросы напрашивались сами собой. Ему просто некуда было возвращаться, негде было дописывать диссертацию. Ведь, строго говоря, то, что аккуратной стопкой лежало в папочке на левой стороне письменного стола, собственно, научным текстом еще не являлось. Это была цепь его интуитивных догадок и логических выводов из них – да, бесспорно, неожиданных, смелых до запредельности, удивительно стройных и обоснованных теоретически. Но чтобы перейти из области гипотез в область научно доказанных фактов, они в обязательном порядке требовали экспериментального подтверждения на сложнейшем оборудовании, которое могло бы быть изготовлено в его институте. И которое – может быть, в этом коренилась причина его тоски, потому что он это хорошо осознавал? – уже никогда не будет там изготовлено.

Вероятно, поэтому он не сожалел о том, что два месяца назад в туалете «дал в рог» своему шефу – потому что знал: институт не умирал, институт уже умер.

Николай в досаде задернул штору, которую, кажется, ни разу не закрывал с момента своего возращения из деревни. Плотная ткань с едва уловимым шелестом покорно-ровно обвисла, тем самым образовав четвертую глухую стену комнаты. Коробочка закрылась. И он был в нее замурован.

Нет, нет, нет, все было не так безнадежно. Совсем наоборот. Он и сам подумывал об этом еще в те дни, когда ходил на работу, и по мере того как продвигался в своих записях в пресловутой общей тетради, эта мысль в нем крепла и оформлялась: можно позвонить Витьке в Новосибирск. Там ему будут рады – это он хорошо помнил по последней научной конференции, на которой выступал примерно год назад. Едва он в докладе лишь упомянул о некоторых своих догадках, так сразу же, не успев даже толком собрать свои листочки и сойти с трибуны, получил приглашение от руководства института разрабатывать эту проблему на их базе.

– Ну ты, старик, даешь! – хлопал его тогда по плечу Витька, уже к тому времени не только успешно защитивший докторскую, но и сделавший в Новосибирске неплохую карьеру: своего бывшего московского однокурсника он принимал тогда в собственном кабинете, будучи в чине завотделом. – Ты как вообще на это вышел? Как вообще решился?

Николай тогда, не отвечая, улыбался, упорно смотря в плещущийся в рюмке коньяк: Витька явно лукавил! Ведь разрабатывать эту тему они еще с первого курса мечтали вместе.

– Ну ты… это… не тушуйся, – между тем перевозбужденно размахивал руками разгорячившийся Витька, мотаясь из угла в угол по своему помпезному кабинету. – Ты, как надумаешь, давай к нам… Тем более ты с темой своей ко мне попадешь… Местечко мы тебе найдем… Квартиру выбьем… Темища-то у тебя какая… Государственная! И как ты ее… а? Не-е-ет! Я всегда знал, что ты… это! Ты у нас всегда был… как надо!

Витька, ероша волосы, то восхищенно замирал у своего стола, то снова срывался в суетливый бег и периодически больно задевал углы, но, видимо не замечая этого, лишь машинально потирая то одно, то другое ушибленное место.

– А мы тебе под это твою же московскую «трешку» и выбьем! – снова хлопал он Николая по плечу так, словно дело было уже решенное. – Будете с Ленкой без родителей жить!

И снова заходил на круг – от окна к двери.

– Что ты там в этом московском гадюшнике забыл? Тебя же там порвут! А не порвут – так обсядут… Семеро с ложкой на одной обложке, как говорится… Мы-то тут поскромнее, посовестливее… Люди провинциальные, неторопливые, основательные… науку больше «нобелевки» чтим…

И под обаянием этого успеха и этого разговора Николай на обратном пути, подремывая в самолете, и в самом деле стал всерьез обдумывать разговор с Ленкой о возможности переезда в Новосибирск…

Но потом… Потом все как-то само собой закрутилось… маленькая Анька… неожиданно выросшие в проблему еще вчера не замечаемые бытовые передряги… долгая и тяжелая болезнь матери… ее смерть, в которую никто до последней минуты не хотел верить…

Да… В Новосибирск, конечно, позвонить было бы можно… И с этим потаенным «запасным аэродромом» в душе он, собственно, и продолжал покрывать неверными каракулями страницы своей «заветной тетради», постепенно прорисовывая в ней контуры будущего исследования. Эта возможность словно бы придавала свободы его фантазии, избавив от обрыдлой необходимости подстраиваться под конъюнктуру, задаваемую шефом.

А неформально… Неформально – что же мучило его сейчас, замкнутого в самого себя, как в эту коробочку из кремовых стен? Почему при мысли о Новосибирске ему не становилось легче? Почему сейчас ему так пакостно на душе, что он, в принципе не имевший привычки «лечить» какие-либо проблемы горячительным, будь у него деньги, не поленился бы сбе́гать и с наслаждением «уговорить в одно лицо» изрядную бутылку чего-нибудь крепкого?

Николай шагнул из комнаты в коридор. Уже не раз и не два обшаривая кладовку и полки шкафов, он хорошо помнил, что спиртного в доме нет. Запас еще прошлогодней талонной водки (ни сам Николай, ни отец как-то особо не употребляли) он в первую свою поездку в деревню захватил с собой. И, как оказалось, не зря. В качестве валюты за особо неудобные и грязные работы она вполне сгодилась для торгов с деревенскими: мешать цемент, помочь отцу вскопать огород, разгрузить и допилить дрова, натаскать из лесу грибов под закрутки.

Но выпить очень хотелось. И не просто выпить, а так, чтобы прямо напиться. Чтобы поплыла в изгибах неумолимая геометрия стыков стен и потолка, чтобы закачалась сама собой под ногами прочная палуба пола, затяжелела голова, а тело чтобы стало легким, невесомым, почти неощутимым… И чтобы мир вокруг стал тяжелым и протяжным, видимым словно сквозь густую, плотную массу океанской воды.

Но, как и ожидалось, ничего горячительного он так и не нашел. И чуть ли не впервые за все это время серьезно пожалел, что у него совсем нет денег и их неоткуда взять. Разве что позвонить сейчас в соседкину дверь?

Николай понимал, что эта странная женщина, чье лицо отчетливо напоминало морду доброй, чуть исподлобья глядящей грустной лошади, непременно и с радостью ему денег одолжит… А может быть, и одалживать бы не пришлось… Попроси он, только намекни… И в ее чудесной спальне-складе наверняка нашелся бы для него какой-нибудь экзотический коньяк, виски или джин – то, что простой русской водки у Тамары Викторовны точно не оказалось бы, он тоже осознавал.

И тут же услужливое воображение дорисовало неумолимо наступившие последствия его визита – и его передернуло… С ума он сошел, что ли?..

В досаде с размаху хлопнув дверью отцовской комнаты, он снова плюхнулся на диван, отозвавшийся сварливо-визгливым стоном старых пружин. Странно – все это время он не замечал, насколько этот звук был омерзителен.

Раскрытая книжка белесоватым пятном «мазала» плед…

Глухой хлопок сомкнувшихся друг с другом страниц, и Баратынский, вероятно с этого момента обреченный прочнейшему забвению, был одним точным движением «сослан» сразу в третий ряд выпирающих и свисающих с полки фолиантов. А сам Николай еще раз поплелся на кухню, наполнил кружку холодной, чуть отдающей хлоркой водой из-под крана, жадно выпил и остатки, совершенно неожиданно для самого себя, вылил на голову.

«Больше никогда ничего не будет как было, – вдруг отчетливо прозвучал в его голове чей-то чеканный голос. – И в Новосибирск звонить тоже не надо… Потому что и там тоже уже ничего не будет как было».

На этой мысли Николай оборвал сам себя. Додумывать ее он принципиально не хотел. Она, совершив в его голове привычно мучительный круг, застревала в определенной точке, упершись во что-то мягкое, податливое и… непроницаемое. И вот это «что-то» и доставляло ему особенную боль, связанную почему-то с ощущением невыносимого, какого-то постыдного унижения… Чем? От чего? И всякий раз, так и не успев разобраться, он снова и снова отшатывался, отвлекался, занимал себя чем-нибудь, лишь бы не натыкаться на эту гуттаперчевую, пластичную и одновременно страшную, неумолимую стену.

Да… почему-то ничего больше никогда не будет как было. И Витька тоже не будет таким, каким был, а поэтому должен остаться в памяти тем легко воспламеняющимся, воодушевляющимся всякими фантастическими идеями другом юности, каким был в их последнюю встречу… Догадываться или убедиться в том, что он, как и шеф, тоже готов собрать свои чемоданы, Николай почему-то не мог.

«Ничего уже не будет как прежде. Никогда».

Мысль была кристально ясна и жалила своей очевидностью. И он все удивлялся себе: как это он сразу-то не вспомнил, что она уже приходила ему на ум и что именно она подсознательно и не давала ему эти два месяца снять-таки телефонную трубку и набрать Витькин домашний.

Нужно сказать, что после того внезапного и бурного ухода из института Николай не сразу заметил, что телефон теперь молчал сутками. Раньше, сразу после того как засыпала Анька, из коридора доносилось привычное тягучее Ленкино «да ты что-ооо?» в ответ на какую-нибудь очередную чепуху, которую часами рассказывали ей в трубку многочисленные подружки. Проходя из своего «кабинета» на кухню и обратно, Николай обычно дежурно подтрунивал над тем, как неудобно крючилась жена на специально поставленной рядом с телефоном табуретке. И вправду смешно было наблюдать, как, ерзая, подкладывая под себя ногу и снова снимая ее, либо то одним, то другим плечом подпирая стену так, что вскоре на новых обоях заелозилось жирное темное пятно, Ленка часами терпеливо врачевала душевные раны своих многочисленных собеседниц.

Сейчас же, ощущая на пальцах капающий, стекающий со свечки горячий стеарин, он вдруг вспомнил, что когда-то давно, словно в другой жизни, он и сам, бывало, частенько надолго «зависал» на той же табуретке: ему звонили с приглашениями на конференции и симпозиумы, донимали «каверзными» вопросами дотошные аспиранты, коллеги делились последними институтскими сплетнями…

Теперь же телефон молчал неделями.

– А, собственно, чего же ты хотел? – сам себе вслух задал он очевидный вопрос.

В промозглой сырости квартиры его голос прозвучал непривычно надтреснуто-глухо.

– Как говорится, «с глаз долой – из сердца вон»…

Внезапно и весьма нетривиально вывалившись из привычной суеты институтских, пусть и замирающих, но все же пока еще общих для всех дел, коллегам по работе он стал попросту неинтересен.

Николай засмеялся. Забавно, что даже Виолетта не позвонила ему с выговором за пропажу ее «заныканных», вероятно весьма недешевых, чулок… И соседи по кабинету не сочли нужным поинтересоваться, зачем он учинил сей живописный погром… В конце концов отдел кадров мог бы озаботиться его длительной неявкой на работу…

Впрочем, что это он? Ведь в начале октября, буквально на следующий день после возвращения из деревни, он слышал привычную трель из коридора.

Вскоре в комнату всунулась рыжая встрепанная Ленкина голова:

– Ко-оль… Тебя… Или сказать, что тебя нету?

Тогда, с головой погруженный в расчеты, он даже забурчал с досады себе под нос оттого, что его отвлекают.

– Нет, подойду. – И, наскоро черкнув на листочке недописанную мысль, помчался в коридор.

– Да?

– Николай Семенович? – голос на том конце провода был узнаваемо томным.

– Да, слушаю! – ледяным тоном отрезал он.

Интимную вкрадчивость интонации Эллы, ее характерное бравирование «акающим» «масковским» говором, как бы ненавязчиво подчеркивающим ее – не в пример многим! – сугубо коренное, исконное «масковское» происхождение, той самой Эллы, помощницы шефа, которая неизменно украшала приемную директора института своими европейски-километровыми ногами, вечно каким-то немыслимым образом торчавшими сбоку от стола, за которым она сидела, не узнать было невозможно.

– Николай Семенович!

– Да, Элла, слушаю. Что вам угодно?

Элла словно бы и не заметила, что ей нахамили. Значит, ей что-то от него было нужно.

– Я все никак не могу до вас дозвониться… уже который день…

Это была чистейшая ложь, однако ему было противно уличать Эллу, тем самым удлиняя уже отчего-то не нравящийся ему разговор.

– Я только что вернулся из деревни, – нехотя буркнул он. – Вы хотите обрадовать меня тем, что в мое отсутствие в институте стали выдавать зарплату?

Недобро съязвив, Николай в растворенную дверь отцовской комнаты с тоской покосился на письменный стол, все боясь, что, невзирая на «почеркушку», забудет драгоценную мысль, на которой застала его томная любовница шефа.

В трубке на секунду замялись. Но, проглотив и эту «шпильку», все так же интимно, с придыханием продолжили:

– По зарплате вы будете говорить не со мной, а с Валерием Викторовичем. Он же уполномочил меня проинформировать вас о том, что завтра в два часа дня мы ждем вас на Смоленской площади на митинге…

– На Смоленской? На митинге? – Николай напрягся. – Почему на Смоленской? На каком митинге? Я не заметил, как подкралось седьмое ноября?

– Нет… При чем тут седьмое ноября? – мягко прервала его агрессивный наезд Элла и, не тормозя, ласково заворковала: – Завтра сотрудники института, согласно приказу Валерия Викторовича, выходят на митинг…

– Да какой, к черту, митинг?! – взорвался Николай. – И почему по этому поводу мне звоните вы, а не Бол… Борис Борисович?

Обычно организованной явкой сотрудников на все дежурные «майско-ноябрьские» торжества занимался веками несменяемый, бурнокипящий председатель профсоюза по кличке Болек. Вероятно, никто в институте не смог бы сказать, ни сколько этому крохотному человечку в круглых очочках на самом деле было лет, ни как долго и над какой темой работает этот похожий на персонаж популярного чешского мультфильма, рано начавший седеть плотный мужчинка. Зато он обаятельно компенсировал отсутствие каких-либо способностей к научной деятельности подлинно «отцовской заботой» о сотрудниках института. Касса взаимопомощи, в которой всегда можно было как перехватить до зарплаты, так и одолжиться на отпуск, всевозможные путевки в закрепленные за институтом дома отдыха, своевременная организация дней рождений, юбилеев и похорон, не говоря уже о капустниках к новогодним и обязательным «мужским» и «женским» праздникам, и даже непременный новогодний «паек» с сакраментальным «Советским шампанским» и красной икрой – все это было в маленьких цепких ручках неутомимого и вездесущего деятеля с неожиданно для его роста и комплекции басовитым голосом. Помня сотрудников по именам, этажам и кабинетам, Болек волок на себе внепроизводственные проблемы всех без исключения сотрудников института, вплоть до раздачи каждому стоящему в первомайской колонне веточек с наклеенными на них вишневыми и яблочными цветами из гофрированной бумаги. Причем Николай сильно подозревал, что и цветочки эти Болек тоже делал сам.

Перед каждым Ноябрем и Первомаем профсоюзный босс вихрем проносился по всем этажам, каждому лично напоминая, куда, когда и во сколько тот должен явиться, чтобы помахать, широко улыбаясь, этими самыми веточками, когда колонна института, после долгого топтания где-то на подступах к Красной площади, будет проходить мимо Мавзолея. То, что по поводу какого-то митинга ему звонила сама Элла, было событием из ряда вон выходящим, и он заподозрил неладное. Как оказалось, не зря.

– Валерий Викторович лично просил меня позвонить вам. Остальные знают и по распоряжению директора института исправно выходят…

– Можно полюбопытствовать, а по какому поводу? – язвительно перебил Николай.

– В защиту демократии…

Николай болезненно поморщился.

– Эллочка, если вы забыли, я физик… Фи-зик! Поэтому демократию или еще что-то там пусть защищают те, кому положено этим заниматься. Скажите лучше, что это за привилегия такая – отдельное приглашение?

– Повторяю: вам меня просил позвонить Валерий Викторович лично, – с многозначительным нажимом произнесла Элла. Но, похоже, оттого что это не производило на Николая должного впечатления, она наконец стала терять терпение.

– Зачем?

– Валерий Викторович просил передать, что после митинга у вас будет возможность побеседовать с ним один на один.

Тут Николай и вовсе закипел. И от нетерпения вернуться к работе, и от желания как можно скорее свернуть этот казавшийся ему комичным разговор, он загарцевал по коридору, чуть не уронив при этом поддернутый за шнур телефон.

– Я что-то не припомню, дорогая Элла, чтобы я напрашивался на аудиенцию! Так что вы уж передайте Валерию Викторовичу мое нижайшее и сообщите, что поскольку зарплату я давно не получал, то время и место разговора я выберу сам, когда мне будет удобно…

– Так Валерию Викторовичу и передать?

– Так и передайте.

Но Элла еще чего-то ждала.

– К сказанному мне добавить нечего! – Для Николая разговор в принципе был окончен, но трубка терпеливо ждала, никак не реагируя, не слышно было даже неприлично интимного Эллиного придыхания. – Можете готовить мое увольнение, – отчеканил Николай.

И трубка с размаху полетела на рычаг.

Из ванной, где вовсю шумела вода – Ленка полоскала белье, – немедленно показалась рыжая голова.

Она никогда ни о чем не спрашивала. Спрашивали ее глаза. И как-то само собой повелось, что если он хотел ей что-то рассказать, то на немой вопрос ее ярко и тревожно горящих глаз начинал подробно и обстоятельно растолковывать суть проблемы. Если же не хотел, то просто поворачивался и уходил, спиной чувствуя буравящий озабоченный взгляд. Уходил, зная, что она не обидится, а терпеливо дождется, когда он сам будет готов поделиться с ней произошедшим.

Вот и сейчас, обтирая руки от мыльной пены, Ленка застыла на пороге ванной.

– Элла, – нехотя пояснил он. – Какой-то митинг на Смоленской… все стадо выгоняют по обыкновению…

Николай уже шагнул было в свой импровизированный кабинет, когда Ленка вдруг тихо и твердо произнесла:

– Не пущу…

– Что? – в изумлении обернулся Николай.

В подобном тоне Ленка с ним никогда не разговаривала.

– Звонила Олька. Вчера на Смоленке ее мужа изрядно помяли. Я тебя никуда не пущу.

Решимость, с которой были произнесены эти слова, смутила Николая. Он неловко потоптался на пороге комнаты:

– Да я, собственно, никуда и не собирался…

И шагнул в растворенную дверь, ощущая, как в квартире повисла какая-то угрожающая, пустая тишина… Совсем такая, какая была в тот страшный день, когда умерла мама…

В тот вечер она уже засыпала, когда неожиданно скрипнула дверь.

Автоматически сжавшись и не поняв спросонок, что сегодня за день, Олька потянула одеяло на голову. Но рука, легшая поверх, была ласкова и легка.

– Спишь?

Олька хотела даже засопеть для верности, но поняла, что мать не поверит.

– Доченька… Дай обниму…

Олька не шелохнулась, и тогда присевшая на кровать мать осторожно отвела одеяло от ее лица.

Полнолуние заливало комнатку холодно-лимонным светом, и так же стыло и пусто было в Олькиной душе.

– Ну что же ты… Давай посидим, пошепчемся…

Мать гладила ее по голове, и чтобы прекратить эту мучительную и такую неуместную теперь ласку, Олька села, прижавшись спиной к оленям на коврике, и снова до подбородка натянула на себя одеяло.

– Доченька… ты сердишься на меня за что-то?

– Нет, – с трудом выдавила из себя Олька.

– А на кого сердишься?

– Ни на кого…

– Ну я же вижу…

Тут во сне зачмокала, захныкала и запричитала Любка. Мать поднялась, повернула ее на другой бок, Любка на секунду открыла сонные глазки, пошарила вокруг себя, нашла куклу и, навалившись на нее всем своим пухлым тельцем, снова провалилась в ночные грезы.

Олька понадеялась было, что этим все и закончится. Что мать сейчас по обыкновению задернет занавески, поправит их с Любкой одежонку на стульях и тихо, на цыпочках уйдет. Но нет. Мать снова опустилась на Олькину кровать.

– Доченька…

– Что?

– Ты совсем теперь со мной не разговариваешь. Не рассказываешь мне ничего. Почему?

– Не́чего.

– Что, совсем ничего не происходит в школе?

– Нет.

– А после школы… когда ты играешь с детками?

– Я с ними не играю.

– Почему?

Повисла тяжелая тишина – Олька не знала, что ответить матери. Больше всего на свете сейчас она хотела одного: чтобы та ушла. Ушла и больше никогда не заходила в эту комнату вечерами, не поправляла на ней, сонной, одеяло, не клала холодную руку на лоб…

– Светка! – донеслось из кухни, и Олька невольно вздрогнула. – Ты где там застряла?

– Иду, сейчас! – шепотом ответила мать и потянулась было к Ольке.

Та еще сильнее вжалась в стену.

– Тебе не нравится твой новый папка?

Крепко-крепко схлопнув ресницы, чтобы не пролилось ни единой невыплаканной слезинки – а Олька не плакала, просто тихо и глухо ненавидела, – она молча корчилась под ласковой материнской рукой, отрицательно качая головой: нет, ей, Ольке, все нравится, ее, Ольку, никто не обидел, нет, ничего не случилось, нет, все хорошо… Потому что знала: две ближайшие ночи мать дома… а на третью, когда уйдет на дежурство, Олька снова останется с ним…

– Совсем ты стала чужая, – тяжело вздохнула мать и поднялась. – Взрослеешь, наверное… Ложись, девочка, спать. Давай я тебя укрою…

Олька облегченно улеглась, стала терпеливо пережидать одергивание простыни, подтыкание одеяла, поправление подушки…

– Что ж… спи, дочка… утро вечера мудренее!

В своих невеселых, видимо, мыслях, покачивая головой, мать ушла.

И вскоре Олька услышала, как она переговаривается с ним в их комнате.

– Васька за мной зайдет, в окошко стукнет… не услышу – буди…

– Если сама проснусь, – с легким смешком ответила мать.

– А ты проснись! – так же игриво, в тон матери, ответил он. – Иначе без карасей в сметане останешься.

Щелкнул выключатель, через какое-то время с придушенными смешками началась едва слышная возня…

И снова ненависть – дикая, неуемная, всепоглощающая – сбила Ольке дыхание, заставила колотиться сердце, затуманила мозг.

Чтобы ничего не слышать, она тихонько вылезла из постели, выскользнула в окно и села у куста только-только зацветающего белого пиона.

Ночь была как парное молоко. Только что отошедшая весна еще доцветала разнообразными ароматами, плавающими в темноте мягкими, обволакивающими волнами. Огромное фиолетовое небо, распахнувшееся над Олькиной головой, смотрело на нее миллионами ласково помигивающих глаз. Земля дышала, как только что вынутый из печи хлеб. Олька свернулась комочком и все смотрела и смотрела сквозь шарики белых бутонов в эту высь…

Мир жил своей таинственной, непостижимой жизнью, он словно плыл мимо нее, чистый и беззаботный, оставляя ее вне себя, внутри самой себя, наедине с самой собой… И не было ему никакого дела до ворочающейся в груди Ольки, душащей ее злобы… Спроси ее сейчас: чего бы она хотела? Олька не знала… Ей казалось, что она просто хотела бы дышать. Лечь, расправиться, растянуться на теплой, ласковой земле, закрыть глаза, ни о чем не думать и легко, блаженно заснуть…

Но дыхание путалось, захлебывалось, в голове бился мучительный пульс.

И вдруг Олька стала понимать, что ненавидит… себя! Что самой ей – злобной, ожесточенной, задыхающейся – нет и, видимо, никогда не будет места в этой благоуханной чистоте ночи.

Впервые за все это время слезинки скупо выдавились из-под сомкнувшихся век… Выдавились и, проложив мокрые бороздки-русла по щекам, потекли, потекли, потекли…

Олька плакала молча и беззвучно… Ей вдруг захотелось все забыть. Как будто с ней никогда и ничего не было. Сбить затаенное, стиснутое дыхание, вдохнуть полной грудью, в которой так же пусто и легко, как пусто и легко в этой короткой июньской ночи… Беспечно тряхнуть головой, вскочить, быстро-быстро побежать, догнать вон ту бабочку, что стукнулась в окно их избы и полетела, плавно набирая высоту, на свет уличного фонаря. А потом пробраться потихоньку за озеро на луг – там, вероятно, мальчишки в ночном пасут коней, жгут костер и пекут картошку. Ей отчего-то до боли захотелось пахнущей дымом обгорелой корочки, вкуса соли во рту, похрустеть свежим стручком молодого лука… И запеть… Запеть, завалившись в путаницу уже поднявшихся первых трав, затянуть тоненьким голосом нескончаемую, словно нить с веретена соседки бабки Маши, пронзительную мелодию… А потом, словно по ступенькам, распахнув руки, по вон тем откуда-то набежавшим легким перистым облачкам взбежать на небо и броситься в бездонную синь… И там отмыться, очиститься от склизкой грязи собственной ненависти, леденящей сердце, навсегда вычеркивающей ее, Ольку, из такого огромного, такого свободного и спокойного мира…

В тот вечер я не спеша, с наслаждением улавливая в сентябрьском воздухе первые «прогорклые» нотки палого листа, шел привычным маршрутом от метро к дому Егора и Нелли в предвкушении анонсированной мне сегодня по телефону «потрясной семейной мелодрамы», но «с элементами большого кино». В пакете, в качестве «своей доли» в «семейном ужине», нес любимые сардельки, упругие и пышущие красным жаром помидоры «только с грядки» и немного свежих «собственноручно вчера собранных» грибов, что «захватил с собой для вас с дачи» один из моих аспирантов. Шел, улыбаясь самому себе и представляя, как будет мелко-мелко дрожать «боб» увидевшей меня Фанни, как с ленивой грацией Нелли обязательно заберет у меня плащ – «Ну что вы, мне нетрудно!» – и аккуратно повесит в стенной шкаф, как снова ворвется в квартиру Егор с воплями «Фанни, гулять срочно! У нас впереди хорошее кино!» – и я даже не прочь, пожалуй, прогуляться с ними – таким светлым, чистым и пронзительно-ясным был тот осенний вечер.

Набирая код у подъезда, я даже не услышал, а скорее почувствовал, что за моей спиной появился кто-то еще и, обернувшись, сперва буквально уперся носом в огромный, стильно и дорого упакованный букет темных густым, каким-то винным цветом роз. За шуршащим целлофаном нарисовалась весьма импозантная мужская физиономия, которая приветливо, но сдержанно улыбнулась.

Возникло некоторое замешательство – мужчина стоял ко мне очень близко и явно отступать не собирался – я не сразу понял, что он хочет войти вслед за мной. Невысокого роста, в сером элегантном костюме, выгодно скрывавшем его несколько пополневшее тело, с седеющими, хорошо постриженными и даже, как мне показалось, несколько уложенными волосами… Зеленоватые водянистые глаза спокойно и уверенно глядели на меня в упор – мужчина явно привык к людскому подчинению и не скрывал этого, а потому не понимал, видимо, почему я мешкаю.

Не видя смысла спорить по такому пустяку, я отступил и распахнул перед ним дверь. Он чуть склонил голову в знак благодарности и уверенно шагнул в подъезд. Закрывая за собой дверь, я невольно окинул взглядом двор: в середине его искал место для парковки идеально вымытый черный «Форд» – почему-то подумалось, что за рулем не хозяин, а водитель, и именно этот транспорт доставил к подъезду моего визави.

Меж тем мужчина направился к лифту, я же пошел к лестнице: здоровье еще позволяло прогулки подобного рода. К тому же даже секунды подъема в компании этого человека отчего-то показались мне утомительными.

Каково же было мое изумление, когда, поднявшись на второй этаж, я обозрел спину «серого костюма», поднимающего руку позвонить и заслоняющего собой ту дверь, куда стремился я.

Он почувствовал мой взгляд, обернулся. Наверное, у меня было такое лицо, что он еще раз сдержанно улыбнулся и непринужденно спросил:

– Вы тоже сюда?

– Да, – в замешательстве ответил я.

– Я приглашен на день рождения. Вы тоже?

– К кому? – нелепо спросил я.

Ситуация все больше смахивала на сюр.

– К Нелли!

Я мгновенно осознал весь идиотизм сложившегося положения: мало того, что я ничего не знал о Неллином дне рождения – мне об этом отчего-то никто не сказал, так еще – на фоне этого роскошного букета! – и без подарка, без цветов… С какими-то дурацкими сардельками и грибами в пакете!

Секунды текли, пауза затягивалась. Кое-как справившись с недоумением, я сотворил на своей физиономии нечто, приличествующее моменту, и выдал:

– Я тоже…

Взгляд мужчины на секунду похолодел, цепко обшарил меня с головы до ног, но, видимо, осмотр его по каким-то причинам удовлетворил, потому что лицо снова сложилось в любезную гримасу, и теперь уже он, чуть отступив, галантно предложил мне звонить первым.

– О, нет, пожалуй, заходите первым вы. – Я судорожно соображал, как вывернуться из этой дурацкой ситуации. – Я подожду, поскольку приготовил маленький сюрприз, а если мы войдем вдвоем, он не удастся!

Мужчина еще раз просканировал меня, черты его лица недобро заострились, он явно хотел что-то спросить, но внезапно передумал и процедил:

– Ну как знаете…

Я поспешно ретировался к лестнице, и уже когда повернул на второй пролет вниз, услышал, как знакомо залаяла Фанни, как открылась дверь, как что-то негромко и неразборчиво «проиграл» мелодичный «клавесин» Нелли и в ответ так же неразборчиво прозвучал глубокий бархатный бас входящего. Дверь хлопнула.

Шагая обратно к метро, я вдруг понял, что меня буквально засы́пало кучей вопросов. Почему звонивший мне сегодня Егор не сказал, что у Нелли торжество? Что это за человек, у которого моя скромная персона вызвала столько раздражения? И почему он довольно по-хозяйски вел себя со мной возле двери?

Вопросы были мне так неприятны, что буквально гнали к станции. И отвлекся я от них, только затормозив у стеклянного ларька, в витрине которого увидел роскошные фиолетовые ирисы.

Когда цветы уже были в руках, осознал, что отчего-то ноги просто не идут назад. Что-то беспокоило, что-то портило мне ту безмятежную картину, к которой я так привык за эти месяцы… Что-то лишало меня того покоя, который я тут неожиданно для себя обрел.

Впрочем, тут же себя одернул: у этой милой семейной пары, конечно же, есть друзья, знакомые, родственники, о которых я просто ничего не знаю и никогда их не видел. Просто мне, бывавшему у них раз в неделю и никогда никого не встречавшему, почему-то показалось, что они существуют в «безвоздушном пространстве» своего маленького мирного островка. И, привыкнув считаться «другом дома», будучи счастлив этой своеобразной дружбой, я отчего-то мысленно уже «приватизировал» их только для самого себя.

Это вполне логичное пояснение несколько остудило нервы. Но я по-прежнему почему-то тревожно крутился на пятачке у метро, не в силах повернуть назад.

И еще надо было что-нибудь придумать с подарком. Только где сейчас его купить? Района этого я не знал, соответственно, не знал и местных магазинов. К тому же Нелли настолько своеобразна, что первым попавшимся купленным сувениром точно не отделаться. Настроение мое еще больше поползло вниз. Не вернуться просто нельзя: во-первых, звонил Егор и будет весьма неудобно проигнорировать его приглашение. Во-вторых, я что-то наврал мужчине про «сюрприз» и теперь уехать и позвонить из дома, например сказавшись больным, я уже не смогу – нет у меня гарантии, что «костюм» не расскажет, как встретил у двери какого-то странного чудака, который шел в квартиру и почему-то отказался в нее заходить.

Осенний день неумолимо угасал, постепенно смазывая в четко очерченных прохладным воздухом контурах яркие краски синеватой пелены кристальной прохладной ночи. Надо было срочно что-то решать.

Тут я увидел продуктовый магазин, зашел в него, купил бутылку приличного вина. И, уже выходя, заметил в уголке притулившийся ларечек с сувенирами ручной работы. Зевающая девушка за стеклом явно сворачивала торговлю, но мне было не до деликатности: в витрине я увидел прелестную шкатулочку черного дерева с довольно изящной резьбой.

Девушка была столь любезна, что даже упаковала мне эту вещицу в подарочную обертку. Я снова вышел на улицу – уже горели фонари. Больше тянуть нельзя, надо возвращаться.

Подойдя к знакомому подъезду, невольно поднял голову. Яркий свет горел в кухне и в большой комнате, и отчего-то безотчетно я этому обрадовался.

Знакомый лай Фанни, открывающаяся дверь…

– Вадим Петрович! Боже, какие ирисы! Спасибо! Проходите!

Обычно очень ясные глаза Нелли в этот раз были слегка туманны: по ним отчетливо читалось, что за столом уже изрядно выпили.

– Неллечка, с днем рождения! – Я протянул ей упакованный подарок, достал из пакета бутылку вина.

Вокруг нас, барабаня когтями по медовому кафельному полу, плясала, претендуя со мной поцеловаться, Фанни.

– Спасибо!

Нелли принимала от меня подношения так, будто и не знала, что о дне рождения мне никто из них не сообщил. «Впрочем, – снова одернул я сам себя, – мне мог сказать об этом Егор!»

– Неллечка, детка, а вот это, – я протянул ей пакет с помидорами, сардельками и грибами, – в холодильник. Будет на завтра.

– Хорошо, спасибо!

Она повернулась и пошла на кухню, и вслед за ней, плотно примкнув носом к моему пакету, удалилась Фанни.

Я остался в прихожей один и, едва ли не впервые, открыл стенной шкаф сам и сам повесил плащ на плечики, автоматически отмечая свою «новую степень родства» с этим домом. При этом – странное дело! – ухо не ловило из гостиной гула голосов, будто на этом дне рождения никого не было.

– Идемте, идемте! – возвращающаяся из кухни Нелли (и тут я заметил, что ее хрупкая фигура затянута в удивительно идущее ей алое шелковое платье) несла в руках идеально прозрачную и оттого кажущуюся невесомой вазу с моими ирисами. – Идемте, вы припозднились, мы уже довольно давно сидим.

«Положим, меня и не приглашали», – вновь отметил я про себя и шагнул вслед за Нелли в комнату.

Первое, что неприятно поразило меня, – Егора не было! А во главе уже несколько подразоренного стола по-хозяйски восседал встреченный мной у подъезда мужчина. Надо отдать ему должное: он сделал вид, что мы не виделись у двери, и, привстав, протянул руку поздороваться:

– Сергей Иванович!

– Вадим Петрович!

Я поискал место, куда бы присесть, по пути невольно отмечая странности этого вечера.

На тумбе у окна, почти полностью перекрыв собой милые и наивные фиалки, в огромной белой вазе торчал тот самый роскошный букет, причем с него даже не сняли целлофан.

Откуда-то взявшийся обеденный стол – я его в квартире не припоминал – был разложен и придвинут к дивану, практически загромоздив собой всю комнату. Мне показалось, что угощение собрано несколько наспех – нарезка, какие-то готовые салаты в уже наполовину опустошенных салатниках. Создавалось впечатление, что хозяйственный Егор к этому свои руки не прикладывал. Словом, день рождения Нелли, на мой взгляд, все же нуждался в несколько более тщательной подготовке.

Странным выглядело количество и состав гостей. Как я уже сказал, во главе стола восседал незнакомец, сбоку от него стоял отодвинутый стул – видимо, тут сидела Нелли. Дальше шли пустота, пустота, пустота и на другом конце, ближе к выходу, сидя рядком на диване, плотно прижавшись друг к другу, словно пичуги на проводе, ютились три какие-то невзрачные девицы.

– Добрый вечер!

Девицы молча и, как мне показалось, испуганно кивнули.

Я впервые в этом доме невольно взял официальный тон: три девицы мне были незнакомы, потому совершенно не хотелось проявлять к ним то же дружеское расположение, с которым я относился к Нелли и Егору. И уж тем более к занявшему место хозяина дома незнакомцу. Все это вместе возвращало меня в статус моего положения и возраста, который давно тут утратил.

Поколебавшись, я отчего-то не стал садиться на стул рядом с Нелли. Но и напротив девиц мне тоже размещаться не хотелось.

Ничего не оставалось, как сесть по центру зияющей пустоты.

– Вот тарелочка, вилка, – неожиданно возникла возле меня Нелли.

Она потянулась к группе красиво выставленных на краю стола чистых бокалов, стаканов и рюмок:

– Вы будете вино? Коньяк? Водку?

Тут между нами втиснулась перевозбужденная, взволнованная Фанни и, обдав своим горячим дыханием, поставив лапы мне на колени, резко потянувшись, лизнула меня горячим языком.

– Фанни! – Нелли певуче и мелодично проехалась на букве «а». – Ты меня чуть не уронила!

Псина на секунду виновато опустила голову, но тут же рванулась и лизнула протянутую к бокалам руку Нелли. Алый собачий язык мазнул довольно массивную золотую дугу, отблескивающую какими-то белыми мелкими камушками, охватывающую тонкую кисть хозяйки. И опять я как-то автоматически отметил, что браслет не подходит ко всему строго продуманному наряду Нелли: обладающая безупречным вкусом, она, всегда внимательная к своему внешнему виду, вряд ли изначально могла создать такой негармоничный микс. Вероятно, это был подарок, надетый сразу же после подношения в угоду сидящему во главе стола гостю.

– А вас здесь, однако, любят, – раздалось бархатистое рокотание с другого конца стола.

Меня внутренне передернуло, я сделал вид, что не услышал.

– Спасибо, Неллечка. Я выпью чуть вина.

Настроение мое еще больше испортилось. Пожалуй, после одного-двух церемонных бокалов «за здравие» сие высокое собрание под первым же удобным предлогом придется покинуть. Оставалось только его придумать, и только я собрался этим заняться, как бархатистый голос завладел всеобщим вниманием.

– Рассказывал тут девочкам, – Сергей Иванович откупорил бутылку и потянулся через стол, чтобы мне налить, – что с отцом Нелли мы были давние-давние, старинные-престаринные приятели… Мы познакомились… дай бог памяти…

– Но когда они познакомились, я узнать не успел, – в двери знакомо заскребся ключ.

Фанни, сидевшая доселе плотно привалившись к моей ноге, рванула в прихожую.

Егор возник в проеме двери прямо в куртке.

– Привет честному собранию! Давно сидим?

Может быть, мне так показалось, а может, так и было? Настаивать не стану, но его бодрый тон на этот раз казался несколько искусственным. Нет, Егор улыбался, но не улыбались всегда сияющие азартом глаза. Вид у него был вообще несколько утомленный.

Он издали помахал мне и Сергею Ивановичу, показывая, что в уличной обуви в комнату не шагнет, и спросил:

– Неля, Фанни гуляла?

– Нет, – тихо прошелестело в ответ.

– Понял! Фанни, на выход!

Короткая возня в коридоре, хлопнувшая дверь.

В комнате повисло молчание. Нелли в своей обычной манере затихла и застыла, устремив глаза в собственное, одной ей ведомое «никуда», девицы тихо возились, накладывая друг другу салаты и подливая вино. Я, не поднимая глаз, ковырял вилкой в тарелке – есть мне не хотелось.

– Так вот, – снова взял инициативу в свои руки Сергей Иванович, – я предлагаю выпить за Неллечкиного отца, замечательного моего друга…

Девицы охотно подхватили свои бокалы и замерли, ожидая продолжения тоста.

Но Сергей Иванович продолжать не стал, а просто опрокинул в себя крохотную рюмку водки.

Помешкав, девицы пригубили бокалы и дружно заработали челюстями.

Я немножко отхлебнул довольно приятного, терпкого вина, поставил бокал и тоже взялся за вилку, но отложил. Еда почему-то не вызывала аппетита, хотя я вспомнил, что ел только утром. Пить не хотелось. Говорить было не о чем – я не знал ни отца Нелли, ни его судьбы, ни того, где он сейчас, хотя, судя по некоторым «пропускам» в разговоре, более осведомленные, чем я, присутствующие среди живых его не числили.

Надо было срочно что-то придумывать и уходить. Однако теперь, не дождавшись Егора, это сделать представлялось неудобным. И я томился и повисшей паузой, и необходимостью оставаться тут некоторое время, и разочарованием от несостоявшегося «семейного вечера». Мне было не по себе от острой обиды за Егора, возникшей и стойко не желающей исчезать, обиды, на которую я, посторонний человек, естественно, не имел права, но с которой как-то никак не мог справиться.

– Я думаю, Неллечка, тебе надо будет подъехать ко мне на днях на работу, – «серый костюм» деловито отпиливал ножом изрядный кусок куриной грудки. – Там уже сброшюровали твой диплом…

– Да, хорошо. Я вам позвоню.

И тут доселе тихонько переговаривающиеся только между собой девицы словно обрели под ногами твердую почву.

– Нелька! Ты уже и диплом написала? – сильно подщипанные бровки одной из пичуг взлетели до высоко взбитой челки.

Я понял, что, вероятно, барышни – однокурсницы и потому приглашены на это торжество.

– Да, на прошлой неделе закончила, – тихо прошелестела в ответ Нелли и снова впала в глубокую задумчивость.

– Нет, это вообще… Я еще даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться, а ты уже, – чуть обиделась вторая.

– А мне моя крыса… Ой… – Третья барышня осеклась и покосилась на «серый костюм». Но поскольку он покровительственно улыбнулся, осмелела и продолжила: —…даже плана никакого не дала. Я ее спрашиваю, какую литературу брать? А она мне: вы же пять лет тут учились, курсовые писали, должны сами уметь подбирать… Прикинь?

«Серый костюм», вкусно прожевав грибочек, сдержанно рассмеялся.

– Ох, дорогие девочки, мне б ваши заботы…

– Это вам так кажется, что наши заботы – не заботы, – надула губы первая. – Вы же небось тоже когда-то были студентом и тоже мучились с дипломом…

– Был! – «Серый костюм» подцепил на вилку второй грибочек. – Благословенное, скажу вам, время! Мы с Неллиным отцом, бывало…

Что именно там бывало, никто узнать не успел, потому что в прихожей раздалось поцокивание и повизгивание и в комнату влетела Фанни.

– Фанни! Ты погуляла! Ты пришла! – рука хозяйки потрепала собаку по голове, и Фанни, блаженно закрыв глаза, внезапно расслабилась, обмякла и растеклась по полу, подставив пузо для почесывания.

Тут в комнату вошел и Егор.

– Ну как вы тут?

Он крепко пожал руку Сергею Ивановичу, мне, но задерживаться ни у «верхнего» конца стола, ни возле меня не стал. Отодвинув стул от своей «рабочей башни», примостился как-то сбоку, на углу, напротив девиц, и потянулся к бокалам.

И снова я поймал себя на том, что мне все больше и больше не нравится происходящее.

– Ой, Егор! Я тебе сейчас чистую тарелку принесу! – вдруг подхватилась третья, сидевшая тоже с краю девица.

– Валяй! Я пока чего-нибудь выпью! Вы небось уже не по первой, пока я работал? – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Егор.

– Да, мы тут уже хорошо посидели. – «Серый костюм» барственно отвалился на спинку стула. – Что тебя в пятницу-то так долго держат?

Егор, чтобы ответить, наскоро проглотил салат.

– Не задерживали, а задержался. Доделать надо было…

– Левачок? – «Серый костюм» понимающе усмехнулся.

– Зачем? – Егор разговаривал, не поднимая глаз, постоянно находя себе за столом какое-нибудь дело, которое как бы отвлекало его от прямого разговора с Сергеем Ивановичем. Сейчас он потянулся положить себе в тарелку колбасу. – Левачок я домой забираю.

– А так чего надрывался? В день рождения Неллечки мог бы и сорваться. Мы тут тебя ждем, знаешь же…

– Премия, – коротко бросил Егор и снова набил рот салатом.

У меня было впечатление, что он не столько голоден, сколько делает вид, что очень хочет есть, чтобы не разговаривать. Жадно черпая вилкой из тарелки, запихивая в себя все подряд и не глядя, прихлебывая из бокала, он, казалось, сосредоточился исключительно на том, что лежало в тарелке.

– Егор! Ты чего так все подряд молотишь? – громким шепотом спросила одна из девиц.

– Не ел ничего сегодня, – сквозь интенсивное жевание пробормотал Егор. – Голодный.

– Ну все же, – девица как-то даже распереживалась. – Ты же даже вкуса не чувствуешь, не различаешь, что ешь.

– В желудке все равно все смешается! – философски, не отрываясь от еды, сообщил Егор и донес до рта следующую изрядную порцию салата.

– Вот что, ребятки, скажу я вам, – «серый костюм» уже был явно сыт, а потому, видимо, особенно благостен и вальяжен. – Я предлагаю тост!

Нелли автоматически взялась за бокал, Егор, продолжая запихивать в рот все подряд, согласно кивнул и тоже протянул руку к рюмке. На этот раз водочной.

– Отец Нелли очень переживал, как сложится ее судьба. – «Серый костюм» мазнул ласковым покровительственным взглядом по неподвижно и отстраненно замершей хозяйке дома. – Он часто говорил мне, что такие прекрасные женщины, как она, рождаются заведомо несчастными. И я рад, что он ошибся. Я рад, что мы очень давно знаем эту прекрасную семью. И что у ребят уже седьмой год все хорошо.

От пошлости этой речи мне свело зубы.

Егор же, спешно прожевывая все, что набил себе в рот, широко согласно, чуть не всем корпусом, «кивнул» и быстро выпил. Девицы завозились, загомонили, привстали, чтобы чокнуться с Егором, мной, Нелли и «серым костюмом».

– За вас, ребятки! – «Серый костюм» не спеша, со вкусом выцедил рюмку, аккуратно поставил ее на стол. – Глядя на вас, глаза радуются.

Было уже просто невыносимо. Сказать я ничего не мог, да и что тут скажешь? Пребывание за столом становилось для меня просто мучительным.

Я встал и двинулся в коридор. Но уже на полпути понял, что просто так уйти не смогу – неприлично, а потому свернул в туалет, постоял там несколько секунд просто так, перевел дух и шумно, демонстративно спустил воду.

Возвращаться за стол не хотелось, но было надо.

В комнате меж тем висело молчание. Скрипнул стул подо мной, я взялся за вилку, понимая, что есть не буду, но не зная, чем себя еще занять.

Сергей Иванович, внимательно проследив за моими движениями, внезапно снова заговорил:

– Егор!

– У? – отозвался тот, по-прежнему сметая содержимое своей тарелки.

– Ты бы заехал ко мне на следующей недельке.

– Угу! – снова широко, всем корпусом, но как бы и мимоходом, не поднимая глаз, кивнул Егор. – Заеду.

– Да. – «Серый костюм» как бы приценивался к своим мыслям, неспешно произнося слова. – Я там тебе кое-что приготовил… Думаю, тебе будет что делать. Опять же, деньги нелишние… Осень подступает. Неллечке наверняка нужны ботиночки… Пальто новое…

– Угу, спасибо, – с набитым ртом едва выговорил Егор, снова согласно кивая.

– А вообще, ребятки, Неллин день рождения надо будет отметить как-то не так. В семейном кругу – это, конечно, прекрасно. Но нужен размах… Неллечка его достойна… Знаете, мой друг открыл недавно прекрасный загородный ресторан. Тигровые креветки там… – Он на минуту прикрыл глаза, словно почувствовал их вкус. – Неллечка, мне помнится, ты любишь тигровые креветки?

Нелли с трудом сфокусировала внимание на вопросе: застыв, по обыкновению, как изваяние, она все это время отчетливо «отсутствовала».

– Что?

– Тигровые креветки, мне помнится, ты любишь, правда? – Водянистые глаза «серого костюма» отечески-ласково светились.

– Люблю.

– Ну вот и поедем. Попробуем. Они там отменные. К тому же крытый бассейн. Поплаваете. Развеетесь от своих домашних хлопот. В следующую пятницу и сорвемся, да, Егор?

– Угу!

Не то чтобы у Егора было какое-то иное, чем всегда, настроение. Нет, он улыбался, даже, в перерывах между засовыванием еды в рот, поддевал какими-то негромкими шутками девиц, которые от его внимания рдели и задушенно хихикали. Однако, вопреки своей привычке становиться центром внимания и много говорить, он был, мягко говоря, немногословен.

Стол вообще жил своей жизнью, четко разделившись как бы на два лагеря, причем «водораздел» проходил аккурат по мне. На одном конце все время происходила какая-то возня: девицы шушукались между собой, что-то негромко спрашивали у Егора, он отвечал, они подкладывали ему еду. На другом царило величественное молчание: Нелли, чуть улыбаясь и почти не шевелясь, смотрела в одну точку, а развалившийся на стуле «серый костюм», словно бы из далекого далека, внимательно и оценивающе обшаривал взглядом всех присутствующих. При этом меня он просто не замечал, от чего, естественно, я не страдал – его внимание было бы мне неприятно. Тем более что я совершенно не знал, о чем с ним говорить.

– Неллечка, детка, как машина?

– Все нормально, – ровно прозвенело в ответ. – Масло надо бы поменять, а так…

– Пете позвони. – «Серый костюм» положил на стол тяжелую руку с крупными козырными часами на запястье. – В пятницу, когда вы подъедете, пусть будет готов это сделать. А мы к моему другу поедем на мне.

– Хорошо, – так же ровно и покорно отозвалась Нелли.

– Вот и ладно. – «Серый костюм» выпрямился, стал неспешно вставать. – Как бы ни было мне тут с вами хорошо, тепло, уютно, по-семейному… но – дела. Мне, ребятки, пора… Ждет деловой партнер на ужин. И я не могу ему отказать – разговор важный. – Он неспешно взял руку Нелли, перевернул и поцеловал запястье ровно там, где соскользнул выше, к локтю, золотой обод. – Звони, детка, если какие проблемы. Не стесняйся. Ты же знаешь… Как друг твоего отца, я обязан о тебе заботиться.

– Хорошо. Спасибо, – так же ровно и безучастно отозвалась Нелли.

«Серый костюм» двинулся в обход стола.

– Рад знакомству, – сухо уронил он, протянув мне руку.

– Взаимно, – процедил в ответ я.

Горячая жесткая рука делала рукопожатие тягостным. К неприязни моей, которая началась еще у подъезда, добавилось некоторое раздражение от сознания того, что как нынешних, так и следующих выходных в этом доме у меня не будет. А может быть, их не будет и вообще – целый ворох тяжелых мыслей кружился в голове, пока я наблюдал всю эту сцену.

– Егор!

Егор, спешно дожевывая, вскочил, протянул руку.

– Ты понял, да? На следующей неделе ты обязательно должен ко мне заехать!

– Заеду, я же сказал.

– Ну и славно…

«Серый костюм» обогнул уже стол и остановился на секунду в проеме двери.

– Девочки!

– Да, – чуть не хором ответили три пичуги.

Глазки их светились восхищенным и почтительным умилением.

– Я забыл вам сказать, что вы прекрасны! Но, думаю, вы и так это знаете.

И с этой пошловатой шуткой он скрылся в коридоре. Егор, на ходу глотнув из бокала и лихо подцепив грибочек, отправил его в рот и пошел провожать гостя. Следом за ним мимо меня в прихожую проплыла Нелли. За ней, нехотя отвалившись от моей ноги, потянулась Фанни.

Мы остались за столом. Из прихожей доносилось тихое жужжание голосов. Я мысленно прикинул, что сейчас, когда высокий гость откланяется, будет самый удобный момент сделать то же самое. Что-то подсказывало мне, что сегодня будет не до семейного киновечера. Да и настроение окончательно и безнадежно испорчено.

Мучительно подбирая слова, с которыми надо будет попрощаться, я не заметил, как в комнату вернулись Егор и Нелли.

– Ну-с, – вдруг над моим ухом прозвучал громкий, привычно-бодрый голос Егора. – Еще по одной, девочки?

Я с изумлением поднял на него глаза.

Девочки взвизгнули от восторга, застучали вилками, тарелками, завозились. Егор, как ни в чем не бывало, бодро плеснул во все бокалы.

– Вадим Петрович?

Я нехотя протянул ему свой.

– На дорожку – давай!

– На какую это дорожку? – удивился он. – Вы что, собрались уходить?

– Ну да. Поздно уже.

– А как же кино?

– До кино ли вам сегодня, вы же… – тут я несколько замялся, – будете праздновать. Так что как-нибудь в другой раз…

Я мямлил еще какие-то дурацкие слова, поскольку, естественно, не мог сказать всего того, что крутилось в моей голове.

– Ну нет, – Егор прям обиделся. – Мы так не договаривались.

– Мы не договаривались и о том, что у Нелли сегодня день рождения, – мягко упрекнул я Егора.

Но он словно не заметил моего упрека.

– Так у нее не сегодня. У нее в понедельник. Это просто он не мог в другой день. Позвонил, сказал, что сегодня приедет поздравить.

На лице Егора не отражалось при этих словах ровным счетом ничего. Между тем мне казалось… Впрочем, вероятно, мне это только казалось…

Жизнь в этом доме стала стремительно принимать привычные очертания. Словно школьники, отбыв официальную, обязательную часть торжества с родителями, и теперь наконец, когда старшие их покинули, предоставленные самим себе, все присутствующие разом, не сговариваясь, начали «растаскивать» это «торжество».

Нелли погасила верхний свет. Загорелись и разлили привычный мягкий полумрак настольные торшеры. И тут только я понял, что именно полное освещение в этой комнате раздражало меня более всего – вспомнил, что ни в один из вечеров, когда бывал здесь, оно не зажигалось. В его свете все мягкие, так нравящиеся мне краски и линии этой комнаты становились какими-то беспощадно-плоскими, аляповатыми, теряли свое уютное очарование – я вдруг заметил, как плохо обработаны панели «икеевской» мебели, грубоват пластик цветочных горшочков, рамочек и статуэток, простовата ткань кресел и дивана…

– Я, можно сказать, сижу жду, – обидчиво тянул Егор, отставляя стулья. Теперь его глаза сверкали привычным азартом, бликовали озорными бесенятами. – А вы решили меня кинуть? Нель, ты слышала? Вадим Петрович собрался уходить!

– Зачем? – Нелли неторопливо собирала со стола тарелки. – Мы совершенно не собираемся вам мешать, да, девочки? Уйдем сейчас на кухню, там посудачим… давно не виделись… А вы располагайтесь – фильм и правда хороший. Я уже его днем посмотрела.

Девицы согласно кивали, активно снуя между кухней и комнатой, отчего возникали суета, толчея и завихрения. Счастливая Фанни с визгом и лаем сопровождала каждого входившего и выходившего из комнаты, все говорили одновременно, гомонили, тараторили, смеялись.

И я растерялся. Для меня в этот вечер произошло слишком много, но… оказалось, что ничего не произошло для непосредственных участников этих событий. Или они так хорошо маскировали свои чувства?

Но нет. Все вновь было так, как это было всегда, все эти месяцы, словно не приходил сюда только что Сергей Иванович с дорогим букетом и браслетом, не сидел во главе стола…

Я ничего не понимал. Что-то внутри меня требовало немедленно уйти, но прежняя решимость стремительно отступала под возвращающимся обаянием привычного уюта и покоя, под напором тяжелого чувства необходимости отсюда возвращаться в пустую квартиру, а внезапно возникшая возможность остаться нарастала во мне унизительной радостью.

– Кончайте-ка вы эти свои церемонии! – Егор, отставив стулья, взялся за складывание стола. – Неудобно и прочее… Забирайтесь на свой диван. Сейчас мы с вами выпьем еще хорошего вина – а вино хорошее он привез, плохого у него не бывает…

И снова ни в интонации Егора, ни в выражении его лица не было ничего, что, казалось мне, должно было бы быть… Вообще все вокруг были так ровны в своем поведении, так убедительны, милы, что в конце концов я стал ругать себя за то, что дурно думаю о людях, и сдался.

– …и «поплывем». Фильмец, я вам скажу… Трейлер, по крайней мере, замечательный и многообещающий. Да и Нелька говорит: классный.

Пространство уже приняло знакомый и привычный мне облик: собрали громоздкий обеденный стол, снова, почти вплотную примкнув к журнальному, на своих местах угнездились глубокие кресла. Засветилась плазма, Егор, плеснув мне и себе из бутылки, оставленной нам девушками, уселся на полу. Везде побывавшая, из всех рук получившая лакомство, довольная и счастливая Фанни, как всегда, взобралась на горку подушек, которыми, по обыкновению, снабжала меня Нелли, пристроила мне на колени лохматую обаятельную морду и подставила розовое пузо для чесания. Плазма мигнула, пошли обязательные рекламные ролики…

И мы «поплыли». Словно после камня, брошенного в озеро, постепенно по поверхности угасли круги ряби, замерли посторонние звуки, вернулась и улеглась вокруг привычная «герметичная» уютная тишина. Ее не портило даже доносящееся из кухни едва слышное жужжание женских голосов…

На экране маленький мальчик, невесть откуда взявшийся в квартире, цепко держа за руку, вел взрослого, повидавшего виды главного героя по изгибам замысловатого прошлого… Егор то и дело подливал нам вина, от которого не наступало опьянение, лишь приятная легкость во всем теле…

Покой… И снова безмятежный, драгоценный душевный покой обнял меня своими мягкими лапами, обволок и расслабил, отстранив, осадив и похоронив под собой все странности этого вечера.

Сознание того, что до утра еще далеко, что вся моя суетная жизнь где-то там, за стенами этой квартиры, что она пока не может достать меня своими царапающими лапами, окончательно похоронило во мне все сомнения. Понимание того, что еще никто и ничто долго не отнимет у меня этого тихого уюта, что часов двенадцать мне не надо думать ни о том, чтобы не сгорел на плите чайник, ни о том, что хорошо бы договориться с А. о подработке, ни о походе в магазин, ни о готовке осточертевших мне макарон, что пока можно не думать о забарахлившем холодильнике и вызове мастера, что все это далеко-далеко от меня сейчас и подступит ко мне когда-нибудь потом, завтра, опьяняло и умиротворяло.

Где-то посреди фильма уехали девицы, заходила и говорила Нелли, то исчезала, то появлялась Фанни… А я все плыл и плыл в волнах вновь убаюкавшей безмятежности и немудрящего сюжета, который в конечном итоге вдруг увлек меня настолько, что я стал путать его перипетии и собственные воспоминания.

Когда фильм окончился, мы долго молчали. Что-то такое было в этой семейной мелодраме, что, глубоко задев, отбросило меня в юность… В которой все было так, как в этом доме, и совсем-совсем не так, как за его стенами… Тоска подступила внезапно, затормошила острой душевной болью… вдруг всплыли воспоминания, возвращаться к которым я давно себе запретил…

– Спать хотите? – осторожно спросил Егор.

– Нет.

– Тогда пошли на кухню перекусим, чайку попьем…

Из спальни доносилось мерное дыхание Нелли. По пути на кухню мы «потеряли» проснувшуюся Фанни, которая сперва удивилась, что мы вообще куда-то пошли, а потом, поколебавшись и сладко зевнув, решила, что ей с нами не по пути, свернула в приоткрытую дверь и беззвучно вспрыгнула на кровать, свернувшись клубком в ногах хозяйки.

Не зажигая верхнего света, а лишь включив тот, что над плитой, мы проговорили всю ночь, до серенького дождливого рассвета, зачеркавшего окна прозрачными кометами капель. Вернее, чуть не впервые за все наше знакомство с Егором говорил я… Моя первая встреча с Ниной, все перипетии нашего с ней долгого и трудного пути к тому, чтобы жить вместе, поднялись во мне и неожиданно для меня самого вылились на его голову.

Егор, как оказалось, умел слушать. Он лишь согласно кивал или изредка подбрасывал мне аккуратные, короткие вопросы…

Я не думал в этот момент, надо ли рассказывать то, что хоронил от самого себя – но… так уж получилось, так сложилось в ту странную ночь, что я выговорился и внезапно ощутил облегчение, даже своеобразный прилив сил жить… Словно давно-давно вызревавший где-то в глубине души гнойник прорвало и сквозь боль проступило близкое выздоровление. Болтая ложкой в утренней чашке сваренного Егором кофе, я вдруг даже подумал, что не так уж унизителен и страшен разговор с А., не так досаден приход мастера по ремонту холодильников, да и черт с ним, с чайником, который я все время забываю на плите – сгорит, куплю новый…

– Да-а-а-а, – после некоторого молчания протянул Егор, дослушав мои откровения. – Жизнь-то какая… Какой бы сценарий получился… Какое кино!

И он тут же начал фантазировать, как бы это написал тот или иной голливудский сценарист, отснял тот или иной режиссер, сыграл тот или иной артист, тонко подмечая разницу почерков, стилей и подходов, показывая мне, под какими разными ракурсами смотрелся бы у того или иного мастера тот или иной эпизод моей исповеди… И я словно еще раз увидел свою жизнь, но уже как-то независимо от самого себя – отраженную, преломленную через воображение Егора. Действительно как в кино, как жизнь чужую.

– Егор! Ты так хорошо разбираешься в кино. Так все это любишь. Отчего ты не пишешь или не снимаешь? Такому увлеченному человеку, как ты…

– А деньги кто зарабатывать будет? – улыбнулся Егор.

– Но ведь кино тоже не бесплатно снимают. Это же профессия…

– Которой у меня нет. И пока буду ее приобретать, мы с Нелькой сдохнем с голоду. – Егор ударил ладонью по столу, словно прихлопнув тему. – А вот теперь, Вадим Петрович, мы идем спать!

– Да нет, – взглянул я в окно, – пожалуй, поеду. А ты иди ложись, отдыхай, я тебе всю ночь перековеркал…

– Не страшно! Зато как поговорили… Душевно!

Странным образом мне стало еще легче. Я словно выздоравливал от тяжелой лихорадки этого года, отнимавшей все мои силы, выпивавшей, высасывавшей меня изнутри. И несмотря на бессонную ночь, выйдя из подъезда дома Нелли и Егора, впервые ощущал уже не привычную тоску. Это был не тяготящий меня путь в бесприютность и заброшенность. Я ощущал бодрость и силу настолько, что, приехав домой, незамедлительно позвонил А., разговор с которым оттягивал уже несколько недель, вызвал мастера, навел порядок в своем кабинете и с желанием, которого лишен был все эти месяцы, сел работать.

Заряда этой ночи мне хватило на всю неделю. Зная, что в конце ее меня не ждут в моем «втором доме», я тем не менее чуть не впервые за все наше знакомство не испытывал привычной тоски, не прислушивался к звонку телефона, ожидая «команды» Егора, не считал дней.

Напротив! Легко и непринужденно разбрасывая накопившиеся дела, мотался по матушке-Москве, и все у меня как-то само собой складывалось, все получалось, все клеилось. Поэтому пятница накатила неожиданно быстро, и, понимая, что чем-то надо будет заполнить пустые выходные, я наметил себе после всех дел съездить-таки в «Педагогическую книгу» – единственный магазин, где была в продаже монография моего приятеля – купить ее и за выходные тщательно проштудировать. Тем более что приятель ждал от меня на нее подробного отзыва.

Было около трех часов дня, когда я, подустав и потому поленившись шагать пешком, плюхнулся в троллейбус, попутно отметив про себя, что давненько у меня не было столько свободного времени, чтобы позволить себе просто неспешно проползти в этом черепашьем виде транспорта по главной улице родного города. Как-то так сложилось в эту неделю, что все основные дела были переделаны, заботы и «срочные мысли» на время отступили, и я, привалившись головой к стеклу, с удовольствием слушал поклацывание и пощелкивание вздыхающего и жалующегося на жизнь троллейбуса, неуклюже пробирающегося по пробкам Тверской.

Я давно не был в центре. Вернее, не так. В центре я бывал постоянно. Но, загруженный делами, вылетал из метро, стремительно несся по улице до нужного мне дома, потом обратно в метро… Забежать перекусить на пять минут в кафе, уткнувшись в экран ноутбука или прижав к уху телефон… сорваться и снова бежать, опаздывая на встречу или лекцию… Это не называется «бывать».

Бывать – это просто выйти и, никуда не спеша, пройтись пешком. Просто пройтись по любимым московским переулкам, без всякого плана и цели поворачивая по их прихотливым изгибам, обходя тупики проходными дворами, знакомыми с детства. Съесть, как в юности, мороженого, сидя на лавочке какого-нибудь двора, слушая доносящиеся из окон обрывки фраз и вдыхая аромат палой листвы, мешающийся с доносящимися из окон запахами духов, стирки, еды – отголосками чьей-то жизни…

Но сейчас, глядя на Тверскую из окна троллейбуса, я с удивлением узнавал, что многое пропустил. Во двориках я бы уже не посидел – в арках стояли прочные железные решетки, во многие переулки уже бы не свернул – там видна была идущая стройка… Вместо живых деревьев вдоль улицы стояли кадки с искусственными, вопящие рекламные буквы загораживали фасады домов настолько, что подчас я не различал их привычный с детства облик. Тверская как бы распалась на отдельные маленькие «государства»: каждая фирма, каждый магазин или ресторан украшали свой вход настолько «индивидуально», не думая о соседях, что единая строгая и величественная ранее улица стала напоминать лоскутное одеяло из плохо подобранных по цвету и форме клочков ткани. Бьющая в глаза роскошь отмытого шампунем асфальта с вмонтированными в него напольными лампочками тут же, встык, сменялась убогонькой вывеской какого-нибудь магазинчика. Вальяжные швейцары в ливреях, открывавшие перед шикарными дамами отполированные стеклянные двери дорогих магазинов, соседствовали с сидящими прямо на асфальте у отделения Сбербанка бомжами, клянчившими мелочь у выходящих посетителей.

Мой бедный, истерзанный всеми нововведениями город был так же убог в своей роскоши, как и вся наша нынешняя жизнь, в которой казаться стало давно важнее, чем быть…

Троллейбус в очередной раз тяжело вздохнул и встал: впереди нетерпеливо сигналили дорогие авто – пробка трепала нервы и водителям, и разъяренному гаишнику, который, выскочив из своего стеклянного убежища, куда-то бежал, яростно размахивая руками.

Почти вплотную к замершему и даже заглушившему мотор троллейбусу на тротуаре возле какого-то кафе еще стояли летние столики – сентябрь был теплый, сухой, солнечный, люди в разноцветных легких куртках жевали, болтали, курили, говорили по телефону, крутили головами, разглядывая протискивающихся мимо них прохожих. В троллейбусной раме окна они и впрямь выглядели как в кадре какого-нибудь голливудского кино – яркая, беспечная, отдыхающая толпа…

И только я усмехнулся про себя, что по закону жанра после такого благостного «общего плана» должно что-то начать происходить – видите, каким я стал достойным учеником Егора! – как крайний столик справа чем-то привлек мое внимание. Сперва я подумал, что взгляд зацепился за девушку, чьи длинные распущенные волосы взметал прихотливо меняющий свое направление ветер: он то уносил их прочь от нее так, что она вынуждена была ловить их руками и приглаживать, то, словно подшучивая, захлестывал ими лицо. Девушка чем-то неуловимо напомнила мне Нелли, хотя была значительно плотнее комплекцией, не блондинка и, в отличие от холодновато-отстраненной жены Егора, все время заразительно и обаятельно смеялась. Причем от своего смеха и настроения, видимо, сама получая огромное удовольствие – с таким наслаждением, от души хохоча, она запрокидывала голову и откидывалась на спинку стула. И волосы, разлетавшиеся по ветру, словно были продолжением этой радости, щедро рассыпая ее вокруг так, что даже сидевшие за соседними столиками оказались вовлеченными в это веселье и тоже как-то по-доброму и любовно улыбались. А может быть, им было слышно, отчего смеялась эта девушка, и они тоже невольно реагировали – естественно, этого я определить не мог.

Передо мной еще один абсолютно счастливый человек – это ясно. И я невольно залюбовался этой брызжущей радостью беспечной молодости, поймал себя на том, что тоже улыбаюсь при каждом – для меня, впрочем, беззвучном – взрыве ее смеха.

Ее спутник сидел ко мне спиной, и какое-то время я, завороженно наблюдая за девушкой, не обращал на него внимания. Но он, именно он явно был причиной хорошего настроения девушки, и это стало очевидно, когда в очередной раз шалун-ветер бросил и рассыпал по ее лицу роскошную русую прядь, а молодой человек поднял руку и осторожно, заботливо и ласково отвел с ее щеки волосы в сторону. Девушка перестала смеяться, притихла, всем телом приникла к краю стола навстречу собеседнику и начала неотрывно и нежно смотреть ему в лицо.

Троллейбус дернулся – видимо, пробка впереди рассасывалась, крякнул, поднатужился, и от этого резкого звука спутник девушки обернулся.

Это был Егор.

Я невольно отпрянул от стекла, словно он мог меня увидеть. Появилось ощущение, будто подсматриваю в замочную скважину, и от этого чувство гадливости к самому себе. Захотелось пересесть, благо салон был почти пуст. Я поискал глазами куда, приподнялся было, но в этот момент троллейбус дернулся еще раз, я покачнулся и неловко плюхнулся обратно на свое место.

Обернувшийся Егор смотрел в упор, и мы встретились с ним взглядами.

Троллейбус медленно поехал, столики уплывали назад, и я с облегчением вздохнул, когда в кадре окна вместо лица Егора нарисовалось усатое «швейцарское» рыло, чьи отвисшие возрастные брыли прочно подпирались высоким форменным воротником. Швейцар устало и равнодушно взглянул на проплывающий троллейбус, взялся за ручку огромной парадной стеклянной двери и вошел внутрь какого-то здания.

Егор ли это был? Может, я обознался? Ведь все произошло так быстро, стекло в троллейбусе мутновато, а мои мысли последнее время так прочно были заняты дорогими знакомыми, что я запросто мог принять похожего человека за того, с кем раз в неделю, что называется, отводил душу в разговорах…

Троллейбус, то и дело спотыкаясь, дополз-таки до нужной мне остановки.

Я вышел в смятении. Дважды за эту неделю я стал невольным свидетелем событий, которые были мне откровенно неприятны. И менее всего хотелось бы участвовать во всем этом, я бы предпочел не знать, не видеть и уж тем более по этому поводу не размышлять.

Увиденное с новой силой запустило во мне мучительный процесс. Жизненный опыт настойчиво подсказывал, кем был Сергей Иванович, я искренне не понимал, почему Егор относился к этому «никак». Ведь если видел и понимал я, то не мог же не видеть и не понимать он! И если в прошлую пятницу Егор показался мне некоей непонятной жертвой не слишком понятных и приятных обстоятельств, то сегодняшняя сцена просто ошеломила меня. В то же время, учитывая наличие Сергея Ивановича, я невольно теперь оправдывал и существование этой девушки.

Но верить во все это не хотелось, и я тут же снова начал ругать себя за то, что дурно думаю о людях. А почему, собственно, Сергей Иванович не может быть другом Неллиного отца, а девушка в кафе – всего лишь бывшей однокурсницей, знакомой, сослуживицей, в конце концов, просто «бывшей» – ведь я ничего не знал о прошлом Егора и Нелли…

В этом месте Тверская особенно оживленна, и меня, застывшего в своих размышлениях прямо посреди улицы, вскоре стали задевать и толкать прохожие. Я начал искать глазами подземный переход, решая, как попасть на ту сторону в Камергерский…

В магазине продавщица долго искала нужную книгу – оказалось, она осталась в единственном экземпляре. По дороге домой в метро я уже читал такой знакомый мне текст – с этой идеей мой теперь коллега, а когда-то однокурсник, носился еще с института, – читал, отчеркивал нужные места карандашом, записывая на полях попутные замечания, словом… Жизнь, слава богу, отвлекла меня своей суетой, и мучительные мысли о том, Егор ли это был, вместе с поднявшимся, как в день рождения Нелли, неприятным осадком, снова осели где-то в глубинах сознания.

Уже совсем поздно вечером, когда я, корпя над книгой, прихлебывал перед сном чай с совершенно пресным, невкусным магазинным вареньем, которое купил по дороге (ах, Нина варила такое сливовое!), зазвонил телефон.

– Вадим Петрович! – вопил в трубку голос Егора. – Если вы завтра ничем не заняты, приезжайте! Мне сегодня знакомая приволокла такой обалденный фильмец! Вам точно понравится, я знаю.

Улегшаяся было внутри меня буря поднялась и забурлила вновь: Егор таким образом оправдывался передо мной? Значит, он все же разглядел меня в окне троллейбуса?

Да, кстати, а Сергей Иванович? Я же не должен был приезжать к ним в эти выходные. Эта мысль вывела меня из ступора.

– Егор, дорогой… Я рад, что ты позвонил. Но ведь вы с Нелли уезжаете на все выходные с Сергеем Ивановичем куда-то за тигровыми креветками! Как же я приду к вам завтра, я не планировал.

– А… жаль, что вы заняты… ну, я не дотерплю, тогда посмотрю один, а в следующие выходные жду вас и еще раз – с вами! – разочарованно сбавил тон Егор.

– Нет, погоди! – я засуетился. – Я не занят. Я просто знаю, что заняты вы, и потому…

– Да нет, мы не заняты.

– Сергей Иванович, что же, отменил поездку?

– А его вчера убили. В понедельник похороны.

– То есть как?.. – И я впал в ступор второй раз.

Весть о смерти Сергея Ивановича была донесена до меня Егором как-то так же ровно и с тем же энтузиазмом, как бы через запятую, что и новость о «фильмеце»… Между тем две эти новости были явно неравноценны…

– Егор, дорогой… Как же так?.. Как убили?..

Я настолько растерялся, что никак не мог подобрать каких-то нормальных слов.

– Да не знаю. – Егор никак не менял тона. – Расстреляли машину за городом, когда он домой ехал, и все.

– Егор… соболезную…

– Да, спасибо… Так что, вы завтра-то приедете или нет?

Все еще не в состоянии осознать услышанное, я совсем не был готов отвечать – приеду или нет… Мысли путались, перед глазами мелькали то Сергей Иванович со своим черным «Фордом» и помпезным восседанием во главе стола, то хохочущая девушка в кафе, то золотой браслет на запястье Нелли…

– Егор, у вас такое горе… может быть, вам не до меня…

– Да не… нормально! – Голос Егора звучал по-прежнему – ему явно хотелось получить от меня какую-то определенность относительно завтрашнего дня.

– Ну конечно, приеду. Во сколько было бы тебе удобно?

– Давайте часиков в пять. Поужинаем и «поплывем», идет?

– Идет, – согласился я в полном замешательстве. – Завтра буду в пять. Что-то купить по дороге?

– Не, все есть! Даже маленький сюрприз для вас. Я купил любимый вами камамбер!

– Спасибо…

Я был тронут и одновременно совершенно сбит с толку.

– Ну тогда мы вас завтра ждем. Пока.

И Егор положил трубку…

Назавтра, уже будучи в дороге, я все же позвонил по их домашнему. Подошла Нелли.

– Неллечка, я еду к вам…

– Да, я знаю, – ровно прозвенело в ответ.

– Что-то надо купить?

– Да нет. Егор ничего не говорил. Хотя спрошу, подождите. Егор!

– Ау? – донеслось далекое из телефонной трубки.

– Вадим Петрович спрашивает, надо ли чего-нибудь купить?

Ответа я не разобрал, но Нелли, выслушав его, так же ровно сообщила:

– Нет. Ничего. Мы вас ждем.

Не скрою, идя к ним, я впервые испытывал некоторую неловкость. Мысль о том, что Егор видел меня в троллейбусном окне, не давала покоя, и я никак не мог определиться, как же следует себя вести. Сделать вид, что ничего не разглядел, не понял, у меня просто не получится. Естественно, говорить об этом первым я совершенно не собирался, однако… Однако все же вчерашняя сцена на Тверской, как и события прошлой пятницы, встали между мной и ребятами и изрядно отягощали мысли.

Вдобавок тягостную тень отбрасывала на все это такая внезапная и жестокая смерть Сергея Ивановича, о которой я думал весь этот день. Не то чтобы я сильно переживал за убитого, повторяю, он не понравился мне сразу… Но смерть… смерть всех нас уравнивает – и плохих, и хороших, слишком велик и страшен переход человека в иной мир, чтобы разбираться с земными обидами на его пороге. К тому же, по моим представлениям, его уход каким-то образом должен был затронуть чувства Нелли. А значит, будучи хотя и шапочно, но знакомым с покойным, я должен буду что-то сказать… Но должен ли, и если должен, то как выразить свои соболезнования.

Словом… Слишком многое произошло за эту неделю, чтобы я шел в свой «второй дом» в ожидании просто хорошего вечера.

Дверь мне открыл Егор.

Вопреки всегдашней традиции у его ног не крутилась Фанни.

На мой немой вопрос он широко улыбнулся:

– Неля ее купает. Слышите? – И впрямь, из ванной доносились стоны, повизгивания: видимо, Нелли уговаривала Фанни не брыкаться, но слов из-за шума воды разобрать было невозможно. – Короче! – Егор забрал у меня куртку, сунул ее в шкаф и сразу перешел к делу: – Фильмец в двух частях и довольно длинный. Поэтому план такой: сперва мы смотрим первую часть, потом ужинаем, а затем смотрим вторую. Идет?

– Конечно, как скажешь.

– О‘кей!

И Егор присел к плазме.

Я огляделся. Привявший уже букет Сергея Ивановича по-прежнему стоял в вазе на том же месте, где и в прошлую пятницу. Моих ирисов не было. Все остальное было как всегда все эти месяцы: тихо, тепло, уютно…

В ванной, меж тем, перестала шуметь вода.

– Егор! – донеслось оттуда.

– Оу!

– Помоги мне, пожалуйста, ее закутать и донести, она тяжелая и вырывается.

– Сейчас!

Легко, без тени раздражения, Егор оторвался от своего сосредоточенного занятия и проследовал мимо меня в коридор. И вскоре появился с огромным «кульком» белого махрового полотенца на руках, из которого только и торчал активно шевелящийся коричневый нос бобтейла.

– Фанни, детка… Не надо так делать, не дергайся. Я же тебя не удержу…

– Это она вас услышала и стала прямо вырываться. До этого стояла спокойно, – пожаловалась мне шедшая вслед за Егором Нелли. – Она вообще-то любит купаться.

Егор так бережно держал на руках «кулек», что аналогия с грудным младенцем невольно просилась сама собой.

Нелли забралась на диван, разложила поудобнее подушки.

– Теперь давай!

Егор бережно сгрузил свою ношу ей на колени, и Нелли ласково и заботливо стала вытирать активно брыкающуюся собаку.

– Вы погладьте ее, может, она успокоится, поздоровавшись с вами.

Я протянул руку, горячий язык тут же лизнул мне ладонь, а из-под вороха махровых складок раздался восторженный стон.

– Фанни, Фанни, спокойно! Вот он, Вадим Петрович, рядышком… Давай ложись, будем сохнуть… Егор, подай, пожалуйста, мне вот тот плед – вон он, там, на стуле, я его приготовила и забыла положить сюда… Ага, спасибо.

Нелли освободила собаку от мокрого полотенца, и Егор, подхватив, тут же унес его в ванную. И снова они оба действовали так привычно согласованно, так красиво, что я невольно вновь залюбовался этой слаженностью двух давно и привычно понимающих друг друга с полуслова, полужеста, полувзгляда людей. Человеческую близость ведь нельзя сымитировать: она либо есть, либо ее нет. А тут она была, я видел ее, и оба они так трогательно хлопотали над мокрой Фанни, как могут только хлопотать счастливые родители над желанным ребенком. И тут я невольно задался вопросом, который никогда прежде не приходил мне в голову: а отчего же у них до сих пор нет детей?

Но вслед за ним в мою голову ворвался другой: а все же кто им тогда покойный Сергей Иванович и эта девушка из кафе?

Фанни тем временем перепаковали в плед, она улеглась между мной и Нелли на разложенные подушки и, видимо, вполне удовлетворенная таким положением, наконец притихла.

– Егор! – Нелли утерла лоб тыльной стороной руки. – Я не могу встать, она поднимется вслед за мной. Подай, пожалуйста, еще ее расческу, ленту и вон тот флакончик, чтобы я потом не отвлекала тебя от фильма. Фанни подсохнет, и я ее тихонько расчешу…

– Держи.

– Вот теперь все. Мы готовы к просмотру. Да, Фанни?

Собачий нос снова задвигался и чихнул.

– Да, готовы, – рассыпался тихий нежный смех Нелли.

– Поплыли! – скомандовал Егор, уселся на пол перед плазмой и нажал кнопку.

И мы «поплыли» в… комедию, которая, впрочем, сразу не слишком пришлась мне по вкусу, но зато вполне радовала моих друзей. От души, то и дело заваливаясь на спину, хохотал Егор, звенела нежными трелями Нелли. Азартно комментируя события, Егор предполагал, что будет дальше, попутно подмечая огрехи монтажа, поругивая саундтрек, Нелли тихонько ворковала что-то ласковое, успокаивающее на ухо не слишком довольной процедурой расчесывания собаке. Фанни крутилась, разрываясь в своих собачьих чувствах между мной, хозяйкой и Егором, и все никак не могла определиться, к кому же ей хочется больше… А я… я отчего-то никак не мог отделаться от странного чувства, которое не давало мне сосредоточиться и до конца вникнуть в происходившее на экране: привядший букет на тумбе слева от меня, со стороны Нелли, беспокоил самим своим наличием, и я невольно время от времени косился на него.

Первая часть окончилась. Украшенная огромным фиолетовым бантом, высохшая, расчесанная, счастливая Фанни рванула с дивана вслед за ушедшим готовить ужин Егором. Нелли тоже меня покинула, чтобы переодеться – сохнувшая Фанни намочила ее домашний спортивный костюм.

Я на время остался один и вдруг понял, что впервые не хочу оставаться в одиночестве в этой всегда так нравящейся мне комнате. На этот раз тишина отчего-то давила на уши, беспокоила, гнала меня на кухню. Возможно, это было из-за букета, присутствие которого в комнате я ощущал почти физически.

По пути на кухню через приотворенную дверь я увидел на белом комоде спальни свои ирисы. И тотчас из дверей вышла Нелли в легком халатике, на ходу поправляя волосы.

– Идемте, сейчас Егор будет вкусно-вкусно нас кормить! – пошутила она.

На кухне царил веселый кавардак. Возле своей миски вкусно чавкала Фанни, на сковороде что-то аппетитно скворчало, Егор азартно сражался с помидорами, из крана бурно текла вода, омывая еще какие-то овощи, а перед моим местом в уголке на столе стояла неизменная чашка кофе, возле которой примостилась маленькая сырная доска с изрядным ломтем действительно очень любимого мной камамбера.

– Ну-с! – Егор обернулся. – Как вам фильмец?

– Не знаю, – я замялся.

Мне отчего-то в этот вечер совершенно не хотелось обсуждать кино. Да и комедия эта, по крайней мере первой своей частью, не произвела на меня никакого впечатления: как всегда в подобных западных лентах, герои роняли друг друга лицом в торт, и мне никогда не было понятно, почему от этого должно быть так весело.

– Давай посмотрим вторую часть, может быть, ключ там. Пока я еще не разобрался.

– Да! Именно! Вторая часть! В первой все только начинается!

И Егор, поливая салат подсолнечным маслом, пустился в длинные параллели между этой комедией и еще несколькими голливудскими лентами, названия которых мне не говорили ничего, а он, судя по всему, знал их назубок.

Нелли привычно умостилась на свое место между плитой и столом, достала сырный нож, протянула мне:

– Режьте. Это специально для вас куплено. Пробуйте.

– Спасибо!

Камамбер был прекрасен, кофе – черен и крепок, ужин – вкуснейший, рассказы Егора – бурными и полными удивительных подробностей – словом, все, как всегда. Не было только привычного ощущения безмятежного счастья, которое всегда охватывало меня в этом доме.

Посмотрев вторую часть, выслушав все пояснения Егора, я тем не менее остался к фильму равнодушен. Егор долго объяснял мне, откуда берет свое начало американская смеховая традиция, как она преломилась в кино, я послушно кивал, даже задавал какие-то вопросы. Однако впервые за этот год слушал невнимательно и даже поймал себя на мысли, что, возможно, надо ехать домой, а не оставаться ночевать. И сам удивился этому…

Но, естественно, ночевать меня оставили. Сойдясь на том, что американская комедия – блюдо специфическое и что в силу разницы американского и русского менталитета не каждый наш интеллектуал способен оценить все ее тонкости, мы разошлись по комнатам. И вскоре я, впервые в этом доме не сразу блаженно уснувший, а еще долго ворочавшийся в постели, услышал в ватной тишине квартиры мерное дыхание из спальни.

Возможно, мне не давал забыться фонарь, который, отчетливо рисуясь своей огромной овальной головой сквозь легкие двойные шторы, заливал комнату мертвенным холодным светом. Странно, я как-то раньше не замечал его присутствия, не видел того, что неоновое леденящее свечение делит комнату надвое, ровной чертой отсекая в безжизненно-яркую зону шкафы, набитые коробочками с дисками, и оставляя в глубокой тьме диван с лежащим мной, тумбы с фиалками, кресла и сейчас сдвинутый в сторону двери журнальный столик. Словно со дна глубокого колодца, из этой тьмы я разглядывал отсверкивающие в синеватом сиянии стекла, за которыми фонарный свет странным образом выел, вытравил на коробочках с фильмами все яркие краски. Я помнил их – красные, зеленые, желтые, кричащие, теплые, рекламные, броские. Сейчас же они были линяло-блеклыми, почти неотличимыми друг от друга. Под этими этикетками множество сюжетов, персонажей, перипетий… Реальные людские судьбы, преломленные чьей-то фантазией, воплощенные хорошо ухоженными и в общем-то благополучными людьми. При разнообразии увиденного в этой комнате за этот год все это вдруг стало складываться в моей голове в некие однообразные схемы, лежащие, как показалось сейчас, в основе таких вроде бы непохожих друг на друга киноисторий. Я перебирал и перебирал свои впечатления, но все равно никак не мог отыскать в памяти хотя бы что-то, что отклонялось от этой невидимой канвы, по которой вышивались такие, казалось бы, причудливые и хитрые узоры. А хотелось… зачем-то именно сейчас, этой ночью найти среди всего этого внутреннего однообразия нечто, что неожиданно и отчетливо выбивалось бы из общего ряда предсказуемости. Нечто такое, что поразило бы душу своей нетривиальностью…

То ли от этого холодного света, то ли от своих размышлений, то ли от бессонницы, я внезапно озяб, натянул на себя одеяло, но не согрелся. Встал, закрыл фрамугу, взял толстый плед, которым обычно накрывали диван, постелил его поверх. Забрался под всю эту тяжелую кучу в надежде, что озноб оставит меня наконец и даст провалиться в сон. Но сон не шел и не шел… Я ворочался с боку на бок, затем встал еще раз, надел оставленный мне по обыкновению белый банный халат, снова лег. Мелькнула мысль, что на улице не так уж холодно и совсем не холодно в комнате, а потому я, вероятно, заболеваю – протянуло-таки меня где-то скознячком в наших немаленьких аудиториях. А может быть, дома…

И тут в квартире возник звук. Что-то мягко шлепнулось об пол, замерло, потом зашуршало… Затем ухо различило знакомое цоканье коготков по полу. Фанни явно отправилась на кухню пить. И вправду – в ночной тишине послышалось плещущее собачье лакание. Потом коготки зацокали обратно, замерли – видимо, собака остановилась возле спальни. После значительной паузы коготки зацокали вновь. Звук сменился на более глухой, Фанни вплыла в мою комнату, осторожно приблизилась к дивану и снова замерла, видимо определяя, сплю я или нет.

Я повернул голову и протянул к ней руку. Собака радостно встряхнула кудряшками и, засопев, полезла на диван. Но не в ноги, как всегда, а, взгромоздившись всем своим немаленьким телом прямо на меня, доползла до лица и жарко дохнула. Передние лапы словно обняли меня за шею, шершавый язык от души умыл мой лоб. Я ласково потрепал ее за уши, она расслабилась, размякла, растеклась по мне, угнездив свою лохматую голову на мое плечо, и вскоре блаженно засопела. Я стал согреваться, спокойное дыхание собаки, словно колыбельная, убаюкивало сознание, и наконец я погрузился в одурманивающую тишину, холодный свет фонаря стал меркнуть, мысли – замедляться и путаться, пока не исчезли совсем…

Очнулся от стука клавиш. Егор восседал за своей рабочей башней, сосредоточенно глядя в монитор. Фанни не было, в квартире по-прежнему стояла тишина – видимо, Нелли тоже еще спала. За окном брезжил яркий, четкий, словно только что отмытый, сентябрьский рассвет.

Я пошевелился. Егор обернулся на звук.

– Замерзли, что ли, ночью?

– Немножко. Мне кажется, я заболеваю. Простыл где-то.

Егор сорвался со стула и исчез. На кухне зашумел чайник, открылись и закрылись дверцы навесного шкафчика, зазвенела ложка.

– Вот вам «Колдрекс», я туда еще меду бухнул для верности. Выпейте и спите дальше, – протянул он дымящуюся чашку, вернувшись в комнату. – Еще рано, Нелька и Фанни тоже спят…

– А ты чего же?

– Работа горит… Надо доделать к понедельнику.

– А… Ну, может, не буду тогда мешать, соберусь потихоньку.

– Да вы и не мешаете. К тому же куда вы после «Колдрекса» с медом на улицу? Выпейте, поспите еще… А я, если не сильно раздражает, еще постучу.

– Бог с тобой. Конечно, работай.

Я не спеша прихлебывал дымящуюся жидкость, она растекалась по жилам жаркими ручейками, глаза сами собой стали закрываться, и я, едва успев допить и поставить чашку на пол, снова заснул…

Болезнь меня тогда все же настигла, никакой «Колдрекс», конечно же, не помог. Капитальнейший грипп трепал меня почитай две недели, я валялся дома, плавая в жару или трясясь от озноба, страдая от какой-то очень сильной в этот раз ломоты в костях и диких головных болей.

Сын, помимо всех антибиотиков, которые кучей, как и положено, прописала мне наша районная старушка, приволок откуда-то (по ее же рекомендациям, данным как бы не от имени врача, а так – в частном порядке, в рамках долгого нашего с ней знакомства) малины, липы, меду и прочих народных средств. И я все это пил, перемежая горстями таблеток, а грипп упорно не хотел меня отпускать. Я проваливался в липкую, потливую тьму и снова, с трудом ловя сознание, выныривал из нее, автоматически тащился на кухню ставить чайник, чтобы заварить себе очередную порцию снадобий, и, наверное, как-то выключал его, и только одному богу известно, как не сжег этот проклятый чайник, ибо мне совершенно было не до моего вечного страха, что забуду его на огне. Просто все равно, сгорит он или нет. Мне вообще все было все равно – от головной боли не мог даже читать и словно впал в летаргию; жизнь сузилась до предела – от койки к термосу, стоявшему на кухне, и обратно, от сна к тяжелому пробуждению и снова впадению в чугунный сон.

Кажется, звонил Егор, но я плохо помню наш с ним разговор – было не до кино.

Когда очнулся – на улице, словно праздничный храм, стоял октябрь. Уже совсем остывающее, но трижды яркое от отсветов всевозможных оттенков желтого солнце заливало улицы. Еще слабый, а потому, наверное, излишне сентиментальный, я, впервые спустившись из своего двухнедельного квартирного заточения на улицу, вышел из подъезда и тут же опустился на лавочку: от чистого, промытого, какого-то остро-свежего воздуха закружилась голова. Сидел и смотрел на высоченное, яркое-яркое, нереально голубого цвета небо, на огромную березу, росшую у дома, трепещущую каждым листиком еще не растерянного парчового от пробивающих листву косых тонких солнечных лучей убора, и не мог оторвать от нее взгляда. Бьющие в глаза яркие краски жизни зачаровывали. После тяжелого морока болезни каждый серый клочок асфальта, каждая капля от холодной утренней октябрьской росы, радужно бликующая почище бриллианта, каждая, уже подсыхающая от ночных подморозок травинка казались мне чудом. Я вдыхал и вдыхал прогорклый, вкусно сдобренный дымком от сжигаемых где-то листьев воздух, и мне действительно хотелось буквально остановить мгновение, запомнить, сохранить в себе это ни с чем не сравнимое ощущение чистоты и свежести, которыми был наполнен город. Хотелось ни о чем не думать и ни о чем не заботиться, а любоваться и любоваться этим торжественным великолепием подступающего умирания.

Но не думать и не заботиться в нашей жизни невозможно. Нужно зарабатывать, общаться. И вскоре я, постепенно набирая прежний темп, уже несся из одного корпуса института в другой, от очников к заочникам, до одури просиживая ночи над обязательными статьями и текстами докладов к симпозиумам, и даже умудрился смотаться в две командировки на положенные для поддержания моего статуса плановые конференции. Телефон разрывался, не хватало часов в сутках, я догонял и наверстывал упущенное за время болезни, уже, конечно же, не замечая ни октября, ни неба, ни березы перед домом.

В один из вечеров в начале рабочей недели, как-то особенно устав – да и поздновато уже было после последней важной встречи! – я дремал в вагоне метро. Автоматически выныривая из сна при объявлении станции и убедившись, что еще не моя, снова придремывая, я, в очередной раз открыв глаза, увидел рядом с собой улыбающегося Егора.

– Добрый вечер, Вадим Петрович!

– Егор?! Какими судьбами?

Ветка метро была совсем не его.

Сон как рукой сняло. Я был ему рад.

– Да вот, сижу, жду, когда вы проснетесь – неудобно было вас будить. – Егор по обыкновению широко улыбался, протянул мне руку, уверенно и крепко пожал мою. – Вы про нас с Нелей совсем забыли?

– Да что ты! Я просто болел, ты же знаешь.

– Витек говорил, тут надысь виделся с ним на одном мероприятии.

Егор, прищурившись, смотрел в свое отражение в темном окне мчащегося по тоннелю поезда.

– Очухаться не успел – две командировки одна за другой, – я с удивлением обнаружил, что почему-то оправдываюсь.

– Тоже знаю, Витек тоже говорил.

– Ну вот… Вы-то как? Как Нелли, как Фанни поживает?

– Ну, Фанни-то что сделается? По-прежнему капризничает в еде, уж не знаю, чем ее кормить! Возили тут давеча к парикмахеру, навели марафет, теперь совсем красавица. Форсит еще больше. А в целом… в целом у нас все как всегда.

И тут я как-то очень остро вспомнил про это «как всегда»: тихий полумрак квартиры, голубой экран плазмы, горячий чай, жарко и доверчиво дышащая мне в бок трогательная Фанни…

– Чем нас радует киномир?

– О! Вы многое пропустили. Тут одна за другой такие премьеры вышли… Мы с Нелей даже ездили на одну в киноцентр… Шикарно!

– «Осторожно, двери закрываются, следующая станция…»

Егор поднял голову, послушал.

– О, мне на следующей! Вадим Петрович! Если в выходные вы никуда не уезжаете и не заняты, так мы вас ждем! Будем наверстывать упущенное.

– Спасибо, Егор! Я буду очень рад.

– Давайте, как всегда, в пятницу, часиков в шесть, идет?

– Идет!

– Тогда я поскакал, – Егор снова протянул мне руку. – Звонить уже тогда не буду, просто приезжайте, и все.

– Спасибо! Обязательно приеду!

Двери открылись, Егор помахал мне и шагнул на платформу.

Я и впрямь искренне был рад его видеть. Этот месяц после болезни жизнь поизмотала меня своей круговертью, а к обычной домашней пустоте и неустроенности прибавились еще две паршивейшие гостиницы – пребывание по три дня в номере каждой из них с разрывом в неделю пришлось терпеть, словно зубную боль, – и затем возврат в такой же пустой и выхолощенный дом… Словом, во всем этом ко мне опять вернулась преследующая меня неприкаянность, а Егор… Егор так прочно ассоциировался у меня с чем-то бесконечно теплым, домашним, с размеренной упорядоченностью устойчивого, без истерик и потрясений бытия, которого у меня не было, что я даже затосковал и снова, как прежде, стал мысленно считать, сколько осталось дней до пятницы.

Да, очень хорошо, что мы с ним вот так случайно встретились. Неловко было бы звонить, напрашиваться… а так все получилось само собой.

В своих размышлениях я прикрыл глаза с намерением снова подремать – ехать-то мне было еще минут пятнадцать – и не сразу заметил, что поезд стоит. Вскоре до сознания доплыло глуховатое бормотание из динамиков: «Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны», а с платформы донеслось: «По техническим причинам поезд дальше не пойдет. Освободите, пожалуйста, вагоны».

Я растерялся, закрутил головой, оглядывая платформу, чтобы понять, что происходит, и в этот момент у одного из пилонов увидел пару.

Нет, не так. Увидел – это слишком длинное слово для того, чтобы описать, как стремительно все произошло.

Людей в этот час на станции было немного. Да и сама станция, даром что центральная, особой суетой не отличалась ни в какие часы – это я знал, потому что бывал здесь довольно часто. А сейчас тут и вовсе было практически пусто. Потому взгляд схватил одновременно обоих и разом – все последовавшие события, словно действительно снятые одним дублем с одной камеры. Я мгновенно узнал ту девушку из кафе на Тверской. Туго затянутая в короткое, несколько «подстреленное» для ее плотной фигурки серое пальтецо, со все так же распущенными русыми волосами, только ветра, как вы понимаете, тут не было. Но это не мешало ее роскошной гриве взметаться и плескаться по воздуху, ибо девушка что-то темпераментно восклицала, то и дело встряхивая головой и отбрасывая от лица волосы, захлестывающие щеки. Напротив нее, привалившись плечом к бордово-коричневому мрамору, стоял Егор, естественно, как всегда, улыбаясь.

Как раз в тот момент, когда мой взгляд наткнулся на них, девушка вдруг сильно размахнулась и ударила Егора по лицу. Егор никак не отреагировал, даже не пошевелился, продолжая улыбаться, а девушка круто развернулась и, ловко обогнув пилон, побежала к выходу.

В этот момент ко мне подошла плотно утрамбованная в форменный мундир мадам с мегафоном в кокетливо наколотой на бок высокой прически пилотке.

– Вам особое приглашение требуется?

– Да-да. Сейчас. Простите, задремал…

Как вы понимаете, выходить не хотелось – встретиться с Егором сейчас было отчаянно неловко. Так неловко, словно эту пощечину получил я. И потому я не шагнул в ближайшую открытую дверь, а двинулся по вагону, чтобы оказаться от Егора на максимально бо́льшем расстоянии и сразу занырнуть за пилон.

– Куда?! – завопила дама. – Куда?! Выходите! Кто вас ждать будет, пока вы тут гуляете!

Но я упорно шел к последней вагонной двери, а дама бежала за мной, грозно стуча ботинками, и даже попыталась взять меня за рукав, чтобы вытянуть в очередную дверь по пути. Я отдернул руку, не спеша дошел туда, куда стремился, и шагнул на платформу.

Выигранные мной секунды и метры дела не спасли. Егора уже не было на прежнем месте, теперь он был совсем недалеко от меня и (поезд уже отъехал) внимательно изучал перечень станций и переходов на стене. Делать вид, что я его не вижу на пустой станции, было бы просто нелепо.

Он обернулся.

– Как-то так!

Лицо его по-прежнему улыбалось, щека отчаянно рдела.

– Да, – не зная, что в таких случаях прилично говорить, промямлил я. – Вот высадили… Стой теперь, жди…

Мы помолчали, оба понимая, что сцена с девушкой не осталась мною незамеченной.

– Бывает хуже, но реже, – не совсем ловко пошутил он. – Ну так мы вас ждем в пятницу?

Упоминание «мы» после всего увиденного меня несколько покоробило. Что это? Прекрасное самообладание? Или какая-то доселе мне неведомая форма бесстыдства?

– Так договорились же, – не зная, куда девать глаза, пробормотал я.

Егор, как ни в чем не бывало, еще раз протянул мне руку прощаться.

– Тогда счастли́во. Неля заждалась, наверное.

И, уверенно ступая чуть косолапящими ногами, зашагал на противоположную сторону.

Подошел мой поезд, я сел, прикрыл глаза. Первым порывом моим было отказаться от пятничного визита под каким-нибудь благовидным предлогом. Теплый мир, очарование этого милого дома рассыпа́лось во мне, и никакими усилиями не получалось его собрать обратно. Более того. Если в предшествующих событиях я каким-то образом мог придумать оправдание обоим и всему происходящему в целом (слабенькое, неубедительное, но все же!), если можно было бы еще сомневаться, видел ли Егор меня тогда в троллейбусе на Тверской или не видел, то сейчас никаких сомнений быть не могло: мы оба точно знали, что все видел и понял. Однако было впечатление, что бо́льшую неловкость испытал я, хотя в моем понимании все должно было бы быть наоборот.

Мой визит в пятницу после этого делал меня как бы соучастником лжи: если раньше Нелли ничего не подозревала и это было только их с Егором дело, то теперь… Теперь она ничего не будет подозревать и при моем «деликатном умалчивании».

Впрочем… Впрочем, и достаточно долгое наличие в жизни этой странной семьи покойного Сергея Ивановича уже вовлекло меня в некий неприятный круг умолчания. Глядя на ситуацию глазами Егора, я не мог не обижаться за него и не испытывать некоего негатива к Нелли по поводу ее возможного обмана. Конечно же, менее всего я собирался «открывать ему глаза» на некую странность взаимоотношений Нелли и Сергея Ивановича, но… но все же никак не мог решить про себя: ну в самом деле, не мог же он быть так наивен? Если все происходящее было очевидно мне, то неужели оно не было очевидно ему? И как тогда они вместе с этим пониманием живут?

Гадостный осадок от всех этих размышлений окончательно отравил вечер, я бестолково слонялся по квартире, принимался и бросал читать и так, засыпая, и не решил, поеду ли в пятницу в такой еще вчера манящий к себе дом. Раздражение на себя, на всю эту ситуацию не отпустило меня и с утра. И вообще, все дни до пятницы я пребывал в каком-то внутреннем напряжении: то изобретал приличные поводы позвонить и отказаться, то уговаривал себя, что в конечном итоге совершенно не обязан разбираться в их семейных «скелетах в шкафах», думать о них, мучиться ими… И ловил себя на желании сделать вид, что вообще ничего не знаю и знать не хочу, а хочу просто приехать и отдохнуть от своих неурядиц в приятной для меня, лечащей издерганные нервы атмосфере.

И – о, человеческая натура! Победил мой эгоизм. Я не нашел в себе сил снять телефонную трубку и сказать, что занят, уезжаю или – что было бы самым правильным – честно поведать, почему не хочу ехать ни в эту пятницу, ни вообще, как того требовала моя «прямая» натура. И в этом отчаянном раздрае с самим собой, который нарастал по мере приближения пятницы, все же отправился к ним в назначенное время, изо всех сил обманывая себя тем, что все происходит как бы как всегда.

С дороги, исполняя сложившийся за этот год ритуал, позвонил.

– Неллечка, я еду к вам, нужно что-нибудь купить?

– Не знаю, Вадим Петрович! – так привычно, словно не было всех моих сомнений и волнений, словно совсем ничего не происходило, звенел в трубке тихий напевный голосок Нелли. – Егора еще нет, не у кого спросить. Так что просто приезжайте, и все.

Но я все же купил бутылку вина – меня не было в этом доме почти полтора месяца, и «приличествовало» как-то отметить мое возвращение. И, уже свернув во двор, спросил сам себя: а может быть, мои волнения и сомнения – глупость, придуманная мной самим? Может быть, и впрямь ничего не происходит, а я зачем-то накручиваю сложности там, где их просто не существует? Ведь в жизни Егора и Нелли вообще ничего не менялось. Ничто не свидетельствовало о каком-либо их беспокойстве по поводу тех «открытий», из-за которых так мучился я. И, взявшись за ручку двери подъезда, вдруг подумал, что так ведь недолго и свихнуться: реальность перед моими глазами расслаивалась, раздваивалась, ее целостность разъезжалась, явные причины больше не порождали логичных следствий, и я… вдруг понял, что просто не знаю, как существовать в этой реальности, где иллюзия и правда так прочно перепутаны, переплетены, что их уже просто невозможно разъять.

– А-а-а! Вы к нам! Как это хорошо! А мы чуть-чуть не успели к вашему приходу! – раздался за моей спиной трубный глас Егора, и в тот же момент лапы Фанни впечатались в мою спину.

Я обернулся, но поздороваться с Егором не успел: Фанни, вытянувшись во весь свой рост, кинув лапы мне на плечи, жарко лизала мое лицо, постанывая от восторга.

– Фанни! Ты же перепачкаешь Вадима Петровича, – изо всех сил натянул поводок Егор.

Но Фанни снова рванулась ко мне и мощью своего восторга чуть не сшибла с ног.

– Фанни! – рявкнул Егор.

Собака виновато затрясла шариком хвоста, присела, но чувств у нее было так много, что, взвизгнув, она снова рванулась ко мне.

– Понятно. Так мы в подъезд долго не войдем! – Егор с усилием оттащил собаку и скомандовал: – Вадим Петрович, заходите, я пережду и поднимусь за вами. Иначе она не успокоится.

И я покорно вошел, слыша за спиной стоны и всхлипы рвущейся с поводка Фанни.

– Вадим Петрович, скидывайте скорее куртку, я почищу! – Открывшая мне Нелли все сразу поняла. – Это вас Фанни так встретила?

– Фанни! Стой, блин! Сумасшедшая собака!

Егор не вошел, а буквально въехал в не закрытую мной дверь, и в маленькой прихожей образовалась толчея, суета, никто не мог разобраться, куда ему шагнуть и как увернуться от безумного восторга собаки, всем своим телом прыгающей то на меня, то на Егора, то на Нелли.

Эта кутерьма облегчила мне первые минуты нашей общей встречи, сгладив необходимость что-то говорить и как-то смотреть в глаза обоим. Ибо ощущение того, что я являюсь соучастником чего-то не слишком благовидного, постыдного, неправильного меня не покидала.

А дальше… Дальше все пошло само собой. Нелли унесла мою куртку в ванную, Егор, нырнув в тапочки, рванул на кухню, а я напором Фанни был вытеснен в гостиную, повален на диван и облизан со всех сторон.

– Нелли, там в прихожей на полу пакет, в нем бутылка вина, забери, пожалуйста! – только и успел крикнуть я.

Все было как всегда: кофе, который мне, учитывая, что Фанни категорически не желала меня никуда отпускать, принесли в гостиную, вкуснейший ужин, полумрак уюта и тепла, светящаяся плазма, какое-то кино… Всегдашняя, привычная, без лишних сантиментов, но все равно нежная забота Егора о Нелли («ты не забыла, там в холодильнике твой любимый фруктовый кисель», «я купил тебе, как ты просила, этот шампунь»), ее царственное спокойствие и неземная отстраненность, с которой она ее принимала… Впрочем, и она не оставалась в долгу: «тебе звонил такой-то», «ты не забыл, что хотел…», «я нашла те диски, которые ты искал», «к понедельнику я закончу делать то, что ты просил…».

Все было как всегда, понимаете? Словно и не существовало того, что я чувствовал, знал и понимал! Словно не бились под гладью этого теплого спокойного озера бурные холодные ключи!

Мне были тут неподдельно рады! И так же, казалось, неподдельно теплы, ровны и нежны друг с другом, и я… Я в конечном итоге сдался, отогреваясь в этой атмосфере, понимая, отдавая себе отчет в том, что готов и хочу обманываться. И совсем не хочу думать, что под всем этим теплом и радушием существует какая-то вторая, неприятная жизнь, в которую я волей обстоятельств зачем-то посвящен. Мы снова пили хорошее вино, я рассказывал о своих командировках, Егор довольно остроумно их комментировал, Нелли тихонько смеялась, Фанни, плотно привалившись ко мне на диване, сладко вздыхала и время от времени, охваченная внезапно налетающим на нее порывом нежности, лизала мне лицо или руки.

И снова далеко-далеко за полночь я растянулся на знакомом диване, блаженно закрыл глаза и, поглаживая не ушедшую спать к хозяевам собаку, провалился в спокойный глубокий сон.

Опять я стал считать дни недели до пятницы или субботы, еженедельно разрешая себе этот праздник совершенно безответственного, расслабляющего и приносящего отдых душевного покоя, глубоко-глубоко внутри себя затоптав, заглушив неловкость от ощущения соучастия в чем-то неблаговидном, постыдном. В какой-то момент я решил, что смерть Сергея Ивановича и сцена на пустой вечерней станции метро наконец покончили с тем, что нависало над этой милой семьей и что так мешало мне принимать идиллию, царившую в этой квартире, за чистую монету.

В радости «возвращения в семью» промелькнул декабрь. Страна вплывала в новогоднюю лихорадку. И даже я, в принципе не подверженный подобным ритуалам, как-то, в ожидании возвращения домой Егора, принял самое деятельное участие в наряжении елки, развешивании рождественских венков, гирлянд и подарочных сапожков, которыми Нелли посчитала нужным украсить квартиру. И представьте, получил от этого огромное удовольствие! Копаясь в трогательной мишуре, такой блеклой и убогой в беспощадном дневном свете и такой роскошной и таинственной – в вечернем, я внезапно даже испытал некоторое возвышенное ощущение предвкушения чуда, которое давным-давно покинуло меня. Ибо с появлением на свет моего сына я стал для него источником исполнения заветных желаний, как когда-то были для меня мои родители. Его изумление и радость от свершившегося оправдывали некоторые усилия, которые приходилось прилагать, чтобы праздник оставался таинством. Когда же Витек повзрослел, «отрезвел» и обрел определенную долю циничности, свойственной подросткам; когда, едва отбыв с нами «двенадцать ударов», он стремительно исчезал «к друзьям», Новый год и вовсе превратился для нас с Ниной в просто приятный повод позволить себе, никуда не торопясь, не суетясь и не напрягаясь, провести тихий вечер вдвоем. Праздник стал как бы разрешением для нас, взрослых людей, хотя бы на сутки выключиться из бешеной гонки за выживанием и ощутить, что мы – ну хоть иногда! – можем себе позволить пожить «для себя».

Сейчас подступал второй новогодний вечер, который я должен был встретить без Нины. Первый подарил мне моих молодых друзей, и хотя, конечно, они не могли полностью заменить утраченное, тем не менее этот год Нелли и Егор серьезно скрасили мое одиночество. Может быть, поэтому от второго Нового года я подсознательно ожидал чего-то необычного? Тем более что вопрос, где его встречать, даже не обсуждался: как-то само собой разумелось, что я приеду к ним и «зависну», как говаривал Егор, не на один, а на два-три дня, за которые мы посмотрим «самое шикарное, что подарил миру Голливуд». В преддверии этого он весь декабрь серьезно шерстил свою коллекцию, составляя нашу «программу максимум», то выкладывая диски из шкафов на свой стол, то убирая какие-то из них и заменяя другими. Чувствовалось, что к вопросу он отнесся ответственно, много и долго рассуждал об этом вслух.

К тому же и компания планировалась совсем небольшая, «из своих»: предполагалось, что будет старинный друг Егора, музыкант, то ли играющий в какой-то рок-группе, то ли пишущий для нее песни, и друг детства Нелли, с которым она выросла в одном дворе. Выяснилось, что, хотя уже много лет прошло после ее переезда, она по-прежнему поддерживала пусть и телефонные, но все же теплые отношения с некоторыми членами старой дворовой компании.

Сын мой, в очередной раз позвонив, справился, не собираюсь ли я «куковать один» в новогоднюю ночь, и, как мне показалось, с облегчением узнав, что нет, не собираюсь, даже для порядка не поинтересовался моими планами. А может быть, ему и так было понятно, к кому я поеду.

Я же всю вторую половину декабря вообще жил в своей квартире как в гостинице: забежать, передремать, прихватить все, что нужно для безумного рабочего дня, и снова убежать: оба института, где я преподавал, неумолимо втягивались в сессию. А кроме того, конечно же, «домой»… настоящее «домой» снова было там, в далеком московском «спальнике»…

Воистину, это оказался самый странный Новый год за всю мою жизнь.

Тридцать первого декабря на достаточно большом потоке у меня стоял зачет – наши учебные офисы умели составлять расписание! Студенты надеялись, что в честь праздника обойдется, но я засел всерьез, и потому к трем часам дня моя подпись стояла лишь в половине зачеток. Не обремененный никакими глубокими знаниями молодняк тоскливо топтался в коридоре, не смея, впрочем, предъявлять мне какие-либо претензии: в институте знали, что автомат всей группе я не поставил ни разу.

Когда отпустил последнего, было уже почти семь. Пока собрался, пока доехал – стрелки подползали к девяти.

Город кипел предпраздничной суетой. Давно заметил – люди в новогодние дни как бы размякают и оттаивают, каменные лица, с которыми они обычно передвигаются в метро, расслабляются. Глухая повседневная замкнутость, свойственная столичным жителям, уступает место своеобразному радушию, снисходительности к слабостям других, почти братанию. Если в обычные дни пьяный в метро вызовет брезгливые гримасы, а шумящая в вагоне молодежь раздражает, то в Новый год люди постарше с умилением наблюдают за носящимися по платформам и вагонам группами молодняка, оглашающими высокие своды метро громовым хохотом и на ходу теряющими шарики. Незнакомые люди уступают друг другу место, поддерживают поскользнувшегося, пропускают в очередях на эскалатор перед собой спешащих, охотно подсказывают заблудившимся, где куда пересесть, и даже тратят время на то, чтобы их проводить (причем благотворительность распространяется даже на обычно всех раздражающих мигрантов!), поздравляя «с наступающим» так, словно являются давними знакомыми или родными. Город, охваченный единым пряничным порывом, жаждой радости и предвкушением новогоднего «счастья», на сутки становится теплым, дружным, внимательным, человечным – словом, таким, каким он был во времена моей юности.

Я почувствовал эту атмосферу сразу, как только выскочил из института. До метро было минут пятнадцать пешком или порядка пяти на автобусе. Но я и так уже припаздывал, и ждать, пока подтянется вечно где-то в пробках застревающий транспорт, было недосуг.

– Вам к метро? – Возле меня остановилась машина.

– Да.

– Садитесь, подброшу. Я туда же.

– Спасибо!

Я влез на заднее сиденье, хлопнул дверцей.

– С наступающим!

– И вас, – широко и радостно улыбнулся мне водитель в зеркало заднего вида.

Мы помчались по переулку, свернули на главную улицу и тут же застряли в лениво ползущем потоке машин.

– Ну попали, – выдохнул я и подумал, что надо было пройтись, в конце концов, меня ждали полностью бездельные два или три дня.

– Не, норм! – весело отозвался водитель. – Мы сейчас с вами, если не возражаете, проскочим. Я знаю где.

Распугивая торопящихся домой, груженных последними предновогодними покупками жителей, мы свернули один раз, потом другой, третий…

Я давно потерял логику этого движения и только следил за тем, как ловко водитель в темноте дворов вписывается в узкие прогалы между какими-то гаражами, строениями с темными окнами, вдруг возникающими деревьями и фонарями.

– Я сам тороплюсь. У меня ведь дочка только что умудрилась родиться! Вот, мчусь!

Я как-то особенно растрогался от этого сообщения и от радости просто не знал что сказать.

– Я вас поздравляю… двойной праздник…

– Ой, не говорите!

Водитель прямо светился счастьем, казалось, что в темной машине от его головы и впрямь исходит сияние. Хотя, конечно же, это были отсветы от фонарей.

Мы еще раз куда-то свернули, и внезапно перед нами оказалась площадь, залитая огнями, – как раз та, на которой находилась станция метро. Оставалось только как-то вклиниться в плотно утрамбованный, едва ползущий поток машин.

– Эх, – досадливо процедил водитель, – вот тут-то мы точно попали… Никто не пустит.

Мы помолчали, я не хотел ему мешать, понимая, что он ищет момент, чтобы встроиться в поток.

– Слушайте, – не отводя глаз от дороги, внезапно спросил он. – А вам куда? Может, мы не будем тут суетиться, если нам по дороге?

Я назвал район.

– Э-э-э-х… жаль… мне не туда… Ну ладно, ждем.

Я достал сто рублей – ровно столько обычно стоил путь от метро к институту в такси.

– Чтобы я вас не задерживал, давайте я тут выйду и площадь перейду сам.

Он обернулся, глянул на сторублевку.

– Обижаете! Праздник же. Какие деньги!

– Но вы же из-за меня теряете время…

– Бросьте! О-о-оп! – И он, внезапно резко вывернув руль, въехал в на секунду образовавшийся просвет в плотном потоке. – Все. Теперь через минуту будем у метро.

И впрямь, словно Бог услышал наш разговор: где-то впереди, видимо, загорелся зеленый, и весь поток двинулся, набирая скорость.

У станции, вылезая, я протянул ему руку, мы обменялись крепким дружеским рукопожатием.

– Счастья вам и вашей дочке!

– Светику! Она будет Света, светлая… С Новым годом!

– С Новым годом!

В приподнятом настроении, в предвкушении прекрасного вечера, омываемый со всех сторон всей этой плещущей предновогодней волной радости, я ехал и думал о том, что в нашей причудливой жизни остался, пожалуй, только один такой день в году, когда мы все ощущаем себя частью какого-то одного большого теплого целого. И получаем от этого несказанное удовольствие. Вероятно, это единое «нечто», общее для всех, всеобщее, простое, понятное каждому, радужное и беззаботное, собирающее нас, обычно насмерть стоящих за свою индивидуальность, как бы в одну семью вне зависимости от статуса, пола и возраста, превращающее озабоченных, отягощенных тяжелыми думами людей в открытых и чистых детей, и заставляет подсознательно ждать новогодних каникул, милостиво предоставляемых жизнью в тяжелых, однообразных буднях?

В дверь мне даже не пришлось звонить: Фанни давно выучила мои шаги по лестнице и сейчас, заслышав их, взорвалась радостным лаем.

– О-о-о-о! Вот мы вас и дожидались! – Сияющий Егор одной рукой открыл дверь, другой с трудом удерживая за роскошный блестящий бант на шее стонущего и тяжко дышащего бобтейла.

Я шагнул через порог, едва успел протянуть ему пакет с шампанским, конфетами и фруктами, как бант не выдержал, лента лопнула, и освобожденная Фанни ринулась обниматься, плотно прижав меня к стене.

Пока я боролся с ее восторгами, чтобы снять куртку и поменять обувь, ухо уловило из гостиной звуки негромко работающего телевизора и аккорды тренькающей гитары. Видимо, все приглашенные были уже тут, ждали только меня.

Шагнул в гостиную и обомлел.

В кресле, свесив через ручку едва прикрытые мини-юбкой длинные стройные ноги, опираясь спиной на сидящего на другой ручке гитариста, полулежала девушка с Тверской. Восхищавшая меня волна ее волос наполовину прикрывала лицо, обаятельнейшая круглая мордашка лучилась улыбкой, глаза вспыхивали озорными искорками.

Слева от нее, на диване, в таинственно мерцающем в полусвете сиреневом платье «с искрой» замерла в своем привычном оцепенении Нелли. Поодаль от этой живописной группы, развернув стул от стола Егора, возвышался гигантский человек – он казался огромным даже сидя! – с большим, крутым, тяжелым лбом, из-под которого недобро блестели темные умные глаза. Они неотступно, не отвлекаясь ни на минуту, следили за каждым движением Нелли. В одном его изрядном кулаке, удерживаемая за горлышко, была зажата бутылка коньяку, в другом – пузатый бокал, из которого он время от времени прихлебывал.

Счастливая Фанни влетела в гостиную, с размаху заскочила на диван, лизнула хозяйку. Нелли чуть заметно отстранилась и поморщилась – макияж был едва заметный, подчеркивающий достоинства ее утонченного лица! Фанни же залегла, припав на передние лапы и приподняв зад с быстро-быстро виляющим круглым хвостиком, видимо приглашала меня занять ставшее уже привычным «мое» место.

– Знакомьтесь, господа! – вошедший Егор вовремя скрыл мое замешательство, взяв все внимание присутствующих на себя. – Это Вадим Петрович!

Гигант, не вставая, меланхолично протянул мне руку: рукопожатие оказалось неожиданно теплым.

– Я тоже Вадим! – пророкотал он.

– Ой, они оба Вадимы! Можно загадывать желания! – Девушка с Тверской стремительно выбросила свое плотненькое тело из кресла, обежала молодого человека с гитарой, журнальный столик, встала между нами, схватив нас за руки, и замерла.

Прошло несколько секунд, девушка солнечно улыбнулась, скосила глаза на Егора, отпустила наши руки и торжествующе сообщила:

– Вот теперь точно сбудется, я это знаю!

И тем же путем, на ходу жарко обняв гитариста, вернулась в свое кресло, так же улегшись в него поперек и снова перекинув ноги через ручку.

Гитарист, склонившись над гитарой и покачиваясь в такт, ухом ловя переливы играемой мелодии, не отрывая рук от струн, никак не отреагировал на ее порыв, а мне лишь кивнул: дескать, прости, музыка важнее, бросив короткое: «Паша!» – И снова ушел в звуки.

Девушка с Тверской издали внимательно обшарила меня большими, быстрыми, хитроватыми глазами и хамовато спросила:

– А кто такой Вадим Петрович?

– Наш старый добрый знакомый!

– Любите вы, однако, старых знакомых! – с акцентом на слове «старый» процедила девушка.

Я с изумлением понял, что она совсем неплохо информирована о происходивших в этой семье событиях, одновременно утвердившись в своих предыдущих самых худших подозрениях, и невольно, не сдержавшись, обернулся на Егора.

Но его лицо было непроницаемо.

Девушка, намеренно манерничая, сложив губки бантиком, не меняя позы, протянула мне руку, как для поцелуя:

– Любка!

Поцеловать эту руку я бы и не смог – между нами был журнальный столик. Да и втягиваться в эту двусмысленную игру совершенно не собирался. Поэтому, переводя разговор из многослойной игры смыслов в одну-единственную, парировал:

– Очаровательное создание, старость – это то, что когда-нибудь случится и с вами. Никто из нас этого не минует!

И чтобы не обострять происходящее, опасаясь что-нибудь уронить, задеть, слегка перегнулся через накрытый и уставленный бутылками журнальной столик, вежливо пожав эту кокетливо протянутую руку.

– В отличие от некоторых, – снаряд явно летел не в меня, – в старости я останусь такой же очаровательной, причем без всяких подручных средств!

Вблизи оказалось, что Любка была сильно моложе Нелли – дай бог, чтобы ей было восемнадцать, – и почти не подкрашена.

Нелли на мой тревожный взгляд отрешенно улыбнулась и указала на диван:

– Присаживайтесь ко мне, Вадим Петрович! Видите, Фанни уже вас ждет!

По-прежнему боясь обрушить пирамиду закусок и бутылок, я уселся на диван и привычно утоп в мягких объятиях его подушек и пружин. Хотелось как можно глубже вдавиться в него.

Но, похоже, «напряг», по обыкновению, был только у меня.

Любка, все так же не меняя положения тела, сладко потянулась и, лениво, грациозно протянув над головой руку, постучала по спине гитариста:

– Паш! А давай Земфирину «Покатаемся по городу». Ты ее так проникновенно поешь!

Музыкант, не тормозя, перешел с одной тихонько наигрываемой им мелодии на другую и, отбивая ногой сложный ритм, негромко хрипловато затянул:

– Покатаемся по городу. Отвези меня, пожалуйста…

– К мосту! – подхватила Любка неожиданно чистым и глубоким голоском. – Ближе, ближе, здесь я дышу…

Песня в данной ситуации, по крайней мере для меня, звучала почти неприлично, я стиснул зубы, опустил глаза, не зная, как себя вести, чтобы не обнаружить свои смешавшиеся чувства.

– От луны такие грустные. До нее подпрыгнуть хочется… – поддавала Любка, почти забивая голос Паши.

Гигант зашевелился, плеснул себе в бокал новую порцию коньяку, глотнул, неодобрительно блеснул глазами на Любку, перевел взгляд на Нелли и так снова замер.

Да, вечер обещал быть томным!

– Да-авай вы-ыпьем прямо здесь и сейчас, – назойливо звенело над всеми головами.

– А давайте и вправду выпьем! – вострубил по-прежнему стоявший в дверях Егор, прервав, слава богу, эту пытку двусмысленностью, и захлопотал над журнальным столиком, подбирая бокалы. – А то на часах десять почти. Проводить год не успеем. – Вадим Петрович? Вам вина, водки?

– Вина, пожалуйста, – я даже несколько подохрип от увиденного.

– Вадик? А, у тебя же все есть…

– Мне ваш компот ни к чему, – коротко откликнулся гигант. – Сами его пейте.

– Ну, тебе, Пашка, как всегда, водочки, это я знаю! – полуутвердительно сказал Егор.

Музыкант, не отрываясь от игры, кивнул.

– Неллечка, вина? Какого?

Нелли вынырнула из «прекрасного далека», показала наманикюренным пальчиком на бутылку с яркой иностранной этикеткой, слабо улыбнулась и опять впала в глубокую задумчивость. Любка с интересом пронаблюдала этот короткий диалог и пропела:

– И меня моя милиция заберет и не подавится, смотри дальше, дальше. Здесь – никогда…

– Любань! Тебе водки, вина, коньячку? – перекрикивая ее соло, спросил все так же улыбающийся Егор.

– Да-авай выпьем, – упрямо тянула Любка и тоже наманикюренным пальчиком, почти вызывающе копируя Нелли, ткнула в бутылку с водкой.

– Хорошо подумала? – с сомнением покосился на нее музыкант, словно знал, чем это может закончиться.

– Однова́ живем! – лихо сообщила Любка и, внезапно рывком сняв ноги с ручки кресла, увалилась в него уже нормально. Затем протянула руку за налитой рюмкой, взяла ее и, глядя сквозь стекло на белую жидкость, тоже, казалось, впала в глубокое забытье.

Все же было что-то обаятельное в этих ее выходках, которые хоть и граничили с пошлостью, но тем не менее нечто не давало мне внутренне до конца окрестить их развязной вульгарностью – в раскосых глазах Любки, в самых их уголках, едва заметная, притаилась неподдельная боль. Я подозревал, чем продиктованы ее откровенный вызов, заведомо продуманная провокация, вся ее демонстративность поведения, и не понимал, зачем Егор все это устроил.

– Итак! – Егор шутовски-торжественно, стоя, приготовился говорить тост. – Мы провожаем с вами сегодня старый год!..

– И встречаем новый, который заведомо будет хуже старого! – предрекла Любка, все так же разглядывая водку в рюмке.

– Ты пессимистка! – коротко бросил Паша, одной рукой держа рюмку, а другой продолжая постукивать и шарить по грифу гитары.

– Я реалистка, – бросив короткий острый взгляд на улыбающегося Егора, мрачно сообщила Любка.

– Не перебивай! Я только сосредоточился…

– И как всегда не на том, на чем надо! – снова парировала Любка.

– Пашка, уйми ты ее, – захохотал Егор.

– А я-то че, – забурчал было музыкант и тут же осекся, поняв, что сказал что-то не то.

Вечер еще только начался, а обстановка уже явно накалилась. Острое чувство неловкости не покидало меня. С чего бы это? Ведь я – только сторонний наблюдатель чужих непростых отношений, не я заблудился в их хитроумных перипетиях, не я создал эту сложную комбинацию «ненужных связей, дружб ненужных», не моей волей сегодня под одной крышей сведены зачем-то такие разные женщины… Почему же мне так мучительно и душно? Тем более, похоже, кроме меня, никто больше такого острого неудобства и не испытывает!

Я смотрел на Нелли – она была хрустально спокойна, ее чистые и ясные глаза не выражали ровным счетом ничего. Музыкант, который, видимо, по специальному уговору на этот вечер был назначен на роль Любкиного парня, исполнял ее без особой охоты, явно не усердствовал и предпочитал прятаться за свою гитару. И никакой неловкостью был точно не обременен. Егор улыбался не переставая, не меняя выражения лица ни на минуту, и я никак не мог понять, чем вызвана такая неадекватная, неподдельная радость – ведь сейчас он ходил буквально по лезвию ножа: Любкин своевольный характер явно был малоуправляем и мог в любую секунду обрушить всю хилую «легенду» этого новогоднего торжества, похоронив под обломками и семью, и его самого.

И только сидящий поодаль большой молчаливый тезка, казалось, все воспринимал именно так же, как и я. Он, не дожидаясь никаких тостов, коротко прихлебывая коньяк, медленно переводил тяжелый взгляд с Егора на Пашу, с Любки – на Нелли, с Нелли – на Егора и снова на Любку. Время от времени мы с ним коротко переглядывались, в остальном он если даже и участвовал в разговоре, то отделывался короткими, малозначащими общими фразами, соблюдая полный нейтралитет и не размениваясь на намеки.

– Ну вот, – Егор скорчил комическую мину. – Теперь я забыл, что хотел сказать… Останетесь все без тоста.

Он уже собирался выпить, но тут, чтобы хоть немного разрядить обстановку, инициативу на себя взял я.

– Скажу тост! Мне положено! Мы со старым годом, как говорится, уже натура уходящая, – пошутил я довольно неловко. – Поэтому кому, как не мне?

– Ну почему же! – стрельнула в меня глазами Любка. – Вы еще очень ничего. Как говорится, кому что нравится…

Ее просто невозможно было сбить с курса, попавшая на прицел Нелли была обречена.

Можно было и огрызнуться, но еще больше обострять не хотелось. И потому сделал вид, что не услышал подтекста.

– Год, который мы провожаем, триста шестьдесят пять дней назад тоже был новым. И тот, который наступит, через триста шестьдесят пять быстрых или долгих – как кому нравится! – дней тоже станет старым. А за ним будет еще один – и он постареет. И каждый из этих годов – это мы сами, мы, которые проживали каждый из этих трехсот шестидесяти пяти дней. Провожая старый год, мы провожаем самих себя такими, какими были в каждую секунду, минуту, в каждый час его течения. Часть нас самих становится прошлым. Давайте же с уважением и любовью проводим себя такими, какими мы были, оставив прошлому все неприятности и проблемы, и через два часа встретим самих себя новыми и обязательно счастливыми!

Как ни старался я уйти от двусмысленности, у меня не получилось. Сама ситуация вкладывала в каждое сказанное слово не подразумеваемые мной обертона.

Я повернул голову: гигант Вадим буравил меня заинтересованным взглядом. Неожиданно он приподнялся и первым протянул мне свой бокал.

Музыкант достаточно равнодушно отдал дань ритуалу и снова начал наигрывать какую-то мелодию. Егор с энтузиазмом приложил свой бокал к моему и залпом выпил. Я повернулся к Нелли – она протянула хрупкую руку, бокалы отзвонили положенным звоном.

Любка, все так же грея в руках рюмку, в упор смотрела на меня, отчего создалось впечатление, что я ей все-таки не нравлюсь.

– Хороший тост! – вдруг заявила она.

– Оп-па! – откликнулся музыкант. – Вадим Петрович, а вам, однако, повезло! Вы прошли фейсконтроль!

Любка гневно сверкнула на него глазами.

– Вадим Петрович, между прочим, подал прекрасную идею! Часть, и значительная часть меня самой, сейчас, прямо у вас на глазах, становится прошлым, – Любка, не скрываясь, в упор смотрела в глаза Егору, отчего сцена приобрела еще более неприличный характер. – С уважением и любовью провожаю эту часть в прошлый год, оставляю с ней все неприятности и проблемы… И буду теперь новой! И обязательно счастливой!

Она махом опрокинула в себя водку.

– Сибирячка! – восхищенно пробормотал Паша, немедленно исполнив на гитаре туш.

Под садящимся Егором беспокойно заскрипел стул. Гигант, не торопясь, отхлебнул из бокала. Нелли, по-прежнему хрустально-прозрачная, прекрасная, отрешенная, пустыми, ничего не выражающими глазами смотрела перед собой.

– По высоким, по стаканам Jim Beam, – тихонечко запела Любка, и Паша тут же подхватил мелодию. – В губы целоваться неприятно – герпес достал…

Мелодия песенки словно капала в мозг, разъедая его, как кислота. Не знаю, как другим, мне было просто невыносимо! Я проклинал себя за то, что не остался дома, сам себе говорил, что надо бы уехать, пока еще ходит метро, и сам осознавал, что это невозможно, что в данной сложившейся ситуации это будет выглядеть как мальчишество, поза, вызов. Я был обречен досмотреть это шоу до конца, и оттого, что впереди еще такая длинная новогодняя ночь, меня обуяла тоска.

– А под звездами на крыше тепло вполне. Может, сходим погуляем, шагнем вперед…

Напевая, Любка встала, легкой, танцующей походкой подошла к окну, отодвинула штору.

За окном шел крупный, мягкий, неторопливый снег.

– Слушайте, а давайте правда пойдем погуляем? Что мы будем делать эти два часа до Нового года? «Иронию судьбы» лично я знаю наизусть!

Предложение было неожиданным, повисла недоуменная пауза, но вдруг идею подхватил Егор:

– Да! Мне как раз надо погулять с Фанни, чтобы она уже не беспокоила нас до утра.

– Смотрите, какой снег! В снежки поиграем! Его там уже достаточно насыпало!

Гигант перевел взгляд на меня, и мы оба молча решили, что даем на это мероприятие свое добро – невыносимо было сидеть в этой душной атмосфере назревающего скандала.

– Пожалуй, и правда можно пройтись! – сказал я. – Проветримся.

– Кто как, а я пошла одеваться! Паша, жду тебя в коридоре!

– А я-то че? – удивился музыкант.

Никто не обратил внимания на Любкину фразу – а зря! Надо было! И прежде всего это надо было сделать мне. И воспользоваться прогулкой, чтобы уже не возвращаться сюда и не наблюдать все то, что последовало в дальнейшем.

Но! Задним умом мы все крепки! В ту минуту я просто был рад тому, что иду на воздух, в этот сказочный, ставший таким редким теперь в Москве, предновогодний снег.

Выходили как-то не вместе.

Поскольку в маленькой прихожей было немного места, я вытащил свою куртку из стенного шкафа и шагнул на лестничную клетку, к окну, одеваться в ожидании остальных.

Первой на улице оказалась Любка и ждала всех, пританцовывая у подъезда. В такт ее движениям на ее какой-то совсем детской красной шапке с длинными ушами покачивался огромный помпон. Каждого выходившего она встречала метко посланным снежком.

Паша – он вышел вслед на ней первым – получил удар прямо в грудь.

– О! – завопила Любка. – Я попала тебе в сердце!

– Дура ты! – обиделся Паша. – В бутылку ты попала. Чуть ее не разбила. Сейчас же замерзнешь, чем греться будешь?

Вслед за Пашей из подъезда на безумно тянущей поводок Фанни выехал Егор. Ему повезло, Любка как раз нагнулась лепить очередной снаряд, и он успел повернуться к террористке спиной. Снежок оставил на его куртке четкую белую кляксу, но Егор даже не смог оглянуться, уносясь вслед за загребающей по снегу лапами Фанни куда-то в глубину двора.

Следом из подъезда показались мы с Вадимом, за нами, на ходу запахивая шубку, вышла Нелли.

Любка азартно метнула снаряд, но Вадим оказался неожиданно для его роста и массы проворным. Он резко выбросил руку и, словно вратарь, с лету поймал снежок.

Любкин помпон кивнул, она нагнулась слепить еще один снаряд, но не успела: Вадим сделал два немаленьких шага, сгреб ее, нагнувшуюся, шлепнул по попе, приподнял и усадил, словно куклу, в сугроб. Шапка на Любке от этого экзерсиса сбилась на мордашку, вместо лица оказался помпон.

Вадим же спокойно подошел ко мне и догнавшей меня Нелли, она взяла его и меня под руки, и мы втроем двинулись по тротуару в ту сторону, куда Фанни унесла Егора.

– Э! А я?

Любка уже успела сдвинуть шапку на место и теперь бурно требовала, чтобы кто-нибудь вытащил ее из сугроба.

Пашу подвело его благородство. Как только он подошел поближе и протянул ей руку, она резко дернула его к себе, и они оба увалились в снежную кашу, причем Любка, казалось, специально все глубже замешивала барахтающегося Пашу в снег.

Мы обернулись на его крики. Любка хохотала во все горло, Паша, весь белый, потерявший перчатки и шапочку-петушок, чертыхался на чем свет стоит, нашаривая в нагрудном кармане заветную бутылку, чтобы проверить, раздавил он ее или нет.

– Дура! – кричал он. – Какая же ты, Любка, дурр-ра!

А Любка, уже тоже вся в снегу, на заднице, словно с горки, съехав с сугроба, вскочила на ноги, припала на секунду к Пашиной груди, коротко поцеловала его в губы и выхватила у него из рук только что вынутую бутылку водки.

– Стой! Стой, малахольная!

Но она уже летела с бутылкой в руках стрелой мимо нас, по-прежнему оглашая окрестности диким хохотом.

– Догоняй!

И красный, взъерошенный, озверевший Паша понесся за ней.

– Стой, дурр-ра, ты же разобьешь, греться нечем будет!

– Греться, я думаю, им не придется, – философски заметил Вадим. – Сейчас тут не только им, всему району жарко будет.

Мы не торопясь дошли до конца длинного дома и только свернули за его угол, как нам навстречу, откуда ни возьмись, вылетела Любка, осыпала нас целым ворохом мягкого пушистого снега и снова унеслась.

– А где Егор? – спросил я, осторожно отряхивая шубку Нелли.

– Скорее всего, на пустыре, он там с Фанни гуляет. Сейчас мы туда дойдем. Тут недалеко.

Вокруг и впрямь стояла подлинная зимняя сказка. Было что-то около половины одиннадцатого, и жители района, не в пример нам, давно уже сидели за праздничными столами, а потому во дворах было пустынно. Не тронутые ничьими следами, на дорожках и газонах разлеглись пуховые платки, усыпанные алмазами, сверкающие в свете горящих окон радужными всполохами. Небо было густо-фиолетовым, глубоким, плотным и щедро роняло новые и новые петли и узелки этого бесконечного пухового вязания, так что через несколько минут каждый из нас был укутан, как оренбургским шерстяным платком, тончайшей белой кисеей. Стояла поразительная для этого часа тишина, воздух был остро-свеж, вкусен, дышалось легко, и хотелось вдыхать еще и еще, надышаться этой свежестью и чистотой.

Вадиму явно было тяжело идти так медленно, как шли мы с Нелли. Но он старательно подстраивал свои огромные шаги под плавную, короткую, мерную ее поступь; она легко опиралась на наши с ним руки, и в какой-то момент я и с ними стал ощущать себя неловко – таким «звучащим» было их молчание.

Мы еще раз свернули за угол какого-то дома, и перед нами раскинулось огромное, пустынное снежное поле, где-то очень далеко плавно, без привычной линии горизонта, перетекающее в небо. Узорчатая завесь идущего снега перемешивала верх и низ, право и лево, мы словно плыли в пустоте – на большом пространстве, лишенном ориентиров в виде столбов, лавочек, домов, машин это ощущение некоей взвешенности между небом и землей было полным.

– Ну и где Егор? – снова спросил я.

И в этот момент из плавного парения снега стремительно вынырнула Фанни, ударила меня лапами в бок, прыгнула на Нелли, глянула на Вадима, шарахнулась от него в сторону и, набирая скорость, буквально распластав по воздуху передние и задние лапы, полетела куда-то в пустоту.

– Значит, и Егор где-то рядом, – тихонько засмеялась Нелли.

Втроем идти становилось невозможно, снег засыпал кем-то протоптанную дорожку, я оставил Нелли на попечение Вадима и пошел за ними. Шел и думал о том, что я как-то давно ничего не понимаю в жизни, как-то безнадежно от нее отстал, и, вероятно, мне уже не догнать стремительно меняющихся норм, правил и привычек этого нового, подступившего прямо ко мне бытия.

– Вон они, красавцы! – воскликнула Нелли, показывая белой вязаной варежкой куда-то вперед. – Вадим Петрович, а вы волновались.

Я выглянул из-за широкой спины Вадима: сильно поодаль от нас, в отсветах ровного белого пространства, виднелись три крохотные фигурки, вокруг которых с диким лаем нарезала круги ошалелая от радости собака.

– И, похоже, они уже греются! – пророкотал Вадим.

И впрямь, бутылка водки, когда мы подходили, как раз из рук Егора перешла к Любке, и она, придерживая рукой свой помпон, запрокинув голову, глотнула прямо из горлышка.

– Здорова! – восхитился Егор.

– Сибирячка, – буркнул Паша.

– Эко вы, прям как алкоголики, – забасил Вадим. – На пустыре. На троих… Нас не дождавшись… Из горла́…

– Так вкуснее. – Любка по-детски утерла нос рукавом пальто. Круглые ее щеки пылали от бега и морозца словно два спелых яблока. – А чего вас ждать, – озорно сверкнула глазами. – Вы ж как черепахи, пока доползете, мы тут уже околеем.

Она стояла, прижавшись спиной к Паше, а он, расстегнув куртку, обнимал ее, грея и выглядывая из-за ее помпона, который каждый раз, когда она встряхивала головой, бесцеремонно проходился по его тоже раскрасневшейся то ли от бега, то ли от уже выпитого физиономии.

– Присоединяйтесь, – сказал он и протянул нам из-под руки Любки бутылку.

– Э, нет… – снова забасил Вадим. – Так негоже. С нами дамы.

Лоб его слегка наморщился, он полез в карман куртки, извлек оттуда вложенные один в другой небольшие пластиковые стаканчики, раздал нам всем, затем из другого кармана достал бутылку коньяка, откупорил и аккуратно разлил.

– За этот чудесный, сказочный снег!

Мы чокнулись, коньяк на морозце оказался неожиданно вкусен. Вадим еще раз опустил руку в карман и извлек пакетик, в котором лежала горстка шоколадных конфет. Нелли он к тому же протянул яркий оранжевый шарик мандарина.

– Закусывайте.

Любка внимательно смотрела на Вадима, но он словно не замечал ее присутствия, спокойно разлил еще, закупорил бутылку и опустил в карман.

– С наступающим?

– Скучные вы! – вдруг заявила Любка, резко оттолкнула Пашу, который едва удержался на ногах, и громко заорала:

– Фанни! Фанни, где ты?

Откуда-то из снежной кутерьмы с раскрытой пастью и свешенным набок красным языком пулей вылетела Фанни, но ни на секунду не затормозила возле нас, а, описав вокруг большую дугу, снова умчалась в просторы пустыря.

– Фанни! Фанни, стой, я с тобой!

Любка стартанула, что называется, с места в карьер и понеслась за собакой.

Я стоял между Нелли с Вадимом и Егором с Пашей, но гораздо ближе к последним, и потому мне их было хорошо слышно.

– Бешеная! – ворчал Паша, отхлебывая из водочной бутылки. – Сумасшедшая. Энерджайзер чокнутый. Как ты с ней управляешься?

– Спокойно! – Егор улыбнулся. – Очень спокойно.

Нелли с Вадимом о чем-то беседовали, а мы втроем наблюдали, как девушка и собака валяют друг друга в снегу. Глаза Егора светились мягким, нежным светом, он довольно улыбался.

– Ребенок… Она просто большой балованный ребенок, – сказал я. – Просто балованный ребенок. И все…

А собака уже летела к нам, и Любка догоняла ее, а потом собака стала догонять Любку, которая металась между нами, прячась то за Вадима, то за Пашу, то за меня. Фанни лаяла, не зная, с какой стороны нас обежать, чтобы достать ускользающую от нее новоявленную подружку, металась то вправо, то влево и все равно ошибалась, когда Любка, обманув ее намеченным движением, ловко перебегала к кому-нибудь другому.

Впрочем, мне хорошо было видно, что игра эта небескорыстна. Любка расчетливо врезалась между Вадимом и Нелли, как бы невзначай, случайно задевая, а то и толкая Нелли, отчетливо дразнила Егора, горячо прижимаясь к Паше и ускользая, уворачиваясь, когда Егор под предлогом прикрыть от собаки пытался ее приобнять…

Сколько все это продолжалось, сказать трудно – в какой-то момент нервы мои, до предела напряженные всей этой ситуацией, потребовали хоть какой-то передышки, я отошел немного в сторону и подставил разгоряченное лицо блаженно-леденящим пуховым хлопьям, сыпавшимся и сыпавшимся из огромного ватного одеяла неба.

– Слушайте, а который час? – Голос Нелли глухо и слабо звенел в тишине падающего снега. – Мы Новый год не пропустим?

– Тридцать пять двенадцатого, – бесстрастно констатировал Вадим.

– Встречаем здесь? – Егор по-прежнему растроганно улыбался, наблюдая, как Фанни в очередной раз сбила с ног Любку и встала над ней, не давая подняться.

– Да нет, хотелось бы как-то… по-человечески, – сказала Нелли. – Пошли?

– Уже тогда не пошли, – отозвался Егор, расправляя сложенный в руках поводок. – Уже тогда побежали! Фанни! Фанни, ко мне! Любка, пошли, Новый год пропустим!

Вадим с Нелли под руку уже подходили к краю пустыря, к домам, когда Фанни наконец дала надеть на себя поводок. Любку же никак невозможно было уговорить встать: раскинув руки и ноги звездочкой, она растянулась на снежном покрывале, глядя в небо, и все попытки ее поднять, отряхнуть были тщетны. Пашу она упорно роняла в снег рядом с собой, а Егора отчаянно пинала ногами.

– Ну и валяйся тут, чертова кукла, кобыла своенравная, необъезженная, – в очередной раз отплевываясь от снега, пробурчал Паша. – Вы тут как хотите, пасите ее до утра, что ли, а я замерз. И водка кончилась. Я пошел.

И, яростно загребая ногами снег, он направился вслед за уже повернувшими за первый дом Нелли и Вадимом.

Я подался за ним, чувствуя, что тут точно лишний.

В результате, когда я подошел к подъезду, было уже без пяти двенадцать. Не было только Егора с Фанни и Любки. Но, похоже, никто их ждать и не собирался: Нелли открыла дверь, мы втянулись в подъезд, вызвали лифт.

– Ну вот что, – обстоятельный Вадим снова наморщил свой немаленький лоб. – Держите!

И снова на свет появились пластиковые стаканчики, откуда-то вынырнула бутылка шампанского, которую Вадим довольно ловко стал открывать.

Тут на каком-то этаже открылась дверь, раздался громовой хохот многих голосов и первый удар курантов – телевизор, судя по всему, работал на полную мощь.

С тихим чпоканьем Вадим извлек пробку, из горлышка пошел легкий дымок, в этот момент раскрылись двери лифта, и мы, на ходу наливая шампанское, шагнули в тесную кабину. И уже в последний момент, когда двери стали закрываться, кто-то вставил ногу, створки дернулись и открылись вновь. Вдавливая нас всех в стены, в лифт влетела сперва – в снегу, какая-то вся надутая, раскрасневшаяся – Любка, а за ней, втащив упирающуюся собаку, втиснулся Егор.

Места в лифте для такой большой компании было очень мало, и Любка, чуть поискав глазами и найдя Пашу, вдруг прижалась к нему всем телом, жарко и громко прошептав:

– Ты же помнишь, я попала тебе прямо в сердце!

А куранты мерно отбивали удар за ударом, и с последним, двенадцатым, на ходу глотнув шампанского, мы вывалились из лифта у двери.

– Такого Нового года у меня еще не было, – тихо засмеялась Нелли.

– Да, пожалуй, – отозвался я, ошеломленный необычностью и стремительностью, с которыми оказался в первом января.

Егор ковырнул дверь ключом.

– Теперь уже можно не торопиться. Встретили… Каким же он будет у всех у нас, если, пока били куранты, мы все еще были в лифте?

– Как встретишь Новый год, так тебе и надо! – заявила Любка и первой шагнула в квартиру…

В ближайшие два часа обстановка существенно разрядилась. Во-первых, все подмерзли и подмокли, причем на Любке было совершенно сырым не только пальто, но и кофточка и юбка. Все это пришлось развесить на батарею, а Нелли дала ей свою большую и просторную майку и какие-то зеленые бриджи, отчего у Любки совсем испортилось настроение. Она забралась с ногами в то же кресло, в котором сидела до прогулки, свернулась калачиком, кротко прислонившись головой к спине пристроившегося, как и прежде, на ручке, Паши с гитарой и, занавесив лицо волосами, на время притихла, изредка только недобро посверкивая глазами.

Во-вторых, в «рождественских сапожках» для каждого нашлись подарки. Паша вынул из своего какие-то особенные струны для гитары и, восхищенный, долго не мог успокоиться. Он сразу снял старые и долго, причмокивая и кивая сам себе головой, устанавливал новые, в чем ему старательно помогала Любка. Новые струны долго с наслаждением тренькали – музыкант, припав ухом к инструменту, настраивал его. А настроив, немедленно, под всеобщие аплодисменты, исполнил какую-то сложнейшую вещь, раскрасневшись и восхищенно выкрикивая:

– Слышите! Это же совсем другое дело! Это же совсем теперь по-другому звучит!

Я вынул из сапожка диск с тем самым фильмом, который так неожиданно вызвал мою ночную откровенность с Егором.

– Спасибо!

– Не за что, – пожал плечами Егор. – Он же вам тогда так понравился…

Для Нелли в ее «сапожке» нашлись духи, Егор получил новый телефон, большой Вадим был одарен хорошим мужским одеколоном.

Последней за подарком подошла Любка. Кокетливо одернула на себе длинную майку, взялась за ее концы, как ребенок за юбочку, сделала книксен. Потом демонстративно потопталась, зажмурилась и сунула руку в красный сапожок.

Вытащила сжатый кулачок, одним глазом посмотрела в него, засмеялась, спрятала кулачок за спину, показала всем язык и сообщила:

– Не покажу!

И, тая довольную улыбку, ловко, как обезьянка, через спинку забралась обратно в кресло и снова привалилась к Пашиной спине.

В-третьих, конечно же, все нагуляли аппетит и потому активно жевали, подкладывая друг другу «вкусненького» и подливая шампанское. И даже гигант Вадим, который, невзирая ни на какие уговоры, к общей компании не присоединился и так и остался сидеть поодаль, у стола Егора, словно дежуря на добровольно выбранном посту, дважды снизошел до того, чтобы наполнить салатами и закусками выданную ему «самую большую» тарелку.

Все это время Любку, слава богу, было практически не видно и не слышно. Свернувшись клубком, время от времени поглядывая в свой сжатый кулачок, плотно прижавшись к колену Паши, она лишь изредка капризно требовала, чтобы именно Паша, и никто другой, положил ей то-то и то-то, забрал у нее «вот это» и «то», подлил шампанского. Глаза ее то и дело стреляли в Егора внимательным, цепким взглядом, но как только он перехватывал этот взгляд, она демонстративно оборачивалась к Паше, ластясь к нему и одновременно бесцеремонно им командуя.

Через какое-то время, когда все уже перешли к горячему, я вдруг заметил на ее пальчике ранее не виденный мной среди других ее колечек тоненький золотой ободочек с крохотным красным камушком-сердечком. Видимо, это и было то, что она не хотела показывать всем, но не вытерпела и под шумок всеобщего жевания тихонько надела на безымянный палец.

Пила Любка в этот вечер много и разное. Она то шумно требовала себе коньяку, то церемонно и кротко протягивала бокал для вина. И я, наблюдая за тем, как она, мешая разнообразные напитки, постепенно «набирается», честно говоря, понадеялся, что бешеные пробежки, спиртной «микс» и ночь возьмут свое и этот очаровательный злой ребенок прикроет наконец свои распутные глазки и так и уснет в своем кресле, как наигравшийся котенок. Тем более что в какой-то момент она и вправду примостила голову на Пашино колено, подложила под щеку руку с колечком-сердечком и сладко прижалась к нему пухлой розовой щекой.

Не тут-то было!

Часам к двум ночи постепенно из звона бокалов, вилок и хлопанья шампанских пробок сам собой как-то вырос ниочемный разговор. Вернее, так… Для меня он был ниочемный. Я ведь ничего не понимал в современной музыке, для меня китайской грамотой были фамилии зарубежных музыкантов и исполнителей, которыми сыпали Егор и Паша, ожесточенно споря о каких-то тонкостях современного рока. Время от времени в эту схватку вставляла свои пять копеек Любка. Нелли, по обыкновению застыв, то ли слушала, то ли отсутствовала, Вадим, меланхолично покачивая в руках очередную (какую по счету?) коньячную бутылку, тоже, как и Любка, методично набирался.

Спор сперва носил вполне творческий характер: Егор даже что-то напевал, а Паша, доказывая ему свою правоту, проигрывал какие-то музыкальные пассажи. И делал это так увлеченно, так заразительно, что доселе тихо чуть ли не подремывающая на его колене Любка вдруг встрепенулась, подняла свою мордашку и восхищенными глазами стала следить за тем, как стремительно летают его пальцы по грифу, как темпераментно рука бьет по струнам.

Оба спорщика уже изрядно подвыпили, поэтому время от времени сбивались с четкого произнесения фамилий, путали тексты песен, поправляли друг друга и одновременно обижались друг на друга за то, что поправляют. Словом… шел, как говорится в таких случаях, обыкновенный пьяный базар.

Но в какой-то момент Любка вдруг активнее и активнее стала вмешиваться в этот спор, все отчетливее в нем принимая сторону Паши. Посверкивая колечком, словно дразня Егора, она именно этой рукой норовила потрепать Пашу по голове, коснуться гитарных струн, схватить его за руку. Чем дальше разгорался спор, тем прямее становилась ее спина, тем крепче ложилась рука на его плечо, тем громче она подпевала ему, когда он играл, отчаянно поддерживая каждый его выпад против Егора.

Егор закипятился… Разговор постепенно стал набирать обороты в сторону повышенных тонов, но главное – он сменил подтекст. Теперь уже мне, стороннему наблюдателю, было совершенно ясно, что причиной спора была не музыка – Любка.

Видимо, это понимал и большой Вадим. Мы переглядывались с ним, и поскольку я в этой музыкальной тематике был совершенно бессилен, то, пока это еще было возможно, он короткими остроумными замечаниями охлаждал закипающие было «музыковедческие страсти». Но вскоре собеседники перестали слышать и его.

– Вот, вот, смотри! Это играется так! – орал раскрасневшийся Паша, и квартира наполнялась бурей гитарных звуков. – Понял, да? Понял? А он сыграл вот так…

Любка взвизгивала и аплодировала, отчего Егор грозно морщился и кричал:

– А я тебе говорю, не так он сыграл! Не так… он на третьем такте… – И принимался громко напевать, изображая, как этот некто что-то сыграл.

Я, слушая весь этот крик, напрягся настолько, что даже не заметил, как Вадим исчез из комнаты. Но когда и мне стало невыносимо присутствовать на этом своеобразном любовно-музыкальном ринге, я тихонько поднялся с дивана и направился на кухню. В комнате было душно, потому хотелось открыть окно, высунуть под все еще идущий снег разгоряченную выпитым и нервами голову и вдохнуть трезвящего воздуха.

В кухне было прохладнее, горел приглушенный свет. Гигант сидел в уголке на «моем» месте, бутылка и бокал с коньяком стояли на подоконнике, а сам Вадим, уткнув большую голову с крутым, огромным, нависающим над всем лицом лбом, неспешно и меланхолично играл сам с собой пробками от бутылок в шашки на черно-белых квадратиках салфетки, подложенной под стекло.

– Вы тоже? – спросил он, не поворачиваясь.

– Угу, – мгновенно поняв суть вопроса, отозвался я.

– Садитесь, сыграем…

Я втиснулся на место Нелли у плиты, тем самым приняв сторону пробок от шампанского.

Вадим молча поднялся, поискал в стенном шкафчике, открывая все его дверцы, и нашел наконец чистый бокал, плеснул мне коньяку, и мы продолжили начатую им партию.

Из комнаты доносились все громче звучащие аккорды, перекрикивающие их голоса, радостный смех Любки… Нашего отсутствия там просто не заметили, и, наверное, слава богу.

Вскоре в кухню прицокала Фанни – видимо, и для нее, набегавшейся и наигравшейся на пустыре, там стало излишне шумно. Она сперва постояла возле меня, недоуменно глядя на нас с Вадимом: дескать «что же это вы не спите-то?» – и, не дождавшись ответа, легла на пол у моих ног, протерла мохнатой лапой слипающиеся глаза и через какое-то время мирно засопела.

Шум в комнате нарастал, мы коротко переглядывались с Вадимом, – он, как и я, ожидал драки и был наготове.

Партия кончилась, мы, не сговариваясь, обменялись пробками и начали вторую. Какое-то время я еще различал, что орали в гостиной, разбирал слова, но вскоре гомон, доносившийся оттуда, приобрел характер морского прибоя или стука колес идущего поезда, в котором ты едешь, – просто перестаешь это замечать. Тишина и прохлада кухни остудили горящую голову, я несколько успокоился, а передвижение пробок-шашек по импровизированному игровому полю так увлекло, что в конечном счете я упустил тот момент, когда, как и из-за чего все это началось.

Не знаю, сколько прошло времени – по-моему, мы сыграли к тому моменту две или три партии. Но бутылку коньяка допили точно.

Я поднял голову оттого, что в квартире везде горел свет, были слышны топот ног, хохот и нечленораздельные выкрики.

Вадим тоже поднял голову. Мы переглянулись. На драку шум похож не был.

И тут вдруг мирно спавшая Фанни сорвалась с места и с оглушительным лаем бросилась в коридор. Вадим неспешно выпрямился. Встал и я.

Мы последовали за собакой, и я второй раз за это время обомлел от того, что увидел.

Нужно сказать, что за все месяцы нашего знакомства я никогда, понимаете, просто никогда не был в спальне. Вечерами всегда дверь в нее была приотворена, свет погашен, и только комодное зеркало, отблескивая коридорным светом и фонарем под окнами, чуть освещало край целомудренной белой кровати, аккуратно накрытой розовым покрывалом. А по утрам и вовсе не замечал этой комнаты, проходя мимо в ванную и на кухню. Это было царство хозяев дома, сердцевина их личной жизни, и поверьте, мне никогда бы не пришло и не приходило в голову зайти в нее, полюбопытствовав, а как же там все устроено?

Тем поразительнее для меня была открывшаяся глазам картина. Свет горел в коридоре, дверь в спальню была нараспашку, тщательно до того задрапированные тонкие шторы сбиты набок и наполовину заброшены на подоконник и на комодное зеркало. Ярко, беспощадно и как-то, я бы сказал, бесстыдно сиял потолочный светильник.

Белая, всегда аккуратно застеленная кровать сейчас представляла собой бесформенную кучу беспрестанно шевелящихся, шумно хохочущих и орущих подушек, покрывал, простыней и одеял: в этой пене белого и розового копошились чьи-то тела… На пороге спальни, припав на передние лапы, заходилась в лае Фанни. Завидев нас с Вадимом, она прыгнула сперва на меня, потом на него и снова вернулась к кровати, захлебываясь и подвывая…

В этот момент из кучи вынырнула и встала во весь рост встрепанная, торжествующая, какая-то осатанелая в своей залихватской радости Любка с подушкой в руках. Завидев нас, она еще громче захохотала и, размахнувшись так, что задела и сбила набок висящий на стене зажженный белый светильник – он мигнул и погас, – обрушила подушку на возникшую было из кучи чью-то мужскую голову. Голова исчезла в пене вздыбленной постели, но зато с другой стороны высунулась чья-то мужская рука, которая, дернув Любку за щиколотку, уронила ее поверх всего этого постельного хаоса. Тотчас же раздался заглушенный упавшим сверху телом отчаянный чей-то стон, тут же перешедший в дикий хохот. Куча завозилась, заорала еще интенсивнее, из нее то и дело показывались то рука, то нога, то голова. Показывались и снова утопали, раздавленные весом вынырнувшего из этого месива и снова, как в бурные волны, бросившегося то одного, то другого мужского или женского тела.

Фанни, все так же заходясь лаем, беспрестанно оглядываясь на нас, словно требуя, чтобы кто-нибудь наконец вмешался в этот беспредел, стала метаться вдоль кровати, пытаясь ухватить эти руки-ноги-головы, и наконец, потеряв терпение, прыгнула на нее и стала отчаянно копать передними лапами, кусая то, что ей попадалось.

– О-о-о-о! Ах! Ой, е!.. – заорала куча, чья-то босая нога пинком спихнула собаку на пол, но упрямая Фанни успела вцепиться в брючину и принялась отчаянно тянуть.

– Пусти, дурр-ра, пусти! – раздался Пашин голос, и меня передернуло.

Показавшаяся над хаосом тел и постели рука Егора нашарила подушку и метнула ее в направлении двери. Подушка приземлилась Фанни на спину, бобтейл пронзительно взвизгнул, отскочил, отпустив ногу Паши, и спрятался за Вадима.

И тут над кроватью снова поднялась Любка, грозно раскручивая над головой очередную подушку – волосы ее развевались во все стороны так, как тогда, под ветром на Тверской, глаза горели каким-то нездоровым, почти ведьминским огнем. Она, словно в замедленной съемке, перехватила и подняла двумя руками подушку как можно выше, причем часть наэлектризованных ее волос вздыбилась и приклеилась к наволочке, и со всей дури метнула в растворенную дверь.

Подушка с мягким всхлипом шмякнулась между мной и Вадимом. Фанни еще раз взвизгнула и бросилась в гостиную, а оттуда – было в этом всем что-то ирреальное, фантастическое, гротескное, почти невозможное! – неторопливо, спокойно, совершенно бесстрастно выплыла элегантная в сиреневом платье Нелли, отрешенно, пустыми, ничего не выражающими глазами посмотрела на всю эту вакханалию и, ни на секунду не остановившись, пошла на кухню.

Вадим молча повернулся, открыл стенной шкаф, достал свою куртку и хотел было дверцу закрыть, но я придержал его руку и вынул свою. Вадим щелкнул замком входной двери, и мы, так же молча, не сговариваясь, стали спускаться по лестнице вниз, на ходу попадая в рукава, застегивая молнии и натягивая шапки.

Снег кончился. Фиолетовое небо, подсвеченное неярким отблеском фонарей и короткими всполохами где-то запускаемых петард, лежало на крышах высоток. Холодный воздух обжигающе ринулся в легкие, я закашлялся.

Вадим достал телефон.

– Вам куда?

Я назвал адрес.

– Ага, значит, нужно две машины. – Он коротко поговорил, спрятал телефон, засунул в карман куртки кулаки. – В пределах десяти минут будут.

Так молча мы и стояли, пока в конце двора не показались фары первого такси и – надо же, так бывает! – почти сразу за ним и второго. Так же молча мы пожали друг другу руки и разошлись по машинам.

О чем думал, пока ехал домой новогодним городом? Представьте, ни о чем. Я так устал за эту ночь, что в голове было пусто, хотелось только как можно скорее добраться до дому и лечь.

Что и сделал, едва войдя. Даже не зажигая света в комнате, не раздеваясь, лишь скинув пиджак, прихватив плед и подушку, буквально упал и мгновенно заснул мертвецким сном.

Первое января оказалось для меня кристально трезвым и беспощадным. Открыв глаза, я уставился в окно, за которым, заливая мир, светило холодное январское солнце, да так, словно и не заметало мир ночью. Там было очень ясно. И на душе у меня тоже стало очень ясно.

Словно в свете того мертвящего ночного фонаря в их квартире я увидел очертания прошедшего года такими, какими они на самом деле были. И сам себе сказал: ты, именно ты виноват в том, что с тобой вчера произошло. Ты знал, ты давно понимал, что если выключить звук рассказов Егора, вынуть из розетки плазму, то… вам не о чем будет говорить. Что загадочное, неземное молчание Нелли, ее отрешенная отстраненность от жизни – это всего лишь огромная эмоциональная пустота, полное равнодушие ко всему, что не является ею самой… Что, по сути, тебя ничто, кроме твоей собственной жажды тишины, покоя и заботы, не связывает с этими людьми – ни общие переживания, ни дела, ни радости, ни несчастья… И я даже пожалел в этот момент о той единственной своей ночной откровенности с Егором, случившейся внезапно, под влиянием момента. Ведь, по сути, он остался глух к ней, восприняв мой рассказ не как трагедию реальных человеческих судеб, а как очередной «удачный» сюжет из пластиковой коробочки, которыми были забиты его книжные шкафы. Нас не отдалила и не сблизила моя откровенность, она ничего не изменила в наших отношениях, не прибавив к ним ни плохого, ни хорошего, она проскользила по краю его сознания так, как проскользили по краю его чувств жизнь и смерть приснопамятного Сергея Ивановича, Любка со всем ее, в общем-то непонятным ему, агрессивным женским надрывом…

Мои приятели не жили, а скорее изображали жизнь, соблюдая некий набор норм и правил, усвоенный в детстве, которые они честно применяли, в сущности не понимая зачем.

И ты, взрослый, повидавший виды человек, давно отдавал себе отчет, что под видимой благостностью их семейной иллюзии бьется другая, более жесткая реальность. Однако если сами жильцы этой квартиры не понимали или предпочитали не понимать, что она есть, ты сознательно делал вид перед самим собой, что она не существует. Почему?

Потому что иллюзия была слаще. Ты приписывал этим людям то, что сам утратил. Ты, именно ты мысленно наполнил их содержанием, которого в них не было, «вырядил» их в ту «одежду», которая нравилась тебе. Ты приукрашивал перед собой их быт, периодически затирая на этой картинке вдруг проступающие сквозь теплые цвета черные пятна правды. Ты увидел в них себя, а они, меж тем, были и оставались самими собой, потому что никогда не были такими, какими ты их себе придумал. Их жизнь была, по сути, как те очаровывающие глаз семейные мелодрамы, которых мы долгими вечерами за этот год посмотрели с избытком и в которых обязательно, подчас вопреки всякой логике, наступал счастливый конец. И потому тебе, живущему жизнь реальную, не очень гладкую, в которой счастливые завершения сюжетов были сущей редкостью, очень жаль было расставаться с этими обаятельными благополучными героями и их безоблачной, однообразной, бессобытийной, бесчувственно-красивой жизнью.

Почему?

Потому что ты пожалел себя. Да, сегодня некому тебя ждать по вечерам так, как, кажется, ждут там. Некому убирать твою холостяцкую теперь берлогу, доводя ее до того блестящего состояния, которое, кажется, царило в той квартире. Некому принять из рук куртку и повесить в стенной шкаф. Некому приготовить тебе вкусный ужин, любимый суп и принести поднос с чаем в гостиную, подложив «вот этот самый вкусный кусочек торта». Некому позаботиться о тебе так, как, кажется, заботятся там друг о друге.

Да. Так сложилось. И пока рядом была Нина, ты и представить себе не мог, как станет пусто без нее.

Но кто мешает тебе, раз ничего уже нельзя изменить, позаботиться о самом себе, чтобы ты теперь сам себя ждал в этой квартире?

На этой мысли я завис. Встал, ощущая себя помятым и нездоровым, поплелся на кухню, поставил на огонь турку. И спросил сам себя: а слабо сварить сейчас себе такой кофе, который любишь, а не тот, что делаешь каждое утро – просто чтобы глотнуть на бегу горячей, бодрящей жижи?

Эта мысль поразила меня своей простотой, и я полез по кухонным шкафчикам искать необходимое. Оказалось, что я просто не знаю, где что лежит, поскольку каждый раз не хочу морочиться и искать.

Вот…

Я замер, держа ложку с молотым кофе в руках:…не хочу морочиться и потому готов выдавать желаемое за действительное.

Это открытие так поразило меня, что я полез искать початую бутылку коньяка, которая стояла у меня не меньше полугода.

Нашел. Достал. Но пить не стал.

Не торопясь, нашел корицу, ванильный сахар, все это забросил в турку, заставил себя взять чашку с блюдцем, а не привычную, уже почерневшую от споласкивания на бегу ведерную кружку. Достал хлеб, масло, сыр, тщательно намазал каждый кусочек и – с тоскливой мыслью о том, что все же это потом мыть! – положил на тарелку.

Кофе вскипел. Я влил его в чашку, капнул коньяку. Сел в свой уголок на своей кухне и не торопясь, глядя в окно на залитую солнцем снежную улицу, отхлебнул.

Да. Это было «не совсем то». Но все же лучше, чем в пыльном кабинете, глотая из кружки остывшую бурду, думать, что хорошо бы еще и сыру, но… ах, некогда и не хочется идти на кухню… а попросить некого…

Допив кофе с неожиданно откуда-то появившимся удовольствием, я развалился на стуле, вытянул ноги, заложил руки за голову и осмотрелся.

Здесь все было как при Нине. Все. Со дня ее смерти мне казалось кощунственным что-либо трогать.

Но Нины больше не было. А надо как-то продолжать жить…

Остаток дня я потратил на то, чтобы изучить содержимое шкафов, переставить поближе необходимое мне и подальше – когда-то необходимое Нине. Более того, открыв холодильник, выудил из морозилки позабытую там курицу, купленную мне девушкой сына еще почитай с месяц назад, дождался, когда она разморозится, разрубил на куски и сварил себе суп. И к вечеру, порядком утомившись от хозяйственных хлопот, с наслаждением налил в тарелку дымящийся горячий бульон с картошкой и макаронами, и это оказалось так же вкусно, как было когда-то, когда это делала моя жена.

Новый год и впрямь становился для меня новым.

Не скрою, определенные «ломки» я испытывал – слезание с иллюзий, вероятно, сродни попытке перестать употреблять наркотик. Особенно когда через два дня позвонил Егор и как ни в чем не бывало сообщил, что они ждут меня, поскольку им принесли «новое классное кино». Автоматически отметив про себя, что Егор и говорит, и ведет себя так же, как и всегда, словно ничего не было (и внезапно осознав, что для него и впрямь ничего не случилось!), сделав гигантское усилие над собой, я отказался приехать, сказав, что, вероятно, подмерз на пустыре и сейчас не очень хорошо себя чувствую.

Егора это объяснение вполне удовлетворило. Он бодро попрощался, пообещав позвонить мне к Рождеству.

И позвонил. Но ни в Рождество, ни в старый Новый год я к ним не поехал. Я учил себя жить без них, без ожидания пятницы, без ощущения своей принадлежности к их такому, как оказалось на деле, холодному дому. Я методично, не позволяя себе ни на минуту отклониться от выбранного курса, учил себя жить заново так, чтобы жить мне захотелось и без них.

Я даже сходил на какой-то пустяковый фильм. И смысл был не в нем, а в том, что я заставил себя сходить в кино. Я наконец позволил себе приехать в центр и погулять по расцвеченной всеми мыслимыми и немыслимыми потехами родной Москве, как делал это когда-то в юности. Купил билет в театр.

Я стал звонить знакомым и встречаться с ними просто так – посидеть в кафе, поболтать. В дни, когда приезжали сын со своей девушкой – а теперь у меня откуда-то находилось на них время! – я встречал их чем-нибудь приготовленным своими руками и даже испытал некоторое удовлетворение от того, что сын однажды, причмокивая после жаркого, сообщил мне, что я готовлю почти так же, как мать. Я запрещал себе работать запоем, понимая, что моя гонка весь прошлый год – это попытка убежать от самого себя, от пустой квартиры.

Теперь же я возвращался домой вечерами, зная, что меня дома ждет мой любимый суп. Да, я готовил его теперь сам. Сам по пути покупал к нему пирожки, сам их разогревал… Но ел на кухне не торопясь, пил чай в гостиной, заставляя себя включить телевизор и хотя бы прослушать новости. Сам мыл за собой кучу, как казалось мне раньше, ненужной посуды, не чертыхаясь оттого, что трачу на это «драгоценное время». Ибо драгоценным временем для самого себя – пусть и вынужденно! – теперь стал я сам.

В моей жизни появились новые привычки, некий размеренный ритм. Я не торопясь, постепенно перебрал в квартире вещи, запретив себе сожаления и память, многое выбросил, передвинул кое-где мебель. И в какой-то момент, месяца через два, я поймал себя на мысли, что иду «домой». К себе домой.

За это время Егор еще несколько раз звонил, но мне было некогда – я внутри и снаружи обустраивал свою новую непривычную жизнь.

На дворе стоял уже отчаянный, озорной март, когда я позволил себе согласиться приехать к ним. Все таяло, текло, солнце бликовало в сосульках, в ручейках, в лужах, в мокрых стеклах трамваев и троллейбусов, стреляя в глаза озорными радужными зайчиками.

Не скажу точно, что руководило мной в этот момент: желание испытать себя или человеческое любопытство – ведь я оставил эту семью во время такого, что не могло не отразиться на их жизни… по крайней мере, так мне казалось…

И вновь с тортиком и букетом тюльпанов для Нелли я не спеша шагал знакомой дорогой, спрашивая себя: здоров ли я, готов ли к этой встрече и каким выйду оттуда завтра?

И все было так же, как всегда, – ровно приветливая Нелли, вешающая в стенной шкаф мой плащ, захлебывающаяся от радости Фанни, улыбающийся Егор, мягкий диван, приглушенный свет, горячий ароматный чай («купил сегодня впервые на развес, попробуем!» – «о да, оно того стоит!»), голубая плазма, в серебристой раме которой девушка в конце какого-то фильма отчаянно расстреливала из пулемета жителей какой-то деревни, ночь на вкусно пахнущих глажкой простынях с сопящей под боком собакой…

И прекрасное мартовское утро!

Нет, вы зря улыбаетесь, это отнюдь не фигура речи. Ибо утро было и впрямь прекрасным!

Встрепанное, одурелое солнце таращилось в окно изо всех своих молодых весенних сил. Его отблески и блики лежали на всем, даже там, куда не доставали его лучи: ярче, чем обычно, отсвечивал медом кафель коридора, еще нежнее и трогательнее смотрелись персиковые панели кухонных шкафов. Солнце шалило на всем: забиралось в миску с водой для Фанни, играя с легкой рябью при покачивании от шагов проходившего, пробегалось по поверхности ножа, стремительно перескакивая мгновенным солнечным зайчиком на стену, пропадая и вновь возникая, чтобы засверкать на вилке, крае стакана или хромированном чайнике.

В приоткрытую фрамугу было слышно каких-то пичуг, голосящих и скачущих по толстой ветке дерева, упирающейся прямо в окно кухни. Вкуснейший воздух, в котором утренняя свежесть снежной талой воды мешалась с нотками большого города: чуть-чуть бензина, чуть-чуть одеколона от проходившего мимо окон человека, чуть-чуть горячего хлеба, который разгружали в магазине в конце дома.

Солнце било в стеклянную поверхность кухонного стола, угасая на черных квадратиках и вспыхивая на белых, дробилось радугой по углам, полировало поверхность в ровно-желтую плоскость, но тут же – от покачнувшейся за окном ветки или пролетевшей птицы, или еще почему-то – мгновенно сдирало свою канареечную «наклейку», чтобы заново приклеить ее где-нибудь на стене или потолке.

Все было знакомо и… никак. Я, опасавшийся своеобразных «фантомных болей», действительно оказался здоров. И скорее с иронией наблюдал за самим собой, сидящим за этим сияющим столом, как всегда в уголке, толком не проснувшимся, расслабленным, гладящим по голове привалившуюся к моей ноге Фанни. Я остался отстраненным, не вникающим, не увлекающимся больше всем этим и смог сохранить трезвый взгляд на них, и главное – на самого себя.

Мы ждали утреннего кофе.

Турка стояла уже на плите, Егор, дирижируя сам себе в такт речи то ложкой, то вилкой, то ножом, жарил утренние гренки.

О! Что это были за гренки! Я довольно часто спрашивал Егора, как он это делает и в чем секрет, ибо, понаблюдав за двумя-тремя вроде бы нехитрыми операциями (разбить яйцо, влить молоко, окунуть туда кусок булки и бросить на сковородку), я тщетно по утрам пытался дома воспроизвести их божественный вкус.

А Егор каждый раз в недоумении пожимал плечами, дескать: смотрите, ничего тайного, все на ладони.

Да, все было на глазах, и тем не менее у меня никогда не получалась такая ровная хрустящая румяная корочка в сочетании с нежнейшим, тающим во рту мякишем.

– Понимаете, он свой первый фильм снял на таком бюджете, что смешно сказать: его ежедневные карманные расходы в дальнейшем были сильно больше, чем этот бюджет! Но, однако же, согласитесь, было что посмотреть?

Я слушал разглагольствования Егора вполуха, мысленно уже собираясь домой и прикидывая, какие дела меня ждут в первую очередь, а что можно отложить на завтра.

Но Егора это ничуть не смущало. Излагая длинную витиеватую историю успеха очередного голливудского то ли режиссера, то ли сценариста, он ловко выуживал из кипящего в сковороде масла гренку за гренкой, складывая их красивой горкой в розоватой тарелке.

Из душа появилась Нелли. В белом халате, свежая, в лучах весеннего солнца она и впрямь была прекрасна!

– Доброе утро, Вадим Петрович!

– Доброе, Неллечка!

– Вы еще не пили кофе?

– Нет. Я только поставил. – Егор подцепил вилкой очередной ломтик и ловко пристроил в общую пирамиду.

Она открыла холодильник, достала оттуда пластиковую бутылочку с каким-то очередным замысловатым йогуртом, из шкафчика извлекла изящную чашечку, перелила туда содержимое и присела на свое обычное место, не спеша прихлебывая белую мучнистую жидкость.

– Так вот, а потом он встретился с…

Рассказ Егора продолжился, но я снова «отключился», любуясь тем, как пробегают солнечные волны по белому ворсу халата, запутываются в золотом локоне Нелли, отсвечивают на ее нежной, светлой коже… Совершенное произведение природы – благоухающий молодостью цветок.

Допив, она неспешно встала, обогнула Егора, поставила чашку в мойку.

И тут кофе возвестил о своей готовности бурной коричневой шапкой пены. Егор, одной рукой вытаскивая из сковороды гренку, другой совершил немыслимый маневр, успев выключить конфорку, а Нелли быстро подхватила с нее турку.

И я снова залюбовался согласованностью и точностью их движений.

– Кофе готов! – возвестил Егор. – Осталось только натереть на гренки сыр, и мы вкусно завтракаем!

Нелли тут же повернулась к шкафчику, достала и расставила чашки.

Егор пристроил в сковородку последние три кусочка хлеба, коротко глянул на стол, открыл стенной шкафчик, взял поставленную ему Нелли чашку и вернул на полку. А оттуда достал большую кружку, на которой была изображена остроносая крыса.

Нелли ничего этого не видела, так как в тот момент доставала из холодильника масло, кусок сыра и пакет сливок.

Выложив все на стол, она повернулась к шкафчикам, по пути зачем-то прихватив кружку с крысой, поставила ее обратно на полку, а на место, где должен был сесть Егор, вернула прежнюю чашку.

Я на эти маневры сперва как-то не обратил внимания. Тем более что кофе уже дымился в моей чашке, а на плиту поставили турку со «вторым заходом». Но когда не перестававший рассказывать Егор, потянувшись за теркой для сыра, также невзначай, мимоходом подхватил поставленную Нелли чашку и через секунду заменил ее на кружку с крысой, я напрягся.

Нелли, меланхолично налив сливки в графинчик, ловко обогнула Егора, выбросила пакет в мусорное ведро, не торопясь сполоснула руки, вернулась к своему месту за столом, вновь поменяла «крысу» на чашку и села, подперев голову рукой, в ожидании начала завтрака.

Натиравший сыр Егор, не прерывая своей увлекательной истории и не переставая улыбаться, коротко обернулся, отряхнул руку от крошек, взял чашку и совершил обратный обмен.

Однако, как только он отвернулся, Нелли снова поменяла их местами.

Егор развернулся к столу с тарелкой, полной дымящимися, вкусно пахнущими сыром гренками.

– …я вам хочу сказать, что над ним в этот момент смеялся весь Голливуд! – сообщил он мне, явно подбираясь в своем рассказе к какому-то сногсшибательному событию. – Но он даже ухом не вел…

«Крыса» снова возникла на столе, а поставленная Нелли чашка отправилась в шкаф. Егор повернулся к плите взять турку.

Ни один мускул не дрогнул на лице Нелли. Она медленно протянула руку, взяла «крысу» и отпустила ее на пол.

Мне показалось, что раздался взрыв, столь громким был звук разбившейся о кафель кружки, да и осколки, брызнув во все стороны, умудрились залететь на стол.

Егор даже не обернулся. Он взял с плиты закипевшую турку и, не прекращая улыбаться и не замолкая ни на секунду, не меняя даже интонации и не теряя нити повествования, смахнул на пол ту чашку, что поставила ему Нелли.

Раздался второй взрыв. Второй фонтан осколков брызнул по кухне, долетев до мойки.

Я замер.

Нелли спокойно поднялась и отправилась в ванную, Егор же, триумфально возвестив появление в рассказе Умы Турман, достал из шкафа две новые кружки, поставил себе и Нелли и налил наконец кофе.

Тут я понял, что жизнь все же ворвалась в этот искусственно отгороженный от всех страстей и передряг целлулоидно-фантомный мир.

Нелли вернулась с веником и совком, спокойно, словно просыпались крошки от хлеба, подмела, вытрясла содержимое совка в мусорное ведро и так же не торопясь отнесла веник на место. Егор, вкусно прикусывая гренку, продолжал живописно повествовать про очередное приключение Умы Турман.

Нелли села за стол, тоже взяла гренку, откусила и отхлебнула кофе из чашки.

Я автоматически кивал, поддакивал, жевал, мы выпили по второй чашке кофе, но думал теперь только об одном: хочу домой, к себе домой.

– Как ни хорошо с вами, ребята, но… сегодня мне надо ехать, увы! – едва ли не впервые за все время нашего знакомства я был с ними неискренен. – Если к понедельнику не отправлю в журнал мудреный текст… не бывать мне больше профессором.

– Жаль, – тихо произнесла Нелли. – Очень жаль.

– Ну, не в последний же… – сказал я и отчего-то осекся.

– Да, конечно! – бодро поддержал меня Егор. – Тем более у меня в среду днюха, отмечать будем в субботу. Так что мы вас ждем! Часикам к пяти. Идет?

– Идет!

В среду я позвонил и поздравил Егора с днем рождения, заранее для себя решив, что на само торжество точно не поеду. С некоторой неловкостью – лгать мне было тяжело, не был к этому приучен, – в пятницу вечером снял телефонную трубку.

– Хочу перед тобой извиниться, Егор… Видишь ли, приехал мой давний знакомый, остановился у меня… В Москве всего на три дня… Так что, боюсь, на твой день рождения не попадаю. Но подарок передам обязательно!

– Да не парьтесь! – Голос Егора в трубке звучал как всегда, без каких-либо особых интонаций. – День рождения временно переносится. Мы его обязательно с вами отпразднуем. Но несколько позже. Потом вам про это отдельно позвоню.

– Хорошо, Егор, как скажешь! – Я ожидал уговоров, но, поскольку все обошлось без них, у меня отлегло от сердца. Тем не менее, хотя бы для приличия, следовало спросить, а почему?

– Егор, прости… что-то случилось?

– Да ничего особенного. Просто мы с Нелей разводимся, она собирает вещи и выезжает, нам не до того.

Это привычное «нам» покоробило.

Секунды текли. Надо было что-то на все это сказать, но я не представлял что.

И тут вспомнил о бобтейле.

– Егор, а Фанни? Она уезжает с Нелли или остается с тобой?

– Нет. Нелли ее взять не может, Вадим не переносит собак. А я… я не могу у себя оставить. Мы отвезем ее на дачу в сторожку, уже договорились, сторож готов взять.

«Мы» все еще, по многолетней инерции, звучало в его речи, но в этой ситуации, не знаю как ему, а мне мучительно резало слух. Он говорил так, словно речь шла не о разводе, а о каких-то дежурных, текущих семейных делах, которые просто требуют некоторых затрат времени и усилий.

– Погоди… какая дача, какая сторожка? Это же породистая собака. Она же там не выживет… И потом… вы же ее вырастили, столько лет она с вами…

– Ну что делать! – Голос Егора по-прежнему звучал ровно и не выражал ничего: ни сожаления, ни гнева, ни радости. Ровным счетом ничего, словно он говорил о табуретке, папке или ручке, которые отслужили свой срок и их пора выбросить. – Жизнь так повернулась, что мы больше не можем ее держать…

Опять «мы»… Это «мы» нервировало, заставляло спрашивать себя: а отдает ли он себе отчет в том, что на самом деле происходит?

Я окончательно разволновался. Рассказы о пьющем дачном стороже, над которым, видимо, потешался весь их поселок, и который вечно что-нибудь «проворонивал», терял, сжигал или топил, были дежурными анекдотами, перемежающими Егоровы голливудские «сказки».

– Погоди, Егор! Погоди…

Я представил себе надушенную, холеную, выкупанную в специальном шампуне, расчесанную тремя разными расческами, привыкшую спать на постели в ногах у Нелли и воротящую нос от вырезки с рынка Фанни в холодной будке на улице… В компании с вечно пьяным сторожем… Бррр… Нет!

– Скажи, вам принципиально отдать собаку именно в сторожку на дачу?

– Нет. Совсем нет. Просто больше некуда. Ее не берет никто из знакомых.

– Тогда… Тогда, если ты не возражаешь, я заберу ее себе.

– Нет, не возражаю.

– А Нелли… Она не будет возражать?

– Нет, не будет.

– Ты это точно знаешь?

– Совершенно точно.

Мы разговаривали так, будто я собирался вывезти стол, стул или швейную машинку, и это безразличие тона Егора отчего-то особенно обжигало.

– Тогда скажи, пожалуйста, когда я могу за ней приехать?

– Да хоть завтра.

– Хорошо. Я могу приехать часам к десяти, потом надо будет встречать поезд приятеля.

– Да не вопрос, – все так же безучастно согласился Егор.

– Я обязательно буду.

– Хорошо.

Я помолчал, что-то не давало мне положить трубку.

– Ты обещаешь мне, что заберу ее именно я и она не поедет ни в какой поселок ни к какому сторожу?

– Ну конечно, Вадим Петрович, какой разговор!

Тем не менее я проворочался всю ночь. Около семи утра не выдержал, встал… Заранее заказал такси на девять, договорился, что обратно поеду с собакой, и до приезда машины метался по квартире, сам себя пугая тем, что Фанни увезут раньше, чем я за ней приеду.

– Егор, я выезжаю.

– Да, я вас жду!

Не скрою, когда я буквально взлетел на второй этаж, сердце мое замерло.

Дверь в квартиру была открыта нараспашку, какие-то два дюжих молодца, запинаясь о Фанни, вытаскивали и грузили в лифт чемоданы и баулы.

Дверь в спальню тоже была открыта, ящики комода беспорядочно выдвинуты, шторы закинуты на подоконник… По-видимому, Нелли в квартире уже не было, потому что собака сидела в коридоре без всякого банта и беспрестанно крутила головой – и когда проходили грузчики, и когда мимо, не обращая на нее никакого внимания, промелькнул Егор.

Завидев меня, она с радостным лаем бросилась на лестницу, закинула мне лапы на плечи и умыла лицо горячим шершавым языком.

– Фанни, хорошая моя Фанни! Собирайся, поедем…

Но она еще не понимала. Бросилась в кухню, где уселся пить кофе Егор, чтобы сообщить ему, что пришел я. И снова в недоумении застыла – мне это было хорошо видно из прихожей, – тот даже не обернулся на ее зовущий лай.

– Егор!

– А, вы приехали… Сейчас.

Фанни затрясла было своим шариком, но Егор, все так же не глядя на нее, встал и пошел мне навстречу.

– Тут где-то была сумка… Я вам соберу ее миски, шампуни, расчески… Черт-те что, все съехало со своих мест, ничего не могу найти…

– Да ты не морочься, – мне было неприятно тут находиться, и я хотел как можно скорее покончить с этим делом. – Ты дай мне ошейник, поводок и намордник. Меня там машина ждет. Остальное либо потом, либо я сам куплю…

– А, да. Ну хорошо. – Егор как-то очень легко согласился, ему явно не хотелось со всем этим возиться.

Он вышел в прихожую, посторонился, пропуская очередную партию каких-то чемоданов, выносимых из гостиной, при виде которых брезгливо поморщился, открыл шкаф… Фанни зацокала коготками по полу, решив, что Егор собирается с ней на прогулку.

– Да стой ты! – с досадой рявкнул вдруг на нее Егор, и она осела на задние лапы и замерла.

Егор застегнул на ней ошейник, защелкнул карабин поводка и протянул другой конец мне.

– Вот, берите… Да, и намордник. Наденете в машине. Сами справитесь?

Я заколебался. Фанни тревожно закрутила головой, не понимая, что происходит.

– Понял. Сейчас! – Егор расправил ремешки и нагнулся над Фанни. – Стой, не крутись! – все больше раздражаясь, прикрикнул, втискивая ее морду в тесный кожаный решетчатый мешочек.

Фанни легла, уронив кудлатую голову на лапы, и только два ее огромных глаза поверх намордника из-под кудрявого чуба смотрели тоскливо и горестно.

– Пойдем, Фанни?

Она с изумлением взглянула на меня, словно хотела спросить: «Как? Куда?»

И впрямь, для нее это было в новинку – я никогда не гулял с ней один, лишь изредка вечерами сопровождая их с Егором в двух-трех кругах вокруг дома.

– Пойдем, Фанни, пойдем!

Но собака упрямо лежала на полу, не желая сдвигаться с места.

– Хорошо, возьму тебя на руки, – решил я и протянул руку Егору. – Что ж… звони, когда… – хотел сказать «когда все это минует», и… как-то не выговорилось…

Егор вяло пожал мне руку, в этот момент дюжие молодцы дружно отрапортовали: «Мы все».

– Я вам что-то должен? – обернулся к ним Егор.

– Нет. Все уплачено, – сообщили они и затопали вниз по лестнице.

Я нагнулся, чтобы поднять припавшую всем телом к полу Фанни.

– Давайте я вам помогу, что ли, – вдруг сказал Егор.

Он тоже нагнулся, привычно взвалил тяжелую тушку собаки себе на руки и передал мне.

Фанни сжалась, заскулила, сорвалась с моих рук и вдруг сама переступила порог и потянула к лифту.

– Это она просто еще не гуляла, – нехотя сообщил Егор.

– Хорошо, мы доедем, и я обязательно ее выведу. И покормлю.

Почему-то я подумал, что кормить ее тут тоже уже не стали.

Я шагнул вслед за бобтейлом к лифту, нажал кнопку. Обернулся.

Егор улыбнулся.

– Любка уехала, – вдруг ответил он на мой незаданный вопрос. – Куда-то к себе на Алтай. И вчера там вышла замуж.

Лифт подошел. Двери открылись. Фанни понуро вошла внутрь.

– Ты сам-то чего хотел? – наконец смог выговорить я.

– А я не знаю, – еще раз улыбнулся Егор и шагнул назад в квартиру.

Я вошел в лифт, двери закрылись.

Фанни, съежившись, сидела, плотно вдавившись задом в угол.

– Ничего, детка, не кручинься. Поверь, у меня тебе точно будет лучше, чем на даче в сторожке.

Мы вышли из подъезда, Фанни остановилась, зашевелила носом, глубоко вбирая в себя мартовские запахи, покрутила головой, потянула поводок на газон, присела.

Встала, встряхнулась и покорно пошла за мной к машине.

Пропустив ее на заднее сиденье, я сел рядом, захлопнул дверцу. Машина тронулась.

Фанни легла, положила мне голову на колени, и всю дорогу я тихо-тихо ее гладил.