«Я ожидал совсем другого».

Не раз слышал эту реплику после выступления. Много кто подходил пожать мне руку. Кто-то просил подписать коробку с игрой, другие рассказывали о своем геймплейном опыте DOOM, Quake или Wolfenstein 3D. Некоторые узнавали себя в моих речах, делились историями о том, как росли в схожих условиях. Они могли ограничиться всего парой предложений, ведь если наше детство имеет общие черты, все будет ясно с полуслова.

Я выступал на частном мероприятии, конференции одной игровой компании в восточной Канаде. Там собралось триста человек, и вместе они представляли весь спектр компьютерной разработки. Среди них были самые разные программисты, гейм-дизайнеры, левел-дизайнеры, художники и аниматоры, музыканты и аудио-инженеры. Кого-то я даже узнал, ведь мы успели познакомиться на других ивентах.

Помню, как в связи с этим выступлением ко мне впервые обратилась кадровая команда по проведению мероприятий. Сказали, что хотят услышать нечто новенькое:

– Людям многое известно о ваших играх. Не могли бы вы поговорить о чем-нибудь новом?

Запрос поставил меня в тупик. О чем еще говорить с игровыми разработчиками, если не о своих играх?

– Есть идея, – сказал представитель команды. – Попробуйте рассказать о себе, о своей истории. О том, что побудило вас создать все эти игры. Расскажите о своем прошлом. Нам кажется, людям это понравится, многих это может вдохновить, особенно наших джунов.

Своей истории? Личной истории? Прежде я не пересказывал историю своей жизни. Разумеется, о ней знают мои близкие. Знает моя жена Бренда, но даже нашим детям известно далеко не все. Я не знал, с чего и начать.

– Пожалуй, можно устроить, – ответил я.

– Восхитительно. Тогда до встречи в ноябре. Можете заранее прислать список материалов и требований, если таковые будут.

Прошла пара дней, на моем мониторе красовалась пустая презентация. Я напечатал на первом слайде лишь одну фразу: «Моя жизнь». Намечалось сорокапятиминутное выступление и пятнадцатиминутный сеанс ответов на вопросы. И слайдов требовалось куда больше. Что именно людей интересует в моей жизни?

Все, что побудило вас делать игры.

Все.

Я рассказал в презентации все, историю целиком – точнее то, что можно уместить в час времени.

Заверив и отрепетировав выступление, я отправил текст. После этого вылетел из ирландского города Голуэй, где я живу, в Канаду, чтобы выступить с речью.

Когда я дошел до слайдов, которые описывали участие моих родственников в наркоторговле, я посмотрел на лица собравшихся гостей и понял: очевидно, это совсем не та история, которую они ожидали услышать. Двух двоюродных братьев убили. Двое дядей возили наркотики по поручению известного картеля. Отец и его брат умерли, находясь в зависимости от кучи веществ: от кокаина до алкоголя. Остальные из того поколения все же успели взять себя в руки, чтобы не умереть по схожим причинам. Каким-то чудесным образом избежать всего этого умудрилась только моя невероятная тетушка Йоли.

Я стоял за кафедрой на сцене и видел, как люди в шоке разевают рты. На слове «убили» несколько человек шумно ахнуло. Возможно, они ожидали чего-нибудь иного – какую-нибудь историю про умного парнишку из семьи среднего класса, выросшего в 1970-1980-е годы в уравновешенной семье с кучей игрушек вроде Electronic Football или Simon от Mattel, из которых он черпал вдохновение. Моя реальность оказалась совсем иной, но я все равно ее любил. Другой я не знал, а случившееся научило меня чувствовать благодарность за все хорошее, что меня окружало. И хорошего было много.

Выступление началось с пересказа событий 1972 года. Тогда я был задиристым пятилеткой, похожим на маленького чертенка, – с темными, волнистыми и непослушными волосами – и уже носил те самые очки с толстыми линзами, а мои кошмарные зубы росли во все стороны и налезали один на другой. Мы жили в домике на улице Саут-Орегон-драйв в бедном районе аризонского города Тусон. Моим молодым родителям Альфонсо и Джинни Ромеро было всего по двадцать два года. Отец – темноволосый и кареглазый парень ростом 172 сантиметра и кожей тона сепии. Рост у мамы примерно такой же, тоже кареглазая – со светлой кожей и белокурыми волосами, которые она закалывала в пучок на макушке. Мама воспитывала меня и моего трехлетнего брата Ральфа, а в перерывах пыталась заработать немного денег пошивом вещей для близких и не очень людей. Отец вкалывал в медных копях округа Пима – они окружали Тусон. Как и всякой паре, энергии, любви, смешных событий, а также всплесков ярости им хватало с головой. В доме всегда стояло пиво.

– Сейчас моя семья славится программированием и дизайном, – сказал я присутствующим в зале, с гордостью упомянув, что мой сын и двое неродных детей также занимаются разработкой игр, – но раньше она крайне успешно занималась торговлей наркотиками и распитием алкоголя в больших количествах.

Я рассмеялся, и несколько человек засмеялись вслед за мной.

Папа вырос в одном из районов Южного Тусона, в доме близ свалки, которой владел его отец Альфредо. Дом бабушки и дедушки всегда казался мне родным. Стоило зайти внутрь, и первым делом в ноздри ударял запах бабулиной еды. Заботливость Сокорро (мы звали ее Соки) не знала пределов: она обнимала всех и кормила, постоянно готовила тортильи из муки, по-сонорски. Я обожал ее еду, особенно полные тарелки фрихолес, хрустящие такито, а также испанский рис с помидорами, горохом, морковью, зеленым луком, кориандром, да и всем остальным, что она туда добавляла. Еда – важнейший элемент мексиканской культуры, и никто не готовит ее лучше мексиканской бабушки. Когда в 2007 году бабуля умерла, ее дети и внуки начали спонтанно меняться ее рецептами, которые собирались на протяжении многих лет. Моя кузина подшила их в единую книгу, которой теперь пользуется вся семья. Ее ценит каждый. Кто бы ни пришел в дом моей бабушки, его накормят – таково было ее приветствие и проявление любви.

Каждый мой визит к ней проходил одинаково.

«Hola, mijo»[1], – говорила она, прежде чем развернуться и сходить на кухню за тарелкой. Я садился за стол и передо мной появлялась еда. Я до сих пор готовлю на бабушкиной комали – плоской, чугунной сковороде, которую дедушка сделал ей из крышки железной бочки. В доме дедушки с бабушкой постоянно царил домашний уют, а на заднем дворе часто проводились гулянки, которые заканчивались глубоко за полночь. Отец, тетушки, дяди, а также их друзья выпивали, пели и отлично проводили время. Моя двоюродная родня поддерживала это веселье, спонтанные, хаотичные посиделки, на которых все постоянно куда-то бегали. Нас окружали любовь, музыка, еда и очень много пива. Все говорили по-испански, кроме детей. В семидесятых родителям хотелось, чтобы их чада влились в социум и ассимилировались, поэтому испанскому нас не учили. Они тешили себя напрасной надеждой, что мы сможем избежать пережитого ими расизма, в результате чего страдала наша общая культура.

Помимо того, что я мексикано-американец, по отцу я представитель народа яки, а по матери – потомок чероки. В самом конце Саут-Орегон-драйв в глинобитной хижине жила семья, рядом с домом стоял вигвам. Вместо двери у них висела тряпка, а полы были земляными. Я учился с мальчиком из этой хижины. Иногда мы вместе играли. Такого дома я не видел больше ни у кого – особенно с вигвамом (много лет спустя я узнал, что такими пользовались индейцы великих равнин, а не яки). Когда я спросил родителей про дом своего друга, они сказали, что мы с ним одного поля ягоды, пускай наши дома и не одинаковы.

Семья моей матери, напротив, жила в пригороде Гленхезер на востоке Тусона – на Восточной 17-й улице. Стоя у забора во дворе, я мог разглядеть новенькую школу с большим полем. Городок был аккуратно заасфальтирован и красиво засажен в отличие от грязных переулков и случайных кактусов возле нашего дома. Родители моей мамы, Джон и Энн Маршалы, знали только английский язык. Бабушка была маленького роста с волосами пепельно-каштанового цвета и носила, в основном, одежду из полиэстера. Дедушка Джон, в честь которого меня назвали, напротив, высокий, примерно 182 сантиметра ростом, кожа слегка загорелая, а волосы седые. Он любил телевикторины и постоянно ругал игроков из телевизора. Участники не белые? Поберегись, грядет лавина из расистских оскорблений и нападок. В детстве я ничего не понимал, все это казалось мне уморительным. Смеялся он – хохотал и я. Он не знал этих людей, но выдавал забористые тирады со словами, которые, как я точно понимал, мне произносить запрещено. И хотя мама всегда говорила, что дедушка Джон – потомок чероки, я уже гораздо позже осознал, что его поведение совершенно нелепо: этот злобный ксенофоб ненавидел всех «цветных», хотя и сам был именно таким.

Когда дедушка не кричал на телевизор, в доме маминых родителей царила весьма мирная атмосфера. Бабушка читала, а дедушка рисовал. Мама часто привозила меня к ним, когда спешила по делам. Так бывало и когда папа снова куда-то пропадал, то есть довольно часто. Отец пил пиво, сколько я себя помню. Не знаю, чем он занимался во время работы в медных копях, но на поверхности всегда появлялся с банкой или бутылкой в руке и с сигаретой в зубах. Они сопровождали его, когда папа вылезал из пикапа по приезде домой, и не исчезали во время общения отца с друзьями, что порой заглядывали к нам. Когда папа ремонтировал двигатели, холодная выпивка стояла рядом с ним на автомобильном крыле. Если он уезжал на гонки, то возвращался всегда с двумя бутылками пива, по одной в каждой руке. Иногда отец возил нас в сонорскую пустыню за мескитовым деревом, из которого потом рубились дрова для приготовления жареного мяса на гриле. Одну бутылку пенного в поездке он сжимал ногами, а все остальные лежали в переносном холодильнике на заднем сиденье. Папа умел развеселить любую компанию, мне до сих пор об этом рассказывают. Каждый хотел завести с ним дружбу, никто не мог устоять перед его заразительным смехом и приветливым нравом. Отец был марьячи с прекрасным голосом и некоторое время выступал в составе Mariachi Cobre. Ему нравилось петь Cucurrucucú Paloma и Malagueña Salerosa.

Прежде чем продолжить рассказ, предупрежу вас кое о чем: я собираюсь описывать домашнее насилие, так что вас ждет непростое чтиво.

Если отец оставался без выпивки, случалось страшное: он начинал злиться и заводиться с пол-оборота – все могло измениться за долю секунды. Нам не хотелось его провоцировать, поэтому мы ходили практически на цыпочках. Если же папа находил что выпить, то он мог как стать любящим и добрым родителем, так и превратиться в чудовище. Был один случай: мучимый голодом отец вернулся домой под утро и начал искать еду. Ночь он провел за посиделками в барах. Папа ворвался в спальню, пока мама еще спала. Он схватил ее за волосы, выдернул из постели и потащил по коридору, как плюшевую игрушку. Мать звала его по имени и умоляла остановиться. Я сидел перед телевизором, по которому показывали субботние мультики: меня словно парализовало, и я не знал, что делать. Не помню, чем все кончилось, но мне до сих пор больно об этом думать. Сил моего отца хватило бы на десятерых. Он зарабатывал на жизнь, не раздалбливая камни, а попросту стирая их в порошок. В копях отец бился с землей и выходил победителем.

Битье продолжалось и на поверхности. Иногда он поколачивал маму. Порой меня или Ральфа. Когда начинались побои, мне казалось, что я их заслужил, ведь за мной всегда числился какой-нибудь проступок. Я редко понимал, какой именно, но не то чтобы это было важно. Чаще всего я просто оказывался в неудачном месте в неудачный момент.

Временами он бил кого-нибудь постороннего.

В моей семье часто вспоминают историю про автостопщика, попытавшегося ограбить папу. Все закончилось ударом разводным ключом и брошенным на пустынной обочине телом – где-то между Финиксом и Тусоном. Куда реже всплывает история про то, как папа с братьями решили подраться с копами в баре. Отец частенько размахивал кулаками в питейных заведениях, но, подозреваю, что в тот раз все закончилось арестом. Он мог разозлиться из-за чего угодно, даже когда пива было вдоволь. Отец не боялся действовать. Если он замечал хоть намек на драку, то моментально ее начинал. Многие из этих деталей я, по очевидным причинам, во время выступления в Канаде не озвучивал.

У меня гипертимезия. Нейробиологи и исследователи называют это состояние «исключительной автобиографической памятью», а фанаты поп-культуры и журналисты часто описывают его фразой «Вспомнить все» – так называлась киноадаптация классического рассказа Филипа К. Дика «Из глубин памяти»[4] об имплантированных воспоминаниях.

Исходя из того, что я читал про гипертимезию, многие люди называют это состояние проклятием. Легко вообразить болезненные сценарии, словно сошедшие со страниц романа Стивена Кинга или из фильма «День сурка». Каждый из них может включать в себя бесконечное и до жути правдоподобное переживание былых бед и унижений.

У меня есть возможность прокручивать в своей голове сцены из прошлого, причем четко оформленные. Я могу вспомнить самые мелкие детали. Порой обстановка намекает на какие-нибудь иные аспекты прошлого, причем речь не о визуальных стимулах, а, скажем, о том, какая в тот момент играла песня или стояла погода. Я помню встречи с людьми, разговоры с ними, реакции, смех, злобу, скорбь, могу вспомнить свои ощущения – вся моя эмоциональная жизнь как на ладони.

Думаю, очевидно, почему для некоторых людей это состояние мучительно, однако мне с ним повезло. Да, я переживаю события прошлого – и хорошие, и плохие, – но я все анализирую, а не оплакиваю. Я ценю возможность спрятаться среди воспоминаний и воображения. Книга, которую вы держите в руках, тому доказательство. А еще это крайне полезный навык при создании иммерсивных игр, а также погружении в эти самые игры. Даже в глубоком детстве я мог на много часов пропадать за разными игровыми выдумками: я кидал камни в придуманные цели и рисовал всякие картинки. Уж не знаю, сознательно ли, но мои личностные черты решили превратить мой недуг в подспорье. В дар.

Я по большей части самоучка. Начал работать в двенадцать лет, вкалывал всюду, где только можно, потому что денег в семье, считай, не было. Недостаток денег – это всегда недостаток времени. Способность узнавать и запоминать кучу информации за короткий срок играла мне на руку. В детстве я даже не понимал, что это «недуг». Просто таким вот родился. Учителя называли меня одаренным, но ни я, ни мои родители не понимали, что это значит. А если бы и понимали, то не знали бы, что с этим делать. Мой «дар» распространялся лишь на то, что действительно меня интересовало. Все остальное, включая учебные знания, забывалось.

Мне кажется, для некоторых экспертов происхождение гипертимезии сродни проблеме «что было первым: яйцо или курица?» Она пребывает в спячке, а уже потом заявляет о себе, или же ее постепенно развивают сами обладатели синдрома? Могу заявить следующее: я укрепил память и развил в себе этот «недуг» из-за одержимости программированием и играми. В подростковые годы, которые пришлись на 1980-е, я понял, что информацию о программировании довольно непросто разыскать, поэтому заставлял себя заучивать технические данные и запоминать внутреннее устройство компьютеров – схемы распределения памяти, размещение ROM, аппаратных переключателей и многих других вещей. Я быстро с этим справлялся и в итоге усовершенствовал свои возможности запоминания и воспроизведения воспоминаний практически обо всем.

Без иронии тут не обходится. Я помню детали игр, с которыми имел дело сорок лет назад, разговоры со школьными друзьями, долгие ночи кодинга с напарниками по id Software, но не помню, когда именно впервые заметил свою особенность, схожую с книжным «вспомнить все».

Как бы там ни было, я решил сразу сказать о своем «недуге». О моей жизни и моих проектах много чего написано. В основе огромной доли текстов про меня и мою работу – информация из чужих уст. Какие-то статьи весьма точно все описывали. Какие-то – полнились небылицами. Я не могу отвечать за чужую способность достоверно помнить произошедшие события, а вот за свою – вполне. Многие, в том числе и соучредители id Software Джон Кармак и Том Холл, сказали, что доверяют свои воспоминания мне, потому что я все запомню и перескажу журналистам, когда парни не смогут. Я не раз вежливо поправлял людей в Интернете, потому что, на мой взгляд, важность истории – достоверной истории – невозможно переоценить.

Поэтому, если я говорю, что моя версия событий «правдива», то прошу помнить о своем недуге – редком, странном и подлинном.

Помимо дома бабушки Соки, где всегда хватало еды, в юном возрасте я обожал наведываться в еще одно место – то самое, в котором никогда не появлялся мой отец: к другим деду с бабкой, Джону и Энн Маршалам. Но можно ли винить папу? Я уже говорил, что пожилой Джон был тем еще расистом и всячески выступал против брака моих родителей. И хотя его бабушка принадлежала к народу чероки, сам он испытывал отвращение к тому факту, что дочь вышла замуж за мексиканца с примесью кровей яки! Уверен, никто не ожидал, что он признает меня, отпрыска союза, против которого так отчаянно выступал. Однако жизнь забавная штука: я стал его любимчиком. Мама говорит, он сразу меня полюбил – и это чувство стало взаимным.

Наши отношения казались совершенно естественными. И не напрасно. К счастью, как бы ни переживал дедушка Джон, кровь – пускай даже та, что ему не по душе – не водица. Когда я стал чуть взрослее и начал общаться и взаимодействовать с дедом, он полюбил меня еще сильнее.

Дедушка Джон родился в штате Оклахома, в городе Генриетта. У него были точеные черты лица, короткие седые волосы, а сам он, можно сказать, видал виды. Рядом со мной он становился добрейшим человеком. Уже гораздо позже я узнал, как жестоко он обращался со своими детьми. Каждый вечер дед пил водку, но я не знал, что он алкоголик. Скажу больше: я ни разу не видел, чтобы он пил днем. Из дома дедушка выходил очень редко: помню, как он пришел на мой выпускной в восьмом классе и как поехал смотреть «Сильверадо» в Прескотт. Он будто сознательно устроил себе карантин, целый день смотрел телевизор и дремал. Я почти не замечал, чтобы он ел.

Про бабушку Энн можно сказать, что это женщина небольшого роста родом из Чикаго. В десять лет у нее умерла мама – эта смерть наложила отпечаток на всю ее жизнь. Отец на пару лет отправил ее в католический пансион. Когда Энн вернулась, то увидела, что отец снова женился: на этот раз на даме, которая успела завести собственных детей. Девочка отошла на второй план и стала еще более замкнутой, иногда даже безэмоциональной.

Впрочем, она не чуралась и нежности, но никогда не терпела того, с чем не соглашалась, и часто вступала в перепалки. В целом, негатив от нее я слышал чаще, чем позитив. Энн никогда не путешествовала, потому что мой дедушка не хотел покидать дом. Они осели в городе Тусон штата Аризона и больше никуда не переезжали.

Мы с дедом стали странной парочкой. Он был жестким, творческим и пылким человеком. Прошел через Великую Депрессию, и это здорово его помотало. Джон лишился матери в трехлетнем возрасте, а отец почти не заходил домой. Когда он все же заявлялся, то родителем оказывался паршивым. Еды в доме, считай, не бывало, а за юнцом никто не присматривал. После четвертого класса дед бросил школу. Однажды отец швырнул в тогда уже одиннадцатилетнего сына вилы с явным намерением покалечить мальчика. Снаряд не попал в цель, но посыл считывался на раз-два. Джон Маршал пошел жить на улицу, несмотря на самый разгар Депрессии, когда еды, работы и денег почти нигде не доставало. Часть второго десятка лет он провел за поездками по всей стране в железнодорожных вагонах бок о бок с бездомными.

Шли годы, и в пятнадцать лет Джон решил пойти в армию, соврав о своем возрасте. Мама говорила, дед нуждался в еде и крыше над головой. Еще ему не хватало обуви. Запись на армейскую службу завершила четырехлетний период голода, бездомной жизни и попрошайничества. В состав формы, как ему и обещали, входила обувь – первая пара, которую он получил с момента смерти матери. Армейская койка стала для него первой собственной кроватью, а завтрак, обед и ужин в столовой – первыми регулярными приемами пищи почти за десять лет. Дедушка служил с 1933 года до самого конца Второй Мировой. После этого он работал инженером по кондиционированию воздуха. В 1954-м его взяли на работу на авиабазу Дэвис-Монтан в Тусоне, где он и работал, пока не вышел на пенсию в 1970-х.

А меня можно было назвать забавным и верным помощником (Ральфа он недолюбливал, потому что тот громко хлопал дверью). Я носил очки с толстыми линзами, а в какой-то период времени и вовсе вынужденно ходил с повязкой на полголовы, чтобы поправить глаз, смотревший не прямо, а на мой нос. От отца я унаследовал проблемы с челюстью. У папы зуб рос прямо из неба; я с такой бедой не столкнулся, но возникла другая: мои зубы появлялись будто в процессе процедурного генерирования без логического алгоритма – лезли один на другой и росли под самыми странными углами. Еще от отца мне достались темный цвет глаз, смуглая кожа, а также волосы цвета смолы, – но дедушкины токсичные предубеждения они не пробуждали.

Пожилой Джон был ремесленником и художником-самоучкой. В свободной комнате у него стоял мольберт, а сам он иногда любил поработать с деревом, выпиливая стулья и книжные полки. Дед часто усаживал меня за кухонным столом с бумагой, ручкой и мелками. Я рисовал, а он часами смотрел телевикторины и кричал на людей в телевизоре. А потом, когда передачи заканчивались, приходил и смотрел на мои рисунки – я всегда ими гордился. Сам факт создания чего-то осмысленного из ничего невероятно воодушевляет. Думаю, большинство детей постигает эту мысль в том или ином виде. Рисование приносит моментальное вознаграждение – особенно если картинка получится хорошей. Когда взрослые восторженно вздыхают при виде результата, радость от вознаграждения усиливается. Конечно, в основе любой игры лежит творческий процесс. Детская фантазия вдыхает жизнь в кукол, позволяет ребятишкам на время стать полицейскими и бандитами – особой разницы между всем этим нет. Я же рисовал спорткары и грузовики.

Скорее всего моя любовь к рисованию автомобилей в то время была обусловлена тем, что их обожал мой отец. Возле нашего дома на улице Саут-Орегон-драйв всегда стояла машина-другая, а порой – что невероятно бесило мою маму – отец брал их в кредит, наслаивая долги один на другой и увеличивая общую сумму. Он не раз участвовал в незаконных гонках, где по итогу победитель забирал тачку проигравшего. Мама без особого энтузиазма вспоминает лишь времена его неудач, а также то, как они остались с долгом на шее и без авто. В те времена казалось, что он всегда умудряется раздобыть новую машину – либо в результате победы в игре на бильярде, либо одалживая ее у кого-нибудь, либо забирая со свалки. А еще он обожал возить нас на гонки. Там он прививал нам любовь к болидам и животной мощи ревущих моторов. В нашем мире автомобили были очень важны.

Как-то раз дедушка Джон подошел к столу, взял мой рисунок Lamborghini Countach, одной из самых крутых тачек 1970-х, и спросил:

– Ты ее обвел?

– Нет, – честно ответил я, удивленный, что он вообще такое спросил.

– Брось, Джонни, ну явно же по трафарету обвел.

– Да нет же!

– Тогда давай, намалюй еще разок при мне.

Он сел рядом и смотрел, как я снова рисую Countach. Всю целиком, с задним спойлером.

– Поверить не могу, – сказал он. – Впечатляюще!

Не сомневаюсь, что отчасти он радовался мысли «Это внучок в меня пошел». Помню, как он говорил нечто подобное, сравнивая мои ранние работы со своими картинами. Он явно считал меня талантливым и стал первым, кто с гордостью отозвался о моих навыках.

Шли дни, а отец все не возвращался, из-за чего мама начала переживать. Возможно, папа нас покинул… однако бабушка Соки знала правду. Ее блудный сын все еще жил в Тусоне, просто съехался с женщиной, к которой месяцами ходил налево. Они поселились в доме на колесах. Это особо и не скрывалось: бабушка общалась с папой, а потом передавала информацию маме. Отец регулярно изменял матери. Однако переезд стал неожиданным событием, оставившим маму в сомнительном положении: двадцать шесть лет, двое детей и никакого рабочего опыта или подготовки. Поддержка родственников, на которую люди обычно полагаются сильнее всего, сводилась к помощи одной лишь домохозяйки-свекрови слегка за пятьдесят. Мама отказывалась просить что-либо у родителей, да и не факт, что они пошли бы навстречу. Им очень нравилось говорить ей: «Ты сама виновата во всех своих проблемах».

Мать стала лучше понимать ситуацию, когда узнала об изменах мужа напрямую от моей бабушки. Пониманию способствовало и то, что он не присылал денег. В связи с этим появилось две проблемы. Первая: семье не хватало даже на еду. Вторая: не было средств на выплату ипотеки, так что дом на Саут-Орегон-драйв предстояло передать банку или продать.

Из-за нужды маме пришлось переосмыслить себя. Бабушка Соки делилась с нами едой, но жили мы не у нее. Наша семья меняла дома как перчатки, оставаясь у тех маминых друзей, что соглашались нас принять. Одну неделю мы спали на диване, другую – в гостевой спальне: когда приходилось, тогда мы и переезжали. Мама невероятно быстро стала самостоятельной. Я понимаю, что нужда – мать изобретательности, однако мне казалось, что жажда самоосмысления уже очень давно зрела в моей матушке. В некотором смысле она преисполнилась готовности изменить свою жизнь после восьми лет выживания бок о бок с мужчиной, который, чего греха таить, попросту не мог обеспечить стабильность семье. Она прошла собеседование на должность банковского кассира и получила высший балл.

После того, как мама устроилась на работу, мы переехали в квартиру неподалеку от ее родителей, а я перешел в другую школу. В день переезда учительница попросила меня выйти в коридор: сказала, что мать ждет меня в приемной.

Мать взяла меня за руку, кивнула школьному секретарю, и на этом все закончилось. Ни своих друзей, ни эту школу я больше не видел. Мне не хватало как их, так и школьного дворика, но я привык к неожиданным переменам и не задавал вопросов. Меня жутко радовало то, что наше бродяжничество подошло к концу.

Мать подружилась с клиентом ее банка, военным по имени Джон Шунеман. Она то и дело флиртовала с ним на рабочем месте, однако знала про него лишь то, что видела собственными глазами. Он был стройным и высоким, казался джентльменом и имел на счету сорок тысяч долларов – то есть на сорок тысяч больше, чем когда-либо водилось у ее бывшего мужа. Не думайте, что моя мать – охотница за деньгами, отнюдь. Просто ей стало ясно, с каким типом мужчин она больше связываться точно не хочет: с теми, на счету у которых наличествовало плюс-минус десять долларов, да и те постоянно исчезали. Она искала кого-то себе по нраву, а в идеале еще и финансово стабильного, чтобы мог обеспечить ее и детей.

Они начали встречаться. Джон Шунеман оказался строгим педантом. В каком-то смысле полной противоположностью моего отца: человеком финансово ответственным, практически одержимым экономией, сосредоточенным на карьере, трезвенником, консерватором, а еще всегда готовым выступать достойным добытчиком. Впрочем, имелись и сходства с папой. Обоих прельщала техника: Джона интересовали записывающие аудио- и видеоустройства, а папу манили двигатели автомобилей. Эти мужчины были по-своему умны и по-своему деспотичны.

Существовал еще один роднивший их момент, о котором я узнал несколько позднее: оба считали насилие или угрозы хорошим воспитательным элементом.

Первый год казался нам всем медовым месяцем, потому что Джон активно ухаживал за мамой. Он водил нас в цирк и кормил в ресторанах, чем папа почти не занимался. Джона серьезно увлекал боулинг, когда-то он даже состоял в лиге профи, так что мама часто ходила с ним играть. Они подходили друг другу во всем, их отношения быстро развивались. Мама моментально развелась и получила полное право опеки надо мной и Ральфом.

Спустя пару месяцев Джона перевели из тусонской Дэвис-Монтен на авиабазу Бил в калифорнийском Мэрисвилле. Он консультировал ВВС и служил экспертом по передаче данных в засекреченных разведсистемах. После месяца разлуки Джон попросил мою маму прилететь в Рино и встретиться с ним. Тогда мать впервые отправилась в путешествие на самолете. Когда она прибыла в пункт назначения, Джон сделал ей предложение, вручив обручальное кольцо за десять долларов. Конечно, она сказала да. Пара поженилась 4 июля 1976 года, спустя ровно двести лет после подписания Декларации Независимости, таким образом убив двух зайцев одним выстрелом: о годовщине теперь невозможно было забыть, а долгие и мучительные отношения с моим отцом символично завершились. Моя мать вернулась в Тусон, подала заявление об увольнении, собрала наши скромные пожитки, и мы все переехали к Джону.

На протяжении многих лет Джон получал по телефону задание и моментально действовал: прямо как при переезде из Тусона в Мэрисвилл. Он исчезал спустя полчаса после звонка. Таким мне и запомнился отъезд из Тусона. Однажды мне сказали, что мы переезжаем, и уже неделей позже мы летели из Тусона на северо-запад в Сакраменто, штат Калифорния.

Тогда я этого не понимал, однако, покидая Тусон, я оставлял в прошлом и львиную долю своей культуры. До переезда меня окружали мексиканцы и яки, все они ели и участвовали в приготовлении нашей несравненной еды, пели национальные песни, блюли традиции, а также любили народные легенды и боялись их (в частности, Ла Йороны). Не проходило и дня, чтобы я не слышал грито – радостного мексиканского вопля, предварявшего начало многих песен марьячи – или испанской речи (хотя мой отец отказывался учить меня испанскому и запрещал на нем разговаривать). По выходным я играл в пустыне и ездил в Сан-Хавьер-дель-Бак – христианскую миссию в резервации.

Отчим ненавидел моего отца. Полагаю, все, что касалось мексиканцев или яки, напоминало ему о человеке, который причинил его новой жене много боли. Он радовался, что этот этап остался позади, а вот у меня в душе образовалась дыра. Ральфа, который прожил в Тусоне куда меньше времени, это задело слабее, но я понимал, что он ощущал то же самое. Читая статьи о важности первых лет жизни, я улыбаюсь, потому что ни переезд, ни отдаление от культуры не лишили меня гордости относительно мексикано-индейского происхождения. Я благодарен родственникам, в частности, отцу и дяде Ральфу, тетушкам Йоли и Грэйси, а также кузинам Трише и Ольге за то, что не дали нашей культуре зачахнуть и делились ей со мной.

Происшествие с залом аркадных автоматов лишило меня доверия отчима, и какое-то время мы с братом, по его настоянию, сопровождали их с мамой во время походов в боулинг. За неделю до моего тринадцатилетия наша семья поехала в Foothills Bowl – наверное, лучший боулинг-центр района, чистенький и с окнами во всю стену: там открывался вид на сосновый лес – северо-калифорнийская фишка.

Как обычно меня интересовал совсем другой вид: на местные аркадные автоматы. Периодический запрет отчима не действовал, если я играл, пока они с матерью занимались боулингом – главное, чтобы платил сам. Там стояли пинбольные и аркадные автоматы, в том числе Battlezone, Space Invaders, Crazy Climber и Asteroids. Однако в этот раз появилось кое-что новенькое: автомат Pac-Man. Денег у меня не оставалось, но я подошел, чтобы посмотреть на свежий релиз. Он меня просто заворожил. Я буквально застыл на месте.

Во-первых, игра сочилась цветом и звуком. До Pac-Man все аркады были черно-белыми (не считая Galaxian) или же монохромными. Отличный от белого цвет этих проектов – например, цветные кольца Star Castle или многоцветный Breakout – был возможен исключительно за счет пленки, натянутой над пластмассовым или стеклянным экраном. Саундтрек Pac-Man, по-моему, и вовсе шокировал. Мне нравились бесконечные звуки «вака-вака», звучавшие каждый раз, когда Пакман пожирал точки, а футуристичное синтезированное музыкальное оформление не имело себе равных.

Кроме того, меня очаровала сама игра, бесконечно инновационная. Суть Asteroids и Battlezone заключалась в пальбе и подрыве всего подряд: «Убей или умри». Казалось, что большинство новинок – клоны друг друга. Однако эта стояла особняком. Аркада была заточена на выполнение задач (требовалось собирать точки) и выживание: либо убегаешь, либо умираешь.

Я наблюдал за происходящим где-то полчаса. В последний раз я испытывал такой восторг, когда открыл для себя пинбол и рубился в него, делая вид, что я не ребенок, а очень даже взрослый парень. Сыграть в новинку стало для меня делом чести. К тому моменту я уже не докучал родителям просьбами дать денег, поскольку зарабатывал их сам, развозя газеты, но в тот день у меня при себе не нашлось ни цента. А поиграть было нужно. Я умолял маму, и она одолжила полдоллара. Я закинул первый четвертак, после чего началось то, что можно описать лишь как «радостное и внезапное слияние с игрой»: я почти что буквально зашел в мерцающий и звенящий цифровой лабиринт. Если вы играли в Pac-Man, то вам знакомо описанное мной ощущение, особенно если вы пережили его в 1980-х. Об этом деле говорили все. Pac-Man – это виртуальные салочки, в которых ты становишься голодной желтой иконкой с тремя жизнями. Она движется по лабиринту, усеянному «пак-точками», и пожирает эти самые точки или другие ништяки (фрукты, колокольчик и ключ), удирая от призраков. Любой контакт с вражескими созданиями – Блинки (красным), Пинки (розовым), Инки (голубым) и Клайдом (оранжевым) – лишает героя одной из жизней, это очень будоражащее ощущение. Pac-Man не походила на другие аркады, она просто была лучше всех. Ее инновационность стала для меня откровением. Музыканты порой говорят, что их изменили какие-то музыкальные произведения. А меня изменила вот эта аркада.

Сейчас понятно, что игра существенно отошла от принятых норм, стала новаторской в плане тематики, механики, аудио- и видео-составляющей на фоне проектов той эпохи – настоящий взрыв креативности; однако это мое современное мнение – человека повзрослевшего, помудревшего и плотно знакомого с созданием видеоигр. Pac-Man бросала вызов, щекотала нервишки, но вместе с тем оставалась веселой и приносящей удовольствие. Когда открывался новый уровень, демонстрировались комичные сценки – нарисованные на компьютере юморески. Раньше юмора в аркадах не наблюдалось. Я испытывал и другое ощущение: игра была сложной, но преодолимой. Я понятия не имел, что в ней 255 уровней, однако с виду все казалось элементарным. Играющий проходил лабиринт, пожирал точки и фрукты, а также избегал призраков.

Когда закончились мои пятьдесят центов веселья, я остался в абсолютном шоке – и оказался уже на крючке. Pac-Man казалась лучшей аркадой на свете. Я влюбился в нее по уши. Выискивал автоматы с Pac-Man всюду, где только мог. Чем дольше я резался, тем лучше понимал игру. Приходило осознание того, что каждый призрак индивидуален. Блинки считался самым агрессивным, а Пинки любил ходить за Пакманом по пятам. Клайд просто бродил туда-сюда: то приближался, то давал деру, будто расхотел нападать. Я довольно быстро понял, что Pac-Man следует определенному шаблону. Методы преследования Пакмана призраками не менялись с началом новой игры. Все оказалось тщательно запрограммировано. Я придумал, как убегать от призраков на ранних этапах, и моя идея всегда срабатывала.

Пришло очередное осознание. Pac-Man со всеми ее инновациями еще и сумела познакомить меня с шаблонами гейм-дизайна, а также дала понять, что владение этими шаблонами можно отточить. Заметив этот элемент Pac-Man, я понял, что такие шаблоны дизайна есть и в других проектах, – и твердо вознамерился запомнить их так же, как запоминал код. Я тратил сотни долларов на оттачивание мастерства в этой аркаде и спустя какое-то время запомнил открывающие движения наизусть. Позже дошло до того, что для прохождения первых двух уровней уже не требовалось смотреть на экран. Я глядел на своих друзей и разговаривал с ними, пока мой Пакман пожирал точки и уклонялся от призраков. Впечатляющий трюк для вечеринок. Ну, пока длились первые два уровня. На пике своих возможностей я мог потратить один четвертак и дойти до двадцать шестого.

После тринадцатого уровня на каждом этапе появлялся шанс получить трофей – ключ, который стоил 5000 очков. Чтобы добраться до этого этапа, я тратил много часов, а потом допускал промах. На тот момент я не успел распознать шаблон целиком. Впрочем, после того как на Pac-Man были потрачены уже сотни долларов, мои инициалы красовались в каждом роклинском автомате: АДР, то есть Альфонсо Джон Ромеро.

Но не только мне было сложно насытиться этой игрой: казалось, что с ума сошла вся страна. Песня под названием Pac-Man Fever хорошо отражала происходившее помешательство. Солист пел, что игра «сводит его с ума». Денег у него не было, зато в наличии имелись мозоль на пальце и желание «сожрать» точки. В марте 1982 года песня заняла девятое место в чарте Billboard Hot 100.

Моего отчима это все не впечатляло. Он продолжал считать аркады напрасной тратой времени и вместе с матерью пытался запретить мне играть. Противостоять негативному отношению оказалось сложно. Это был не просто конфликт: теперь я понимаю, что это когнитивный диссонанс. Игры погружали в себя, бросали вызов, фонтанировали весельем. Мне хотелось узнать про них все и научиться делать собственные. В них я видел свое будущее. Даже в двенадцать лет я не сомневался, что у аркад есть и положительная сторона, которую не замечали мои родители. Я понял, что Pac-Man – это компьютерная игра, так что связь между ней и кодом, который я изучал в колледже Сьерры, оказалась для меня очевидна. Не то чтобы я хорошо разбирался в вопросах графического интерфейса или языков, знание которых необходимо для вывода изображения на экран, однако понимал, что компьютеры позволяли и создавать такие проекты, и играть в них. Я плохо знал, как устроен мир, и в некотором смысле походил на своих родителей, прагматиков среднего класса, но не мечтателей. Однако у меня появилась мысль, что в компьютерной сфере можно заполучить работу. Проведенное время в компьютерной лаборатории Сьерры позволило мне понять, что компьютеры можно изучать, на них можно учить работать, про них можно писать книги, а также создавать для них программы.

Я провел мысленную связь: проекты, которые я видел в колледже, вроде Colossal Cave и других текстовых адвенчур стали первым этапом создания игр, а Pac-Man и другие аркады стояли в этом плане куда выше. Я не знал, какие программистские чары требовались для создания Pac-Man, но догадывался, что им точно можно обучиться. Именно этим я и планировал заняться. Моя жажда учебы стала всепоглощающей.

Рынок домашних компьютеров был на подъеме. Однако их приобретение казалось чем-то из ряда вон: например, в 1981 году Apple II стоил примерно тысячу триста долларов. Я ходил в компьютерный магазин в центре Роузвилля и в RadioShack неподалеку, пользуясь их витринными образцами – Apple II в магазине Capitol Computers и TRS-80 в RadioShack. В свободное время я старался понять, как они работают, и поучиться на них работе с BASIC. Впрочем, от ранних трудов ничего не осталось. Ни одна игра не сохранилась, потому что цена дискет размером 5,25 дюйма била по моему бюджету для Pac-Man. Приключения, которые я кодил в колледже Сьерры, записывались на бумажные перфокарты, которые однажды вылетели из багажника моего велосипеда и приземлились в лужу. Помню, как смотрел на них с расстроенным видом. Карты промокли, разлетелись и испортились. Я собрал их и выкинул дома в мусорное ведро. Эта утрата совпала для меня с окончанием поездок в колледж Сьерры. Близилось мое четырнадцатилетие, я готовился переходить в девятый класс средней школы Роузвилля, в которой стояло целых две машины Apple II. В общем, учитывая эти компьютеры, Atari 800 моего друга Роба, а также ассортимент местных магазинов, без дела я бы не сидел.

Меня звала Калифорния – не столько Диснейленд, сколько Кремниевая долина. Чтобы изучить все нужное настоящему программисту, нужно было вернуться в США. Я считал, что непременно должен поступить в колледж. Хоть я и подписывался «Джон Ромеро, первоклассный программист», я не ожидал, что меня сразу после школы возьмут работать на полную ставку. Родители предлагали Оксфорд и Кембридж, но я твердо решил, что хочу делать видеоигры, а потому выбирал колледж в США, поближе к тусовке. Кремниевая долина была для меня всем, центром вселенной. Казалось логичным переехать к моему биологическому отцу в Солт-Лейк-Сити и поступить в Технический колледж Юты (ныне Общественный колледж Солт-Лейк-Сити). Пусть и не Калифорния, зато высшее образование и ближе к долине, чем Олконбери. Хороший следующий шаг.

В начале ноября 1987-го мы отправились в путь через Америку – Келли на Ford EXP, я на Yugo, – но поездка пошла вразрез с нашими ожиданиями. В Неваде обогреватель Келли сломался, и мы стали меняться машинами, чтобы не замерзать. В Олбани у «Форда» умерла трансмиссия, мы оставили его в мастерской и поехали дальше вместе, уже опаздывая. Меня ждали на работе в городе Манчестер, штат Нью-Гэмпшир, на следующий день, и к этому же времени прибывали наши вещи.

Нам пришлось тяжело. Не было ни финансовой, ни моральной поддержки. Месяцем ранее, когда мы только решили пожениться, родители Келли были не в восторге: мормоны не поддерживают ни секс до свадьбы, ни совместную жизнь вне брака, так что дочь, на их взгляд, вела себя неподобающе. Сами мы не считали, что делаем что-то не так. Моим родителям нравилась Келли, но они тоже тихо переживали за двух юных, неопытных и небогатых детей, строящих совместную жизнь. Мама никогда не говорила этого вслух, но Келли шла по ее стопам: сразу после школы вышла за Ромеро и забеременела. Возможно, именно эти совпадения заставили маму волноваться – или наоборот, именно из-за них она и молчала, чтобы не показаться лицемеркой. Впрочем, какая разница. Как только Келли забеременела, мы решили пожениться, отправились в здание городского совета и произнесли клятвы.

Я начал работать в Origin в середине ноября, и на той же неделе журнал Nibble поместил на обложку мою игру. «MAJOR MAYHEM, приключение в космосе, аркада и экшен», – гласил подзаголовок. На картинке герой вылетал из экрана Apple II, спасаясь от жуткого тарантула. Клубы дыма от взлетающей ракеты покидали монитор и закручивались вокруг корабля и паука.

Я упоминал эту игру на собеседовании с Origin. Теперь она вышла, а я прибыл в офис: идеальное совпадение, которое пошло на пользу моей репутации. Мой менеджер Джон Фачини работал главным программистом Ultima V – он умел писать и для PC, и для Apple II, и это впечатляло. У меня самого пока не было опыта с PC, но этот сегмент на рынке домашних компьютеров расширялся. При всей моей любви к Apple II я знал, что Фачини хорош и может многому меня научить. Он оказался не против: будучи хорошим боссом, разъяснил мне все об ожиданиях и зарплатах в индустрии – о том, чего я знать не мог. Он сразу сказал мне, что те, кто только программирует, получают не больше тридцати тысяч долларов в год. Сам он зарабатывал пятьдесят тысяч, потому что вел несколько проектов: «Чем больше на тебе ответственности, тем больше платят». Он был старше меня всего на шесть лет, и мы сошлись, обсуждая за обедами игры, проекты и программы.

Однажды я остался в офисе допоздна, и Роберт Гэрриот, брат Ричарда и сооснователь Origin, попросил меня помочь. Роберт запланировал встречу с Sir-Tech Software, издателем игры Wizardry. Первая Wizardry вышла в тот же год, что и Ultima, и так же сильно повлияла на жанр RPG. В моей системе ценностей она считалась одной из важнейших игр в истории, и теперь я совершенно случайно оказался на совещании с соучредителем компании Робертом Сиротеком. Его сопровождала сценаристка Бренда Гарно всего на год старше меня. Она начала работать в Sir-Tech еще подростком: отвечала на звонки по горячей линии для игроков в Wizardry. Как и я, она строила карьеру. Приятно было встретить человека, работающего в индустрии с юности и питающего любовь к RPG. После встречи Бренда вернулась в офис Sir-Tech в Нью-Йорке, но я ее запомнил.

Я вернулся к работе в своем состоящем из одного человека отделе, отвечающем за портирование – переписывание игры с одной системы на другую. Я изучил код 2400 AD на ассемблере Apple II и теперь собирался изменить его, чтобы запустить на Commodore 64. Я быстро сообразил, что мне нужен способ переносить файлы с одного компьютера на другой, но в 1988 году у разных типов компьютеров еще не имелось стандартизированных интерфейсов, совместимых дискет и кроссплатформенных API (интерфейсов прикладного программирования) – программ-посредников, которые позволяют передавать информацию между разными системами сейчас. Если бы я не придумал, как переносить файлы с компьютера на компьютер, мне пришлось бы перепечатывать весь код игры, а затем дописать новый код ввода/вывода для Commodore 64, и я был не в восторге от такой перспективы: клавиатура Commodore не шла ни в какое сравнение с Apple IIgs.

Я спросил Фачини, есть ли способ передавать код между компьютерами.

– Мы не в курсе. Позвони техникам в Остин и попробуй узнать у них.

Я связался с Аланом Гарднером, писавшим программы для разработчиков, и получил тот же ответ:

– Мы не в курсе.

– А как вы обычно портируете между системами?

– Просто переписываем все с нуля на новом компьютере.

«Не может такого быть», – подумал я и нашел решение получше. Я пошел в RadioShack и купил все необходимое для этой задачи: паяльник, припой, какой-то четырехжильный телефонный кабель и девятиконтактный D-коннектор, подходящий к разъему для джойстика Commodore 64. Для Apple II я взял шестнадцатиконтактный IC-чип. Вернувшись в офис, я припаял четыре провода к IC-чипу с одной стороны и D-коннектору с другой, вставил один конец в порт для джойстика, а другой присоединил к материнской плате Apple IIgs. Так я связал компьютеры друг с другом и мог теперь передавать данные с Apple на Commodore. Пришлось еще написать код, чтобы Commodore принимал эти данные, поскольку Apple работал гораздо быстрее, а код требовалось передавать без потерь, но в итоге все равно выходило продуктивнее, чем перепечатывать.

В процессе я обнаружил, что писать на Commodore 64 физически больно. Компания Commodore производила калькуляторы, и калькуляторные клавиши C64 не подходили для долгой печати. По сравнению с ними клавиатура Apple IIgs была чудом эргономики: низкая и гладкая, с легкими клавишами, не похожими на огромные кнопки. Я решил, что эффективнее будет написать весь код для Commodore на Apple, а потом перенести программу с помощью моего нового интерфейса. Позже я узнал, что Уилл Райт, создатель The Sims, точно так же поступил с одной из своих ранних игр.

Я закончил за четыре дня, показал Фачини и объяснил, как написал все на Apple и перенес на Commodore. На следующей неделе мне повысили зарплату с двадцати двух до двадцати шести тысяч в год – при том, что я еще и двух месяцев не проработал. Я пришел в восторг.

Я остался без работы, семьи и даже квартиры, поэтому переехал к Лейну. Мы дружили, и я не держал на него зла за уход из Inside Out Software. Никто не знал, что они с Джоном не сойдутся. Я помогал ему с портированием: работал над графикой Dark Castle, превращая черно-белый оригинал в шестнадцатицветный SuperRes. Мы назвали нашу импровизированную компанию Ideas from the Deep. Вся наша жизнь вращалась вокруг игр и метала, так что во время моих поисков работы мы с утра до ночи делали игры под Skid Row, Dokken и Mötley Crüe.

В то же время Джей Уилбур ушел из UpTime и рассказал мне, что собеседуется в компанию Softdisk из Шривпорта, штат Луизиана. Они занимались ежемесячной рассылкой дискет с программным обеспечением. Я видел их на AppleFest в 1987-м: выглядело неплохо, а я как раз искал работу. В то время я еще был достаточно наивен и думал, что можно просто позвонить в компанию и спросить главного. Именно так и поступил: позвонил в Softdisk и попросил ее президента к телефону. Невероятно, но это сработало.

– Эл Вековиус. Слушаю.

– Привет, это Джон Ромеро.

– Ага, наслышан.

«Хорошие новости», – подумал я. Оказалось, Эл нанял главного редактора UpTime Майка Амарелло, тот расхвалил ему Джея и его команду, а Джей рассказал Элу обо мне, потому что я был главным поставщиком игр – присылал их каждый месяц.

Я решил ковать железо, пока горячо:

– Я хотел бы работать в Softdisk. Я хочу научиться писать на PC и делать игры для них.

– Да, наши дискеты для PC приносят больше всего денег.

– Если вам нужен программист, особенно игровой, думаю, я вам подойду. Я работал в Origin и продал много игр в UpTime, inCider и другие журналы.

– Origin? Впечатляюще. Давай я пришлю тебе билеты – прилетишь на выходные, посмотришь на компанию, на Шривпорт, и мы сможем встретиться.

– Класс! Я не знаю, нужен ли вам еще кто-то, но я живу с одним крутым программистом. Его зовут Лейн Роут, он тоже из UpTime.

– Хорошо, я пришлю два билета.

Лейн рассказал Джею о собеседовании в Шривпорте, и оказалось, что нам троим назначили его на одни и те же дни. Я не удивился тому, что компания находится в Луизиане: в те времена талантливые технари уже начали собираться в хабы вокруг Бостона и Сан-Франциско, но маленькие игровые компании еще встречались повсюду. Я не мог дождаться встречи с командой Softdisk и собирался представить нас в лучшем свете.

Мы с Лейном прилетели в Шривпорт и встретились с Большим Элом, как многие с любовью называли двухметрового босса. Математик, бывший глава департамента программирования медицинского факультета Луизианского Государственного Университета в Шривпорте, Большой Эл был впечатляющим персонажем и открытым, добрым человеком. Даже после основания Softdisk он все еще преподавал.

Большой Эл и сооснователи компании нашли золотую жилу, когда решили рассылать по подписке флоппи с установленными программами для различных компьютеров. Прежде компьютерные журналы вроде Nibble печатали на своих страницах код, а заинтересовавшимся читателям приходилось вручную набирать его на своих системах. Теперь достаточно было вставить флоппи Softdisk, и доступ ко всему контенту открывался мгновенно. Как и в ранних журналах, эти дискеты содержали все подряд: ипотечный калькулятор, пазл, клип-арт, ежедневник, – а игры встречались редко. Если бы дело доверили мне, я бы проследил, чтобы игр стало как можно больше.

Главным продуктом компании был Big Blue Disk (отсылка к Big Blue – прозвищу компании IBM), содержавший только программы для PC. Пятьдесят тысяч подписчиков, каждый из которых платил по восемьдесят семь баксов в год – по-моему, модель Softdisk работала вполне успешно. Производство и рассылка наверняка стоили не больше двух долларов за дискету, а большую часть программ присылали внешние «авторы» – как в Softdisk называли разработчиков. Внутренние авторы получали такие программы, исправляли в них ошибки и готовили к релизу. Но меня позвали в Softdisk не за этим: планировалось, что я возглавлю новое подразделение особых проектов. Softdisk собиралась выпускать игры, и не только маленькие игрушки для ежемесячных дискет: компания рассчитывала и на большие проекты, как у Origin.

Эл понимал, чем игры привлекают. Он сразу дал понять, что рассчитывает с нашей помощью обогатить ими портфолио Softdisk. Я объяснил, что сперва мне нужно подучиться программированию на PC, и он не возражал. Еще он показал нам Шривпорт – наверное, переживал, что нам там не понравится, но после двух зим в Нью-Гэмпшире я влюбился в жаркий климат города и озеро Кросс на западе. Кроме того, Эл организовал у себя вечеринку, чтобы мы пообщались с командой. Все вели себя дружелюбно и приветливо, а Джей и Лейн потом говорили, что будущие коллеги показались им очень классными. Спустя месяцы мы узнали, что все это было напускным: программисты боялись, что эти трое пострелов с Восточного побережья пришли, чтобы отобрать у всех работу. На деле же мы никому не угрожали – Эл предложил нам по двадцать семь тысяч долларов в год, мы согласились, и никого не уволили.

Мы улетели назад на восток. До переезда в Шривпорт оставалось еще две недели, и мы решили использовать это время по максимуму. Мы с Лейном занялись ZAPPA ROIDZ — клоном Asteroids: я делал версию для Apple II, Лейн – для Apple IIgs. Управились за неделю и быстро продали ее Softdisk под именем нашей компании Ideas from the Deep.

Теперь, когда у меня появилась работа, я захотел собрать свою семью под одной крышей, и очень вовремя: у Келли начались схватки. Я сел в первый же самолет в Калифорнию и успел как раз к появлению на свет своего второго сына – Стивена Патрика. Как и Майкл, он был прелестным ребенком, и я, помимо гордости, чувствовал необходимость заботиться о семье. Я рассказал Келли о Softdisk, предложил переехать в Шривпорт, и она согласилась. Мир тогда был совсем другим: без SMS, видеосвязи и электронной почты. Домашними компьютерами владели единицы, а звонки по мобильному стоили слишком дорого и использовались только для самых важных новостей в духе «у меня начались схватки». До моего приезда мы лишь обменивались письмами. Для Келли накопилось много новостей, и ей потребовалось время, чтобы все обдумать. Я хорошо провел время с женой и детьми, а затем вернулся к Лейну в Нью-Гэмпшир собирать чемоданы, пока Келли оправлялась от родов.

Вещей у меня имелось немного: кровать, магнитофон, телевизор, компьютер с мануалами да одежда. Еще я скопил несколько коробок бумаг, в которых хранилось все от исходного кода до рисунков – в том числе ответы на письма, которые я рассылал, предлагая на продажу свои игры. Грузчики забрали наши вещи, и мы с Лейном и Джеем отправились в дорогу. В Шривпорте меня ждал гранит науки. Я собирался за несколько месяцев изучить каждый байт PC так же хорошо, как знал Apple II. Я программировал уже десять лет и верил в себя, но архитектура PC кардинально отличалась от Apple II. Труднее всего мне далось понимание ввода и вывода шестнадцатибитного процессора 8086. Железо PC по мощности превосходило Apple и могло работать с 640 килобайтами оперативной памяти: это позволяло создавать более масштабные игры. Я умел писать на ассемблере, но ассемблер PC был другим: кое-какие сходства имелись, но наборы инструкций и конкретные команды различались. В итоге это напоминало изучение нового языка – что оказалось не так трудно, потому что я уже знал несколько.

Я радовался возможности испытать себя, изучая совершенно новый компьютер со всеми его деталями и инструкциями. Тогда я понял закономерность, верную и сегодня: технология переизобретает сама себя. Как бы ни было важно развиваться, лучшее, что можно сделать – это первым добраться до новой технологии и преуспеть в ней.

В первый месяц в Шривпорте Джей занял место редактора в Softdisk Apple II и Softdisk G-S, а мы с Лейном оставались единственными членами особого подразделения. Лейн сел писать маленькую игру для Softdisk G-S, а я с головой погрузился в PC-программирование – почти как в пятнадцать лет, когда переходил с BASIC на ассемблер. Рынок PC продолжал расти, и добиться успеха я мог, только работая с ним. В программировании я привык к конкуренции. Мое всеобъемлющее желание стать лучшим разработчиком никуда не делось, в то время его подпитывали страсть к играм и необходимость строить карьеру на благо растущей семьи.

Каждый день я сидел с журналами, книгами и мануалами, встраивая знания о PC в свой мозг, но из книг всего не почерпнешь – да и руки чесались писать код, а не переворачивать страницы. Выучив основы, я понял, что проще развиваться на настоящих проектах, так что взял одну из старых игр компании и портировал ее на PC при помощи языка Pascal, которым я овладел в колледже Сьерры. Pascal – не лучший выбор для игр, но он быстрый, простой и рабочий. Я не собирался менять дизайн игры, портируя ее: передо мной стояла другая задача – как можно быстрее изучить технологию. Когда я показал ее Бобу Нэппу, редактору Big Blue Disk, тот обрадовался: «О, игра! Наши пользователи обожают игры!» Так что я учился на портах игр для Big Blue Disk.

Через месяц я выкопал игру Twilight Treasures – я продал ее Nibble в 1986-м, – и портировал на PC с помощью ассемблера и Pascal. Всю логику игры я написал на Pascal, а графику – на ассемблере процессора 8086, чтобы картинка отрисовывалась быстрее. Игра попала в следующий выпуск Big Blue Disk. Еще, чтобы расширять познания, я создавал для этих дискет программы-инструменты. Чем больше я писал, тем быстрее учился. Я поставил цель написать игру полностью на ассемблере. Тогда, разговаривая с машиной на одном языке, я смог бы перейти к большим проектам для особого подразделения. Конечно, редактора Big Blue Disk радовало все, что я приносил, но, к моему удивлению, другой редактор предложил мне притормозить.

– Я понимаю твой энтузиазм, но скоро они начнут ожидать от тебя такого по умолчанию, – сказал он.

Я врубил хеви-метал и переключился на другие дела – в основном писал обзоры игр и статьи, которые тоже выходили на дискетах.

Одним из самых важных людей в команде Big Blue Disk считался сорокапятилетний программист Джордж Леритт, специалист по ассемблеру 8086. Спустя месяц работы я, конечно, тоже выучил ассемблер, но в моих знаниях о PC все еще имелись белые пятна. Однажды я уперся в стену, пытаясь написать инструмент: мне не хватало какой-то важной технической информации о PC, и я не знал, как решить эту проблему. Естественно, я спросил Джорджа.

– Понятия не имею.

– Да ладно тебе. Такие вещи ты должен знать.

– Прости, но нет.

– Где я могу найти больше информации? Это программа должна выйти на твоей дискете. Будет круто.

– Не знаю, что еще тебе сказать.

Я решил, что он лжет. Сперва не понял, почему он закрылся, но потом осознал, что я в два раза младше него и врываюсь на его территорию. Возможно, он меня опасался, хотя я даже не собирался писать для Big Blue Disk. Программированием я интересовался только ради игр. Может, он просто хотел вывести меня из себя.

Через два дня Джордж подошел ко мне:

– Я нашел одну программу – кажется, это то, что тебе нужно.

– Круто! Можно посмотреть на код?

– У меня его нет.

– Но мне нужно знать, как она работает!

– Слушай, я просто нашел ее.

Конечно, потом обнаружилось, что эту программу он написал сам. Джордж знал, что мне нужно, но рассказывать не собирался. В итоге я зарылся в компьютерные журналы, нашел там решение и закончил программу. Позже я наткнулся на Боба Нэппа и рассказал ему обо всем.

– Это просто смешно. Я для вас стараюсь.

Вместо того чтобы защитить меня, Нэпп вернулся с новостями:

– Новое правило. Ничего не спрашивай у Джорджа.

– Чего?

– Не задавай Джорджу никаких вопросов.

Меня это поразило, но не остановило. Я был готов: в прошлом месяце во время спора с Джорджем я закончил для Big Blue Disk игру Pyramids of Egypt – полностью на ассемблере. Я чувствовал себя экспертом в архитектуре PC.

Мы с Лейном собрались вместе выпустить первую большую игру особого подразделения: Eskimo Jo, наш клон Bomberman на льду. Но через две недели мы получили новое сообщение: наш отдел закрывается. Отныне все мое время принадлежало Big Blue Disk: я создал спрос на контент, который требовалось удовлетворять, а Лейна переводили обратно в Softdisk G-S. Мы пали духом.

К концу первого года в компании я изучил PC, но теперь меня обязали помогать отделу, чей зануда-лид запретил мне задавать ему вопросы, хотя я пытался улучшить его же продукт. Я ожидал ровно противоположного. Я хотел делать игры – не такие, как мои прежние проекты для Apple II, а большие, которые пишутся годами и выставляются на полках магазинов. Ради них Эл меня и нанимал, но, даже овладев PC, я так и не приблизился к мечте.

– Спасибо за все, Эл, – сказал я. – У вас тут хорошо, я провел с вами год, изучил PC, сделал для вас тонну контента, но теперь я ухожу. Я хочу делать игры.

– Погоди, Джон. Мы можем все обсудить. Я не думаю, что тебе нужно уходить…

– Я бы с удовольствием остался, но если я не буду делать у вас игры, то уйду в LucasArts.

Ни с кем из игрового отдела компании Джорджа Лукаса я не связывался, но это был первый пункт в моем списке планов Б.

– Давай посмотрим, что я могу для тебя сделать. Свяжусь с тобой через неделю.

Через несколько дней Эл вернулся.

– Как насчет новой ежемесячной дискеты с играми?

– Делать по игре в месяц невозможно. Ну, если вы не хотите получать посредственные вещи.

– Все остальные наши подписки ежемесячные. А если раз в два месяца?

– Два месяца – самое то. Будет просто идеально, если у меня еще и появится своя команда: художник и второй программист.

Я знал, что прошу многого: создать отдел из четырех человек, а не из одного (еще требовался управляющий редактор – так в Softdisk называли продюсеров), но я знал, что с командой смогу добиться большего, чем в одиночку.

У Эла ушло на это несколько месяцев, но все срослось. Он пришел ко мне с улыбкой до ушей: «Приготовься набирать команду в PCRcade!»[20]

Он верил в меня и понимал, как важны игры. Я пришел в восторг и предложил Лейну место управляющего редактора (изучать PC он все еще не собирался). Еще я спросил у Джея, нет ли у него на примете подходящих программистов, и он рассказал мне о крутейшем парне, который поставлял ему игры для Apple и даже начал портировать их для PC. Имелась, впрочем, одна загвоздка: Softdisk уже дважды пыталась его нанять, и он каждый раз отказывался. Этим неуловимым кодером был Джон Кармак.

Мне понравилась его игра Tennis, и я знал, что он сделал RPG Dark Designs. Особенно в Tennis меня заинтересовали плавная анимация и перспектива – вид со стороны под наклоном. В его игре все двигалось по законам физики – большая редкость для Apple II и того времени. Я знал, что это дело рук крутого разработчика.

– Можешь позвонить ему еще раз?

– Я же сказал, он не хочет. Мы уже пытались.

Если он был программистом вроде меня – а все указывало именно на это, – то я понимал, почему он не хотел соглашаться. Я тоже только что угрожал уйти.

– Я думаю, что он захочет поработать в паре с другим разработчиком игр, – сказал я, вспоминая свой опыт в Origin.

– Мы попробуем, но он уже сказал, что не хочет, и его устраивает текущее положение вещей.

– Скажи, что он будет работать вместе с опытным игровым программистом. Думаю, он изменит свое решение.

По крайней мере, я на это надеялся.

Я оказался прав. В то время игровых разработчиков было днем с огнем не сыскать. Я бы удивился, если бы он отказался, потому что сам не так давно чувствовал себя в его шкуре. К тому же Кармак искал более стабильный доход, чем зарплата разработчика-фрилансера.

Мы пригласили его в Шривпорт на собеседование. Кармак любил водить и тратил много денег на содержание своей несуразной MGB, так что поездка из родного Канзас-Сити в Шривпорт показалась ему неплохой идеей. Потом он рассказал мне, что собирался отказать Softdisk, поскольку был уверен, что никакого «опытного игрового программиста» не существует, но решил, что просто поговорить не помешает.

Большой Эл пригласил нас – Джея, Лейна, Кармака и меня – на ужин в ресторан Italian Garden. Мое знакомство с Кармаком поистине стало встречей родственных душ. Ему было девятнадцать, мне – всего двадцать два. Позже я узнал, что мы выросли по разные стороны баррикад: его семья была куда обеспеченнее моей, но в тот вечер казалось, что наши жизни шли по одинаковой траектории. По крайней мере в вопросах игр и их создания. Мы оба провели буквально тысячи часов за совершенствованием навыков в наших общих увлечениях: играх, компьютерах и кодинге.

За свою жизнь я общался со многими программистами, в том числе легендами индустрии вроде Стива Возняка, Билла Баджа и Насира Джебелли. Но в ту первую встречу с Кармаком мы мгновенно ощутили связь. Мы отлично разбирались в одних и тех же вещах, питая к ним огромную страсть; мы прекрасно понимали значимость наших трудов, обоюдно восхищались способностями друг друга и говорили на общем уникальном языке. Мы оба видели у игр гигантский потенциал и знали, что наших знаний и устремленности хватит, чтобы его реализовать. Мы видели друг друга насквозь. Это сложно описать. Представьте, что для вас что-то настолько важно, что вы идете на все, чтобы достичь в этом мастерства. Представьте, что вас никто не понимает: ни семья, ни партнер, ни друзья. А теперь вообразите, что встретили человека, который мыслит точно так же. Вот что мы ощущали, когда встретились.

Джей с Элом весь вечер слушали нашу болтовню на программистском наречии. Каким ассемблером ты пользовался на Apple II? А пробовал TASM для 8086 на PC? Знаешь C? Писал ли в double hi-res? Что знаешь про DOS 3.3? А ProDOS? Помнишь карту памяти Apple II? Пробовал писать BIOS для PC? А какие-нибудь TSR разрабатывал? И так далее. Мы с Кармаком и Лейном властвовали над Apple II, хотя сегодня понятно, что мы правили в эпоху компьютерного каменного века. Наши компьютеры были примитивны в сравнении с современными: минимум памяти, ограниченная мощность процессора, все тормозит. Хорошей игре нужна скорость, так что мы оптимизировали свои игры по максимуму. Современные компьютеры могут обрабатывать по пять миллиардов операций в секунду: можно написать быстрейшую игру, не зная ни строчки на ассемблере. В 1988-м тридцатидвухбитные процессоры вместо миллиардов обрабатывали по тридцать три миллиона операций в секунду, а нашему коду все равно приходилось отрисовывать каждый пиксель как можно быстрее. Для такой скорости требовался ассемблер. Кусок кода на нем распоряжался всей графикой игры, и чтобы та получалась быстрой и реактивной, требовалась максимальная эффективность; нужно было знать все возможные программистские хитрости. Центральный процессор исполнял код, графическая карта компьютера его отображала, и игра запускалась. Сегодня же всей графикой занимается видеокарта – программисты больше не пытаются расставлять точки по экрану вручную.

Мы чувствовали себя участниками тайного общества: изучали одни и те же священные тексты, знали одни и те же лучшие трюки и наслаждались одними и теми же ритуалами. Разговор начался с Apple IIs и перешел к PC и процессорам, где Лейну уже нечего было вставить – его обучение остановилось на Apple IIgs. Мы говорили о видеоиграх, которые нас впечатляли и вдохновляли, обсуждали Dungeons & Dragons и делились секретами ускорения кода.

Потом мы нашли и другие сходства. Как и я, в детстве Кармак любил комиксы, отучился год в колледже и возненавидел его, а родители Джона тоже не понимали его страсти к играм. У меня было больше опыта с PC, но его история меня впечатлила: он понял, что если продаст Softdisk свои игры для Apple II, чтобы те вышли на Big Blue Disk, то увеличит свои доходы в два с лишним раза, потому что за игры для PC платили больше. Так что, оказавшись на мели после переезда от родителей, он арендовал PC на неделю, научился программировать для него, портировал свою игру и вернул компьютер.

– Чувак, ты гений! – сказал я.

Эта идея понравилась моему внутреннему фрилансеру, а то, что он выучил PC за неделю, впечатлило всех присутствующих.

Я рассказал ему о нашей идее Gamer’s Edge – так мы теперь называли PCRcade[21]. Я хотел выпускать лучшие компьютерные игры – круче всего имеющегося на рынке. Я потратил год на изучение PC и теперь вместе с еще одним топовым программистом наконец мог исполнить свое предназначение: делать самые увлекательные, веселые и красивые игры.

Игры, которые понравились бы мне самому.

Джей говорил, что Кармак – одинокий волк, но мне так вообще не показалось. Мы с ним сосуществовали в идеальной гармонии. Энергичный и виртуозный программист, Кармак пригодился бы любой команде. Позже он рассказывал, что именно мое глубокое понимание PC и навыки графического дизайна убедили его к нам присоединиться. Я знал вещи, которых не знал он, и его страсть к разработке игр возобладала.

Он принял наше предложение, чему я безумно обрадовался. Еще сильнее я разгорячился, увидев его в деле. Кармак мог кодить и учиться часами. Как и я, он не пил, не курил и не принимал наркотики, но, в отличие от меня, не имел ни семьи, ни даже девушки. Он жил один и мог позволить себе проводить каждую минуту за компьютером, чем и занимался, программируя без устали и прерываясь только на сон и на очередной поход к нашему офисному холодильнику за колой. Пытаясь узнать о PC как можно больше, он работал круглые сутки.

Невероятное ощущение – видеть рядом с собой еще одного такого же программиста-ультрамарафонца. Мы втроем настроились на серьезную работу: вдобавок к компьютерам Intel 386, которые предоставил Большой Эл, мы поставили в офис холодильник, микроволновку и консоль NES (Nintendo Entertainment System). Мы любили метал и врубали любимые песни. Мы не видели белого света – только код, книги и журналы, откуда мы загружали всю новую информацию сразу в мозг. Мы с Кармаком делились техниками, которые узнали до встречи друг с другом – не потому, что нас кто-то заставлял, а потому, что сами этого хотели. Если вы когда-нибудь засиживались допоздна за игрой, сериалом или книгой, то можете представить, какой эффект на нас оказывал код. Новые знания становились наградой сами по себе.

Я сам писал быстро, но сообща дело шло намного быстрее. Кармак понимал и запоминал информацию о системах, паттернах программирования, алгоритмах и языках не хуже меня. Я никогда прежде не работал с равным себе, и он никогда прежде не работал с равным ему. Невероятное ощущение. Учителя называли меня одаренным ребенком, и, наверное, не без причин. Моя гипертимезия тоже помогала. Без всяких сомнений, Кармак тоже был одарен, но в другом, аналитическом смысле: он синтезировал информацию и с ее помощью двигал прогресс. Он решал задачи, буквально загружая знания в свой мозг и позволяя им свободно сталкиваться на высокой скорости. Как и я, он воспринимал программирование как соревнование. Он хотел быть лучшим, выучить все, что знал я, и еще больше. Но меня, помимо алгоритмов, также интересовал дизайн: какой геймплей мы можем реализовать с помощью кода? Я вдохновлялся и поражался эволюции гейм-дизайна, постоянно думая, что в игры могут привнести новые технологии – не только сейчас, но и в будущем. Что мы сможем с ними сделать? Известные ограничения нас не интересовали. Наши навыки идеально сочетались, и мы собирались создавать игры, каких еще не видел свет.

Сейчас я думаю, что работать вместе нам помогали именно эти черты: его желание развивать игровые технологии и мое желание развивать гейм-дизайн через технологии. Магия заключалась в нашем общем понимании кода и взаимном доверии. Как программист я знал, что теоретически можно сделать с помощью программирования, и двигал горизонты гейм-дизайна в ту сторону. Я полностью верил Кармаку: если он считал что-то возможным, значит, так и было. Кармак полностью верил мне: если я говорил, что будет весело, он давал добро. Великолепная технология без соответствующего дизайна – это просто упражнение. Великолепный дизайн без соответствующей технологии – это провал. Я забегаю вперед, но сейчас хочу отметить, что Кармак рос как программист с умопомрачительной скоростью.

Нам повезло, что в июле 1990 года Кармак работал с нами, потому что в один прекрасный день Большой Эл поручил разместить на пробнике Gamer’s Edge две игры, чтобы заманить подписчиков.

– Они нужны мне через месяц, – добавил он.

Пробную дискету собирались разослать всем пятидесяти тысячам подписчиков Big Blue Disk. Мы планировали дождаться официального одобрения и написать две игры за два месяца, но у нас еще не имелось ни офиса, ни даже рабочих компьютеров.

– Месяц? Вы же сказали, что у нас будет два, когда вы дадите зеленый свет.

– Подготовка к публикации затянулась, но мы уже известили клиентов о дате релиза.

Пришлось держать удар. Не лучшая новость. Уход из компании я даже не рассматривал – по крайней мере, в ближайшем будущем. Мы с Келли разводились. Она все больше скучала по дому: Шривпорт ей не нравился, и она хотела вернуться в Калифорнию к семье. Я мог бы вернуться в Калифорнию с ней, но брак это бы не спасло: мы переросли друг друга, пока жили раздельно. Она привыкла обходиться без меня, а я привык целиком посвящать себя играм и карьере. Было трудно, но я настроился их обеспечивать.

К счастью, я знал способ это сделать и заодно отвлечься – выполнять запрос Эла. План – мой «убийственный график» – был прост: работать с десяти утра до двух часов ночи. Быстрее всего оказалось повторно использовать наши старые проекты, так что я переписал для PC одну свою игру, которую в 1988-м издала UpTime – Dangerous Dave in the Deserted Pirate’s Hideout. Кармак в это время переписывал свою Catacomb. Лейн же взял на себя переговоры с продюсерами и все остальные вопросы, которые приходилось решать параллельно.

Стремление выполнить невозможную задачу породило дух соревнования, который во многом определил мою работу с Кармаком. Заряжаясь колой и пиццей, мы сделали невозможное. Мы ринулись в неизвестность – нас вдохновляла мысль, что никто прежде такого не делал, и мы верили, что нас ждет успех. Еще нас подгонял близкий дедлайн, поставленный Элом. Наверное, мы могли сказать ему: «Мы не успеем, Эл», – но мы и не задумывались о таком. Наше желание соревноваться заставило воспринимать происходящее как приключение вроде тех, что ждали нас в D&D-кампаниях, – для них требовались стойкость, риск и терпение, но заканчивалось все триумфом. Убийственный график требовал тех же навыков. Мы с Кармаком не считали, что Эл нас подставил, и восприняли все как вызов.

Мы многое узнали друг о друге, пока жили по убийственному графику. Откуда мы, как складывались наши жизни, как игры и код их дополняли. Обсуждали мы и наши успехи, и те места, куда нас заводили наши интересы: как брались за любую работу в школьные годы, потогонку ради собственного Apple IIe.

Кармака помешанность на технологиях завела дальше, чем меня: идею, которая пришла ему в голову, стоило бы проигнорировать. В четырнадцать лет он узнал, что термитная паста может прожигать стекло, и придумал план. Он нанес ее на окно своей школы, вытащил кусок стекла и пролез в класс. Его сообщник не поместился в дыру и решил открыть окно, активировав тем самым сигнализацию. Их поймали с поличным, и Кармака отправили в исправительную школу.

Я в детстве тоже делал глупые и опасные вещи: например, стрелял по окнам соседей. «О чем я вообще думал, стреляя по соседским трейлерам?» – рассказывал я ему. Кармаку можно было доверять. Он брал задания и выполнял их. Мы гордились работой друг друга, и я ничего от него не скрывал. Мы возлагали большие надежды на наше совместное будущее.

А вот к Лейну у меня возникали вопросы. Он и так не вкладывался в работу – возможно, из-за своей ненависти к PC, так вдобавок еще и устроился роуди в местную метал-группу. Так или иначе, он просто не мог собраться и сделать то, что от него требовалось. В начале проекта я попросил его выполнить нетрудную, но важную задачу: написать программу для сжатия наших файлов. Через десять дней я спросил, как успехи, и он ответил, что еще не закончил. Я проверил еще через пять – тот же ответ. Наконец мы с Кармаком закончили свои игры, а код Лейна все еще не был готов. Я пришел в ярость.

– Короче, давай я сам напишу, – сказал Кармак.

Он управился за полчаса.

Я хотел заменить Лейна на Тома Холла, который работал в команде Apple II. Я с ним прежде не работал, но мы пересекались в офисе, и он мне сразу понравился. Веселый и дружелюбный парень, он легко играл словами и придумывал играм смешнейшие названия. Он был умен, понимал наши отсылки к играм, с удовольствием демонстрировал глубокие познания в игровых механиках и владел ассемблером. Познакомившись с ним поближе, я понял, что он один из самых креативных людей, которых я когда-либо знал. Он любил игры, окончил колледж и использовал полученные там знания для разработки. Он разбирался в гейм-дизайне и игровых элементах – именах персонажей, звуковых эффектах, подаче сюжета – и мог похвастаться гиперактивным воображением. Мою первую попытку его завербовать завернул Эл, но Том все равно стал часто захаживать к нам в Gamer’s Edge.

После того как мы закончили работать по убийственному графику (и у нас еще осталась пара дней про запас!), на выпуск следующей игры нам дали два месяца. К нам присоединился еще один участник, чью фамилию оказалось легко запомнить: Адриан Кармак (не родственник Джона). Адриан родился в Шривпорте и стажировался в арт-департаменте Softdisk, получая пять баксов в час. Я знал о нем только то, что у него длинные волосы и он примерно нашего возраста. Однажды я заговорил с ним.

– Ты же любишь метал?

– Ну да. Метал, – тихо и сдержанно ответил он.

– Metallica?

– Metallica, Pantera, Slayer.

– Круто. А хочешь рисовать для компьютерных игр?

– М? Окей. Если мой босс не возражает, то давай.

Я пошел к его боссу и сказал, что Эл разрешил мне забрать Адриана в Gamer’s Edge, так что через месяц он уйдет в мой отдел. После этого нам неожиданно предъявили обвинение в переманивании сотрудников – нелепое, потому что Адриан был всего лишь стажером. Весь смысл стажировки в том, чтобы давать людям возможность карьерного роста. К счастью, мы решили проблему, и я рад, что так получилось: Адриан имел талант, любил ужасы и расчлененку не меньше меня и пахал наравне с нами до седьмого пота, чтобы научиться компьютерной графике.

На выходных и в перерывах мы объединялись за игрой в Dungeons & Dragons. Переезжая из Канзас-Сити, Кармак взял с собой самое ценное – огромный деревянный стол на десятерых. За ним мы программировали и играли в D&D. Когда мы сдали пробник, Кармак пригласил нас в свою кампанию, которую вел уже несколько лет. Он был Мастером подземелий, а Том, Джей и я стали новыми персонажами первого уровня.

Кармак вел нас сквозь свой жуткий, мрачный мир, полный демонов, загадочных мест, всесильных существ и политических интриг. Он прекрасно водил и любил писать кампании. Я восхищался его умением создавать геймплей внутри системы D&D, которая тогда еще представляла собой лишь бледную копию того, чем впоследствии стала. Мы начали жить по принципу «делать игры по будням, играть по выходным», от которого не отступили и в будущем, пока наша дружба крепла.

Нашу новую игру мы назвали Slordax, собираясь сделать фановый космический шутер в духе Xevious. Перед началом работы мы с Кармаком решили разделить обязанности. Время всегда поджимало, и приходилось трудиться как можно эффективнее. Gamer’s Edge – мое детище, и у меня имелось больше опыта. Я знал: быстрее всего люди работают над тем, что им интересно. Я спросил у Кармака, чем он хочет заниматься, и тот ответил, что желал бы разобраться с архитектурой кода и как можно больше узнать о графике.

– Договорились. Ты занимаешься этим, а я всем остальным, – ответил я.

«Все остальное» оказалось горой работы. Это и дизайн игры, а значит, все ее общие принципы – в чем цель, что происходит, какие правила, что видят игроки, что они делают, – и арт-дирекшен, и планирование уровней, и все инструменты для их создания, а затем и сами уровни, и сборка самой игры. Все элементы: текстовые файлы, изображения, звуки, данные – вообще все требовалось соединить на дискете, чтобы игроки могли просто вставить ее в компьютер. Я был слишком рад работать над Slordax, чтобы переживать из-за нечестного распределения обязанностей. Я хотел, чтобы Кармак написал самый крутой код, который сделает Slordax лучшей, самой быстрой игрой на рынке.

Мы хотели создать у геймера ощущение космического полета, и для этого собирались заставить фон двигаться, плавно прокручиваться по экрану, пока наш корабль летел вперед. Для такого эффекта нам требовалось, чтобы весь фон постоянно, шестьдесят раз в секунду, обновлялся – так же гладко, как это умела NES. Мы с Кармаком обсуждали, как можно реализовать вертикальное прокручивание экрана, и я отдал ему изданную в том году книгу Майкла Абраша Power Graphics Programming. Я пролистал половину, но решил, что ему она нужнее.

Я не знал, что отправил его прямо в рай для разработчика. Power Graphics Programming открыла нам двери в царство компьютерной графики. Абраш первым рассказал о секретах такой вещи, как регистрация контроля электронно-лучевой трубки. В своей книге он объяснял, как программисты указывают локацию графической памяти, где ЭЛТ начинает показывать графику[22]. Когда мы стали изменять значение этой переменной, у нас наконец получился скроллинг. Помимо книги Кармак использовал и собственные техники, чтобы сделать его еще более плавным: запоминались только зоны, которые требовалось обновлять, и перерисовывались только они, а не весь экран.

Когда мы уже заканчивали Slordax, Кармак показал мне свои эксперименты с контролем ЭЛТ. Они оказались потрясающими. Я никогда еще не видел компьютерной игры с настолько гладкой прокруткой: не простым перемещением строк графики по экрану друг за другом, а настоящим гладким скроллингом, как на консолях. Мы бы поразили индустрию. Я сказал Джону, что это невероятно, но в душе знал, что настоящей революцией станет не вертикальный, а бесконечный плавный горизонтальный скроллинг.

Весь мир любил Super Mario Bros. Я любил Super Mario Bros. Экшен-игры зависят от плавности движения, и игровые консоли вроде той, что Nintendo сделала для Super Mario Bros., имели достаточные мощности для создания динамики на экране. Новые фоны бесшовно сменяли друг друга, пока персонаж шел (или, как Марио, скакал) налево или направо. Я верил, что горизонтальный скроллинг – это ключ к визуальному сторителлингу, к расширению виртуального мира вокруг игрока. Я знал, что достижение уровня консолей в этом вопросе станет для рынка PC-игр революционным. Я не поделился тогда с Кармаком своими домыслами, но подкинул ему идею. Я хотел, чтобы он, работая над вертикальным скроллингом, думал над горизонтальным. В конце концов мы оба любили вызовы.

Slordax стала результатом командной работы. Том Холл придумал название, написал сценарий, спроектировал половину уровней и предлагал дизайны врагов. Адриан создал весь арт игры, кроме титульного экрана (и это, как вы скоро узнаете, вышло нам боком). Я работал над гейм-дизайном, запрограммировал редактор уровней и создал в нем оставшиеся, подготовил все аудиофайлы, распоряжался сопровождающей продукцией и следил за тем, чтобы конечный результат влез на дискету объемом 1,44 мегабайта. Это была первая игра от нашей команды, и нам казалось, что мы отлично сработались.

К концу разработки Кармак связался с арт-департаментом, потому что они делали титульники для всех игр Softdisk. Для Slordax у них вышла фиолетовая планета и надпись футуристичным зеленым шрифтом.

Мы округлили глаза, когда в ноябре 1990-го получили дискету, где Кармака указали в качестве единственного автора. Поскольку запрос направил Джон, дизайнеры просто решили, что он сделал все один. Мы, слишком занятые подготовкой к релизу, ничего не заметили. Я сделал финальный мастер-диск в 1990-м, а не в 1991-м, как написали на титульнике, – в этом году дискету получили подписчики, но готова она была заранее.

Выпуск Slordax, нашей первой игры, стал поистине монументальным событием, но и близко не самым значимым из тех, что произошли в то время. Во время разработки Slordax Джон Кармак принял мой вызов близко к сердцу, закопавшись в глубины Power Graphics Programming и собственного гения.

А затем мы вошли в историю видеоигр.

Я потерял дар речи.

Знаю, в это трудно поверить. Я готов страстно рассказывать о своих увлечениях всем и каждому, будь то программистские техники, новые консоли или просто последняя игра, которая мне понравилась. Атмосфера Softdisk всегда располагала к разговорам.

Тем не менее 20 сентября 1990 года я потерял дар речи. Но эта история не о том, как я молчал: эта история о том, почему я молчал.

Мне почти исполнилось двадцать три. За одну секунду я увидел свое будущее, будущее своих коллег и всей игровой индустрии, и это будущее меня поразило.

За несколько минут до этого я приехал в еще пустой офис Gamer’s Edge и нашел у себя на столе флоппи-диск. В приложенной записке Том велел мне запустить программу с дискеты – так я и сделал.

Меня поприветствовал коричневый титульник с надписью Dangerous Dave in “Copyright Infringement”[23]. С одной стороны экрана находился круглый портрет Дебошира Дэйва – персонажа, которого я придумал пару лет назад, – в коронной красной кепке. С другой – заносящий молоток судья в накрахмаленном парике. Я посмотрел на них и задумался, что Дэйв может делать в зале суда. Я все еще ничего не понимал.

Я нажал на пробел, и мой мир перевернулся.

На экране я увидел знакомую игру, точную копию Super Mario Bros. 3: клубящиеся персонажи-облачка, зеленые кустики, строительные блоки и крутящиеся золотые монетки. Но Super Mario не существовало на PC, потому что компьютеры не обладали нужными технологиями. Игра шла только на NES и лучших компьютерах восьмидесятых вроде Atari 800 и Commodore 64, потому что у этих систем имелись специальные чипы для двумерного горизонтального скроллинга. Игры на PC же из-за недостатков мощностей и графической поддержки довольствовались статичным экраном или прокруткой кусочками (пока Кармак не изобрел плавную вертикальную прокрутку для Slordax, а это случилось всего несколько дней назад).

Теперь же я удивлялся виду Грибного Королевства на экране моего PC. Снизу экрана стоял Дебошир Дэйв – персонаж, вдохновленный Super Mario Bros., теперь сам жил в Грибном Королевстве. Я засмеялся – что ж, нарушение авторских прав из названия нашлось, но как далеко зашла пародия?

Я нажал на стрелочку, чтобы узнать.

То, что я увидел, меня уничтожило.

Картинка на экране менялась и двигалась. Дэйв шел и прыгал по уровню, а перед ним появлялись новые пейзажи и испытания. Все прокручивалось плавно, бесшовно, бесконечно, пока я тыкал на стрелочки вверх и вниз, вперед и назад. Со стороны показалось бы, что я играл, но на самом деле я пытался осознать, насколько невероятно происходящее.

Помните тот момент из «Звездных Войн», когда Сокол Тысячелетия разгоняется для гиперпрыжка и звезды смазываются?

Вот так это ощущалось.

Как прыжок в будущее.

Я пытался переварить увиденную мной работу Кармака. Тщательно скопированный пейзаж Super Mario Bros. 3 точно был делом рук Тома, но горизонтальная прокрутка, которая так меня шокировала? Однозначно Кармак. Эти двое написали программу в шутку. Просто показали, что Кармак придумал новый трюк. Он принял мой вызов и справился с ним.

Но это был не просто новый трюк. Это была революция.

Возможности горизонтального скроллинга казались необъятными. За секунду вся вселенная игр для PC взорвалась: ее горизонты больше не ограничивались рамками экрана. Я уже два года крутился на рынке PC-игр и старался понять каждую игру, ее технологии и код. Я погрузился в PC с головой, потому что должен был находиться в авангарде индустрии. И когда я увидел, как легко Дебошир Дэйв идет направо, я понял, что авангард здесь, прямо передо мной. Буквально. Я знал, что увидел наше будущее. Иронично, но ни Том, ни Кармак этого еще не понимали.

Я хорошо знал железо, которое Кармак использовал для прокрутки, но он нашел способ оптимизировать использование фоновой графики, чтобы PC мог максимально эффективно считывать и обрабатывать действия игрока, а также и реагировать на них. Не забудьте, что в те времена мы обладали лишь ничтожными крупинками тех вычислительных мощностей и объемов памяти, что считаются нормой сегодня. Кармак же создал движок, который переписал правила игры – всех игр – и не понял этого. Справедливости ради, никто не понял.

Через полчаса в благоговейной тишине я наконец собрался с силами и решил показать другим этот революционный прорыв.

Я принес флоппи друзьям в Big Blue Disk, запустил и стал ждать шокированных возгласов.

– Прикольно.

– Забавно!

– Это круто.

Я поверить не мог. Демо у меня в руках вот-вот изменит мир, но они этого не видели. Dangerous Dave in “Copyright Infringement” была Розеттским камнем, E=mc2, управляемым термоядерным синтезом от мира программирования, а они говорили, что это прикольно. Даже не знаю, чему я больше удивился.

– Серьезно? Прикольно? Да это же просто невероятно!

Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не начать читать им лекции. Эти люди жили, дышали программированием, работали на благо революции, они должны были как минимум сказать: «Охуеть не встать».

Возможность писать игры с плавным движением по горизонтали перевернула мир. Отныне PC-гейминг мог посоревноваться с играми для систем вроде Nintendo, Sega и Atari, не требуя специальной техники. Геймерам не пришлось бы покупать новые консоли – хватило бы только компьютера и файлов игры. Когда в наше время венчурные капиталисты говорят о «прорыве», они имеют в виду нечто подобное.

Дебошир Дэйв не просто шел по королевству Марио в поисках монеток: он вступал в новое будущее компьютерных игр, и мы следовали за ним. Нас ждали не просто новые стандарты геймплея или технологий, а целые новые жизни. В тот самый момент я понял, что мы будем делать революционные игры. Мы станем командой, на которую ориентируются остальные. Как Возняк. Как Насир. Как Бадж. Как все мои герои индустрии. Пришла пора открывать свою игровую компанию!

Я ходил с дискетой туда-сюда, обдумывая все новые измерения, которые открывали нам эти программистские возможности. Перед нами разворачивался горизонт неисследованного потенциала. Очевидно, мы смогли бы портировать тайтлы с Nintendo, Atari и Sega на PC. Еще мы хотели делать новые игры, как и собирались изначально: такие, которые нам самим бы понравились, которые стали бы вызовом для нас. Кармак знал, что сломал четвертую стену PC-гейминга, преодолел программистскую гравитацию, но потенциальные возможности для бизнеса его не волновали совсем. Для него было важно лишь достижение само по себе.

Мое решение дать Кармаку возможность сфокусироваться на коде и ни на чем ином, в частности, на коде EGA-адаптера, окупилось, а ведь мы только начали узнавать, как сочетаются друг с другом наши личные качества. Если я описывал достижимую техническую цель – тот же горизонтальный скроллинг, – как вызов, Джон с удовольствием принимал его. Я дополнял его инженерный ян своим дизайнерским инь и знал о программировании достаточно, чтобы не ставить невозможных задач. Мы не просто хорошо работали вместе, мы ускоряли друг друга. Меня манило преодоление границ дизайна, а он считал призванием преодоление границ кода. Мы смотрели за пределы современных горизонтов индустрии и выбирали себе цели там, а чтобы достигнуть этих целей, решали хитрые дизайнерские, компьютерные и графические задачи.

Кармак был гением от мира игр, но развитие гейм-дизайна его не интересовало. Он испытывал равнодушие к механикам, прогрессии, нарративам, саунд-дизайну, дизайну игровой среды, сюрпризам и пасхалкам и часто даже не задумывался, какие ограничения придется преодолеть, пока мы не рассказывали ему о них. Не сказать, что дизайн его совсем не интересовал: нет, просто его гораздо сильнее занимала архитектура кода, а игры как раз находились в ее авангарде – это и по сей день самая сложная форма программирования. Компьютер легко может считать, но таблицам обычно не нужны звуковые карты и GPU (графические процессоры). Игры используют все возможности машин, чтобы погрузить геймера в свой мир, поэтому разработчикам нужно выжимать из компьютера все ради интересных, развлекательных и познавательных задач. Игры стоят за инновациями железа.

Мне казалось, Том Холл меня поймет. В отличие от Кармака, Том обожал и игры, и гейм-дизайн, а также сюжеты и нарративы. Он хорошо программировал, но его просто не интересовали компьютерные языки или проблемы вывода изображения: он пришел в игры ради веселья и полета фантазии. Если бы со мной поспорили, я бы поставил на то, что Том понимал всю важность сайд-скроллинга и за пределами забавного демо о «нарушении авторских прав», которое он с такой тщательностью сделал. Но этот спор я бы проиграл.

Они задержались до ночи, делая демо, так что Том пришел на работу уже после обеда, но с нетерпением ждал моей реакции. Я с таким же нетерпением ждал его: понимал ли он, чего они добились?

– Круто, да? – спросил Том с улыбкой.

Кармак, как оказалось, называл часть своего изобретения «адаптивное обновление тайлов» – не те слова, которые используют в отношении прорывных технологий. Подозреваю, что невозможность горизонтального скроллинга на PC он считал обыкновенной, ничем не примечательной функциональной, программной и графической задачкой.

Я понял, что за деревьями оба не увидели леса. Сам же я еще пребывал в благоговейном шоке.

– Это революция, – сказал я им. – Наш билет на свободу!

1 февраля 1991 года компания id Software была основана официально. Забрав диски и бумбокс из офиса Softdisk, мы с Джоном и Адрианом заселились в дом у озера по адресу Саут-Лейкшор-драйв, 7450. Крупное здание площадью более двухсот пятидесяти квадратных метров располагалось на участке в пол-акра и граничило с озером Кросс. Помимо обычных помещений, в нем были две большие комнаты для проведения досуга. Мы превратили одну из них в кабинет. Джей, все еще в основном работавший в Softdisk, разместил свой письменный стол у одной из стен большой комнаты, поэтому мы с Кармаками решили расположиться напротив – друг рядом с другом, чтобы общаться и с удобством обмениваться дискетами. В то время такая близость имела значение. У нас не было никакой системы контроля версий в облаке или на сервере, потому что тогда не существовало ни облака, ни сервера. Все хранилось на 3,5-дюймовых дискетах, которые передавались туда-сюда.

Бросив нашу старую офисную мебель, мы отправились в Sam’s Club, где купили три коричневых складных стола за сорок долларов, чтобы собрать их в большой единый. Следующими в списке покупок значились компьютеры. К счастью, Apogee уже прислала нам чек, солидную часть которого мы планировали потратить. Мы купили такие же компьютеры, что и в Softdisk: три 386 DX/33 и пять мониторов. Два монитора нам с Джоном: цветной 14-дюймовый VGA-экран для игр и 12-дюймовый янтарный монохромник для отладки, плюс 14-дюймовый VGA для Адриана. Том еще работал в Softdisk, но собирался присоединиться к нам через несколько месяцев. Его компьютером и мебелью мы решили заняться позже.

Расписание Softdisk было удобным, поэтому мы утвердили такой же график: с десяти утра и пока не закончим. Каждое утро Джей уходил на работу в Softdisk, а я вместе с Адрианом отправлялся в дом у озера. Команда чувствовала себя прекрасно. Ощущение труда на самих себя и отсутствие необходимости ездить в Softdisk буквально переполняло энергией – пусть фактически это была просто отработка контракта для компании. Теперь мы занимались нашим будущим. Первоначальной целью стояло выполнение соглашения, согласно которому мы должны были создавать по одной игре для Gamer’s Edge раз в два месяца. Во второй половине года планировалось перейти ко второй трилогии Commander Keen.

Мы не относились к корпоративному типу работников, но специфика компании довольно быстро вынудила нас стать таковыми. Обсуждались роли, которые должны были взять на себя участники команды. Конечно, формально титулы ничего не значили, но это была необходимая часть формирования нашей компании. Мы решили, что Кармак станет президентом, Том секретарем, Адриан вице-президентом, а я казначеем. Внутри компании мы не назначали себе никаких титулов типа CEO, CCO и им подобные. Мы только сформировались.

Вскоре после основания id Software у меня возникли первые серьезные разногласия с Кармаком. Речь шла о долях в компании. Первоначальные сотрудники id в лице меня, Джона и Тома Холла получили по 25 % акций. Адриан получил 15 %, а работавший днем на Softdisk и по вечерам на нас Джей, который вел чековую книжку, начислял зарплаты и оплачивал счета, – 10 %. Несмотря на информацию из других источников, Адриан всегда охотно погружался в любой наш проект, и если его и раздражала работа над Commander Keen или любой более ранней игрой, то он точно этого никак не демонстрировал. На самом деле он вкалывал как проклятый, хотя его доля в id оказалась меньше нашей. Меня настолько поразил его талант и профессионализм, что я предложил Кармаку сделать его полноправным партнером. Кармак сразу же сказал «нет». Я продолжал настаивать. Мы оба активно содействовали обмену знаниями и отказу от патентования технологий, но когда дело доходило до обмена плодами нашего коллективного труда, Джон становился собственником. Вспоминая этот эпизод, я думаю, что упертость Джона была вызвана неопытностью – он не понимал, что условия долевого участия часто пересматриваются по мере развития стартапа. Я продолжал давить. Невозможно было оперативно создавать игры для Gamer’s Edge, не выполняй Адриан свои обязанности быстро и качественно. В итоге моя взяла. Каждый из нас четверых получил по 22,5 % компании. Я считал это решение справедливым.

Первый год обещал быть напряженным, поскольку от нас требовалось выполнить обязательства не только перед Softdisk, но и перед Apogee. Дебютной игрой стала Dangerous Dave in the Haunted Mansion в январе-феврале, за ней последовала головоломка Rescue Rover, в которой похищающие собак роботы ловят дворнягу по имени Ровер, а геймерам нужно перемещаться по лабиринту, чтобы добраться до песика и помочь ему сбежать. Мы выполнили наши обязательства перед Softdisk до 30 апреля: я сделал сиквел своей же игры 1988 года, а Rescue Rover занимался Том Холл. Чтобы закончить все вовремя и отправить в продажу, пришлось трудиться в поте лица. Мы отвечали не только за дизайн и разработку, но еще и за поиск ошибок, глюков и багов, а также за оценку работоспособности продукта на различных устройствах. Сегодня у большинства игровых компаний имеется собственный отдел контроля качества. В id мы лично тестировали наши продукты, прежде чем отправлять их в релиз. Так я проверял Кармака, а он – меня. Поиск ошибок в коде коллеги напоминал своего рода спорт, поэтому мы усердно трудились над тем, чтобы наша работа оказалась багонепробиваемой. Если обнаруживалась ошибка, ее немедленно исправляли, потому что мы не верили в создание нового кода на шатком фундаменте. Что касается геймплея, то мы не знали, как аудитория относится к проектам Softdisk, поэтому полагались на собственное мнение. Softdisk можно сравнить с вакуумом, и в то время игровую прессу не особо интересовали небольшие релизы.

Помимо Gamer’s Edge, наша команда подготовила для Softdisk еще четыре игры: Catacomb 2, Double Catacomb, Double Dangerous Dave и Dark Designs III. Мы с Кармаком устроили соревнование по программированию, чтобы выяснить, кто раньше сможет преобразовать Catacomb и Dangerous Dave, наши тайтлы в высоком разрешении для Apple II, в удвоенное высокое разрешение. Победил Кармак.

Пока все отправились к своим родным на рождественские праздники, Кармак остался в Висконсине. Он ждал курьера, который привезет ему потрясающий компьютер NeXTstation, разработанный новой компанией Стива Джобса NeXT Computer. Эта машина использовала невероятную операционную систему NeXTSTEP, опережавшую MS-DOS на несколько шагов. За ней было будущее. Кармак сделал заказ, но требовалось сперва получить кассовый чек на одиннадцать тысяч долларов. Поскольку его MG ржавела где-то в Шривпорте, а мы все уехали, он поплелся в банк пешком, по пути проклиная снег, лед и холод.

Вернувшись из отпуска, мы увидели NeXTstation в действии, и этот компьютер нас совершенно поразил. Джон начал рассказывать, как он провел тесты векторного квантования картинок, снятых на VGA-адаптере, чтобы увидеть преимущества относительно формата JPEG. Джон взял купленную мной на рождество копию King’s Quest V от Sierra Online для сравнительного анализа сжатия и получил кучу полезных данных. Мы с Кармаком обсудили полученное техническое превосходство – и то, какие выгоды оно нам сулит. Однако дальше экспериментов дело пока не шло. NeXT, конечно, классный инструмент и дорогая игрушка, но нам не стоило забывать про работу.

Отдохнув, мы приступили к следующей трилогии Commander Keen под названием The Universe Is Toast. Чтобы новые части еще сильнее напоминали консольные игры, мы тестировали несколько новых функций – например, параллаксное наслаивание для создания иллюзии глубины. С помощью параллакса мы добавляли несколько слоев на передний и задний планы и перемещали их с разной скоростью, чтобы весь пейзаж выглядел трехмерным. Также было решено использовать 256-цветную VGA-графику вместо 16-цветной EGA, используемой в прошлых частях. Однако эти навороты требовали много памяти и скорости. Данные VGA в два раза больше данных EGA, а слои параллакса отображались поверх других слоев, что могло снизить частоту кадров. Для сравнительного анализа скорости Адриан взял пару графических EGA-ресурсов из четвертой части, преобразовал их в VGA, а Кармак собрал демоверсию. Игра приятно выглядела и довольно резво работала. С хорошей оптимизацией она могла бы работать еще лучше. Эти результаты дали уверенность в том, что скоро можно будет взяться за новую трилогию всерьез.

Том создал демокарту для Кармака. К счастью, TED5 уже могла редактировать передний и задний слой. Однако для функционирования параллакса требовалось нечто большее. Я начал обновлять редактор, но в первую очередь были нужны передний и задний план.

С уже намеченным масштабом задач мы начали создавать технодемку седьмой части. Мгновенное планирование стало обычным делом в нашей команде. Мы погружались в работу с головой. Слаженной команде – эффективный результат. Мы трудились целую неделю, но почему-то создалось ощущение, что процесс не набирает скорость, а буксует на месте. Пятница, 11 часов вечера. Нас должен переполнять энтузиазм после недели работы над новой игрой.

– Что-то меня не прет делать ещу одну трилогию про Кина, – признался я.

– И меня, – ответил Адриан.

После семи частей нам просто надоело делать Commander Keen, и плевать, будет в ней параллаксная прокрутка в VGA или нет.

– Параллакс офигенно выглядит, но блин, эти платформеры у меня уже в печенках сидят, – продолжил я. Я знал, что нам нужно двигаться в сторону 3D и видел, что с каждой новой 3D-игрой мы шли в правильном направлении. Commander Keen ощущалась шагом назад.

– Catacomb 3D – круто. Я думаю, что нам пора делать трехмерные игры, – закончил я свою мысль.

Сидящий в своем кресле Кармак развернулся и одобряюще кивнул.

Том оказался единственным, кто хотел и дальше заниматься Кином. Для него этот мальчуган стал чем-то большим, чем просто персонажем. Том и есть Кин. С седьмой частью мы начали новую трилогию, и закончи мы разработку этой и двух последующих частей, серия вошла бы в пантеон выдающихся творческих достижений – трилогия трилогий! Отягчающим фактором служило то, что мы потратили две недели на создание демки.

Думая о Commander Keen и глядя на демку на экране, никто из нас не видел перспектив. Параллакс уже применялся на консолях, а Кин существовал в семи тайтлах. Сделав так много игр про Кина в 1991 году, мы хотели заняться чем-то новым. Снова пришло время принятия важного решения: какой будет наша следующая игра? Кроме того, назрел более важный вопрос: какой компанией мы хотим стать?

Минувший год был сложным и захватывающим как для id Software, так и для нас четверых по отдельности. Мы создали собственную компанию, выпустили тринадцать продуктов, подписали первый договор о международной дистрибуции и перебрались из болота в снежную бурю.

Новый год обещал быть крайне интересным – в первую очередь из-за того, что мы начнем разрабатывать совершенно новую игру. Теперь мы могли трудиться как заблагорассудится, при этом каждый месяц на наш счет поступало пятьдесят тысяч долларов. Такой успех шокировал даже нас самих, но команда не зацикливалась на выручке. Никто не думал о том, на что потратить деньги, – все были сосредоточены на создании следующего тайтла. Финансовая подушка позволяла сделать шаг назад и как следует распланировать работу.

Весь 1991 год мы жили по расписанию, распределяя свое время то так, то эдак, чтобы заканчивать разработку в срок. Мы сосредотачивались на результатах, соответствующих нашим стандартам качества. Каждая из наших игр в той или иной мере оказывалась в чем-то инновационной. Итоги года оказались впечатляющими, особенно если сравнивать их с успехами других небольших команд. Но работая в таком диком темпе, мы не жалели самих себя. Деньги – это, конечно, здорово, но для создания отличной игры нужно кое-что еще. Время. Поэтому, планируя следующий этап развития id Software, мы решили, что отныне наша продукция будет готова к выходу, когда будет готова. Мы сделали упор на качество, а не создание максимально хорошей игры за отведенный срок. Это существенное изменение позволило сосредоточиться как на технических, так и на дизайнерских инновациях в разработке тайтлов, в которые мы бы сами хотели играть. Нам повезло, ведь будучи заядлыми геймерами мы знали, что представляет собой отличный геймплей[37]. И знали, как его создать.

Мы сохраняли только эффективные решения. Нам с Кармаком нравилось, как удалось разделить обязанности по написанию кода. Тот факт, что Кармак сосредоточился исключительно на разработке движка и искусственного интеллекта, дал команде техническое преимущество. Как гейм-дизайнер и программист, я занимался дизайном и программированием геймплея, код которого мы отделяли от основного движка и кода ИИ. Еще на моих плечах лежали дизайн уровней, интеграция музыки и звуковых эффектов, промежуточных экранов и меню, а также производственные задачи типа создания мастер-версий для распространения. Том занимался исключительно творческими вопросами – гейм-дизайном, созданием звуковых эффектов и проектированием уровней, а Адриан, разумеется, постоянно рисовал.

Но ответа на главный вопрос так и не было. Какую игру мы хотим сделать, если отказываемся от разработки Commander Keen 7? Команда сошлась во мнении, что за 3D будущее.

После мозгового штурма мы решили, что сделаем тайтл на улучшенном движке Catacomb 3D. Рассматривалось несколько идей, в том числе предложение Тома – игра о смертельной лаборатории, полной агрессивных мутантов, под названием It’s Green and pissed. Я сказал Тому, что название, конечно, забавное, но хотелось бы сделать что-то новое, а не очередного Франкенштейна.

Я тоже задумался о ретро, но моя идея заключалась в превращении классической видеоигры в современную.

– А давайте сделаем Wolfenstein в 3D, – предложил я.

Castle Wolfenstein 1981 года считалась классной и прорывной игрой для Apple II. Ее разработчик Сайлас Уорнер во многом опередил свое время. Гигантский замок с кучей комнат, вид сверху, геймер должен постоянно прятаться, а выжить можно было, лишь продумывая действия наперед и избегая открытых конфронтаций. Стоит добавить, что это одна из первых видеоигр, в которой слова персонажей не просто были текстовыми, но и озвучивались.

Главный герой – захваченный нацистами в плен солдат, которого запирают в темнице замка. Он находит пистолет, десять патронов и три ручные гранаты. Задача – выкрасть планы злодеев и сбежать. Я провел за этой игрой так много времени, что научился сбегать изо всех случайно сгенерированных комнат замка, потому что выходы всегда размещались в одних и тех же местах. Кармак и Том тоже часами напролет прятались от виртуальных нацистов. Только Адриан, который не был геймером, пропустил этот шедевр и его продолжение Beyond Castle Wolfenstein.

Парни тут же отреагировали на мое предложение:

– Точняк! Давай!

– Отличная идея.

Мне очень нравилось работать с этими ребятами хотя бы ради таких реакций. Словно мы жили параллельными игровыми жизнями.

Том быстренько придумал сюжет. Попавший в плен американский оперативник Уильям «Би Джей» Бласковиц в одиночку атакует нацистский режим в трех разных эпизодах: Escape from Castle Wolfenstein, Operation: Eisenfaust и Die, Führer, Die! Третий эпизод заканчивается схваткой под Рейхстагом с облаченным в меха-броню и вооруженным пулеметами Адольфом Гитлером. Мы назвали его Меха-Гитлером. Название третьего эпизода отсылало к третьей части Commander Keen под названием Keen Must Die!

Во время разработки переосмысления Castle Wolfenstein маячила одна проблемка – ее название. Думая, что MUSE Software[38] владеет торговой маркой, мы с Томом начали думать над другими наименованиями, но нам ничего не нравилось. Решение этой проблемы было отложено на потом, потому что команда могла себе такое позволить – ведь даты выхода игра не имела. На тот момент мы называли ее просто Wolfenstein.

Команда начала составлять список всех особенностей, начиная с самых основ. Нам хотелось сделать графический экран загрузки, что-то новое для наших игр и сделанное на новом техническом уровне. Как и в случае с Commander Keen, мы хотели, чтобы он показывал объем свободной памяти, доступные графические режимы, сообщал игроку про обнаружение геймпада, джойстика, звуковой карты и так далее. Поскольку за основу брался исходный код Catacomb 3D, мы начали создавать Wolfenstein с 16-цветной EGA-графикой, как и раньше. Том составил список врагов, и создавалось ощущение, что нам потребуется помощь с анимацией персонажей. С точки зрения визуала каждый персонаж будет куда сложнее, чем малыш Кин: хотелось заставить врагов ощущаться трехмерными – даже несмотря на то что это двухмерные спрайты. Мы планировали нарисовать их со всех сторон, чтобы можно было увидеть даже их спины, чего Catacomb 3D не позволяла. В зависимости от ракурса взгляда игра должна понимать, какой спрайт нужно отрисовать. Мы обратились за помощью к Джиму Норвуду, который сделал Bio Menace на нашем движке Commander Keen. Он согласился нарисовать 16-цветных нацистов под разными углами.

Через пару недель мне позвонил Скотт Миллер – он справлялся о нашей новой игре с большим желанием ее издать. Я рассказал Миллеру о крутых фичах Wolfenstein, и ему понравилось наше направление. Однако у него возникло одно интересное предложение:

– Делайте игру в VGA. Забудьте про EGA. Это прошлое.

Нужно признать, что он был прав. Мы планировали сделать Commander Keen 7 в VGA, но не думали в этом направлении о Wolfenstein 3D, поскольку движок Catacomb 3D работал с EGA.

Я поделился комментарием Миллера с Кармаком. Джон задумался на несколько минут, а затем сказал:

– С таким подходом код может стать куда проще.

А вот с графикой все сложнее. С переходом на 256-цветный режим VGA с 16-цветного EGA вся проделанная нами работа стала бесполезной. Адриан какое-то время обдумывал изменения, оценивал стиль Джима и в итоге решил, что без посторонней помощи сможет добиться лучшего результата. Адриан находился в предвкушении: количество красок в его палитре только что увеличилось в шестнадцать раз.

Но игру требовалось сделать не только для Скотта: для закрытия контракта с FormGen оставалась еще одна, последняя. Будет разумно взять технологию Wolfenstein и создать еще один тайтл по нашей IP[39]. Я позвонил Рэнди Маклину, одному из учредителей FormGen.

– Мы тут разрабатываем проект под названием Wolfenstein, – начал я, но не успел проговорить название, как Рэнди взволнованно отреагировал:

– Как здорово! А о чем он?

– Это трехмерная игра, где нужно крошить нацистов времен Второй мировой войны, – объяснил я, излучая энтузиазм всей команды.

На том конце провода возникло неловкое молчание.

– Ребята, не стоит вскрывать тему Второй мировой войны, – ответил Рэнди.

Учитывая успех Индианы Джонса, не говоря о других подобных книгах и фильмах, комментарий был забавным.

– Извини, Рэнди, но мы уже все решили.

Для создания уровней мы снова решили использовать TED5, ведь в их основе должна лежать 2D-сетка, как в Hovertank One и Catacomb 3D. Том приступил к созданию иконок, обозначающих персонажей, предметы и геймплейные элементы вроде разметки патруля нацистов, начало уровня и выход.

Кармак оперативно наладил проект. Уже через пару дней он мог запускать уровни, а через несколько недель в нем просчитывался каждый ассет. Оставалось лишь создать их и разместить. Кармаку не потребовалось много времени, чтобы сконвертировать рендерер в VGA и оптимизировать его. Я работал над системой меню и делал уровни вместе с Томом, а Адриан рисовал как бешеный, почти без перерывов.

Мне хотелось, чтобы звучала Wolfenstein тоже по-особенному. Прежде мы не использовали оцифрованный звук – только примитивный PC-спикер и FM-синтезатор, словом, технологии из восьмидесятых. А можно было вывести саунд на уровень MP3. В этом я увидел еще одну возможность стать инноваторами и опередить конкурентов. Sound Blaster поддерживала такое, и мы решили применить цифровое аудио – как в оригинальной Castle Wolfenstein, только с новой качественной планкой. Добавляя функцию в игру, нам оставалось позаботиться о пользователях без Sound Blaster – с этой задачей справилась внедренная поддержка спикера и звуковых эффектов AdLib FM Synth. В итоге требовалось обеспечить работу трех разных звуковых систем. Я модифицировал MUSE для обработки цифровых аудиофайлов, чтобы их можно было удобно запаковывать.

Но геймплей, разумеется, важнее всего. Мы начали с воссоздания нескольких игровых особенностей двух предыдущих Wolfenstein, разработанных Сайласом Уорнером. Но мы не занимались клонированием, скорее переосмысляли ожидаемые фанатами функции с поправкой на трехмерное пространство. Игроки смогут обыскивать трупы, перетаскивать их, пряча от охранников, и вскрывать сундуки с добычей. Мы даже сделали возможность носить нацистскую форму, чтобы проскальзывать мимо одних врагов и заставлять врасплох других, чтобы забрать оружие и боеприпасы. Все это прикольно выглядело, но во время тестирования стало ясно, что куда веселее просто бегать и палить по нацистам, чем едва ползти вперед, прятаться и мародерствовать. Слово «скорость» стало определяющим – ядром, вокруг которого будет собираться игра.

Для гейм-дизайнера важно играть в собственный проект не только для проверки работоспособности механик, но и ради удовольствия. Иногда удовольствие могут приносить совсем не те вещи, на которые прежде делалась ставка, – как это случилось с ранней версией Wolfenstein. Или какие-то казавшиеся интересными штуки просто вредят. Вот почему так важно сделать «первую играбельную» сборку. Этот термин обозначает момент в разработке, когда основной геймплейный цикл собран и полностью играбелен. Для шутеров от первого лица ситуация выглядит примерно так: персонаж и враги могут двигаться, стрелять друг в друга, получать урон и умирать.

Стремление к скорости привело к упрощению геймдизайна: все, что тормозило геймплей, вырезалось. Пока-пока, сундуки с добычей, перетаскивание трупов и захват охранников врасплох. Наиболее приятным оказалось быстрое уничтожение кричащих нацистов. Вместе с изменениями нам удалось повысить производительность.

Теперь суть игры – убивать все, что попадается на глаза. К середине февраля 1992 года у нас был готов прототип.

Хотя Марк Рейн и помогал нам[40], я тоже занимался бизнес-стратегией id Software. Узнав, что Sierra подумывает выйти на рынок детских игр, я посчитал, что мы бы ей понравились, ведь наша Commander Keen in Goodbye, Galaxy – отличная вещь для геймеров всех возрастов. Поэтому я связался с одной из своих кумиров, гейм-дизайнером и предпринимательницей Робертой Уильямс. Она и ее муж Кен основали игровую империю Sierra Online, добившись успеха и признания благодаря нескольким приключенческим франшизам со словом Quest в названии. Их компания считалась настоящим гигантом индустрии. Мое письмо было отчасти фанбойским, отчасти деловым. Разумеется, устанавливать контакт с таким влиятельным гейм-дизайнером было интересным делом. Более того, я думал, что мы вместе можем поработать над новой детской IP. К письму я также приложил копию Commander Keen in Goodbye, Galaxy.

Роберте понравилась наша игра, и она показала ее Кену. Ему тоже зашло. В ответном письме Роберта предложила встретиться. Я находился в полном восторге – мое предложение тепло приняли! Скоро я встречусь сразу с двумя кумирами и буду просить их профинансировать разработку и издание новых выпусков приключений Кина. Казалось, что причин не сбыться такому исходу попросту нет. Commander Keen и игры Gamer’s Edge приносили нам по пятьдесят тысяч каждый месяц. У нас имелись команда, талант и ранние уровни Wolfenstein в запасном кармане. Попытка не пытка.

В середине февраля мы вылетели в Калифорнию и затем отправились в офис Sierra в Окхерсте, примерно в двадцати минутах от национального парка Йосемити. Также из Торонто прилетел Марк Рейн. Появился отличный повод отдохнуть. Мы несколько месяцев прозябали в промерзшем Мадисоне, штат Висконсин. А теперь оказались в прекрасной и теплой Калифорнии. Встретиться с Робертой и Кеном – огромная честь. Они оказались приятными, добрыми людьми, которые жили свою лучшую жизнь. Офис располагался в огромном металлическом здании, где работало не менее двухсот человек. Мы увидели новую адвенчуру в разработке, а затем Кен показал нам, как сканириуется нарисованное вручную изображение для каждой сцены. Он представил нас Уоррену Швадеру, легенде Apple II. Мы с Томом вошли в его кабинет, упали на колени и начали кланяться, приговаривая: «Мы недостойны!» Кен также познакомил нас с командой AGI (Adventure Game Interpreter)[41]. Мы собрались в конференц-зале. Во время беседы оказалось, что Кармак, скажем так, более продвинутый программист.

В какой-то момент Кен захотел обсудить бизнес-составляющую.

– Очень интересно, как условно-бесплатная модель работает на вас, – сказал Кен. К этому времени Sierra Online продавала полные версии своих игр исключительно в розничных магазинах.

– Превосходно, – ответил я.

– Сколько вы зарабатываете?

– Чуть больше пятидесяти тысяч долларов в месяц.

– Да бросьте, – Кен стал предельно серьезным. – Это невозможно.

Поскольку мы были независимыми и географически изолированными, то понятия не имели, возможно такое или нет. Просто говорили все как есть.

Я показал ему отчеты о доходах. Они шокировали Кена. Его реакция заставила нас всех гордиться проделанной работой. Если даже он впечатлен, значит, у нас действительно все хорошо.

Позже мы отправились ужинать в Erna’s Elderberry House, самый модный ресторан в городе, где Кена и Роберту принимали по-королевски. Администрация предоставила отдельный зал с камином и длинным банкетным столом. Возможно, это был самый шикарный и причудливый опыт, который я испытал за двадцать четыре года жизни на этой планете. Создавалось ощущение, что я во сне. Уильямсы сделали отличную компанию с отличными играми. Мы чувствовали себя простолюдинами, обедающими с королем и королевой.

Вернувшись в гостиницу поздним вечером, Марк захотел поговорить с нами в моем номере. Он пытался обосновать необходимость приобретения акций компании, потому что на следующий день может состояться крупная сделка.

– Мужик, ну ты ж не серьезно, да? – сказал ему я. – Не для этого мы целый год работали как проклятые.

В конце испытательного срока он должен был получить работу, а не право собственности. На этом мы закончили обсуждение акций и вернулись к разговорам о минувшем ужине с Уильямсами.

На следующий день Кен и Роберта отвезли нас в свой дом в горах, расположенный на берегу озера. От местных пейзажей захватывало дух. После того, как мы столько лет превозносили этих двоих, мы поверить не могли, что они позовут нас к себе в гости! Шоковое состояние продолжалось весь последующий час. Том заглянул в руководство Роберты по дизайну King’s Quest VI, пока я устанавливал нашу новую игру на компьютер Кена. Мы делали Wolfenstein примерно полтора месяца, но она уже опережала по качеству любую другую, включая Commander Keen, из-за которой мы и оказались в этом доме. Я знал, что Кен и Роберта принадлежат к поколению, любившему оригинальную Castle Wolfenstein, поэтому думал, что игра сразит их обоих.

Я закончил демонстрацию, в нетерпении ожидая его ответа.

– Очень круто, – сказал Кен. – Позвольте показать вам Red Baron.

Я был ошеломлен. Только что я показал новаторский 3D-проект, представляющий совершенно новую парадигму. Шутер от первого лица с текстурным наложением в VGA, с глубиной и детализацией, не снившейся конкурентам. В ответ мне продемонстрировали летный симулятор, которые существуют с семидесятых годов. Это напомнило о первоначальной реакции людей на Dangerous Dave in “Copyright Infringement”, только гораздо хуже. Титан индустрии, которого я считал легендой, казалось, не понял всей революционности гейм-дизайна и концепции Wolfenstein. Или все он понял?

Возможно, Кена больше впечатлили доходы от условно-бесплатных игр, чем сама Wolfenstein, но он определенно был заинтересован в нашей компании. На следующий день, когда мы сели поговорить в его кабинете, он предложил выкупить id за два с половиной миллиона долларов. Каждый из нас мог заработать солидную сумму в полмиллиона долларов. Я сказал, что дам ответ, как только мы вернемся в Мадисон и хорошенько все обсудим.

Из офисов Sierra команда уезжала в прекрасном расположении духа. Адриан даже нарисовал иллюстрацию с вопросом «Часть семьи Sierra?»[42], потому что вопрос сделки казался практически решенным.

Вернувшись домой, я начал спрашивать мнение каждого о сделке с Sierra.

– Вы считали, сколько времени нам понадобится, чтобы заработать такие деньги? – спросил я у команды. – Если согласимся, мы заработаем эту сумму за один день.

Несмотря на энтузиазм, я решил следовать сценарию, который уже использовал со Скоттом Миллером. Я позвонил Кену и внес изменения в предложение, попросив аванс: сто тысяч долларов наличными. И тому было несколько причин. Во-первых, я понял, что на самом деле мы не получим полмиллиона долларов за один день, потому что существовали сроки наделения правами на акции. Попросив аванс, сразу получали часть наличных, а остальное пришлось бы подождать. Во-вторых, я хотел, чтобы Sierra показала серьезность намерений, и сто тысяч показались мне скромной суммой для такой компании.

Скромной эта сумма оказалась только в моих глазах. Запрошенный нами аванс оказался слишком велик для Кена и Роберты Уильямс. Он отказал нам, а мы отказали ему. Я чувствовал странную смесь разочарования и пренебрежения. Было бы круто заключить подобную сделку, но я знал, что мы более умелые программисты и дизайнеры, чем кто-либо из Sierra. Поэтому, когда Кен отказался предоставить аванс, моя реакция оказалась примерно такой: «Не знают, что потеряли. Не так уж они нам и нужны». Я знал, что уже через пару релизов финансовое положение id станет еще лучше за счет выручки от всех игр на нашем движке. Суммирование доходов оказалось ценным уроком, который нужно усвоить. Чем больше игр мы делали, тем больше денег получали. Но такой вариант работает только в том случае, если права на компанию останутся у нас.

Как бы то ни было, разработка продолжалась – я перестал думать о заключении сделок и сосредоточился на Wolfenstein. На текущем этапе движок функционировал отлично. Мы добавили несколько врагов, таких как патрульный, эсэсовец, офицер и немецкая овчарка. ИИ работал хорошо, враги правильно следовали пути, который мы указывали, используя TED5. Но больше всего мы были в восторге от звуковых зон – новой функции движка, которую можно использовать очень хитроумно.

Если в Wolfenstein нацисты обнаружат игрока и поднимут тревогу, хорошего будет мало, поэтому лучше убивать врагов, когда двери закрыты. При открытии прохода звуковая зона, где находится персонаж, соединится со следующей по ту сторону двери и станет шире. Все звуковые зоны координировались по цвету, и в нашем распоряжении их имелось тридцать четыре штуки. Мы закрашивали комнату одним цветом, затем убеждались, что коридоры снаружи другого цвета, а потом использовали прежний цвет в другой дальней комнате – таким образом охранники получали информацию о раздающемся в предыдущей зоне звуке. В этом заключалась основная идея, но иногда могли возникнуть пугающие неожиданности. Эта хитрость добавляла реализма: выстрел игрока обязательно кто-то услышит, будь противник в этой комнате или в соседней.

После осознания масштабов стало ясно, что Адриану будет очень трудно отрисовать все в одиночку и ему потребуется помощь. Мы около минуты перебрасывались именами, пока кто-то не упомянул Кевина Клауда. Кевин родился в Шривпорте и всегда был спокойным и компетентным трудягой. Он работал шеф-редактором в Softdisk и стал основным контактным лицом id, когда мы выполняли наши обязательства перед компанией. Еще он значился художником в Softdisk, рисуя графику для отдела Apple II. Нам нравилось все, что он делал, и сам он тоже нравился. Так что через неделю он должен был явиться на собеседование в наш офис. За окном стоял март, но снег все еще падал с неба, поэтому мы попросили его быть осторожней.

В 1991 году Wolfenstein 3D попала на первое место в списке сотни лучших игр мира по версии Usenet и продержалась там целый год. Как-то в офис позвонил журналист местной радиостанции, и мы внезапно оказались на первом радиоинтервью. К нам приезжал даласский восьмой телеканал, чтобы снять короткий ролик про нашу компанию, а затем отправился к Apogee. id Software стала героем новостей не только в игровой среде, но и во всем мире.

Поднакопив наличных, мы повысили зарплаты каждого сотрудника до сорока пяти тысяч баксов в год. Сразу вспомнилось, как всего четыре года назад мой друг, партнер и наставник Джон Фачини из Origin Systems рассказывал, что ни один программист не зарабатывает больше тридцатки, и большинство из них уходит из индустрии прежде, чем им самим стукнет тридцать. В июле того же года мы также побаловали себя и наших близких недельным отдыхом в Disney World в рамках мегаакции под названием «Гранд-план». Достаточно показать гранд-карточку, и будь то обед из четырех блюд с шампанским, сладкая вата или толстовка – все уже оплачено. И вправду волшебное королевство!

Во время пребывания в отеле Grand Floridian команда немного понежилась в джакузи. Мы опять без устали болтали про игры, и на нас обратили внимание люди, отдыхающие в соседней ванной. Уходя, они спросили:

– Ребята, это вы, что ли, сделали Wolfenstein 3D?

– Ага, это мы.

– Чуваки, ваша игра потрясающая!

Мы поблагодарили их и продолжили наслаждаться первыми лучами славы. Благодаря играм нас стали узнавать незнакомые люди. Это сбивало с толку, ведь мы не планировали становиться знаменитыми и узнаваемыми – это удел рок-звезд и голливудских знаменитостей.

10 декабря 1993 года DOOM стояла на пороге релиза, и вот-вот в мире все изменится. Спустя напряженные одиннадцать месяцев мы сделали все, что запланировали в нашем первоначальном пресс-релизе. Последние часы всех нас вымотали – Сэнди пришлось спать под столом. Под конец над игрой пришлось работать тридцать часов подряд.

Во второй половине дня мы планировали выгрузить условно-бесплатную версию DOOM на файловый сервер Висконсинского университета в Мадисоне. Мы хотели, чтобы сначала игру качали в сети, а потом уже перекидывали на небольшие BBS. К сожалению, все пошло не по плану.

Конечно, стоило продумать все заранее, но к такому нас жизнь не готовила. Интерес к DOOM рос, но никто не догадывался, что она станет поп-культурным феноменом. Мы начали что-то подозревать, когда фанаты нашли нигде не зарегистрированный номер офиса id и начали названивать с вопросами: «Когда вы уже загрузите игру?», «Ну где там DOOM?» Или просто говорили: «Мужики, релизьте игру уже»!

Вот еще один признак будущей популярности: на досках объявлений начали возникать посвященные DOOM сообщения. В Usenet кто-то создал группу новостей alt.games.doom. Так возникло DOOM-сообщество, которое остается активным и по сей день. В загрузочном каталоге в Университете Висконсин-Мадисон люди умудрялись создавать шуточные файлы, чтобы с помощью их имен передавать нам послания – что-то вроде «когда. уже. выйдет. doom» или «выпускайте. doom.скорее».

Вернувшись в офис, Джей Уилбур приготовил к выпуску условно-бесплатную версию в архиве doom1_0.zip. Около 14:00 он зарегистрировался на файловом сервере Университета Висконсин-Мадисон, ввел команду загрузки и стал ждать, пока файл зальется. Из офиса Джея раздались овации. Мы закончили! Да будет DOOM!

Или не будет.

Ожидающие игру геймеры образовали целую очередь к серверу университета, рассчитанному на 250 человек. Джей думал, что загрузил файл, но сервер оказался заблокирован. Представьте себе длиннющую пробку возле концертного зала – настолько здоровенную, что в итоге группа-хедлайнер не может добраться до сцены. DOOM от id Software стала таким хедлайнером, и нам не удавалось выгрузить файл.

Джей позвонил Дэвиду Датте, компьютерному гению из университета, и рассказал о случившемся. Дэвид сказал, что увеличит лимит подключений. Он попросил Джея оставаться на связи, чтобы мы смогли начать загрузку в тот самый момент, как появятся новые места.

Дэвид сделал это – и сказал Джею, что можно приступать.

Увы, опять не сработало. Между командой грузить файл и нажатием кнопки прошла буквально секунда, но ее хватило, чтобы нетерпеливые фанаты заполонили очередь еще раз. Мы снова оказались в парадоксальном тупике. Ожидавшие возможности скачать дистрибутив люди мешали его загрузке!

В итоге Джей решил подключиться к чат-каналу сайта и поговорить с толпой. Он объяснил, что, если люди не отключатся от сервера, DOOM в итоге не скачает никто: «Либо я вышвыриваю вас всех отсюда и загружаю игру, либо мы продолжим безрезультатно тут сидеть». Его поняли, и на этот раз Джей сумел закачать файл.

После того как файл с DOOM успешно загрузился, мы столкнулись с другой проблемой. Сайт дважды падал из-за огромного количества трафика, так как тысячи людей бросились качать игру.

Но запуск все-таки состоялся.

И вот на этот раз все уже действительно изменилось.

К нашему возвращению из отпуска в январе 1994 года многое в мире изменилось, но решимость id сделать новую игру осталась неизменной. Никто в команде не сомневался, что это будет DOOM II. Со времен выхода Commander Keen мы чередовали выпуск условно-бесплатных игр и целиком розничные релизы, и эта схема прекрасно работала.

Отныне id перестала быть обычной компанией-разработчиком. Мы росли не только числом сотрудников в штате, но и в плане новых владельцев, партнерских отношений и лицензирования. Оценив значительный вклад Джея и Кевина, мы предложили им доли владения компанией и официально оформили это дело в марте 1994 года. Зарождалось и DOOM-сообщество – и я говорю «зарождалось» только потому, что сегодня оно в сто раз больше, но уже тогда феномен заслуживал внимания, ведь в те времена не существовало ни концепции комьюнити-менеджмента, ни киберспорта. Разработчики игр и геймеры обитали в разных сферах, пересекаясь только на страницах тематических журналов и в случайных письмах фанатов. DOOM, появление LAN-тусовок[69] и наше постоянное присутствие в Интернете изменили представление о том, как все должно быть. Я взял на себя гору ответственности, и меня это радовало. Я оказался не только главным по связям с общественностью / пиарщиком и специалистом по сообществу/киберспорту, но и оценивал качество всех наших лицензионных сделок. А предложений было ух как много! Люди хотели писать романы по DOOM и книги с советами. Компании хотели получить лицензию на использование логотипа игры для своих условно-бесплатных розничных версий. Одни хотели получить от нас добро на создание своей интеллектуальной собственности, а другие пытались купить лицензию на движок.

Несмотря на то что Джей вел переговоры по сделкам, он не смог бы уточнить некоторые нюансы или детально изучить обсуждаемый проект. Он не знал всего о разработке DOOM, технических возможностях движка и дизайне уровней. Джей занимался бизнесом для небольшого разработчика, который внезапно начал стремительно расти, так что у него была целая куча других дел. В течение всего года после выпуска DOOM я тратил большую часть времени на проверку всех этих побочных проектов, высказывая свое мнение Джею, а затем оценивания заключенные нами сделки. Мы не могли взять все и сразу, для этого нас оказалось слишком мало, поэтому выбирали самое интересное. Если у меня и остались сожаления о той поре, так только о том, что я не освоил как следует мир мерча. Пару десятилетий спустя мерч по играм вроде Minecraft и Angry Birds заполонит все магазины на свете, и в итоге фанаты получат долгожданные товары, а компании заработают дополнительные деньги.

Помимо всевозможных лицензий, я также работал еще над одним проектом. В ноябре, когда мы закончили DOOM, я вспомнил про Raven Software, компанию из Мэдисона, которая лицензировала наш движок для ShadowCaster. Что, если предложить парням использовать наш новый движок и быстро сделать новую игру, которую можно издать? Я представлял себе DOOM-подобный проект, но вместо научно-фантастического сеттинга мне хотелось увидеть Средние века с иной эстетикой. Я видел, как id оптимизирует движок, сохраняет влияние, расширяет бизнес и увеличивает выручку. Мы знали, что Raven может создать прекрасный Cредневековый сеттинг.

Рассказывая о своей идее команде, я отметил, что на это потребуются существенные инвестиции, и заверил коллег, что возьму курирование проекта на себя, став исполнительным продюсером. Нам придется оплачивать работу Raven, а также купить ее сотрудникам несколько NeXTSTEP, чтобы они могли использовать наш движок, но я считал, что это того стоило. Все со мной согласились. Raven вписалась в это дело, мы закупили NeXTSTEP, и я начал составлять план разработки Heretic.

В январе я посетил офис Raven, чтобы обсудить игру, настроить компьютеры и показать, как пользоваться нашими инструментами. Подписав бумаги и установив все железо, я полетел обратно в Даллас, с нетерпением ожидая, когда Raven приступит к работе. Но далеко продвинуться в компании не смогли. Начало разработки пришлось отложить из-за нового соучредителя, некогда продюсера ShadowCaster из EA, которому захотелось пересмотреть наше соглашение. Мы заключили честную сделку 50/50 и не собирались уступать. id почти расторгла договор, но команде все же удалось уговорить ребят прилетать в Даллас, чтобы все обсудить и найти решение. После того как мы все уладили, разработка стартовала по-настоящему.

Несмотря на то что Heretic – полностью новая игра, я хотел, чтобы команда Raven сохранила количество оружия и его баланс, как в DOOM. Мы знали, что эта формула работает. Можно изменить внешний вид оружия, но менять формулу категорически воспрещалось. Изменение игрового баланса привело бы к изменениям ядра геймплея.

Изучать тонкости разработки на NeXTSTEP – задача непростая. Также id не хотела, чтобы парни вносили рискованные изменения в геймплей. Мы с командой Raven изобрели отличный трудовой процесс: оттуда регулярно присылали тестовые сборки, в которые я играл и затем комментировал. Для нас было очень важно, чтобы этот новый проект напоминал продукцию id Software. В итоге на переписки мы потратили около года, но чувствовалось, что Heretic того стоила.

Однако за стенами нашего офиса никто не знал про какое-то там лицензирование и внешние проекты и чхать на это хотел. Фанатов и прессу интересовало только одно: DOOM II. Звонки, электронные и бумажные письма посыпались на нас уже в январе, когда с релиза DOOM не прошло и месяца. До этого DOOM не привлекала особого внимания, а сейчас офисный телефон разрывался от просьб об интервью. Если мы соглашались, первым делом задавался очевидный вопрос: «А что дальше?» Публичность меня тогда не сильно волновала – она пожирала и без того дефицитное время. Но это необходимое зло, позволявшее рассказать о нашей следующей игре. Мы хотели сохранить эту динамику.

Даже несмотря на успех DOOM, работа над DOOM II оказалась настоящим вызовом. Все складывалось в нашу пользу, но на поверхности маячил один чудовищно важный вопрос: как вообще превзойти DOOM? Но мы были полны решимости попробовать. На одной из ранних планерок сделали вывод, что формула DOOM идеальна: новая игра должна просто развить уже реализованное, но не вредить тем ощущениям, которые полюбились фанатам. Мы анализировали весь опыт – система за системой, пиксель за пикселем. Разумеется, нужно сконструировать новые уровни. Поскольку мы решили продавать DOOM II в магазинах, больше не приходилось беспокоиться о делении тайтла на эпизоды, один из которых нужно распространить, а другие два – продать. Но как игрок будет проходить эти уровни? Это и станет разницей между DOOM II и ее предшественницей. Мы приступили к работе, рассматривая все варианты.

Когда в январе 1994 года начались первые планерки, нас навестил Рон Хаймовиц – дерзкий, суперумный мультимиллионер. Он увидел талант у певицы Глории Эстефан и стал ее менеджером. Испанский поп-идол Хулио Иглесиас стал известным в США благодаря ему. Его компания GoodTimes Home Video выпускала видеокассеты с тренировками актрисы Джейн Фонды, пользующиеся огромным спросом. Но решающим фактором стало то, что он был ключевым поставщиком программного обеспечения в Walmart. Он хотел подписать нас на свое новое игровое подразделение GT Interactive, чтобы продавать розничные версии игр id в сети магазинов. Для разработчиков из девяностых попадание в Walmart считалось огромной удачей. Сеть закупала десятки тысяч копий вместо десятков или сотен, как в других крупных магазинах. Их торговые точки были массовыми, так что все закупленное ими всегда хорошо продавалось. В 1994 году мало у кого имелся dial-up, и пройдет еще девять лет, прежде чем Steam и цифровая дистрибуция станут нормой. Однако в то время команда еще не до конца понимала потенциал продаж в Walmart.

Мы выслушали его предложение.

– Как я могу подтвердить свои слова? – спросил он.

– Продайте тридцать тысяч копий Commander Keen, – ответил Джей.

Казалось, что сейчас Рон закатит глаза.

– Считайте, уже продали.

И он правда заказал тридцать тысяч копий Commander Keen, которые разошлись за месяц. Мы все охренели, и в голове крутилась лишь одна мысль: «Вау! Этим ребятам море по колено. Нужно заключить с ними сделку».

Переговоры с Роном оказались чрезвычайно простыми. Мы сохранили творческий контроль и авторские права, плюс GT Interactive обязалась выделить на продвижение DOOM II два миллиона долларов – немыслимую сумму для компании, которая раньше для этих целей бесплатно загружала игру в Сеть. Однако где-то за кулисами GT Interactive тайком пыталась приобрести права на издание всех игр, что мы сделали для Gamer’s Edge. Ставлю что угодно: в итоге компания заработала на них куда больше, чем id. Все же речь идет о крупнейшем дистрибьюторе условно-бесплатной версии DOOM. Там даже связались с Softdisk, чтобы купить права на Catacomb 3D и издать ее под названием Catacomb 3. В рознице появилась даже Keen Dreams. А через нас GT Interactive приобрела права лишь на розничную продажу Wolfenstein 3D.

Воодушевившись сделкой с GT Interactive, мы продолжали корпеть над DOOM II. Как и в прошлый раз, я взял на себя роль директора игры и дизайнера уровней, плюс работал со звуком, пока Кармак улучшал движок и писал код для новых врагов. Адриан и Кевин занимались внешним видом и атмосферой мира с его агрессивными обитателями. Самой острой проблемой стал ранее упомянутый баланс оружия, на котором я настаивал в переписке с Raven во время разработки Heretic. Баланс – душа игрового опыта. Нельзя ломать ни одну из тех вещей, что сделали DOOM великой. В игре использовалось каждое орудие разрушения.

Можно ли хоть что-то добавить?

Вот незадача. В DOOM каждая пушка имела собственную цифровую клавишу – от единицы до семерки в порядке смертоносной силы. Не хотелось привязывать новый ствол к восьмерке, потому что клавиша «7» предназначалась для самого брутального оружия – BFG, что расшифровывалось как Big Fucking Gun[70]. Очевидно, игроки воспротивятся новой раскладке, потому что прошлая уже буквально вшита им в мозги.

– А давайте добавим двустволку? – спросил я.

Мы любили оригинальный дробовик. Он наносил огромный урон даже на расстоянии, прямо как в «Зловещих мертвецах».

– Охуенно же, – продолжил я. – В игре уже есть переключение между кулаками и бензопилой на «1», так что можно запросто переключаться между двустволкой и дробовиком на «3».

Двустволки еще не было в игре, а я уже придумывал, как она будет звучать. Я представлял басовитый громкий выстрел и четкий звук перезарядки. Она наносила вдвое больше урона, чем обычный дробовик, а разброс дроби стал куда шире. Прошли годы, а это все еще мое самое любимое оружие.

Мы решили сделать тридцать основных карт, разделенных несколькими текстовыми вставками, и две секретные. Работы – просто вал, а учитывая, что мне приходилось коммуницировать с внешними партнерами по части лицензирования и разгребать бесконечный поток связанных с DOOM предложений, я решил, что нам с Сэнди потребуется помощь. Не помешал бы отдельный дизайнер уровней – в то время такая должность считалась свежей. Тогда на ум пришел разговор с новичком из нашего отдела техподдержки, Американом Макги. Когда Кармак познакомился с ним пару месяцев назад, тот был молодым, но уже крутым автомехаником – и техногиком впридачу. Джон позвал его работать в нашей технической поддержке вместе с Шоном Грином. Через несколько месяцев после начала создания DOOM II Американ сказал, что хочет делать уровни, и мы решили дать ему попробовать. Он хорошо знал мои уровни и шаблоны, так что в помощи практически не нуждался. Я понял: втроем мы сможем создать целостный подход к созданию карт. Американ приступил к работе, а в техподдержке мы нашли ему замену.

Я понимал, что игрокам нужно столкнуться с чем-то свежим – чем-то, что на шаг впереди первой DOOM. Чтобы удивить фанатов и бросить им вызов, мы сосредоточились на множестве интерактивных эффектов: сверхбыстрых дверях, сверхбыстрых лестницах и других геймплейных примочках. Мне хотелось добавить больше открытых карт и больше вертикальности. Новые текстуры должны создавать ощущение присутствия на Земле, а не в аду. Однако важнейшим отличием стали новые монстры с новыми способностями. Адриан и Кевин превзошли самих себя в создании плохих ребят из преисподней: чего только стоят гротескный гуманоид архвиль[71] или манкубус – уродливый огр с огнеметами вместо рук. Оставалось лишь вдохнуть в них жизнь: Грегор Пунчац слепил модели, а ужасающее звучание монстрам подарил наш аудиодизайнер Бобби Принс.

Во время разработки я как-то завел с Кевином разговор об одном из новых врагов DOOM II, ревенанте. Это высокий грозный скелет, у которого на каждом плече крепилось по ракетной установке с тепловым наведением. Возникла такая проблема дизайна: что случится, если игрок подойдет к ревенанту слишком близко?

«Будет глупо, если он может навредить себе своими же ракетами, – начал размышлять я, и меня тут же осенило. – Он должен врезать тебе прямо в морду. И чтобы с уморительным звуком». Я уже смеялся, хотя еще просто обдумывал возможности.

Все эти изменения – новые эффекты уровней, новые враги и новые предметы – требовали нового кода и данных для DoomEd, которые я вносил в процессе.

Дизайн и стиль первых десяти карт, сделанных Сэнди и Американом, не давали игроку скучать. Макги оказался прирожденным левел-дизайнером. Играя в первую часть DOOM, он полностью понял суть моего абстрактного стиля. Он уловил, как геймер должен проходить уровень, как дизайнер может вести его за руку и облегчать поиск ключа от следующей двери. Американ научился создавать специальные события вроде падающих на персонажа потолков или внезапного возникновения противников. Как директор я видел, что даже первые версии его уровней оказывались интересными и соответствующими эстетике id. Американ выработал собственный стиль. MAP14 – отличный пример просторной карты с множеством сюрпризов, который при этом неплохо подходит для дезматча, а MAP04 – это идеал небольшой продуманной карты, которая одновременно сложная и эстетически приятная. Мрачный коридор, в котором пользователь щелкает выключателем и видит игру светотени, придает атмосферности. Примечательно, что Американ решил сразу же научить геймеров «прыгать» на MAP02: требовалось забежать в здание через пропасть. В противном случае можно застрять.

Моей первой картой для DOOM II стала MAP11. Я чувствовал себя ребенком в магазине со сладостями. Удивительно, как расширяется пространство для творчества в игре, стоит добавить туда всего пару новых инструментов, эффектов и врагов, не говоря уже о двустволке. Даже если не учитывать новые примочки, год разработки DOOM и понимание абстрактного стиля в левел-дизайне многому меня научили. Я стал гораздо лучше понимать, как работает игровое пространство, как правильно направлять и удивлять геймера. Эта методика изобреталась прямо на ходу – повезло, что понимание пришло само по себе. Если очень коротко, то я рассматриваю уровень не как путь или процесс, а как самостоятельную сущность – главного персонажа в игре. У него есть начало и конец, множество различных проходов; в конце концов это не столько линейный опыт, сколько непрерывный. Игроки понемногу узнают пространство – точно так же, как узнают какого-нибудь человека. Толчком к этому становится решение изучить карту и бросить ей вызов. Иногда мои же уровни удивляют меня самого, демонстрируя возможности, которые я туда не закладывал. Геймеры могут идти как вперед, так и назад, поэтому найти конец уровня – та еще задачка, ведь он может открыть новый способ пройти начало этой карты. Подобное понимание пространства и создало DOOM, на него я опирался при создании продолжения. В частности, MAP11 сильно отличалась от моих прошлых трудов: она даже стала одной из моих любимых карт для дезматча.

MAP11, Circle of Death (другое название – ‘O’ of Destruction), представляла собой окружность, к которой присоединялись четыре основные области. При одиночном прохождении геймеры по порядку переходят из одной области в другую, пока не дойдут до конца. Во время сетевых баталий сразу открыты все зоны и в каждой можно найти полезное усиление или оружие, которыми хочет обзавестись любой участник: из-за этого на карте начинается бойня на выбывание. У тех, кто знает устройство карты, имеется преимущество.

Несмотря на развитие инструментов и методов левел-дизайна, мой фактический рабочий процесс практически не изменился со времен E1M1 для DOOM. Я начинаю с концептуального упражнения – определяю уникальный геймплейный стиль, присущий карте. Где игрок начнет, а где закончит? Это будет улица или помещение? Какими способами можно перемещаться по уровню? Какой у этого уровня характер? На все перечисленные вопросы нужно найти ответ. И я считаю, что на любой вопрос о пространстве ответ подскажет лишь само пространство. Что необычного я хочу сделать? Как я могу заблокировать доступ к следующей области, как интересно его открою? Я начинаю с создания примечательной комнаты. Куда пойти? Чем шире выбор, тем лучше. Вскоре становится ясным и дальнейший путь: тогда я начинаю планировать каждую комнату и события в ней. Затем продумываю, где разместить запертые двери, где оставить ключи, где будут спрятаны секреты. Уровень закончен, и пришло время для новых размышлений. Что будет, когда игроки начнут возвращаться назад по уже исхоженным тропам? Так опыт никогда не станет полностью линейным.

Дальше я размещаю в DoomEd врагов, боеприпасы и аптечки. Если стоит цель добавить что-то новое, то приходится редактировать код DoomEd и самой игры и уже потом запускать редактор. Каким бы незначительным ни казалось изменение, я прохожу уровень заново. Сначала я балансирую игру для сложности Ultra-Violence (UV), чтобы прочувствовать все напряжение[72]. И продолжаю создавать комнату за комнатой, соединяя их, изменяя форму, выпуская врагов, чтобы удивить игрока. Мне хочется сделать каждый новый участок уникальным. В ходе работы характер всей локации может сильно измениться, поэтому приходится возвращаться к более ранним сегментам. Каждый уровень должен иметь уникальное ощущение и идентичность. Я постоянно пересматриваю карты, ищу способ раскрыть их характеры и сделать еще интереснее. К завершению всех трудов уровень будет пройден мной тысячу раз. В итоге игрок видит не столько выверенный дизайн, сколько отражение моего геймплейного опыта. Даже сейчас я работаю над картами по прежней схеме.

Я прохожу их как игрок, а не дизайнер, поэтому пытаюсь нарушать правила. Как дизайнер я использую правила, чтобы застать игрока врасплох. Например, на MAP20 я запер геймера в огромной комнате с Кибердемоном и Пауком-предводителем – они нападут на него, как только заметят. Чтобы выбраться, нужно нажать на кнопку позади паука. А сделать это можно только хитростью: Кибердемон должен задеть Паука взрывом ракеты – тогда враги сцепятся и позабудут о существовании игрока. Теперь получится добраться до кнопки, но это будет страшно, потому что находится она рядом с Кибердемоном! Оказаться там не захочется никому. После открытия двери остается лишь убегать, пока оба демона живы. Я дал этой карте имя Clash of the Titans («Битва Титанов»), но ее официальное название – GOTCHA! («ПОПАЛСЯ!»)

Мне сложно выбрать любимый уровень DOOM II из тех, что я сделал. Думаю, первое место между собой делят The Living End (MAP29) и The Abandoned Mines (MAP26).

MAP29 создает ощущение эпически длинного приключения, конец которого все время на виду, но не сразу понятно, как до него добраться. А на MAP26 я вдоволь побаловался с концепцией вертикальности DOOM II: на уровне довольно много переключателей, перемещающих лифты между этажами на большое расстояние. Это небольшая карта, поэтому она идеально подходит для дуэлей. С большим количеством игроков здесь попросту начнется кровавое побоище в стиле MAP01.

Работая над своими картами, я также тестировал уровни Сэнди и Американа. Общие усилия будто складывались в единое целое. А занимаясь саунд-дизайном DOOM II с Бобби, я считал, что звук поддерживает созданные нами пространства и существ. Если кому-то из нас что-то не нравилось, каждый мог свободно поговорить об этом с коллегой.

– Ты уже проходил седьмую карту? – спросил меня Американ.

Сэнди только закончил разработку Dead Simple (MAP07). Это первый уровень с мини-боссом, так что требовалось обязательно дать сигнал, что впереди поджидает нечто страшное, попутно предоставляя мини-боссу и игроку время и пространство для схватки. Мини-боссом выступал манкубус – огромная туша, вооруженная огнеметами. Он наносил огромный урон, а гигантский запас здоровья позволял ему выдержать большое количество атак.

Я стянул карту с сервера и начал играть.

– Не думаю, что задумка рабочая, – поделился Американ. – Она не соответствует качеству других уровней и уж точно не подойдет для манкубуса.

Я согласился с ним, когда прошел уровень.

– Хочешь сделать новый? – спросил я. – Только пусть это будет не огромная карта, иначе мы выбьемся из графика.

Американ кивнул и сел за компьютер, горя желанием поскорее взяться за дело. Его навыки подтверждает тот факт, что он управился с задачей за один день и именно этот вариант остался в финальной версии. Поскольку это уровень с мини-боссами, ему следует быть компактным, чтобы игрок как можно скорее встретился с новой угрозой. Вначале он оказывался в тесной комнате с двуствольным дробовиком и переключателем, активация которого опускала стены. Сразу после этого по нему начинали палить манкубусы – они расставлены по четырем пьедесталам во внутренней квадратной зоне, которую охватывает внешний окружной путь. Хотя уровень не создавался специально для дезматча, карта стала одной из самых популярных.

Сэнди не обиделся на то, что Американ переделал его уровень. Как команда мы все хотели, чтобы игра получилась настолько хорошей, насколько это вообще возможно. В итоге я создал шесть уровней, Шон – один, Американ – восемь, а Сэнди – семнадцать. В процессе разработки мы убедились, что каждая из этих карт хорошо игралась в дезматче.

В офисе дела шли отлично, чего я не могу сказать про личную жизнь. Если признать честно, я ушел в работу с головой. Да и все мы. Но я не чувствовал себя оказавшемся на каторге. Наоборот, трудиться мне хотелось больше, чем чего-либо еще. Думаю, именно поэтому мы так спелись с Кармаком. Если предоставить Джону выбор из бесконечного числа возможностей, то он захотел бы решать сложные проблемы с помощью кода, а я – использовать этот код, чтобы творить. Так что из офиса я возвращался домой лишь для того, чтобы созидать, писать код и изучать другие игры. Мне никогда не приходило в голову, что это ненормально, ведь меня все устраивало. Игры – это моя работа, мое хобби и моя страсть. Да и Бет вроде как не сильно возражала. Хотя мы познакомились в Softdisk, ее не привлекали компьютеры и игры – в итоге отношения, которые начались как любовный роман, превратились в искусственное сожительство. Она занималась своими делами, а я своими. Моя тетя Фэй, потеряв дом, переехала к нам и быстро подружилась с Бет. Не избежал проблем и мой отец. Он перешел от алкоголя к тяжелым наркотикам, и его поведение стало непредсказуемым.

На тот момент мы завершили разработку примерно наполовину, поэтому начали думать про обложку DOOM II. Кевин предложил кандидатуру Бориса Вальехо, потрясающего художника, прославившегося в фэнтезийном и научно-фантастическом сообществе. Борис оказался для нас дороговат. Мы, конечно, зарабатывали большие суммы, но старались устанавливать разумные бюджеты. Другая известная художница, Джули Белл, запросила сумму поменьше. Она нарисовала иллюстрацию с кибердемоном, атакующим игрока. Мы получили готовую картину – и она была хороша. Работа Джули казалась атмосферной и богатой на детали, но Кибердемон своими рогами скорее напоминал массивного быка, а не демона, в плоть которого внедрена механика. Мы заплатили Джули, но решили подыскать другого художника.

На этот раз Кевин связался с Джеральдом Бромом, фэнтезийным иллюстратором, чьи работы мы знали благодаря Dungeons & Dragons. Именно он в итоге создал культовую обложку DOOM II. Бром нас так сильно впечатлил, что сразу же получил заказ и на обложку для Heretic, которую мы планировали выпустить через несколько месяцев.

Созданный Доном Пунчацом логотип DOOM никто менять не собирался. Да и сложно представить, на что его менять. Однако требовалось присоединить к нему «II». У Кевина возникла идея добавить красиво освещенный объект в высоком разрешении с помощью только начавшего покорять индустрию инструмента. Стив Мейнс из Cygnus Studios имел опыт работы с 3D Studio R4 – предшественницей 3D Studio Max. Поговорив с Кевином, Стив с помощью этой программы создал «II» с подробным текстурированием и освещением. Результат оказался великолепным, поэтому Кевин добавил его на обложку.

Шаг за шагом создание DOOM II подходило к концу. Она собиралась в единую картину подобно торнадо – различные части и детали просто засасывало внутрь. Свидетельствовать завершение разработки удивительно. Нерешенные технические проблемы уже решены, геймплей приятен на любой карте, графика и звуки расставлены по местам, и, если все идет по плану, остается лишь начистить это до блеска. Мы провели множество тестов в одиночной игре и дезматче, при необходимости изменяя уровни. Шон и его ассистент изучили каждую карту, чтобы в будущем отвечать на любые вопросы покупателей. Адриан и Кевин создали необходимую графику. Джей собрал на дискетах все файлы, которые пригодятся для юридических процессов. Безвылазно играя, мы выбили из DOOM II весь дух – лишь бы убедиться в ее непогрешимости. Она просто обязана стать достойной наследницей оригинала.

Одной из последних моих задач в разработке DOOM II было программирование звуковых эффектов для финального босса, Иконы Греха – гигантской зловещей рогатой головы, напоминающей Бафомета. Из частично видимого мозга она выпускала кубы, порождающие демонов. Фактически игрок стрелял по спрайту синего шара, парящему в воздухе и находившемуся за головой. Как раз для этого шара я и делал звуковой эффект. Я запустил последний уровень, ноклипнулся[73] за стену, к которой прикреплен босс, и вдруг произошло что-то странное: на мгновение мне показалось, что я увидел собственное лицо.

Какого черта?

Надо перепроверить.

Всегда мог возникнуть эффект зала с зеркалами, когда игрок ноклипался за пределы уровня и в итоге начинал видеть накладывающиеся друг на друга изображения. Однако вместо синего шара я опять увидел свою голову. А потом еще раз и еще.

Это баг? Я долго пялился на экран? У меня поехала крыша?

Кажется, нет.

Тогда что за хуйня тут творится?

Я продолжал направляться к спрайту синего шара за пределами уровня. Когда я попал в нужное место, то увидел, что из моей насаженной на кол головы хлещет кровища!

«Охренеть!» – сказал я и громко рассмеялся, когда до меня наконец дошло.

Адриан и Кевин тайком добавили забавную пасхалку. Вряд ли они думали, что я обнаружу этот секрет во время программирования звука.

Я и есть Икона Греха!

Это слишком круто. Я выстрелил в свою же голову. Мощный залп дроби принес мне окончательную и наверняка мучительную смерть.

Нет уж, последнее слово тут будет не за Кевином и Адрианом. Я добавлю собственную пасхалку.

Было одиннадцать часов вечера, но Бобби еще сидел в офисе и занимался музыкой. Я побежал в конференц-зал, где находилась его студия.

– Мужик, ты не поверишь, что я только что нашел! – начал я.

– Что там?

– Видел же Икону Греха, последнего босса? Так вот, то ли Адриан, то ли Кевин заменил синий спрайт на мою голову, насаженную на кол! Они думали, я не узнаю об этом до выхода игры. Я хочу сделать пасхалку, которая покажет им, что я все знаю.

– И что ты сделаешь? – спросил Бобби.

– Я тут подумал… Сможешь записать, как я говорю: «Чтобы пройти игру, ты должен убить меня, Джона Ромеро»? Потом понизишь тональность и перевернешь задом наперед, чтобы звучало демонически. А я сделаю так, что Икона Греха произнесет эту фразу при первой встрече с игроком.

Бобби кивнул и улыбнулся. Сейчас все сделаем.

Идеального результата получилось достичь примерно за пятнадцать минут записи и настройки звука. Я написал необходимый код для нового билда.

На следующее утро Американ, заметив обновление, решил протестировать схватку с Иконой Греха. Как только он собрал пушки и прошел через телепорт, Икона Греха воспроизвела жуткий звук, который мы с Бобби записали парой часов ранее. Макги сильно удивился, но сообразил, что это звуковой эффект. И что он крут.

– У-у-у, страшненькая шифровка! – воскликнул повеселевший Американ.

Американ развернул звук наоборот и прослушал его, после чего ушел рассказывать о находке всем остальным. Пасхальное яйцо пробыло тайным целых пять минут! Мы все от души повеселились и без всяких сомнений решили оставить в игре обе пасхалки.

DOOM II вышла 30 сентября 1994 года. Силами GT Interactive первый тираж составил ошеломляющие шестьсот тысяч копий. Сиквел продавался так быстро, что крупнейшие розничные продавцы вроде CompUSA и Walmart даже не утруждали себя выставлением игры на полки, потому что это оказалось пустой тратой времени. Когда грузовик привозил гигантский короб с боксами DOOM II, сотрудники просто относили его ко входу в магазин, снимали пленку и давали покупателям возможность обзавестись товаром прямо у входа.

Наши новые партнеры пребывали в восторге. Они запланировали пресс-мероприятие Doomsday после презентации игры 10 октября в Limelight, переоборудованной церкви, которая была одним из самых модных ночных клубов Нью-Йорка. Нас повезли туда из Далласа. На месте я разгуливал в образе полнейшего задрота – надел мерч-футболку с изображением DOOM и надписью Wrote It («Моя работа») на спине. GT ни в чем себе не отказывала и наняла крупную PR-фирму, чтобы привлечь внимание общественности. Техника проецировала голографические изображения созданных нами монстров, а в зале играл саундтрек из игры – разумеется, на первоклассной аудиосистеме. В задней части клуба стояла куча компьютеров: их объединили в сеть и подключили к гигантскому видеоэкрану, чтобы зрители могли смотреть, как погибают лучшие игроки.

Мероприятие вышло зрелищным и весьма сюрреалистичным. Разработка – крайне уединенное занятие. Атмосферная вечеринка в ночном клубе, где собралось множество празднующих релиз нашего шутера людей, оказалась для нас крайне непривычным занятием. Сейчас-то подобные тусовки – обычное дело, особенно если речь идет о блокбастерах. Но в 1994 году о таком едва ли кто слышал.

Этот ивент для прессы казался каким-то диким цирком из различных активностей. Но любые контакты с нами были ограничены и строго контролировались. Десятки приехавших репортеров жаждали расспросить нас о DOOM и DOOM II.

– Игра вышла такой, какой вы ее задумывали?

– Да, иначе бы мы ее не выпустили.

– Чем вы больше всего гордитесь?

– Общим направлением игры. Она ощущается как достойный преемник DOOM.

– Сколько было продано копий DOOM?

– Много.

Где-то в толпе журналистов один парень, услышав наши ответы, начал гундеть – в основном осуждал DOOM и DOOM II за жестокость. Наши игры и правда жестокие, но карикатурно. Вымышленные пушки стреляют вымышленными ракетами в вымышленных цифровых демонов на экране. Такие продукты, разумеется, не предназначались для детей, но мы были уверены, что игры имеют полное право передавать подобный опыт взрослым, как и другие виды медиа. Мы выслушали журналиста, но не согласились с его доводами. Недовольный ответом, он продолжил перебивать нас, так что его просто вывели за зала.

Как мы только ни взаимодействовали с прессой: давали интервью на камеру, оставляли цитаты для статей, позировали для фото к этим самым статьям… В этом столпотворении оказался и Боб Хантли, бизнесмен из Хьюстона, прилетевший в Нью-Йорк только для того, чтобы встретиться с нами и попытаться продать id свой новый продукт.

Джей представил нас друг другу. Посмотрев на Боба, Джей сказал:

– У тебя есть две минуты.

Боб и Ки Кимбрелл, его ведущий инженер, вкратце рассказали мне о DWANGO, что расшифровывалось как Dial-up Wide-Area Network Games Operation.

– Мы только начали работу, – начал Боб, – но с помощью нашей программы можно подключаться к серверу и запускать дезматч в DOOM с другими подключенными туда людьми.

Я кивнул.

Боб продолжал говорить, пытаясь вместить в эти две минуты всю возможную информацию. Затем протянул мне диск:

– Прошу, просто запустите программу. Вы не пожалеете!

Затем меня потащили на другую встречу.

Вернувшись домой, я запустил с диска программу DWANGO.EXE. Пользовательский интерфейс был сделан очень грубо, будто его верстали наждачной бумагой, но программа и правда подключилась к их серверу в Хьюстоне. Оказавшись в сети, я увидел, что вся онлайн-активность транслировалась. Ки, напарник Боба, сидел в лобби сервера, и я решил ему написать.

«Как начать игру?»

На раннем этапе разработки мне приходилось вводить каждую команду вручную, а не выбирать пункты в меню, но по крайней мере программа функционировала. Геймплей показался плавным, что меня удивило. Я будто подключился к локальной сети. Сильнее всего радовало, что больше не нужно ждать друзей или коллег, чтобы поиграть в дезматч. Я вошел в систему, поболтал с незнакомцем, и мы начали зарубу.

«За этим будущее», – подумал я тогда. Там всегда было полно желающих запустить матч. И все это происходило до того, как Интернет стал повсеместным, а игры начали поддерживать онлайн по умолчанию. Я вспомнил о времени, проведенном в Юте, о жизни в подвале отца – и ни души вокруг. В тех условиях я бы не мог погонять в дезматч. А ведь где-то есть тысячи компьютерных гиков, жаждущих подключиться и начать веселье.

На следующий день, придя на работу, я отправился в офис Джея:

– Ну что, заценил эту программу DWANGO?

По его взгляду стало ясно, что он в теме.

– Да, я тоже решил посмотреть. – улыбаясь, сказал Джей. – Что думаешь?

– Офигенно, я в восторге! Она, конечно, сыроватая, но миру нужна эта штука. С ней люди всегда смогут сыграть дезматч-другой, даже если у них мало знакомых.

Джей кивнул. Он все понял.

– Я свяжусь с Бобом и начну работу, – сказал я ему. – Мне нужно переписать их клиент, а Ки придется повозиться с сервером, но, думаю, к релизу Heretic все будет готово.

Я задумался, как вклинить эту задачу в мой трудовой график. Пусть разработка DOOM II и завершилась, времени доделывать DWANGO не было. После выхода игры задач всегда много, а мне еще предстояло помочь Heretic выйти в свет.

– Я займусь этим дома. Можешь пока начать обсуждение бизнес-деталей с Бобом, – сказал я. DWANGO должна сильно помочь DOOM и DOOM II, а значит, и id Software.

Джей заключил сделку на 20 % от прибыли DWANGO. Сервис брал чуть меньше девяти долларов в месяц за предоставление услуги коммутируемого доступа и моментально стал хитом. Боб и Ки начали предлагать франчайзинг за тридцать пять тысяч. Даже предоставляя оборудование в виде компьютера, модемов и кабелей, они, скорее всего, получали по тридцать тысяч баксов с каждой сделки. Что важнее, геймеры теперь могли общаться и играть с людьми по всему миру. На мой взгляд, встреча с Бобом и Ки – это лучшее, что дал нам Doomsday. Мне всегда было интересно, почему они решили полететь в Нью-Йорк: от Хьюстона до Мескита можно доехать за четыре часа на машине. Но так или иначе я рад, что ребята до нас добрались.

Первоначальный тираж DOOM II в шестьсот тысяч копий раскупили за первый месяц. DOOM II стала самой продаваемой компьютерной игрой 1994-го. За год продажи перевалили за миллион, в рознице она заработала более тридцати миллионов долларов. В подавляющем большинстве критики приняли сиквел положительно, сойдясь во мнении, что команде удалось улучшить и без того замечательную игру.

К этому времени оставшимся основателям id посчастливилось стать миллионерами, но успех никого из нас в корне не изменил. Я по-прежнему просыпался каждый день с мыслями об играх и новых возможностях. Мне хотелось сохранить наш импульс, использовать наш успех и расширить наше технологическое и игровое превосходство. После выхода DOOM II и с предстоящим релизом Heretic пришло время задуматься о том, что будет дальше.

На заре становления id Software в декабре 1990 года Том, Кармак, Адриан и я вынашивали концепцию идеальной RPG. Мы черпали вдохновение из приключений в D&D, во время которых наша компашка всегда собиралась вокруг широкого игрового стола Джона с закусками, колой, Dr. Pepper и большим количеством пиццы. В мире наших приключений существовала всемогущая компания, известная как зловещая Банда Серебряной Тени. Ее члены катались верхом на гигантском серебряном драконе: если кто-нибудь видел его тень, то сразу понимал, что, хоть Банда и находится где-то далеко вверху, в то же время она совсем близко. Каждый персонаж – участник Банды был ультимативным проявлением одной из характеристик D&D: от умнейшего существа в мире до силача, способного своей мощью расколоть вселенную пополам. Этого силача звали Квейк. Для нас Квейк стал легендой, единственной в своем роде. Будучи низкоуровневыми персонажами, мы редко пересекались с ним или другими высокоуровневыми персонажами. Тем не менее пару раз нам посчастливилось отправиться с Квейком в захватывающее приключение. Банда Серебряной Тени работала по контракту на «Справедливость», еще более могущественную группу. Для нас Квейк стал не просто персонажем, а чем-то куда большим. Совместные приключения принесли самые яркие моменты за сотни проведенных в подземельях часов. Квейк – воплощенный супергерой в созданном нами мире.

А что, если бы Квейком можно было управлять в компьютерной игре? Сверхчеловеческая сила, полеты на спине дракона… Кто бы отказался заполучить две его суперспособности? Первая – молот, способный уничтожить практически все, что встретится на пути. Мы представляли, что игроки пользовались бы молотом, как это делал сам Квейк – расплющивая врагов. Вторая – всесильный куб Адских Врат, который парил над Квейком и наносил дьявольский урон врагам, осмелившимся бросить ему вызов. Кажется, метание молний во врагов Квейка было любымым занятием этого куба.

Заканчивая в декабре 1990 года первую трилогию о Кине, мы горели идеей дальше сделать Quake, а заодно познакомить растущую армию фанатов с этим персонажем. Quake была обязана стать нашей следующей игрой. Мы даже добавили такой рекламный текст в Commander Keen in Invasion of the Vorticons, первый официальный релиз id Software.

Когда 14 декабря 1990 года вышла первая трилогия Commander Keen, мы отправились на рождественские каникулы воодушевленными этой идеей – она буквально взрывала воображение. Мы представляли Квейка, сражающегося с огромными врагами, этаким ранним подобием героя из God of War. Наши приключения в D&D станут реальностью! Мы только что выпустили наш первый двухмерный сайд-скроллер, что само по себе огромная инновация. Но если измерить расстояние между этим релизом и тем, что мы себе навоображали, оно будет исчисляться в световых годах. На экране требовалось разместить кучу всего, а игрокам – дать невиданную агентность[75], но процессоры все еще были медленными, а имеющиеся технологии не соответствовали нашим задумкам.

Такие моменты я называю «мостом возможностей»; в индустрии это обычная вещь. Как разработчики игр, мы должны заглянуть за горизонт текущих событий и создать возможности, которые другие либо не увидели, либо упустили. К инновациям приводит вопрос «что, если?» и поиск логичных ответов. Однако не всегда возможно преодолеть разрыв между воображением и действительностью – тем, что можно создать при помощи доступных технологий или ресурсов. Делая Dangerous Dave in “Copyright Infringement”, Кармак верил, что сможет преодолеть барьер сайд-скроллинга, и у него вышло. Делая DOOM, я верил, что абстрактный стиль дизайна уровней создаст новые измерения в геймплее и игровом пространстве, и у меня вышло. Мы сошлись во мнении, что в начале 1991 года мы никак не могли преодолеть барьер Quake. Делать игру, отказывая себе хоть в чем-то, не хотелось. Она должна быть сверхмощной, крутой и не имеющей аналогов. Мы отложили этот проект, но не перестали о нем мечтать.

И вот на дворе конец 1994 года. DOOM II уже вышла, вот-вот выйдет Heretic, а предложения по созданию связанных с DOOM продуктов продолжали идти на нас лавиной. В этот момент команда собралась для обсужения следующего оригинального тайтла. Присутствовали все, кто работал над DOOM II: Кармак, Адриан, Кевин, Дэйв, Сэнди, Американ и я. Мы прекрасно знали, зачем собрались; волнение буквально пропитало воздух. Очевидно, что в этой колоде возможностей точно затесался еще один шутер, но решение пока не принято. Заходя в кабинет, каждый понимал: мы создадим что-то новое.

Как только все расселись по местам, Кармак перешел к делу. Пока мы делали уровни для DOOM II, он занимался разработкой нового движка. Почти все время.

– Мы сегодня собрались, чтобы поговорить о нашей следующей большой игре, – начал Кармак. – Я думал о технологических улучшениях, которые позволят нам выйти за рамки возможностей DOOM II.

– Вот это дело! – ответил я. Мы с Кармаком сошлись во мнении, что на движке DOOM II далеко не уедешь, учитывая, что сообщество моддеров его постоянно поддерживало и непрерывно выпускало новый контент. Мы просто обязаны создать что-то новое, да и гоняться за новыми технологиями нам всегда нравилось. Со времен Commander Keen команда считалась авторитетом по части технической начинки, потому что выдающийся дизайн игр от id базировался на этих самых технологиях.

– Это будет классно, – согласился улыбающийся Американ.

– Следующий движок станет полностью трехмерным, с улучшенным градиентным освещением[76]. Игра будет поддерживать мультиплеер с подключением через Интернет с использованием модели клиент-сервер[77], – продолжил Кармак. В тот момент он был нетерпелив и взволнован. Я тоже.

– Круто, мы наконец-то сможем сделать Quake! – воскликнул я.

Достаточно было услышать, что движок станет «полностью трехмерным». Я уже видел открывающийся потенциал улучшения геймплея и дизайна игры. Любые дизайнерские идеи, которые могли прийти мне в голову, стали реализуемы, потому что в полном 3D возможно все. Игроки получат шесть степеней свободы – смогут перемещаться вправо и влево, вперед и назад и, что особенно важно, вверх и вниз. Мы приблизились к переломному моменту в развитии технологий, когда исчезали ограничения прошлого. Большинство игроков DOOM и DOOM II считали, что игра по-настоящему трехмерная, но на самом деле это мастерски продуманная иллюзия. Уровни и правда рендерились в 3D, но все остальное (враги, стены, полы, лестницы и так далее) размещалось на 2D-плоскости. Текстуры проецировались на координаты X и Y так, чтобы создать иллюзию перспективы. Враги становились меньше, если находились вдалеке, а текстуры окружения, соответственно, растягивались. За исключением программистов и художников, многие люди, скорее всего, не заметили этого фокуса, и мы максимально усилили его эффект с помощью лифтов и меняющейся высоты. Но это не 3D. Мы называли такую технологию 2,5D; хотя она потрясающая, дизайн сталкивался с ограничениями. С 3D-движком такого не будет. С полноценной трехмерностью мы сможем размещать одну область непосредственно над другой, по-настоящему менять высоты и позволять всем игровым объектам существовать в трехмерном пространстве. Это нововведение кардинально изменило возможности дизайна уровней, передвижения и геймплея.

Как гейм-дизайнер я выжимал все соки из каждой итерации технологии Кармака. Я изучал способности движка и создавал лучший возможный геймплей. Будучи программистом, я мог найти общий язык с Кармаком и понимать его замыслы, что, как мне кажется, многим оказывалось не под силу. Это позволяло лучше осознавать возможности и потенциал его движка, потому что я понимал и уважал его труды с технической точки зрения. Мы срабатывались, и нам это нравилось. Если перед ним стояла серьезная техническая задача, я не сомневался – он справится. Когда Кармак собирается что-то сделать, это не желание и не возможность. Оно уже сделано.

Когда я сказал, что мы можем сделать Quake, большинство коллег не поняли, о чем идет речь.

– Quake? – переспросил Американ.

– Да, Quake! – повторил я.

– А это что вообще? – уточнил вслед за Американом Сэнди.

– В 1990 году у нас возникла идея игры. Тогда мы от нее отказались, потому что не существовало подходящих технологий. То есть вообще ни у кого. А новому полностью трехмерному движку это по силам, – ответил я.

– О чем игра-то? – Сэнди не мог унять любопытства.

– Года четыре назад мы хотели сделать проект про крутого парня по имени Квейк, – начал я.

И поведал коллегам историю о приключениях Банды Серебряной Тени, «Справедливости», молоте Квейка и кубе Адских Врат. Они тоже играли в D&D, поэтому все поняли. Как я уже говорил, кому не захочется побыть сверхсильным персонажем вроде Квейка?

Я продолжил:

– Это была RPG, но в принципе можем сделать что угодно. – Когда-то мы представляли, каково будет стать королями всех жанров.

Адриан вспомнил Quake и наши планы на игру в 1991 году.

– Звучит неплохо! – заявил он. Я знал, что его воображение уже вовсю изобретало новые способы напугать игроков до смерти в полном 3D с улучшенным освещением, открывающим перед художником еще больше возможностей.

– Тогда решено! Делаем Quake! – объявил Кармак.

Таким вот образом у нас принимались важные решения по крупным играм: мы делились мыслями, приходили к каким-то соглашениями, и затем наша судьба оказывалась определена на ближайший год или около того. Разумеется, впереди еще много собраний, но общая картина стала ясна. Часть приключения под названием «а куда пойдем?» подошла к концу. Кармак только начинал свои технические разработки, так что пройдет какое-то время, прежде чем вся команда сможет взяться за дело. Как бы я ни был одержим Quake, я решил подождать до января, чтобы изучить возможности дизайна будущей игры. Декабрь у меня выдался тяжелый.

Во-первых, я доделывал клиент DWANGO, чтобы софт попал на один диск с Heretic. Мы с Ки очень много взаимодействовали, чтобы все функции программы работали как задумано: загрузка телефонных номеров сервера DWANGO из основного списка, разрешение подключения к любому серверу DWANGO через модем, аутентификация игрока при входе в систему, обработка забитого общительными геймерами лобби (которые еще и отправляют сообщения в уже начатых играх), запуск дезматчей и обработка кредитных карт. Наши успехи кроме как революционными не назовешь: в доинтернетную эпоху мы создали сервис, позволяющий игрокам набрать номер и просто начать общаться и играть с другими людьми. Раньше для этого приходилось звонить друг другу с помощью домашних телефонов и договариваться о подключении модемов. DWANGO стала мостом между темной эпохой модемов и дивным новым Интернетом; на момент выхода она поддерживала DOOM, DOOM II и Heretic.

Работа над Heretic тоже подходила к концу, поэтому где-то в середине декабря я вылетел в Висконсин, чтобы лично взглянуть на состояние игры и убедиться, что сделано все запланированное. Команда Raven излучала воодушевление и энергию: не заметить это было попросту невозможно. Меня впечатлил показанный билд. Знакомство с NeXTSTEP и средой кроссплатформенной разработки[78] для DOS позитивно влияло на команду. Создание уровней в абстрактном дизайне стало совершенно новым опытом для всех, кто не трудился в id, но ребята усвоили необходимые навыки и сделали все отлично. Что еще? Существует очень много больших и малых задач, которые возникают прямо в процессе. Справившись за год, команда Heretic показала, насколько она опытная и сплоченная. Я организовал эту сделку, руководил разработкой игры, помог ей воплотиться в жизнь и потратил на Heretic много времени. Но это принесло мне удовольствие. Проект точно того стоил – да еще и сумел удовлетворить мою цель по расширению бизнеса id Software.

В процессе работы мне пришлось адаптировать наши программы подключения к локальной сети и модему для Heretic, поскольку они разрабатывались для DOOM и DOOM II. Я также обновил свою программу DM.EXE. Тестируя свой код и игру, я видел в Heretic проект от id Software. Геймплей был замечательным. Я утвердил золотую мастер-копию[79], мы с командой отпраздновали это за ужином, а в скором времени я полетел обратно в Даллас. В 11 часов вечера 23 декабря 1994 года, сидя дома, я загрузил условно-бесплатную версию Heretic в виде HTICV1_0.ZIP. Как и DOOM, Heretic распространялась как условно-бесплатное ПО с возможностью купить у нас коробочную версию. За первый год мы продали полмиллиона копий, превратив пятьсот тысяч долларов инвестиций id в нехилую прибыль. Команда Raven отлично потрудилась.

Затем наступило долгожданное время отдыха. Эти сезоны интенсивной разработки с января по Рождество[80] никогда не были преднамеренными, но последние несколько лет нам казалось, что именно так и должна идти работа. Успех наших игр предоставил возможность раскидываться подарками, словно мы Санта-Клаусы, поэтому я завалил ими всех, особенно Майкла и Стивена, которые обожали LEGO. Я купил новый дом Келли и мальчикам. Они по-прежнему жили в Калифорнии, но мы путешествовали туда и обратно так часто, как только могли. У Бет дела тоже шли хорошо, она взялась за украшение нашего дома. Ее любовь к готовке наполняла воздух ароматом праздников – печеньем, пирожными и блюдами из духовки. А в моей голове гарцевали мысли о начале работы над Quake в новом году.

Чем серьезней становилась разработка Quake, тем чаще мы стали видеться в кабинете для совещаний. Иногда Кармак просто собирал нас, чтобы с трепетом поделиться каким-то своим открытием или сообщить, как продвигается его работа со структурами данных. Иногда мы обсуждали уровни для DOOM SE с Американом, Шоном и Сэнди, попутно интересуясь прогрессом внештатников. Я взял на себя создание карты E4M6: Against Thee Wickedly, где игрок начинает в горах, но быстро оказывается у входа в зеленый подземный замок.

Джей Уилбур то и дело бегал по встречам, сообщая о каждой открывающейся благодаря нашему успеху возможности: потенциальные экранизации, книги и руководства, техническое лицензирование, сотрудничество с Logitech для создания нового контроллера, прогнозы квартального дохода и так далее. Частью этих бизнес-инициатив занимался я, но только в двух случаях: если они требовали определенных знаний в области технологий или дизайна либо если незанятого персонала для помощи Джею просто не было. Для решения важных вопросов требовалось единогласное решение учредителей, а Кармак не хотел нанимать лишних людей для не связанных напрямую с разработкой Quake задач. Как писал Крис Ломбарди в июльском номере журнала Computer Gaming World за 1994 год: «Когда я вошел в скромный офис id Software и увидел, как демократически – хотя порой и анархически – эти десять человек управляли всеми процессами, а затем узнал, насколько успешными оказались их игры с условно-бесплатным маркетинговым подходом, я не мог отделаться от ощущения, что вернулся в дикие и неотесанные времена золотой лихорадки компьютерных игр».

Ну, такой подход работал, так что чинить его мы не собирались.

Несложно увидеть здесь зерно истины: нужно преодолеть это ограничение, чтобы позволить компании расти и снизить давление на команду, а достигнутым успехом и созданной интеллектуальной собственностью стоит распорядиться мудро. Так вышло, что мы действовали консервативно, и в id Software разработкой игр не занимались только Донна и Джей. Я обладал техническими, дизайнерскими и деловыми навыками – все они были полезны, так что пользовался я всеми. Мы двигались со скоростью света, стараясь оставаться в авангарде индустрии, и в тот момент нам не требовались деньги или рост. Связанные с программным обеспечением сделки вроде разработки Heretic или DOOM SE приносили большую прибыль относительно затрат и расширяли влияние двух наших столпов – дизайна и технологий. Эти инвестиции считались достойными моего потраченного времени, и данное решение приняла вся команда. А можно ли было назвать таковыми предложения по созданию официальных футболок и книг или интеграцию чужих технологий или оборудования в нашу производственную среду? В меньшей степени.

Вдохновленный моим сотрудничеством с Raven, Кармак заключил аналогичную сделку с Cygnus Studios – командой разработчиков из Иллинойса, которая сделала Galactix в 1992 году. Кармак настолько сильно впечатлился их программистом Скоттом Хостом, что предложил нам еще одну команду для создания игры на движке DOOM. Поскольку у Raven дела шли отлично, мы проголосовали за то, чтобы заключить новую сделку и разместить ребят в офисе на нашем этаже. Поскольку инициатором был Джон, мы думали, что именно он возьмется следить за качеством продукта и направлять команду – как я делал это с Raven. В то время Cygnus заканчивала игру для Apogee, и, учитывая наше близкое расположение к Apogee, их релокация в Мескит казалась вполне логичной. Джей организовал переезд и подготовил пустой офис с новыми столами, лампами и всем остальным, что было нужно для работы. Через неделю они увидели новый офис, который здорово их впечатлил, и с радостью начали трудиться.

К последнему кварталу 1995 года неожиданно медленный процесс разработки нещадно изматывал тех, кто был загружен меньше прочих: Дэйва, Американа и Сэнди. Создание уровней-экспериментов почти без геймплея и бесконечную оптимизацию звукового кода вдохновляющими задачами не назовешь. Что еще хуже, иногда все это еще и приходилось переделывать из-за очередных правок основного движка – порой целые дни уходили в никуда. Никто из ребят не проходил в нашей компании через полный цикл создания технологии с нуля, и теперь они не знали, чего ожидать. Отсутствие готового движка выбивало их из колеи. Мы еще не определились с конкретной геймплейной моделью, так что вместо готовых уровней они могли делать лишь их наброски, и это било по мотивации. В лучшем раскладе троица просто скучала. Сказать что-то вроде «будет готово как только, так сразу» или «займет столько времени, сколько займет» легко – за исключением случаев, когда времени на это уходит действительно много. Всем, однако, хотелось, чтобы разработка хоть как-то продвинулась вперед. Особенно тем, кто получил от Кармака низкие оценки.

Сэнди продолжал экспериментировать с уровнями, формируя собственный стиль левел-дизайна в 3D-пространстве, но его обычное жизнерадостное настроение сменилось угрюмым принятием сложившегося положения. Схожими исследованиями занимался и Американ. Он возился с языком QuakeC и пытался создать уникальные пушки, но ему требовалась помощь программистов: чтобы оружие заработало, были необходимы правки движка. В конце концов Американ обратился к той части игры, которая его вдохновляла: музыке. Он то и дело проводил время в Новом Орлеане, тусуясь с Nine Inch Nails и наблюдая за тем, как трудится Трент Резнор. Он даже убедил Трента создать звуковые эффекты и для главного героя – на всякий случай.

Звуковой движок был главной задачей Дэйва, и он заставил его работать меньше чем за год. В итоге он решил пойти по нашим стопам и лично возглавить какую-нибудь игровую компанию. Дэйв спросил у нас с Кармаком, не будем ли мы против, если он откроет студию в Остине, наймет нескольких знакомых кодеров и будет управлять командой удаленно. Как предприниматели мы понимали, что такими возможностями лучше не разбрасываться. Так что дали добро – правда, с условием, что Дэйв продолжит на постоянной основе заниматься Quake и останется в Меските. Дэйв согласился и основал Crack dot Com[99].

Но команда Quake не единственная угодила в шторм.

Хорошо зарекомендовавшая себя Cygnus Studios создавала игру Strife на базе движка DOOM. Основатель компании Скотт Хост фанател от Кармака и вдохновлялся им во всем. Он восхищался его трудами без передышки – и думал, что Strife выйдет быстрее, если вся команда будет пахать как Джон. Перед последним кварталом 1995-го он установил в студии рабочий день намного длиннее обычного, чтобы сотрудники не думали ни о чем, кроме игры, и поскорее ее закончили. Он даже написал программу, которая подсчитывала, сколько часов кто проработал, и оценивал таким образом вклад каждого. И как откликнулся такой подход! Все трое парней из команды Скотта были его друзьями из Иллинойса и прежде не занимались созданием игр. Они постигали эту науку прямо в процессе, что сказывалось на скорости разработки. Скотт разозлился, и его друзья не остались в долгу. Они пришли к нам поговорить.

– Мы уходим.

– Что? Почему?

Они описали свой новый график и то, как против них использовали статистику. От такого подхода ребята, очевидно, остались не в восторге. Слово Strife, название игры, описывало и обстановку в студии[100], и их от нее тошнило.

– Мы не хотим работать в диктатуре, – добавили они.

Мы обсудили ситуацию с Джеем. Я ожидал, что Кармак будет наблюдать за их командой, как я – за Raven, но труды над Quake не оставляли ему свободного времени. Возможно, он даже знал о распоряжении Скотта, но не увидел в этом ничего плохого: для него было нормально кодить круглые сутки. Мы потратили на разработку Strife почти двести пятьдесят тысяч долларов и не хотели терять эти деньги. Если, как я и считал, корень проблемы действительно лежал в Скотте, то лучшим решением стало бы отнять игру у Cygnus и отдать ее новому стартапу, который собиралась открывать троица разработчиков Strife. Мы посовещались с Кармаком, Кевином, Джеем и Адрианом, и они со мной согласились. Кевин также предложил подключить к делу Сэнди, чтобы тот следил за командой в роли этакого квазипродюсера. Переговоры вышли сложными, но прямыми и честными: мы сказали Скотту, что разрываем контракт из-за раскола в компании. Он собрал вещи и вернулся в Иллинойс. Оставшиеся разработчики приготовились двигаться дальше под именем Mutiny Software. Я предложил изменить его, так как посчитал слишком очевидным и злобным[101]: в итоге парни решили назваться Rogue Entertainment. С командой новых разработчиков мимо плана может пойти тысяча и одна вещь (что справедливо для любой игры), но прежде ребята буквально шли на убой, поэтому шансы на успех определенно повысились – а мы поработали над тем, чтобы настроить их на этот успех. Команде просто требовался новый программист, чтобы доделать то, на чем остановился Скотт.

Так получилось, что у меня как раз имелся на примете подходящий кандидат: Джеймс Монро, младший брат моей школьной подружки Дженнифер. Каждый раз, когда я приходил к ней домой и садился за их семейный Apple IIe, Джеймс смотрел, чем я занимаюсь. Я показывал ему свои труды и пытался объяснить их, но думаю, что самое мощное воздействие на него оказала сама демонстрация возможности делать собственные игры на домашнем компьютере. Джеймс увлекся и стал учиться программированию. Он окончил школу в Англии, вернулся с семьей в Техас, получил диплом в Техасском технологическом университете и устроился в остинскую Origin Studios: ту самую компанию, где я получил первую работу семь лет назад. Я позвонил Джеймсу, предложил ему место и 25 % в Rogue Entertainment. Тот немедленно согласился, переехал в Даллас и сразу же взялся за дело. Сэнди, обрадованный возможностью чем-то заняться, присоединился к команде как дополнительный менеджер. Теперь, если в процессе создания Strife возникли бы новые проблемы, у нас имелся человек, который сможет быстро погасить конфликт и не позволит ему разгореться.

К концу сентября мы уже понимали, что разработка движка подходит к концу – а значит, скоро придет время полноценно программировать геймплей и определяться с дизайном. Я все еще считал, что нам нужно создать для игроков хаб, где они смогут привыкнуть к управлению в 3D-пространстве. Нам самим пришлось учиться этому несколько месяцев назад – а значит, это предстояло и всем остальным. Затем геймеры могли бы выбрать путь, который приведет их к одному из эпизодов. Этот хаб должен был стать первым, что увидят игроки; олицетворять собой весь геймплей Quake, все ее стили левел-дизайна. Так что и создавать его предстояло последним: в тот момент, когда мы, разработчики игры, сами достигнем мастерства в освоении своих инструментов и возможностей движка. Я не хотел заниматься им раньше – до того, как мы добавим в игру молот Квейка и прочие основные элементы геймплея и выясним, что на самом деле могут реализовать наши технологии. В таком случае этот хаб наверняка будет не так хорош и репрезентативен (первый уровень нужно делать последним). На экспериментальных уровнях мы подбирали масштабы зданий и сооружений, а также придумывали стратегии – как удивлять, пугать и награждать игроков. Наши индивидуальные стили в итоге выразились в том, из каких компонентов мы предпочитали строить уровни: лестниц, дверей, тропинок, стен, потолков и структурных форм зданий, а также растущих из архитектуры вещей – ловушек, секретных зон, элементов прогрессии. Американ, например, любил толстые блоки железа и бассейны лавы, а мне нравилось погружать части уровней в воду и удивлять игрока неожиданными ловушками. Мы размышляли, нужны ли нам природные формы: камни, реки, деревья, водопады. На все это, разумеется, оказывали большое влияние созданные Адрианом текстуры. Каждый набор текстур предполагалось применять по-разному, и в итоге мы решили использовать их для разных измерений.

Адриан как раз закончил полноценный набор текстур, вдохновленный культурой ацтеков. Ради него он провел серьезное исследование, и мы пришли в восторг, когда увидели результат вживую. Мы думали, что ацтекские уровни начнутся с блочных пирамид, залов и ям-ловушек, а потом в дело вступят идеи поинтереснее: например, как в Tomb of Horrors – модуле для Dungeons & Dragons 1978 года. Этот набор уровней достался Американу.

Примерно через месяц он пришел ко мне в кабинет и сказал:

– Я не могу прочувствовать все эти ацтекские штуки, Джон.

– В смысле?

Я не понимал, что он имеет в виду.

– Да как-то не вдохновляют они меня. Не вижу, как с этими текстурами и с этой темой сделать что-нибудь интересное.

Я развел руками. Ацтеки – это буквально мое прошлое. Я вырос в Аризоне, в городе Тусон, в семье яки, и ацтекская символика встречалась там повсюду: от музеев и тканей до солнечных камней, изображающих ацтекский календарь (один такой до сих пор висит у моей мамы дома). Но если Американ сказал, что не чувствует, значит, так и было.

– Ладно, – ответил я.

Такого с нами еще не случалось. Еще ни один дизайнер не жаловался, что работа Адриана и Кевина его не вдохновляет – наоборот, она всегда определяла визуальную идентичность игр id.

– Знаешь, что мне нужно? Темный-претемный металл. Вроде железа или черной стали. Представь измерение, целиком сделанное из хеви-метала.

– Я скажу об этом художникам, но учти, что они не обрадуются.

Я передал Адриану и Кевину слова Американа в тот же день.

– Серьезно? – спросил Адриан. – Его не вдохновляют наши текстуры, и поэтому у него не получается работать? Я правильно понял?

– Так он говорит. Давайте просто дадим ему то, что он хочет. Это креативная задача, творческий вызов для вас. Я уверен, что такие текстуры хорошо впишутся в игру, и Американ сделает свою работу лучше.

Адриан и Кевин как всегда круто справились: у них получились мрачные, атмосферные текстуры в духе хеви-метала. Они так вдохновили Американа, что тот преобразился на глазах и сотворил с ними чудо. Этот стиль лучше всего олицетворяет второй уровень третьего эпизода, The Vaults of Zin, – его сделали первым делом после того, как движок был готов. Используя характерный набор текстур, Американ создал набор сменяющих друг друга пазлов: комнаты и коридоры становились доступны по очереди. Первая зона разрешает игроку немного поисследовать, а потом открывает секретные двери и выпускает на него армию зомби. От них можно скрыться, но для этого нужна осторожность: если прыгнуть неправильно, рискуешь оказаться в бассейне с лавой. В каждой новой зоне задачи меняются, и этот уровень в целом демонстрирует свойственные Американу эстетическое чутье и чувство юмора. С первого прохождения я видел, насколько он рад работать с этими текстурами: по созданной с их помощью тяжеловесной архитектуре становилось понятно, как они его вдохновляют. В конце концов ацтекский набор остался лежать без дела. Мы вообще его не задействовали.

В работе находилось множество проектов, а дата релиза Heretic 2 все близилась, так что напряжение в нашей внутренней команде росло. Стало очевидно, что нервы у меня, Кевина и Джея натянуты до предела. Надеясь немного ослабить давление, мы пришли к мысли, что команде не помешает новый сотрудник, который возьмет на себя все связанное с изданием игры. Мы в очередной раз решили действовать демократическим путем и устроить голосование. Кармаку пришлось уступить и согласиться, и Адриан как раз знал подходящего человека, Майка Уилсона. Майк и Адриан ходили в одну школу в Шривпорте и дружили. За шесть месяцев до этого Адриан купил франшизу DWANGO и доверил управление Майку. Его офис находился этажом ниже нашего, так что переезд не представлял никакой проблемы. Адриан считал, что Майк может помочь нашему маркетинговому отделу с ближайшими релизами, Heretic 2 и Quake, а также заняться проработкой других возможностей – их у нас было хоть отбавляй. Мы наняли Майка в сентябре 1995 года.

Майк видел, что компакт-диски с собранными из разных уголков Интернета уровнями к DOOM, DOOM II и Heretic раскупаются как горячие пирожки. Себестоимость сборников вроде D!Zone, H!Zone и D!Zone 2 составляла около нуля, так что доходы с их розничных продаж целиком превращались в прибыль. Люди покупали эти CD с тысячами карт, потому что иначе им пришлось бы тратить время на самостоятельное скачивание, а модемы в те годы скоростью не отличались. Майк понимал, что id могла бы выделиться, продавая сборники «одобренных» уровней – он полагал, что это принесет много денег. Идея звучала отлично, так что я нашел в сообществе лучших мапперов и рассказал этим людям, что конкретно мы от них хотим. Всем заплатили по единой ставке. По нашим заказам было создано двадцать превосходных уровней, и мы издали их как Master Levels of DOOM II. Вместе с ними мы собрали на диске 1830 уровней из Интернета: 191 уровень – для DOOM, 1629 – для DOOM II и 10 – для Heretic; их также добавили на диск. Я написал инсталлятор, отдал диски на мастеринг, и новый продукт был готов. Этот сборник мы издали под названием Maximum DOOM.

Майк получил новое бизнес-задание: придумать классное название для Heretic 2. Имея такую чуйку к маркетингу, он быстро справился, выбрав слово «ведьмы» на немецком: Hexen. Оно зловеще звучало и начиналось с той же буквы, что и Heretic – мне казалось, что продолжение получается отличное. Я рассказал об этом Raven, разработчикам Heretic 2, и те согласились.

Больше всего усилий у Майка уходило на организацию совместного с Microsoft мероприятия «Судный день»: мы запланировали его на 30 октября, и его посетители увидели бы не только Hexen, но и выход порта DOOM для Windows 95, а также релиз DirectX. Майк хотел явить миру Hexen с помпой и предложил организовать Deathmatch 95: турнир между 20 лучшими игроками в DOOM в мире. Он обещал быть зрелищным. За главный приз участники сражались бы на сцене[102]. Такое событие наверняка привлекло бы к нашим проектам много внимания, но для Microsoft ставки были еще выше. Компания пригласила на мероприятие десятки создателей игр и собиралась представить Windows 95 как платформу для игр и разработчиков – не только нам, но и другим игроделам, геймерам и прессе. Чем больше я узнавал о планах на этот ивент, тем безумнее они мне казались. Мне послышалось или он только что говорил о колесе обозрения?..

В начале 1996 года отгрузка Quake не планировалась, поэтому надо было сосредоточиться на продажах текущего и следующего квартала. К тому моменту я уже осознавал, что мы с Кармаком по-разному смотрим на поддержание итогового баланса компании и расширение бизнеса. Конечно, насколько иначе мы на это смотрим, я осознал лишь на последнем собрании, однако факт оставался фактом: новинок у нас не имелось. А значит, не планировалось и новых источников дохода, если я что-нибудь не придумаю. К тому же движок так и не был готов.

Hexen стала хитом среди игроков, а Raven оказалась невероятным партнером. Посотрудничав с ними на двух проектах, я понял, что во избежание гнева Кармака могу даже не участвовать в создании новых. Поэтому я поручил Raven две задачи сразу: во-первых, парни должны взяться за два дополнительных эпизода для Heretic. Мы бы продавали эти два эпизода вместе с тремя оригинальными в новом большом коробочном издании: Heretic: Shadow of the Serpent Riders. Вместе с тем я дал команду заняться разработкой сиквела Hexen. У меня появилась пара идей относительно более точного воспроизведения системы Dungeons & Dragons: добавление нового класса персонажа, усовершенствование системы улучшения навыков героя, а также внедрение расширенной системы уровневых хабов. Я решил назвать проект Hecatomb (Heretic и Hexen начинались с буквы H, а мне хотелось следовать этому шаблону). Raven принялась за дело в начале ноября 1995 года. Со временем я понял, что нам понадобится еще и набор уровней для Hexen. Сэнди почти моментально придумал ему роскошное название: Deathkings of the Dark Citadel. Многие годы трудов над бумажными играми воздались сторицей.

Я искренне верил, что огромный успех Heretic и Hexen объясняется следующим: высокоскоростная передача ощущений от партии в Dungeons & Dragons в реальном времени, угнаться за которой не мог ни один конкурент. В то время никто не сумел подобраться ближе к фэнтези-геймингу с быстрым экшеном. Да, в них присутствовала некоторая аркадность, но там имелись мечи, магия, а также целая россыпь Cредневековых монстров. Наслать на врагов заклинание «заморозки» и расстрелять получившиеся ледышки – раньше это не выглядело и не ощущалось настолько круто хоть с визуальной, хоть с геймплейной стороны. Никакая Ultima Underworld не могла предоставить подобный игровой процесс.

Впереди начало маячить хоть что-то, и это радовало. Затем в первых числах ноября 1995 года я обнаружил пост в рассылке сообщества моддеров DOOM. Люди обсуждали скорый релиз 32-уровневого файла данных с заменой всех исходников (WAD – это сокращение от Where’s All the Data[107]) для DOOM II. Он назывался TNT: Evilution и сразу бросился мне в глаза. Его созданием занималась команда опытных моддеров с отличной репутацией в сообществе. Парни славились отменным контролем качества, а также тем, что постоянно давали друг другу фидбэк, чтобы улучшить ощущения от каждого уровня. Мне показалось, что у мода есть потенциал стать настоящей игрой от id – особенно учитывая то, что у нас оставалась нужда в источниках дохода на начало 1996 года. Я немедленно связался с главой коллектива Таем Хэлдерманом и сказал, что буду рад издать TNT: Evilution в розничной коробке. Однако он выразил сомнения, что получится приостановить релиз, ведь на тот момент он несся с напором грузового поезда. Команда крайне долго работала над проектом и очень хотела выпустить его в Интернете бесплатно. Я сумел убедить Тая, что издание проекта силами id Software и оплата проделанного труда окажутся для команды полезнее. К тому же так он охватит больше аудитории. Покупать мега-WAD будут даже люди, у которых нет особого опыта поиска и загрузки уровней из Интернета. Хэлдерман устроил экстренное совещание, на котором команда приняла решение не публиковать мод в сети, а передать его мне для розничной продажи. Мы назвали проект Final DOOM. Я был рад, что в списке проектов для сохранения денежного потока в первой половине 1996 года появилось пополнение и мне почти не пришлось участвовать в его создании.

Прежде всего я хотел бы поприветствовать тех, кто сразу решил обратиться к этой главе. Вас ждет та еще поездочка, по большей части – вниз по крутому склону. Я воссоздал хронику событий в том виде, как их переживал, насколько мне хватило памяти. По ходу чтения вы наверняка подметите моменты, в которых мне стоило бы принять другое решение или увидеть очевидное дурное предзнаменование. И вы не ошибетесь. Я несу ответственность за катастрофу, которой обернулась Ion Storm. Меня это многому научило. И я определенно надеюсь, что мой рассказ и размышления об этой истории спустя почти 30 лет смогут чему-то научить и вас. Некоторые свои умозаключения я представлю в конце.

Незаметно для нас в направлении Ion Storm вылетела небольшая боеголовка. Прошлая компания Тодда 7th Level подала на нас в суд, утверждая, что Тодд и Джерри оставили ее в дурном положении, ведь разработку G-Nome и Dominion бросили незавершенной. По ходу судебного разбирательства меня допросили под присягой юристы 7th Level. Как долго мы были знакомы с Тоддом? Как давно я собирался его нанять? Был ли я знаком с другими сотрудниками 7th Level? Допрос продолжался три часа. И все же мы не беспокоились, ведь не сделали ничего плохого. И в конце концов иск отозвали. Не лучшее начало года, но мы постарались забыть об этом случае и вернуться к созданию игр.

Январские заботы перетекли в февральские, а я начал искать людей для своей команды.

«Я начинаю разработку новой игры», – с этих слов начиналось каждое мое исходящее письмо. Дальше текст варьировался в зависимости от адресата, будь то какой-нибудь левел-дизайнер или программист, чьи труды я ценил и уважал. По части конструирования уровней я нацеливался на крупный улов: писал известным авторам вроде Джона Андерсона, который создавал уровни для The Ultimate DOOM и Master Levels for DOOM II, и Мэтта Хупера, работавшего с Hipnotic Software над Scourge of Armagon. Также я связался со Стивом Реско, который делал качественные уровни для Quake, включая Shadow Over Innsmouth, и создателем карт для DOOM Сверре Квернмо, который работал нал Eternal DOOM[116] и Master Levels for DOOM II. Все четверо присоединились к команде. Что касается программирования, то мне требовалось заполучить ведущего кодера, и я надеялся на Ки Кимпбелла. Меня беспокоило одно: его начальником был основатель DWANGO Боб Хантли. Нас связывали хорошие отношения в прошлом, и я не хотел разрушить компанию Боба, стащив у него кодера номер один. Как выяснилось, Боб не имел ничего против. Распространение Интернета вытесняло традиционное dial-up соединение: забрав Ки, я бы лишь сэкономил Бобу кучу денег. Ки присоединился к команде в феврале.

Коллектив потихоньку обзаводился ключевыми сотрудниками, и я наметил дату завершения Daikatana на конец 1997 года. Вместо того чтобы разворачивать разработку с нуля и создавать новый движок, мы планировали использовать технологии Quake. Преимущества такого подхода очевидны. В первую очередь я был уверен, что это по-прежнему самый продвинутый движок на рынке и пройдет еще какое-то время, прежде чем его место займет нечто более продвинутое. Кроме того, это освободило бы команду от чисто технической возни, с которой сталкивалось множество других компаний, создающих собственные движки. Наконец, я знал все возможное о принципах его работы и мы могли немедля заняться геймплеем. Я связался с Джеем из id, спросил о стоимости лицензии и получил быстрый ответ: пятьсот тысяч долларов. Возведение собственной технологии отняло бы у нас куда больше средств, так что я согласился и получил компакт-диск с исходным кодом.

По моим ожиданиям состав команды к началу полномасштабной разработки должен был насчитывать тридцать человек. Исходя из этого я рассчитал количество ассетов, которые надеялся включить в игру, время на их создание и интеграцию с помощью кода. Я считал, что с тремя десятками коллег и готовым движком мы управимся к назначенному на конец 1997 года сроку релиза. Я не собирался заниматься модификациями движка, поэтому нам оставалось программировать геймплей и клепать ассеты. Казалось, элементы пазла начали складываться.

В начале марта, вскоре после того как мы заключили сделку с id, Джей перешел в штат Epic Games. Я слышал от него то же самое, что и от других: дескать, после моего ухода в id стало мрачно и угрюмо, никакого веселья. К тому же Джей оказался единственным ответственным за ведение бизнеса после ухода Майка Уилсона. Желания подстраиваться под жесткие условия, вызванные релизом Quake, он не имел – это было похоже на тот завал, который мы испытывали после выпуска DOOM и DOOM II. Нанимать ему помощников id не собиралась; Джей решил, что с него хватит, и ушел. Я пожелал ему самого лучшего и был уверен, что Марк Рейн и Тим Суинни будут счастливы заиметь такого сотрудника. Джей остается в Epic и по сей день. Исход людей из id не вызывал во мне злорадства: компания переживет это, а будучи одним из соучредителей, я желал ей лишь успехов – пускай даже и без меня.

Между тем сотрудники Ion Storm сохраняли энтузиазм и сосредоточились на работе. Я закончил дизайн-документ Daikatana и обсудил его детали с Томом. План вышел амбициозным, и мне казалось, что в нем имеется все необходимое для дальнейшего развития жанра шутеров от первого лица. В DOOM и Quake мы не уделяли сюжету достаточного внимания, но как дизайн-директор я чувствовал: эта игра способна рассказать толковую историю. Нужно было сделать ее похожей на увлекательный аттракцион, где игрок постоянно открывает новый контент – и ощущает, что это вызвано его действиями.

Я спрашивал Тома: «Почему я должен сражаться с одними и теми же врагами на первом и последнем уровне? Почему не появляются новые враги? И что важнее, почему нарративный дизайн никак не связан с дизайном геймплея?»

По моему мнению, FPS отставали от других игр в подходе к истории. В те дни жанр активно формировался, и гонка графических вооружений шла полным ходом. Студии соревновались в производстве самых красочных и быстрых шутеров, а id была впереди планеты всей. Некоторые проекты вроде Duke Nukem 3D уделяли больше внимания персонажам. Не являющиеся чистокровными шутерами тайтлы вроде Tomb Raider от Eidos демонстрировали, как можно соединить отдельные элементы жанра с сюжетной составляющей и проработкой героя, чтобы обогатить совокупный опыт игрового процесса. В Daikatana мы использовали чужой движок, а потому было необходимо выделиться дизайном. Для этого я хотел создать эпическую историю с путешествиями во времени, яркими персонажами и множеством сюжетных поворотов. Я был уверен в своих дизайнерских способностях, воодушевлен возможностью раскрыть сюжетный потенциал проекта и надеялся, что индустрия возьмет наши достижения на заметку. Мы еще не наняли сценариста, но я уже понимал, что история потребует множества разных ассетов, поэтому запланировал для игры шестьдесят четыре монстра, двадцать четыре уровня и двадцать пять пушек.

Пока ваялись основы дизайна Daikatana, а команды пополнялись новыми сотрудниками, Майк Уилсон придумал нашу первую маркетинговую кампанию – пресс-тур «Никаких отмазок», в ходе которого мы пообещали: если облажаемся, никаких отмазок и быть не может, ведь на создание лучших из возможного игр нам дали столько времени и денег, сколько требуется. Ивент задумывался для повышения нашего присутствия в медиасфере, узнаваемости нового бренда и игр, которые мы разрабатывали. Конечно, ход был смелым, но Майк уже успешно проворачивал подобные наглости, как в случае «Судного дня» для id, поэтому мы доверились ему и его интуиции. Пресс-тур «Никаких отмазок» позволил нам засветиться до конца года на страницах ряда крупных журналов, включая TIME и Newsweek.

Эти публикации вызвали у нас с Томом первые нотки тревоги. Статья TIME от 23 июня 1997 года гласила: «Все, чего касается рука гейм-дизайнера Джона Ромеро, превращается в кровавую резню. И золото». В ней пересказывалась моя история успеха в id, наше расставание и расписывались все потрясающие штуки, которые должны были появиться в Daikatana[117].

– Как-то рановато для этого, – сказал я.

Том поднял взгляд от страниц журнала и кивнул:

– Да уж.

– Надо сосредоточиться на разработке.

Хотя мы были уверены в своих дизайнерских способностях и имели мощный послужной список, все могло пойти не так тысячью разных способов. Кроме того, компании имеют свойство закрываться, отношения – рушиться, а здоровье – подрываться. Будучи кодерами до мозга костей, мы понимали: работая с настолько большим количеством переменных, нельзя заявлять о себе столь громко.

Я взглянул на разворот другого журнала, лежавшего рядом с Томом.

– Не могу поверить, что я надел ебаные шорты. Какая тупость.

Хайптрейн[118] набирал скорость, а на дворе уже стоял апрель. Пытаясь все больше раскрутить компанию, мы решили сделать ставку на жесткую природу шутеров от первого лица. Майк считал, что мы должны сделать громкое заявление в преддверии выставки Electronic Entertainment Expo, также известной как E3. Эта выставка была показом мод игровой индустрии сегодняшнего и завтрашнего дня: компании выстраивали стенды, чтобы продемонстрировать текущие игры и анонсировать будущие разработки. В 1996 году, на второй год истории выставки, GT Interactive построила огромный стенд для продвижения Quake. E3 была недоступна рядовой публике и открывала двери лишь для представителей прессы и индустрии – но при этом каждый год в выставочном центре Лос-Анджелеса собирались десятки тысяч посетителей. Майк связался с компанией Richards Group R&D – той же, что работала над рекламой для id. Нам повезло сотрудничать с Сашей Шор, которая создала логотип, шрифт и обложку для Quake.

Майк пришел в восторг от созданного ей рекламного плаката. Я подозреваю, что читатель уже в курсе написанных на нем слов.

Майк притащил мне плакат, и по всему его виду было понятно – он ликует. Я посмотрел на распечатку и откинулся в кресле. Из моего горла вырвался неуютный смешок.

– Не знаю, что ты там думаешь, но я бы никогда в жизни такого не сказал.

– Да ты и не такую херню несешь, когда рубишься в дезматч! – возразил Майк.

– Но этого я бы не сказал. Не думаю, что люди посмотрят на эту рекламу и сочтут ее крутой или остроумной. Она оскорбительна и выставляет меня придурком. Не сказал бы я такого.

– Да не ссы, – сказал Майк.

– Плакат подписан моим именем.

Я прокрутил в голове прошлые рекламные компании Майка. Он всегда мыслил за пределами общепринятых рамок, и надо признать, что его подход приносил результат.

– Я бы такого не сказал, – повторил я.

Взгляд Майка говорил лишь одно: «Да это же охуительно».

Я неохотно согласился.

– Ладно, маркетинг – твое дело, так что я даю тебе карт-бланш.

Майк покинул офис в состоянии экстаза.

Пока плакат про сучку готовился выйти в свет, в СМИ появилось еще больше публикаций об Ion Storm. Про нас писали в Wall Street Jounal, Fortune и главном журнале об игровой индустрии – Computer Gaming World. Я во второй раз попал в выпуск TIME, на сей раз – в список пятидесяти представителей «Киберэлиты». Fortune упомянул Ion Storm в числе двадцати пяти «Крутейших компаний страны». С одной стороны, было приятно наблюдать за таким интересом. Это определенно шло нам на руку в процессе найма талантливых сотрудников. С другой – нас с Томом не покидало чувство, что вся это шумиха слишком преждевременна. Мы должны делать игры, а не светиться в прессе, тем более в свете слогана «Никаких отмазок». Общественность и так достаточно обласкала нас вниманием.

Но, похоже, не все разделяли наше мнение. Тодд тоже хотел попасть в рекламу и спросил Майка, что для этого нужно сделать. Майк связался с нашей PR-компанией TSI Communications, там предложили несколько идей, и в итоге все сошлись на том, чтобы создать «рекламные образы» для высшего руководства Ion Storm: Майка, Боба и четырех основателей компании, включая меня. Эти «рекламные образы» представляли собой развороты с тремя-четырьмя фотографиями каждого.

Взглянув на них, я почувствовал нелепость происходящего и не мог этим не поделиться:

– Зачем мы вообще этим занимаемся? Мы не продвигаем этим игры, мы попросту выглядим претенциозно.

Другие отмахнулись.

– Это что-то новое. Не переживай. Никто до нас такого не делал, и это круто.

Допустим, это что-то новое, чего никто ранее не делал. Но разве это необходимо? Идея заключалась в том, что мы с Томом слишком сильно ассоциировались с id, а нам нужно продвигать свою компанию. Но при этом, насколько я понял, Тодд не хотел, чтобы Ion Storm знали просто как «Компанию Джона и Тома». И этого я понять не мог.

– Я думаю, что нашим брендом должны стать игры. Если они обретут успех, народ узнает, кто стоял за разработкой, – сказал я.

Наши цели как основателей компании расходились. Я и Том не могли сойтись видением с Тоддом по поводу целей, на которых стоит сосредоточиться в начале нашего пути. Рекламные образы – лишь частный случай. Весь хайп, транслируемый из таких именитых источников, приносил нам больше давления, чем удовольствия. Мне вспомнилась реклама Electronic Arts под слоганом «Мы видим дальше» из 1983 года, на которой были изображены восемь разработчиков из ее студий. Для меня это пример исключения. Так реклама продавала EA как компанию с целью заманить в ее стан новых выдающихся творцов. В этом имелся смысл. В нашем же случае – вряд ли.

Мы считали, что пресса и геймеры интересовались играми, которые мы разрабатывали, поэтому ставили их в центр внимания. В апреле мы выпустили пресс-релиз с анонсом новой игры Тома Холла – Anachronox. Он начинался со слов «Ion Storm – это вам не просто игрушки». Прессе такой заход понравился, но в центре медиашумихи все равно оставалась сама студия. Кен Браун из Computer Gaming World назвал Ion Storm «самой интригующей новой компанией в сфере компьютерных игр».

А потом вышла реклама про сучку.

Эффект можно сравнить со скрежетом иглы по виниловой пластинке. Реакция оказалась быстрой и естественной. Целые сетевые армии фанатов обратились в праведно рассвирепевшую толпу, яростно набивающую на клавиатуре слова: «Да кем себя возомнил этот ебаный Джон Ромеро?» Игровые разработчики, некогда уважавшие меня, отвернулись. На фанатских форумах и сайтах выходили гневные авторские колонки. Сильнее вмазать мимо цели эта реклама попросту не могла. Разумеется, я чувствовал себя ужасно, но сделанное не вернешь назад. Никакие «да, это была тупая идея» и «нам не следовало этого делать» нас бы не спасли. Чуть позже я поделюсь более детальными размышлениями на этот счет.

Несмотря на бушевавшую вокруг той рекламы бурю, мы продолжали набирать народ в три разные команды. Свою я решил сформировать в основном из участников сообщества моддеров. Я уже завербовал трех создателей модов и искал им подобных. Участники этого сообщества подходили к созданию уровней с огромной страстью – в конце концов они делали их из чистого удовольствия. Мы получали тонны резюме и уровней от разных авторов. Я неустанно проходил их, попутно подмечая видных авторов модификаций в разрастающихся сообществах DOOM и Quake.

По задумке в Daikatana планировалось четыре эпизода: «Япония будущего», «Древняя Греция», «Средневековая Норвегия» и «Сан-Франциско недалекого будущего». Мы приступили к их проработке. Левел-дизайнеры отлично знали редактор уровней QERadiant, и мы решили сосредоточиться на создании карты для третьего эпизода – чумной деревни в Средневековой Норвегии. Ки потратил месяц на изучение программной основы движка Quake и переделывал внешний вид меню под стиль Daikatana. Приближался назначенный на июнь показ демоверсии. От старта разработки до дебюта игры на E3 прошло мало времени, но мы твердо нацелились сделать первый взгляд на нее как можно более качественным. Нам удалось включить в демо взрывающиеся бочки, арбалет и эффект снегопада, а также убедиться в том, что все движения ощущались в духе скоростных и набитых экшеном FPS.

Все наши три игры – Daikatana, Anachronox и Doppelganger – встали на производственные рельсы. В начале мая Майк предложил нам расширить компанию. Он хотел запустить издательский отдел и даже придумал для него название: Ion Strike.

– Мы уже заключили сделку с Eidos на выпуск шести игр, – ответил я. – Это займет у нас как минимум четыре года. Сейчас нет никакого смысла заниматься издательством.

Майк был другого мнения. Он считал, что если мы поторопимся с первой тройкой, то затем сможем не только делать игры, но и выпускать их самостоятельно. Традиционная модель выпуска в индустрии выглядела так: издатели дают деньги на разработку, тиражирование и продвижение игры, совершая выплаты в определенные ключевые этапы производства. Взамен они получают возможность приумножить вложения за счет продаж – обычно до трех-четырех раз. И только когда издатели получают свою прибыль, студии начинают зарабатывать роялти с продаж. С финансовой точки зрения издатели берут на себя львиную долю риска, и посему им достается львиная часть добычи.

Вне зависимости от потенциальных перспектив, на тот момент у нас не имелось ни денег, ни достаточной рабочей силы, ни прочих средств для создания издательского отдела. К тому же издатели обладали связями со всеми крупными компаниями, способными отпечатать и распространить тираж игры. В середине 1990-х это было необходимо, поскольку еще не существовало широко распространенных площадок цифровой дистрибуции вроде Steam. Я оценил инициативность Майка, но мы попросту не могли себе этого позволить. Создать собственный издательский отдел, чтобы конкурировать с компанией, только что выделившей двадцать два миллиона долларов на наши разработки, казалось не самым красивым ходом.

Поездка на E3 и показ Daikatana заняли все наше внимание. Переоценить масштаб E3 невозможно. Каждый крупный издатель сооружал собственный стенд, обвешанный кучей мониторов, на которых демонстрировались новейшие игры. Когда несколько тайтлов соревнуются за внимание посетителей в широких проходах, от громкости можно оглохнуть. Представители компаний раздают футболки, банданы, постеры и пресс-киты, а специальные уединенные комнаты, где можно собственноручно поиграть в новые разработки, ждут гостей из избранных СМИ. Основное шоу заканчивается строго по расписанию, но тут же перетекает в обеденные и послеобеденные встречи, а деловые собрания могут продолжаться и глубокой ночью. Майк подготовил для нас огромный стенд Daikatana – он был профинансирован Eidos, но принадлежал только нам. Его сконструировали в виде открытого металлического каркаса с рыжевато-серой стеной позади. Установленные в ряд компьютеры позволяли посетителям испытать игру в деле, а подвешенные наверху здоровенные мониторы транслировали действие так, чтобы его видели все прохожие. Присутствовали даже стендисты в образах персонажей – для совместных фото в эпичных позах.

Спустя три месяца работы с движком Quake мы были счастливы предоставить аудитории первый взгляд на Daikatana. Но только без всяких монстров: демоверсия содержала лишь заснеженный уровень, оружие и взрывающиеся бочки. Мы просто хотели показать прессе, что активно занимаемся разработкой, дать прочувствовать атмосферу игры и обсудить ее дизайн в целом. По индустриальным стандартам показ Daikatana на столь ранней стадии был крайне необычным делом, но мы открыто говорили о начале разработки, а наша агрессивная маркетинговая кампания преследовала цель разнести вести о компании и ее играх по округе.

Во время перерыва я прогулялся по выставочному залу, чтобы взглянуть на продукцию конкурентов. Разумеется, в первую очередь меня интересовали проекты id, так что я двинулся напрямик к ее стенду. Даже на расстоянии нескольких метров я понял, что на экране происходит нечто особенное, на фоне чего меркло все остальное. Там показывали Quake II.

Она выглядела потрясающе – более чем потрясающе. Спустя год разработки Quake II демонстрировала цветное освещение и красовалась 3D-ускорением. По сравнению с ней Daikatana в программном режиме рендеринга выглядела попросту плохо. «Нельзя выпускать Daikatana в 1997 году на технологиях первой Quake. Она будет выглядеть сущей древностью!» – подумал я. В тот же момент я решил сдвинуть релиз, чтобы воспользоваться движком Quake II. Очевидно, мне предстояло обсудить этот вопрос с id. Но как бы там ни было, Daikatana не могла выйти игрой из прошлого века. Я похвалил Кевина за технологические достижения, сказал, что потрясен и собираюсь в будущем поговорить о лицензировании движка.

Шоу продолжалось. Впереди маячила куча интервью, я увидел множество других игр. Но для меня сердцем той E3 стала Quake II. Как будто за всю выставку я увидел только одну игру и поговорил только с одним человеком.

Наши команды разрастались, и им потребовалось большее пространство, чем мог предложить рассчитанный на два десятка человек офис в той высотке. Майк занялся решением вопроса и в конце июня сообщил, что нашел идеальный вариант для растущей компании: 54-й и 55-й этажи небоскреба Chase Tower. Вид оттуда открывался потрясающий: панорама Далласа захватывала дыхание, а на 55-м этаже красовались стеклянные потолки; к тому же до нас в том месте никто не работал. Пространство выглядело великолепно, но пока не было готово к нашему переезду – одни лишь прозрачные перегородки да голый цемент вместо полов. Тем не менее я сомневался. В моей голове всплывали помещения, которые мы видели за время своего тура с Томом. Роскошные офисы Activision и Origin производили впечатление, а это важно с точки зрения маркетинга. Но нужно ли это нам как студии-разработчику? Я высказал сомнения, вызванные не только масштабом места, но и внушительным ценником и количеством денег, которые придется потратить на его превращение из нынешнего состояния во что-то подходящее для разработчиков. Даже по грубым прикидкам стало ясно: она не вписывается в наш бюджет. Майк заверил меня, что заставит Eidos оплатить счет за аренду и реновацию, и в самом деле сдержал слово.

Он обратился к Eidos с предложением застроить два верхних этажа небоскреба. Компания согласилась на это, причем даже с энтузиазмом, поскольку у нее не имелось настоящего флагманского офиса, способного потягаться с хоромами других издательств. Этим местом и должен был стать офис Ion Storm, возвышавшийся над Далласом и обозревающий со стратегической высоты панораму города на 360 градусов. Вдобавок к возможности проводить там ключевые собрания, этажом ниже Eidos планировала разместить свой отдел контроля качества. Заручившись поддержкой издателя, мы временно перебрались на 13-й этаж Chase Tower. Это было достаточно вместительное и обустроенное место для нашей компании со всеми новыми сотрудниками. Мы наняли архитектора, чтобы начать обустраивать 54-й и 55-й этажи, и собирались перебраться туда к январю 1998 года. Поначалу казалось невероятным, что мы заполним все это пространство, но с ростом наших команд все яснее становилось иное.

В начале августа Тодд узнал, что дела в 7th Level идут неладно. По слухам, компания оказалась на грани банкротства, и в таком случае бывшей команде Тодда грозил роспуск. Увидев в этом потенциальную возможность, Тодд сказал, что хочет провести переговоры о покупке прав на Dominion у 7th Level. Выкуп готовых наработок мог позволить расправиться с созданием собственной игры гораздо быстрее, нежели создавать Doppelganger с нуля. К тому же так ребята не останутся без работы. С его точки зрения – беспроигрышный вариант.

Я вспомнил, как увидел Dominion по время первого визита в офис 7th Level.

– Как думаешь, сколько времени и денег уйдет на завершение проекта? – спросил я.

Он на минуту задумался о состоянии, в котором находилась игра при нем. По лучшим подсчетам хватило бы пары месяцев и пятидесяти тысяч долларов.

Майк был всеми руками за, ведь такой шаг приближал бы нас к созданию собственного издательства. В его глазах покупка Dominion смотрелась горячим предложением, если мы успеем доделать ее за три месяца.

– Горячие предложения меня не интересуют, – сказал я. – Если Dominion имеет шансы на скорый успех, то давайте купим. Но я не хочу покупать ее по какой-либо иной причине.

Меня по-прежнему не интересовала идея Ion Strike, да и перейти к издательскому бизнесу я не был готов. На самом деле мне нравилось работать с Eidos, ведь она по-настоящему в нас поверила, вложила кучу денег и заслуживала получить за это награду. Запустив собственное издательство, мы бы точно растеряли фокус и подорвали свои попытки сделать отличные игры. К тому же я подозревал, что Eidos аннулирует сделку, если мы возьмемся конкурировать с ней на ее поле, пусть и не напрямую.

А Тодд не сомневался, что сможет прийти к договоренности с 7th Level и довести до ума Dominion, прежде чем вернется к работе над Doppelganger. Последней весточкой, полученной нами от этой компании, оказался судебный иск – я сомневался, что руководство пойдет на сделку и вообще обрадуется нашему предложению. Но в итоге так и вышло. 7th Level продала нам игру за один миллион восемьсот тысяч долларов и позволила нанять ее команду. Учитывая, что мы получили три миллиона на разработку, это казалось мудрым для бизнеса решением. Особенно если Тодд сумеет завершить проект в намеченный им срок.

Спустя несколько месяцев после E3 я, как и обещал, вышел на связь с Кевином, чтобы обсудить использование движка Quake II для Daikatana. Точную дату выпуска игры он еще не знал, но надеялся, что это случится к Рождеству. По всем приметам они укладывались в сроки, и Кевин предположил, что сможет передать все необходимые нам наработки к началу 1998 года. Иронично, что мне снова пришлось ждать релиза Quake, пусть теперь речь шла о Quake II. Но ожидание обещало быть более чем оправданным. Тем временем левел-дизайнеры Daikatana создавали карты игры на движке первой Quake. После получения исходного кода Quake II нам предстояло перенести уровни в новый редактор и подрихтовать их, чтобы подчеркнуть новую систему освещения. Это заняло бы чуть больше времени, но мы не стояли на месте. Наше воображение уже рисовало возможности улучшенного освещения.

Примерно в тот же период художник из нашей команды Джефф Ванд прознал от друга, что Looking Glass Studios распускает весь свой офис в Остине. Этот его друг работал там – тоже художником. Разумеется, я давно знал про Looking Glass Studios, одним из основателей которой был Пол Нюрат. Несколько лет назад я мог создать с Полом совместное предприятие, когда мы оба работали в Origin. Но он ушел и основал собственную студию Blue Sky Production, а я – свою. Blue Sky Production процветала годами, а ее ранняя игра Ultima Underworld стала вехой для любителей жанра RPG. Этот релиз принес разработчикам успех и известность. Продюсер Уорен Спектор, отдавший Origin многие годы и трудившийся над кучей франшиз, включая Ultima и Wing Commander, покинул пост, чтобы присоединиться к Полу в Blue Sky Production. Со временем компания объединилась с другой и обрела новое имя: Looking Glass Studios. Но Уоррен продолжал делать свое дело – создавать отличные игры. Он спродюссировал вышедшую в 1994 году System Shock и стал генеральным менеджером филиала Looking Glass в Остине. Но, несмотря на его успехи, компанию настигли тяжкие времена, и руководство решило избавиться от Уоррена и его команды. Я знал Уоррена – за него говорила репутация. Я мало понимал, как ему удается творить настолько великие вещи, но в одном был уверен наверняка: когда он вставал у руля, все получалось как надо.

Я поговорил с Майком и Томом, после чего позвонил Уоррену и спросил, можем ли мы с Майком предложить ему работу.

– Я вот-вот подпишу контракт с Electronic Arts, – ответил он. А затем рассмеялся и добавил: – В буквальном смысле. Я держу ручку, и передо мной лист с предложением.

– Не подписывай! – сказал я. Разумеется, он волен поступать как считает нужным, но я надеялся, что смогу отсрочить его решение. – Давай лучше расскажу, что мы можем устроить для тебя в Ion Storm.

Он согласился, и мы немедля отправились в дорогу.

Спустя три часа я прибыл в офис Спектора в Джолливиле и увидел его команду на крыльце – всего десять разработчиков, включая самого Уоррена. Они представляли все возможные отделы компании, и каждый хотел услышать, что мы скажем. Не уверен, почему нас не пригласили внутрь. Возможно, Уоррен хотел, чтобы каждый член команды мог повлиять на решение, а подходящей комнаты для всей этой толпы в офисе не было. В любом случае, погода стояла прекрасная, так что никто не возражал.

В тот момент команда Уоррена трудилась над проектом AIR – сетевой ролевой игрой для Остина на движке Dark Project[120]. Компания Looking Glass планировала забрать исходный код и все материалы проекта в головной офис на доработку. Всегда печально потерять свою игру, будь тому причиной ее отмена, передача другой студии или преждевременный релиз. Разработка требует огромных усилий. Ты вкладываешь в нее столько творческой энергии, что потеря результата ощущается очень болезненно. И я видел эту боль на лицах участников команды.

Я рассказал Уоррену и другим, что мы можем им предложить. Самое важное, что я пообещал Уоррену, это команду подходящего размера, достаточно просторные сроки разработки и возможность управлять собственным офисом в Остине, отдельным от офиса в Далласе.

– Вы сможете делать что захотите, и я позабочусь, чтобы никто не вставлял палки в колеса. Денег и времени будет предостаточно. Я верю в ваш подход.

Он взглянул на меня так, будто увидел единорога.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Но ты… Я могу верить этим словам? Ты все обдумал? Понимаешь вообще, что говоришь?

Уоррен вспоминал этот момент во многих интервью. Ему не просто показали зеленый свет. Ему дали подписанный чек с любой необходимой суммой и подходящую взлетную полосу.

– Да. Я верю в ваш подход.

– Что ж, тогда хорошо.

Он посмеялся и окинул взглядом коллектив. Оставшись без работы и своей игры, они вмиг поднялись с самых низов геймдева до внушительной высоты. Я искренне верил в Уоррена и его команду. Я знал, что они могут сделать отличную игру, если получат подходящие условия. Когда я уходил, Уоррен и его команда пребывали в творческом возбуждении и дичайшей вымотанности. Этот день буквально прокатил их на американских горках. А я ликовал от того, что они согласились работать на нас, – и не мог отделаться от ощущения, будто Looking Glass обронила в Остине бриллиант.

Вскоре после этого Майк отправился в Великобританию на промышленную выставку и встретился там с руководителями Eidos, которым выложил наш текущий план. Они подписали с нами контракт на три игры с возможным продлением на еще три проекта. Но при этом они ожидали, что мы будем работать над означенными тремя играми, и как только одна из них приблизится к готовности, представим следующий проект. Мы активно трудились над Daikatana, Dominion и Anachronox. Команда Уоррена в Остине начала разработку Deus Ex, которая тогда носила промежуточное название Shooter: Majestic Revelations. Также в планах оставалась Doppelganger, хотя ее создание встало на паузу, чтобы Тодд смог закончить Dominion. Последней игрой во второй тройке значилась Daikatana 2. Как говорилось в книге «Повелители DOOM», Майк сказал представителям Eidos: «Вот наши игры. Хотите – берите их, хотите – нет»[121]. Такое развитие событий поставило Eidos в неудобное положение. Казалось, будто Майк надеялся получить отказ от финансирования пяти тайтлов одновременно, чтобы мы спокойно могли сами заняться изданием наших. Опала одновременной разработки пяти проектов была для Eidos не только крупной инвестицией, но и рискованным делом с учетом того, что наша студия только сформировалась. Одновременная разработка даже трех игр – это сложная задача для новой студии. А пять игр – уже просто безумие. Краски сгущало еще то, что релиз Daikatana недавно перенесли, а доработка Dominion не укладывалась в изначально запланированный двухмесячный срок! Но если бы Eidos отказалась хотя бы от одного тайтла, мы бы освободились от связанных с продлением контракта обязательств.

Eidos оказалась загнана в угол. После внутренних обсуждений ее представители позвонили Тодду Портеру и пожаловались на поведение Майка. Очевидно, им это не понравилось. Тодд созвал совещание учредителей компании и пересказал последние события. Полагаю, что на осмысление происходящего потребовалось какое-то время. Мы все переживали о том, что расстроили людей, выступающих единственным источником финансирования наших игр, и ожидали возможных последствий. К тому моменту в остинском офисе располагалось уже около пятидесяти человек, и мы совсем не хотели подвергать опасности их благоустройство, припирая издателя к стенке. Лично мне определенно не хотелось терять поддержку Eidos. Мне правда нравилось с ней работать, и я хотел сохранить эти отношения на протяжении производственного цикла первой и второй тройки игр. Ультиматум Майка, предположительно сделанный лишь для того, чтобы сжечь мосты, казался бессмыслицей. Мы ведь уже договорились не заниматься издательством. Когда он вернулся из Великобритании, мы с Тоддом встретились с ним и потребовали перестать давить на Eidos. Как учредители Ion Storm, мы хотели продолжить это сотрудничество и не собирались ставить под угрозу судьбу компании. Все знали, что Майк страстно хочет открыть издательство, но время для этого он выбрал неподходящее.

Самое большое потрясение в тот временной период не родилось внутри команды и даже не пришло со стороны игровой индустрии. Его вызвал невероятно трагический и бессмысленный случай массовой стрельбы в школе города Литтлтон, штат Колорадо. Как и все прочие, мы с ужасом смотрели новости. Перед нами проносились кадры бестолкового буйства, жестокости и разрушения. Работа остановилась, люди уткнулись в новостные выпуски канала CNN, который транслировал съемки со сцены преступления в прямом эфире. Несмотря на жизнь в Техасе, поклонником огнестрельного оружия я не был. Один из моих родственников погиб в результате убийства.

После того как преступники совершили свое злодеяние, невольным козлом отпущения стала DOOM. В крайне популярной книге Дейва Каллена «Колумбайн» игра упоминается как минимум семь раз. Автор предположил, что одиннадцатилетнем возрасте будущий убийца перенес в DOOM свои игры в войнушку, которые раньше устраивал в лесу. «Он нашел идеальную виртуальную игровую площадку, чтобы исследовать собственные фантазии, – пишет Каллен. – Теперь его противники имели лица, тела и характерные особенности. Они издавали звуки и давали отпор. Он мог оценивать и улучшать свои способности. Мог победить практически любого, кого знал. В Интернете он одерживал триумф над тысячами незнакомцев, которых никогда не встречал в реальной жизни. Он почти всегда побеждал…» Последнее изменилось после его знакомства с подельником. По словам Каллена, «в игре они были практически равны».

Каллен изобразил одного из преступников как одержимого DOOM. Он написал, что тот «взломал программу, чтобы добавить новых персонажей, уникальные препятствия, дополнительные уровни и создать более изощренные приключения». Мощное описание, особенно если не вдаваться в контекст: десятки и сотни тысяч поклонников DOOM делали то же самое, но они не «взламывали» игру, а модифицировали ее, ведь id Software только поощряла такие действия. Их не назвать уникальными: речь идет о вполне нормальном занятии, которое принесло многим сплошное веселье. Но в данном случае ассоциации вырисовывались чудовищные. Что бы человек ни использовал для репетиции массового убийства – листок бумаги с карандашом или программу, – это ужасно.

Преступники оставили после себя несколько видеокассет, на которых запечатлели обсуждение планов будущих убийств, – утверждается, что Каллен их смотрел. Эти «подпольные записи» никогда не публиковались полностью, но некоторые отрывки все же стали достоянием общественности. В одном из них парочка делает расиситские заявления, перечисляя имена студентов, которых собирается убить. Затем один из стрелков сжимает обрез и говорит: «Нужно, блядь, завести эту машину. Если нас ждет сраная война – за религию, за нефть, неважно… Мы должны запустить цепную реакцию. Будет пиздорез, как в DOOM! Как только взорвутся бомбы… Шмяк! Шмяк! Шмяк! Шмяк. Ха! Ебать! – В этот момент он целует оружие. – Дробаш чисто как в DOOM!»

DOOM оказалась лишь одной из множества упомянутых ими вещей: протесты в Лос-Анджелесе, теракт в Оклахома-Сити, Первая мировая и Вьетнамская война. «Может, нам даже удастся поднять небольшой бунт или устроить революцию, чтобы разъебать все по-максимуму, – говорил один из убийц. – Я хочу оставить этому миру неизгладимые впечатления».

Меня тошнило. Буквально бросило в холодный пот. Я поверить не мог в то, что слышу. Это определенно глубоко нездоровые, опасные молодые люди. Услышав от них слово DOOM, я впал в глубокий шок. Но это потрясение вскоре потонуло в общем ощущении ужаса, который я чувствовал – и все мы. На тот момент два моих ребенка ходили в школу. Теперь массовые убийства в школах стали для США привычным делом – такова трагическая реальность. Но когда случился «Колумбайн», это был невероятно шокирующий случай, воспринимавшийся как катастрофа, а новости о нем разлетелись по всему миру. И чтобы вы понимали: когда случается стрельба в школе, это все еще шок и катастрофа, даже если мировые новостные агентства об этом молчат.

После таких высказываний DOOM и бойня стали неразрывно связаны в сознании обывательской публики, ведущих новостей и американских сенаторов, которые уже неоднократно пытались цензурировать видеоигры. Я пришел в ужас от того, что дискуссия вообще свернула в эту сторону. Спустя десять лет один мой ученый друг переслал мне эссе 2009 года – результат исследований записей одного из убийц, сделанный доктором Питером Лангманом. В этом материале отзываются многие темы из книги Каллена – в частности говорится, что шутеры вроде DOOM и Duke Nukem 3D в этом случае оказались в неправильное время в неправильном месте. Убийцы постоянно обсуждали оружие, власть, обретение контроля за счет жестокости и ненависть к людям, которые, по их убеждению, ненавидели их самих.

Я не верю, что насилие в видеоиграх провоцирует насилие в реальной жизни. Множество исследований приходят к этому же выводу. Как человеку, который пережил эпизоды жестокости в детстве и потерял родственника из-за убийства, обсуждение влияния компьютерных игр кажется мне благонамеренным, но бесплодным. Для меня существует четкая линия разделения. Играть в Duck Hunt или DOOM – совсем не то же самое, что стрелять из реального оружия по живому человеку. Я переиграл почти во все игры на свете. И у меня рука не поднимается даже отшлепать ребенка – я ласковый отец, муж и друг. Жестокие образы были повсюду на протяжении многих поколений – в кино, по телевизору, в литературе и живописи. Обвинение видеоигр в социопатическом и психопатическом поведении кажется мне неубедительным, потому что мы живем в обществе, где процветает изображение жестокости, распространение оружия и массовые убийства.

Годы спустя я познакомился с Бруксом Брауном – инсайдером, который знал убийц и даже играл с ними в DOOM. Он дал мне понять, что в той истории не все так просто и нашу игру винить незачем. Вовсе не из-за нее убийцы потеряли связь с реальностью и подорвали свое восприятие человеческой смертности. Взгляд Брукса на эту жуткую историю изложен в его книге No Easy Answers: The Truth Behind Death at Columbine («Легких ответов не бывает. Правда о смертях в “Колумбайне”»). Со временем мы стали друзьями. Брукс поделился своим опытом – так он сделал смелый и отважный шаг. Он уверен, что DOOM никак не повлияла на поведение убийц. Как явно следует из его книги и работы Каллена, Брукс запросто мог бы оказаться одной из жертв.

Все это, разумеется, лишь теоретические размышления. В тот день трагически погибли пятнадцать детей и еще двадцать четыре получили ранения. Это один из самых мрачных дней в моей жизни. И вместе со всем миром я соболезновал и продолжаю соболезновать каждому, кто потерял в этот день свою жизнь или любимого человека.

E3 открыла свои двери в мае 1999 года – на месяц раньше, чем обычно. Мы готовились показать новейшую версию Daikatana на огромном стенде Eidos, который продвигал все ее скорые релизы. Как и всегда, E3 представляла собой шоу звука, света и просто чистой бесконечной энергии. На вечеринке Eidos даже выступил Дэвид Боуи![129] Представители прессы и индустрии жаждали пощупать все, до чего дотянутся руки, а мы как разработчики ожидали увидеть, до каких высот поднялась конкуренция. Наша секция стенда включала гигантскую статую Хиро Миямото, а компьютеры были выстроены так, чтобы дать журналистам возможность опробовать свежий билд. Daikatana выглядела и игралась нормально, но не выделялась на фоне прочих. Чем дальше мы отдалялись от релиза Quake II – а прошло уже почти полтора года, – тем более устаревшей она смотрелась. Тем не менее мы двигались вперед с заметным прогрессом: настоящее маленькое чудо, учитывая все обстоятельства. Мы сказали прессе ждать игру в январе.

Deus Ex выглядела отлично. На выставке показали некоторые локации и геймплейные сегменты, в которых геймер мог взаимодействовать с интерактивными объектами, открывать люки, разбивать ящики и пользоваться компьютерами. Авторы многое вложили в демоверсию для E3, и прессу удалось впечатлить. Уоррен раздал множество интервью. Он расписывал особенности проекта и подчеркивал, что его команда добивалась наличия геймплейного выбора: геймеры должны решить самостоятельно, как им преодолевать препятствия – с помощью тотального экшена или филигранного стелса.

Также на шоу показали потрясные внутриигровые заставки из Anachronox: камера облетала созданные Томом миры под аккомпанемент кинематографической мелодии на саксофоне. Посетители смогли оценить масштаб проекта по этой демоверсии и пришли в восторг от боевой системы в стиле Final Fantasy.

Показы текущего билда Daikatana прошли нормально: журналисты с радостью провели за ним время. На второй день выставки мы получили новый билд через FedEx. Я его ждал – левел-дизайнеры собирались добавить больше взаимодействия с окружением, чтобы представить тайтл в лучшем виде. Перед моей отправкой в Калифорнию мы спланировали их задачи уровень за уровнем. Желая увидеть новые наработки, мы немедля запустили установщик и включили игру. Мое волнение сменилось сперва недоумением, а затем – гневом.

– Что это за хуйня? – спросил я у компьютра.

Игра тормозила и пропускала кадры, когда я пытался двинуться вперед.

– Что за хуйня? Да что за хуйня происходит?

Я не мог понять, что вижу на экране. Мы же так тщательно все распланировали. Какого хуя игра тормозит? Что поменялось? Я так расстроился, что даже не помню, кого именно попросил удалить новый билд и откатиться к стабильной версии.

Я позвонил ведущему левел-дизайнеру Крису Кли. Я безмерно ему доверял. Он зарекомендовал себя как потрясающий сотрудник, подмечал любые детали и знал, насколько важным для нас был этот показ. С ним и нашим четвертым ведущим программистом Daikatana Стивеном Эшаем мы работали до одури, чтобы подготовить к выставке стабильный билд. Когда я дозвонился ему, то выяснилось, что он тоже разъярен. Судя по всему, Тодд представил ему список изменений, которые обязательно требовалось включить в новый билд для E3.

– Ебать, что? – воскликнул я.

Я и на километр не собирался подпускать Тодда к своей игре. И я точно не давал ему подобных указаний. Что еще хуже, когда Крис внес в проект все изменения, которые якобы потребовал внести я, Тодд забрал диск с билдом, прежде чем он прошел финальный процесс компиляции карт для расчета дальности прорисовки. Это стало более чем разумным объяснением причины таких тормозов. Игра просто пыталась отрисовать каждую карту целиком.

Крис Кли так взбесился, что отправился жаловаться на Тодда прямиком к Джону Каване, вице-президенту Eidos по разработке: к тому времени он перебрался в наш офис, чтобы приглядывать за процессом.

Для меня это стало соломинкой, переломившей спину верблюда. Когда я вернулся в Даллас, то первым делом сам заглянул к Каване. Конечно, это стоило сделать раньше: уход восьми сотрудников в Third Law Interactive явно на то намекал. Теперь я решил официально покончить с Тоддом.

Я изложил Джону ситуацию, начав с истории вокруг нашего билда для E3, а затем перечислил долгий список претензий к Тодду – своих собственных, других работников компании и тех, кто уже ушел. Все это было некстати, но я и без того слишком долго откладывал разрешение ситуации. Я объяснил, что мы перепробовали все возможные способы решить проблему мирным путем и ничего не изменилось. Иного варианта нет: Тодд должен покинуть Ion Storm.

Увидев явное предзнаменование беды, на следующий месяц Джон запланировал встречу с владельцем Eidos Чарльзом Корнволлом в гостинице Four Seasons в Лос-Анджелесе. Пока же мы собирались молчать о своих планах.

В июне Тодд, Джерри, Том и я вылетели в Лос-Анджелес, доехали на такси до Four Seasons и уселись в большом зале для совещаний вместе с представителями Eidos. Тодд начал говорить о продаже студии, поскольку думал, что Eidos собиралась обсудить именно это. Чарльз Корнуолл глубого вздохнул и с ходу дал Тодду понять, что мяч не на него стороне.

– Мы собрались здесь, поскольку обеспокоены управлением Ion Storm.

Тут слово взял уже я:

– Я пытаюсь сделать игру. Том пытается сделать игру. И мы постоянно сталкиваемся с какими-то проблемами. – Следующая реплика не слишком профессиональна, но я добавил: – Либо Тодд уйдет, либо я. С ним постоянно происходит какая-то херня. И косяк с демонстрацией игры на E3 – это лишь последний из примеров.

Я перешел к обсуждению изменений, которые Тодд заставил Криса внести в тот билд.

Том рассказывал про отношение сотрудников к Тодду: что его не любят в коллективе, а сам он плохо обращается с людьми. Джерри, пытаясь уладить конфликт полюбовно, поинтересовался, почему бы нам не дать Тодду собственный проект, чтобы он работал над ним.

Чарльз посмотрел на Тома и на меня. А потом – помню ясно как день – сказал: «Я вложился в Ion Storm только ради Джона. Я не знаю, кто такой Тодд Портер, и мне на него плевать».

Не помню, чтобы Тодд хоть как-то ответил на наши претензии. Зато помню, как он задумался и спокойно сказал, что его уход обойдется нам недешево.

Чарльз словно пропустил эти слова мимо ушей. Он просто заявил Тодду, чтобы тот не возвращался в офис Ion Storm, когда мы прилетим в Даллас. Все было решено: им с Джерри пора уходить.

На этом дело кончилось. Я никогда в жизни не чувствовал такого облегчения. Я знал, что Тодд не исчезнет из моей жизни мгновенно, но самое трудное осталось позади. Я сочувствовал Джерри, но другого выхода из ситуации никто не видел.

Вернувшись из Лос-Анджелеса, мы сообщили команде, что Тодд и Джерри уходят. Казалось, что люди удивились и обрадовались этому, словно с их плеч сняли тяжеленный груз. Вне стен компании этот случай лишь подлил масла в огонь пересудов пути Ion Storm, подобному истории «Титаника». За кулисами же Тодд обсуждал финансовую составляющую своего ухода. Как акционеру ему причитались выплаты, компенсирующие долю в компании. К июлю ему так и не заплатили, и он стал угрожать вернуться в офис. Мы восприняли его сообщение так: «Чем скорее мне заплатят, тем скорее я исчезну и перестану доставлять вам проблемы».

Вокруг компании стали вертеться рекрутеры, ищущие таланты. Крис Кли и Стивен Эш понимали, что упоминание Daikatana в резюме не станет для них необходимым толчком к развитию карьеры, и я потерял обоих. Я не держу на них зла. У меня самого никогда еще не было настолько тяжелого проекта. Я повысил Шона Грина, занимавшегося разработкой на движке Quake II с 1997 года, до своего пятого ведущего программиста – не исключаю, что для индустрии тех лет это рекорд. Пройдя через школу id Software, он отличался выдающейся дисциплиной, а его опыт работы с движком позволял добиваться прогресса в краткие сроки. Daikatana потихоньку складывалась воедино. И хотя из нее не вышло той игры, на которую я рассчитывал, а всего этого ажиотажа она точно не заслуживала, сам факт ее играбельности воспринимался не иначе как чудо. Мне приходилось тушить очаги возгорания то тут, то там, и я не проводил за разработкой достаточно времени. Но мы хотя бы обрели солидарность в том, что благодаря переменам в руководстве дела ощутимо пошли на лад.

В сентябре Eidos выкупила контрольный пакет акций компании в обмен на покрытие всех скопившихся расходов на разработку и оплату увольнения Тодда и Джерри (суммы, которые они получили, не подлежат разглашению, но, разумеется, выплаты оказались солидными). Из четырех владельцев компании лишь эти двое получили деньги от Eidos в результате сделки. Мы просто радовались обретенному покою, а Тодд и Джерри, я уверен, – полученным чекам.

Пока год катился к концу, мы не покладая рук трудились над Daikatana, Anachronox и Deus Ex. Процесс разработки протекал продуктивно и порой очень напряженно. Мы провели за этим уйму часов, а огонь в СМИ и на форумах лишь разгорался. Когда наступил декабрь, мы уже понимали, что не успеем выпустить Daikatana в январе. Но все равно решили закатить посвященную «не релизу» вечеринку в ротонде Chase Tower, поскольку Eidos запланировала мероприятие достаточно давно и слишком многие люди составляли расписания с его учетом. Вечеринка была огромной, на нее заявилось около сотни людей. Так нам выдался первый шанс что-то отпраздновать за всю историю существования Ion Storm.

Первую половину 2000 года команда Daikatana не отлипала от мониторов, чтобы подготовить тайтл к выходу. В марте мы обзавелись бета-версией (со всем контентом) и ожесточенно принялись за исправление всех найденных багов. На протяжении апреля она тестировалась дни напролет, снова и снова. Каждые четыре дня у нас появлялся новый билд – новый кандидат на релиз. Но мы неизбежно находили еще какой-нибудь баг, как правило, серьезный. И вновь принимались за работу, чтобы его исправить. К середине мая у нас на руках появился кандидат на релиз под номером восемнадцать. Совсем не та игра, на которую мы надеялись, но времени уже не оставалось. Eidos утвердила ее как достаточно хорошую для выпуска.

22 мая Daikatana появилась на прилавках США. Те, кто верил бушевавшему вокруг нее ажиотажу, оказались разочарованы до глубины души, выяснив, что она его не заслуживала. Кто не верил, тот с радостью принялся указывать на то, с каким грохотом она провалилась. Один из обозревателей написал, что за такую игру я заслуживаю получить по морде, – прямо в печатном издании. Неудивительно, что Daikatana собрала в основном негативные отзывы. Многие ругали ее за слабый искусственный интеллект партнеров (что оказывало огромное влияние на геймплей), кучу оставшихся багов и устаревший визуал. К тому моменту прошло уже пять месяцев с релиза Quake III. К тому же я решил сделать первый уровень крайне сложным – геймерам это тоже не понравилось. В сегодняшних реалиях разработки с фокус-тестами этот недостаток легко бы выявили заранее. Обозреватели хотели увидеть шутер, превосходящий Quake, и не получили его. Впрочем, к сегодняшнему дню неофициальные патчи от сообщества уже исправили все ключевые проблемы, приблизив геймплей к тому, каким он должен был стать на релизе. У Daikatana даже появилась живая и активная фанбаза.

В отличие от Daikatana, вышедшая 23 июня 2000 года Deus Ex получила потрясающие отзывы. Мы все радовались за ее команду. А я благодарил судьбу за то, что Уоррен получил шанс сделать такую игру – и сделать ее в Ion Storm. Впоследствии Deus Ex получила ряд наград «Лучшая игра года», которых вполне заслуживала. К маю 2022 года продажи всех частей франшизы Deus Ex достигли отметки в двенадцать миллионов копий. Это прорывная история успеха, в которой все пошло так как надо, а Eidos с легкостью отбила все инвестиции в Ion Storm только на продажах Deus Ex. Некоторые критиковали проект за устаревшую графику, но мне кажется, что тогда это в целом было достаточно распространенное явление, учитывая гонку графических вооружений. Иногда картинку ставили выше геймплея. Команда Deus Ex немного отдохнула после релиза и занялась патчем, исправляющим замеченные ошибки. Как только он вышел, началась разработка второй части франшизы.

После перерыва я принялся за следующий шутер, который на тот момент назывался просто Game X. Вместе с командой художников мы создали несколько концептуальных рисунков, чтобы визуализировать игровой мир, и принялись экспериментировать с новой программой Bryce 4 – генератором местности, создающим фрактальные пейзажи. Для Game X мы взяли на вооружение движок Unreal Engine и освоили его. Он явно отличался от движка Quake, но был невероятно мощным и уже использовался рядом разработчиков для создания шутеров от первого лица. В Game X действие могло отображаться как от первого, так и от третьего лица, плавно переключаясь между этими двумя режимами. Насколько я знаю, это первый шутер, в котором предусматривалась такая фича. Только вот игра так никогда и не вышла.

Команда Anachronox не укладывалась в график, и мы стали работать вместе, чтобы как следует отполировать те карты, которые войдут в финальную версию. В сентябре всем пришлось трудиться сверхурочно, чтобы подготовить релиз вовремя. Eidos попросила меня и команду Game X полностью объединить силы с разработчиками Anachronox. Требовалось еще покорпеть над уровнями, так что я взял под личный контроль компиляцию локаций и карт, а также помогал в написании скриптов и всего остального, что требовалось для запуска игры. Том был за это благодарен. После выхода Daikatana и Deus Ex мы все хотели, чтобы Anachronox приблизилась к последней, и делали все возможное, чтобы помочь Тому осуществить его замысел.

Anachronox легла на прилавки 27 иня 2001 года и, к счастью, получила теплый прием. Большинство отзывов критиков оказались положительными, а Computer Gaming World даже удостоил ее награды «Лучшее применение юмора». К сожалению, Eidos практически не помогала в продвижении, и большинство геймеров узнали о ней лишь благодаря сарафанному радио. Разработка Anachronox заняла на год больше, чем создание Daikatana, и чтобы отбить часть издержек, издатель перекрыл поток инвестиций в маркетинг.

Месяцем ранее в Интернете разлетелись слухи о том, что Ion Storm закрывается. Я решил поговорить с нашим тогдашним финансовым директором Стэном Хердоном, который каждый день держал связь с Eidos. Он только-только получил свежие новости и собирался поговорить со мной. Слухи не врали: Eidos собиралась закрыть студию в ближайшие месяцы, после выпуска Anachronox. Ожидаемый итог, но легче от этого не становилось. Стоило вовремя оповестить команду, чтобы она могла приготовиться к переменам. Я хотел запланировать наше закрытие заранее, чтобы сотрудники не остались в подвешенном состоянии. Я попросил у Eidos дать студии еще месяц после выпуска Anachronox, чтобы народ успел найти новую работу. К ее чести, Eidos согласилась. К чести же сотрудников, они остались с нами до самого конца.

31 июля 2001 года стал последним днем Ion Storm. Мы с Томом выкатили тележки с пожитками из офиса на парковку и принялись загружать багажники.

– Увидимся завтра? – спросил он.

– Ага, – ответил я. – Увидимся.

Хроника Daikatana и Ion Storm – история-предостережение об игре, сумевшей каким-то образом дожить до релиза, и компании, которая не смогла перенести всех выпавших на ее долю испытаний. Люди годами спрашивали меня, что же пошло не так. Ответ – я. Буквально. Написание этой книги стало для меня прежде всего опытом преображения. Она позволила мне оценить паттерны поведения, которым я следовал. Именно они определяли меня как человека. Эти паттерны я не смог бы увидеть никак иначе. В детстве, когда случалось что-то плохое, я просто молчал и ждал, пока все утрясется – тогда из необходимости. Но затем, когда Кармак выкатил свои табели успеваемости, я молчал и ждал, пока все утрясется. Когда люди расстраивались из-за происходящего в Ion Storm, я молчал и ждал, пока все утрясется. Все, что случилось с Ion Storm, – прямое следствие изъяна в моем характере. Если бы я действовал, коммуницировал с людьми, решал проблемы в зародыше, моя карьера и жизнь сложились бы совсем иначе и я смог бы уберечь кучу народа от трудностей, вызванных этим изъяном.

В частности, в Ion Storm мне стоило начать действовать в тот же момент, когда сотрудники пожаловались на проблемы с руководством, а не пускать все на самотек. В конце концов это стоило команде кучи нервов, а мне кучи времени – я мог потратить его на Daikatana. К тому же мне ни в коем случае нельзя было соглашаться на выпуск рекламы со словом «сучка» и позволять этому хайптрейну набирать скорость.

Сверяя свои записи, мы с Томом вспомнили немало трудных моментов в Ion Storm. Но вспоминались и другие моменты, прекрасные. По сей день команда Anachronox ежегодно собирается за ужином на конференции разработчиков игр GDC. Они очень близки. Deus Ex регулярно называют «игрой десятилетия» и постоянно включают в списки «Величайших игр всех времен». Я остаюсь в хороших дружеских отношениях с большинством тех, кто трудился в Ion Storm. Это люди-визионеры, которые продолжают менять индустрию. И стоит повторить, что многие из них начали путь с Ion Storm. Мне кажется, лучше всего на эту тему высказался бывший программист Anachronox Хенрик Джонсон, который сейчас работает в индустрии скаутом по инвестициям: «Молодежь, собравшаяся в Ion Storm, узнала прорву полезного о разработке игр и продолжила творить великие дела. Я сомневаюсь, что Epic Games осталась бы такой же без Ли Перри, Джея Хосфельдта, Криса Перна и Джоша Джея, которые выросли именно в Ion Storm. Gears of War и Fortnite стали бы совсем другими играми, а то и не появились бы вовсе, не потрудись те ребята в Ion Storm. Вам понравился сюжет God of War? Ее сценаристы Мэтт Софос и Ричи Гоберт начинали в Ion Storm. А что насчет Джои Лио, который спас сайт Оbama-care 2.0? Бывший программист Ion Storm. Список можно продолжать еще долго. Сложно переоценить роль Ion Storm как плодовитой почвы для выдающихся талантов». Неудивительно, что Джерри О’Флаэрти, который уже тогда демонстрировал выдающийся талант, несмотря на все происходящее вокруг, стал арт-директором в Epic Games.

Я был готов к исследованиям.

На протяжении последних тринадцати лет я делал шутеры от первого лица: от Hovertank One до Daikatana. Мне казалось, что я уже исследовал все лучшие и худшие стороны дизайна шутеров. Соответственно, повидал все лучшее и худшее, что случается при управлении компанией. Когда я увидел Dangerous Dave in “Copyright Infringement”, работая в Softdisc, меня осенило. Впоследствии это привело к созданию id Software, а история Ion Storm представляла собой аттракцион испытаний.

В последний месяц существования Ion Storm я размышлял не только об этом, но и о возможностях, что маячат на горизонте. Едва покинув застенки Ion Storm, мы с Томом уже знали, что хотим продолжить работать вместе, и таких вариантов продолжения карьеры имелось несколько. За последние годы игровая индустрия претерпела множество изменений. Множество престижных наград сметали JRPG. Chrono Cross, Final Fantasy IX, Dragon Quest VI, Legend of Zelda: Majora’s Mask – в 2000 году каждая из них получила звание «Игры года» в различных крупных журналах. Симулятор жизни The Sims от дизайнера Уилла Райта создал новый любопытный жанр. Deus Ex умудрилась заграбастать титул «Лучшей игры года» по версии BAFTA и дала нам повод это отметить.

Размышляя над следующими шагами, мы решили, что не хотим запускать еще одну крупную компанию.

– Я просто хочу писать код, – сказал я, ведь лучшее время в игровой индустрии проводил, когда просто программировал часами напролет. – Буквально мечтаю о том, чтобы заниматься только этим. Ты сможешь задизайнить все, что захочешь, а я это запрограммирую.

Кроме того, мне хотелось отдохнуть от бремени управления компанией.

В то время, когда обладатели PC только перебирались с MS-DOS на Windows, неожиданно появился совершенно новый вид игровой платформы – мобильный телефон. Ранние версии мобильников были далеки от смартфонов, которыми мы пользуемся сегодня: по сути, теперь мы таскаем с собой современные мощные компьютеры с высоким разрешением экрана и процессором, способным обеспечить выдающийся игровой опыт. В начале 2000-х мобильники располагали дисплеями куда меньших размеров и, как правило, двухцветными: черно-зелеными, черно-серыми или черно-синими. Будь они хоть сколько примитивными, я знал, что возможность играть на ходу вскоре станет фундаментом для огромного сегмента индустрии, и хотел ворваться в авангард миниатюрной революции, которую увидел заранее. Компания по разработке карманных и мобильных игр идеально подходила для небольшой команды и позволила бы нам освоить рынок, от которого мы ожидали роста.

Лидерство в этом направлении тогда держала основанная ветеранами Activision в начале 2001 года компания JAMDAT. Железо становилось все мощнее, процессоры – быстрее, а экраны – больше. Вскоре зародился рынок карманных PC. Самым популярным из них был iPAQ от компании Compaq. По сравнению с ограниченными возможностями тогдашних телефонов, iPAQ мог похвастаться красочным цветным экраном, выдающимся качеством звука и быстрым процессором. Для него уже успело выйти несколько достойных игр. Именно на эту платформу мы решили нацелить следующий проект. Меня очень радовала возможность снова по полной заняться программированием, освоить C++, API Win32 и разобраться с железом iPAQ. В итоге выучить C++ оказалось достаточно легко, поскольку я отлично знал язык C – его я уважал за высокую производительность, крайне необходимую для шутеров.

1 августа 2001 года, на следующий день после закрытия Ion Storm, мы с Томом и нашим бывшим левел-дизайнером Стиви Кейсом открыли компанию Monkeystone Games. Том руководил дизайном, я – программированием, а Стиви – бизнесом. В качестве дебютного проекта Том задумал Hyperspace Delivery Boy! – приключенческую головоломку в стиле «Зельды», где геймер принимал на себя роль Чела Таскальщика – начинающего курьера. Чел должен был выполнить несколько опасных заданий в четырех разных локациях. Каждая из них полнилась фирменными для Тома забавными персонажами, с которыми игрок мог взаимодействовать, попутно решая головоломки и пытаясь доставить разные заказы. Еще в Hyperspace Delivery Boy! имелся «режим экшена», который позволял атаковать врагов в ходе решения пазлов, и «зоны паники»: давалось лишь тридцать секунд на то, чтобы постараться их покинуть или умереть в процессе.

Чтобы обеспечить Тома необходимыми для создания уровней инструментами, я собирался написать движок нашей игры на C++, а геймплейный код – на языке Lua. В последний раз я всерьез занимался программированием аж в 1995 году на компьютере NeXTSTEP с языком програмирования Objective-C. Мне также требовалось сделать инструменты для организации данных, написать новый редактор уровней, создать рабочий билд и как следует окунуться в железо карманного PC, чтобы запихнуть на него игру. На создание инструментов на Windows у меня ушло три недели. Еще три – на движок, совместимый не только с карманными PC, чтобы его получилось использовать и в других сегментах рынка. Мы закончили игру за четыре месяца, к 23 декабря 2001 года. Затем планировали портировать ее на Game Boy Advance, PC, Mac и Linux. Hyperspace Delivery Boy! получила высокие оценки критиков и привлекла солидную аудиторию, но не стала прорывным хитом.

После этого мы переключились на разработку Congo Cube – проекта в жанре «три в ряд», но более ориентированной на экшен, чем Bejeweled, текущий лидер рынка в данном сегменте. Congo Cube доставила лично мне множество веселья и пополнила библиотеку RealArcade – магазина игр для PC, выпускавшего примерно по дюжине новых тайтлов в неделю. Дать публике возможность найти себе продукт по душе – серьезная задачка для разработчиков во все времена. Лидеры рынка вроде PopCap Games захватили аудиторию с помощью хитов уровня Bejeweled и могли рекламировать этой аудитории новые релизы. Другим приходилось вкладывать значительные средства в продвижение своих игр через уже существующие каналы распространения. В то время у нас уходили на это большие траты. Имейте в виду, тогда еще не существовало ни iPhone, ни App Store, которые в сумме создали крупнейший рынок казуальных развлечений на планете.

Нашим следующим проектом стал порт шутера Red Faction с PlayStation 2 на Nokia N-Gage – уникальный гибрид телефона и игровой приставки с джойстиком, похожим на кнопку. Его прямоугольная форма с округлой нижней стороной заработала ему прозвище «тако-фон». Для мобильного гейминга в 2003 году Red Faction оказалась чем-то новым: первой трехмерной игрой на телефоне с поддержкой режима дезматча по Bluetooth. В одной комнате могли сражаться друг с другом сразу три обладателя таких устройств. Оглядываясь назад, мне остается лишь посетовать на то, что такая инновация не появилась на платформе с большей аудиторией! Впрочем, мы гордились своей работой.

В первой половине нулевых мобильный игровой рынок представлял собой неосвоенный Дикий Запад с множеством технических и дизайнерских возможностей, но многие из них пришли слишком рано, чтобы вызвать соответствующий эффект. По сравнению с сегодняшним масштабом сегмент был микроскопическим, а тогдашние телефоны с карманными приставками не обладали достаточно удобными механизмами ввода для обеспечения интуитивного геймплея. Тем не менее для меня, программиста, работа на новой платформе и освоение нового языка C++ стали очень увлекательным процессом.

В 2003 году мы с Томом решили оставить Monkeystone и взяться за приставки. У нас обоих в портфолио имелись портированные на консоли игры, но мы еще ни разу не создавали ничего специально для них, если не считать неожиданного трехнедельного марафона по портированию Wolfenstein 3D на SNES. К тому моменту рынок сильно расширился. В 2000 году состоялся релиз PlayStation 2, а в 2002-м свет увидела оригинальная Xbox. Разработка для приставок сулила огромное преимущество, ведь речь идет о единообразной платформе. Если игры для PC и телефонов запускались на множестве операционных систем и устройств с разными возможностями, то все приставки одной модели были для разработчиков единой унифицированной мишенью. За время работы в Monkeystone больше всего удовольствия мне принесло изучение новых технологий, платформ, паттернов дизайна. От личных источников я прослышал, что Midway Games в Сан-Диего искала гейм-дизайнера, который возглавил бы создание новейшей части серии Gauntlet. Именно Midway изначально привезла Space Invaders и Pac-Man на американский рынок, так что с историей компании я был знаком. Мне нравился Сан-Диего, его климат и легкий доступ к аутентичной мексиканской кухне, так что я приготовился исследовать новые горизонты. В качестве бонуса я смог бы чаще видеться с Келли и мальчиками, которые теперь жили в Калифорнии. После некоторых переговоров я согласился с условиями Midway. Будучи компьютерным разработчиком на протяжении двадцати четырех лет, я жаждал получить опыт в консольной среде. Том вошел в состав стороннего подразделения компании, обеспечивающего творческую поддержку студий Midway.

Так я познал новую сторону дизайна – оказался в мире сертификаций и требований для выпуска консольных продуктов. Занятые в разработке прекрасно об этом знают, чего не сказать про многих игроков, но все консольные проекты ощущаются примерно одинаково не без причины. Так задумано. В сертификациях и требованиях для выпуска приставочных тайтлов заключен огромный объем мудрости по части дизайна и пользовательского опыта. С технической точки зрения эти устройства тоже впечатляли: для разработки там используются так называемые «девкиты» – особые устройства, сконструированные производителями приставок и позволяющие авторам запускать предварительные билды проектов. Я как дизайнер тоже запускал игру на девките, но в код не закапывался. Midway я покинул незадолго до релиза Gauntlet: Seven Sorrows. Ее клепали по формуле «лишь бы выпустить поскорей» – компания нуждалась в ней для компенсирования убытков других проектов, а глубокий дизайн для этого не требовался. Но обзавестись опытом в мире консолей оказалось полезно. Как и большинство игр в то время, Gauntlet вышла одновременно на PlayStation 2 и Xbox, чтобы потенциально охватить большую аудиторию.

13 июля 2013 года во время встречи с клиентом в Нью-Йорке мне позвонила Бренда.

– Дом затопило, – сказала она.

Я подумал о каменном доме на Манхэттене, в котором мы остановились, и не мог понять, как его могло затопить.

– Чего?

– Наш дом. В Калифорнии. Майкл зашел проверить, и…

Она имела в виду наш новенький дом в горах Санта-Круз, который мы прямо перед отъездом заполнили коробками с вещами и мебелью. Тот дом, где хранились все мои игры, рабочие ноутбуки, дискеты и архив id Software. Наводнения и оползни в горах никогда нельзя сбрасывать со счетов. Мой мозг заработал на гоночных скоростях. Кто-нибудь пострадал? В каком состоянии дом? В каком состоянии наш архив? Мои эмоции в этот момент способен понять только тот, кто лично сталкивался с подобным кошмаром.

Вещи, прежде казавшиеся хоть сколько-нибудь важными, забываются сиюминутно. Я мог думать только о своей коллекции коробок в потайной комнате, расположенной в подвале. Зайти в нее можно было через проход в маленьком шкафу в нашей спальне – на его задней стенке имелась скользящая панель, открывающая доступ в комнату. Иным способом попасть туда не получилось бы. Эта система стала для нас немаловажной причиной для покупки дома. Мы спокойно могли складировать там свои архивы, зная, что для проникновения внутрь взломщику придется не только обойти сигнализацию, но и проявить нездоровый интерес к задней поверхности шкафа, отыскав секретную панель. Фанаты игр id наверняка всегда готовы обнаружить «секретку», но я не думал, что кто-нибудь из них надумает туда вломиться.

Все мои архивные накопления – от дискет формата 5,25 дюйма для Apple II до детских писем, которые я отправлял редакциям журналов в надежде на публикацию, – хранились примерно в двадцати коробках. В одной из них была та самая дискета с Dangerous Dave in “Copyright Infringement”, что Кармак и Том оставили на моем рабочем столе. Там же лежали оригинальные рисунки с логотипом DOOM, оригинал «Библии DOOM», наброски вида игры с перспективой от первого лица и единственная на свете видеокассета с записью наших обсуждений дизайна Quake. И я клянусь, это лишь капля в море. За исключением одной коробки, которую у меня выкрали двадцатью годами ранее, все тексты и строчки кода, что я написал за свою карьеру, хранились в этой комнате. Вдобавок к личному архиву там лежали сотни коробок с играми, включая запечатанные версии проектов id Software и мое сокровище – дюжину ранних игр для Apple II в идеальном состоянии. Некоторые из них подписал лично Насир Джебелли.

В моем сознании вспышкой пронеслись две картины: заполненная водой комната с плавающими по ней коробками и снесенный наводнением с места дом, медленно съезжающий по склону холма к обрыву. Большинство наших вещей хранилось в пластиковых корзинах, но вода могла проникнуть и туда. Я опасался худшего.

– Что случилось? – спросил я Бренду.

– Майкл собирался проверить дом. Задняя дверь не открывалась. Он давил на нее и давил и в итоге приоткрыл достаточно, чтобы протиснуться внутрь. Полы уничтожены водой. Говорит, там было как в сауне. Потом он спустился вниз и увидел, что в нашей спальне обвалился потолок.

– Обвалился? – я не мог поверить услышанному.

– Куски потолка валяются на полу. И повсюду вода.

Наша спальня располагалась по соседству с потайной комнатой.

– Ты знаешь, откуда столько натекло?

– Ага, из холодильника. Все из-за шланга, который идет к генератору льда и кулеру.

Дом стоял на холме, и наша спальня находилась в самой нижней его части, прямо под кухней.

– Майкл говорит, что услышал шипящий звук из-за холодильника. Ну, он его отодвинул, и все встало на свои места.

– Да это же тонюсенький шланг!

– Но за три недели из него натекло достаточно воды, чтобы разрушить дом.

– А ты не знаешь…

Никакой необходимости заканчивать этот вопрос я уже не видел.

– Добралась ли вода до архива? Не знаю. Я позвонила Дэвиду, может, он придет и сможет перекрыть воду.

Дэвид был агентом по недвижимости, через которого мы купили дом. Мы успели пожить там всего пять дней до отъезда и даже не познакомились с соседями. Так что Дэвид оставался единственным нашим знакомым в горах Санта-Круз. К счастью, он немедля примчался на место происшествия и показал Майклу нужный вентиль. К вечеру мы созвонились с Дэвидом и Майклом, лишь тогда осознав истинный масштаб ущерба.

Дэвид сказал, что дом, скорее всего, признают заброшенным и в течение пары недель вывесят на фасаде соответствующие знаки. Он любезно предоставил нам контакты всех, с кем требовалось связаться по этому поводу.

– Может, мне вернуться в Калифорнию? – спросила Бренда. – Джону потребуется еще около месяца, чтобы все тут уладить, но я могу выехать хоть сейчас.

– Не вижу смысла. Вам попросту будет негде жить. Лучше пусть делом займутся эксперты по ремонту.

Эти слова били по нам, будто кирпичи.

Майкл показал нам дом через приложение FaceTime, прохаживаясь по разрушенным комнатам. Там разворотило каждый уголок. Деревянные полы вздулись, части потолка обрушились, а обои на первых двух этажах насквозь вымокли.

– Можешь открыть шкаф в нашей спальне и проверить ту комнату? – спросил я.

Майкл отодвинул в сторону одежду, нашел секретную панель и просунул внутрь телефон с включенным фонариком.

Мы ожидали худшего и не могли поверить своим глазам. Невероятно, но буквально все в этой комнате уцелело. Даже потолок и стены остались нетронутыми. Я и по сей день не могу поверить, как нам повезло. Мы указали Майклу на самые важные коробки, и он забрал их к себе домой той же ночью.

Когда мой архив оказался на пороге уничтожения, я наконец осознал его историческую ценность. Вскоре я начал – и до сих пор продолжаю – передавать его части в Национальный музей игр Strong. Та же часть коллекции, что остается у меня, хранится в огнеупорных и водонепроницаемых контейнерах в особом месте, за которым ведется постоянное наблюдение на случай экстренных ситуаций. Потайных стен там нет. К тому же я убедил многих других разработчиков передавать (или хотя бы делать доступными) свои материалы для музеев вроде Strong или университетов, где их скопируют и сохранят для будущих поколений исследователей.

После разрушения нашего дома мы на несколько недель остались в Нью-Йорке. К счастью, страховая компания возместила весь ущерб и стоимость ремонта. У нас состоялся ряд любопытных обсуждений со страховыми агентами на тему ценности некоторых игровых вещиц, не сумевших избежать потопа. К примеру, оригинальной футболки с текстом Wrote It и логотипом – такие раздавали эксклюзивно членам команды разработчиков, и со временем они стали ценной редкостью. В описи она значилась просто как «футболка, три доллара». А оригинальную коробочную версию игры Commander Keen: Aliens Ate My Baby Sitter!, которая осталась лежать на моем столе, они оценили как «старое программное обеспечение, десять долларов». К счастью, у меня была запасная футболка и дубликат игры.

Когда мы вернулись домой, дети впервые за много месяцев окунулись в привычную рутину. Я занимался личными делами, разбирал архивы, обучался новым языкам программирования и изучал свежие исследования. Во мне снова проснулся интерес к языку программирования Lua – во многом оттого, что он был легок в освоении. Казалось, он идеально подойдет не только студентам колледжей, но и ученикам старшей и средней школы.

Донован, которому уже исполнилось девять, тоже заинтересовался Lua и попросил научить его кодить. Я не смогу припомнить момента, когда Донован не был бы одержим видеоиграми. С самых юных лет он без умолку болтал об играх и дизайне. Мои уроки программирования с Донованом всегда начинались с одного и того же вопроса:

– Ну, и какую игру ты хочешь сделать сегодня?

Конечно, мы не доводили их до конца, но такой подход давал ему возможность за что-то зацепиться, пока я учил его языку программирования.

– Gunman Taco Truck[141], – ответил он.

– Точняк! – Я радовался уже одному названию и тому, какие возможности оно открывало в моем воображении.

Всю субботу мы провели за кодом, пытаясь вывести на экран грузовик и заставать его двигаться, и приделывали к его крыше пулемет. Той же ночью к нам с Брендой в спальню вбежал Донован.

– Мама, мама! Я знаю, какой будет игра!

Бренда как гордый родитель игрового разработчика достала телефон и стала все записывать на видео.

– Ты управляешь мексиканским стрелком, который ездит на грузовике с тако, – начал рассказ Донован. – Тебе надо прорываться через пустошь, убивая диких зверей-мутантов, а потом ты приезжаешь на защищенную базу. И каждый раз на базе ты зарабатываешь деньги, продавая тако!

– Значит, приезжаешь на базу и разгружаешь тако из своего грузовика? – спросил я.

– Ага. В случайно сгенерированном мире. Чтобы там все было… бесконечно. Будет бесконечная игра.

Я хотел удостовериться, что все правильно понял. Паренек-то ведь придумал крепкую геймпленую петлю!

Бренда выложила видео в соцсети. Донован заставил ее упомянуть в описании про возможность покупать улучшения на вырученные от продажи тако деньги. Он относился к делу крайне серьезно. К утру наши друзья тоже пришли в восторг от этой концепции. Мой старый друг и сооснователь Apogee Software Джордж Бруссард подбодрил Донована в комментариях: «Даже бандитам из пустоши нужны тако! Это лучшая идея на свете. Отлично придумано, Донован!»

Я решил, что игру мы будем делать с Донованом вместе. Я помогу ему с кодом, но дизайн должен быть его собственным.

Как только мы принялись за игру, Бренда запланировала путешествие, которое в итоге изменит нашу жизнь: трехмесячную поездку в Ирландию. Она могла отправиться туда как обладательница премии Fulbright Specialist, организованной правительством США для культурного и научного обмена. У нее появился шанс исколесить всю страну, встречаясь с игровыми разработчиками и правительственными министрами.

Для Бренды, очевидно, это оказалось фантастической возможностью. Я подумал, что тоже могу запрыгнуть на борт. Хоть я и вырос в Англии, моя семья ни разу не пересекала Ирландское море. Бренда, чьи предки жили в Ирдландии, тоже никогда ее не посещала. И поскольку никто из нас не имел обязательств по работе над коммерческим проектом, мы были вольны как птицы.

Перед поездкой мы еще раз собрались с Донованом на сеанс разработки. Он не хотел, чтобы Gunman Taco Truck простаивала, пока я в отъезде, и я думал в том же ключе. На этот случай у меня имелся план.

– Давай сосредоточимся на дизайне и художественной составляющей. Игроки смогут улучшать свой грузовик, так?

– Да. Покупать улучшенное оружие, ракеты, больше патронов… И больше грузовиков!

– Точно. Тогда вот над чем тебе надо поработать.

Я выложил на стол четыре бумажные кипы по десять листов в каждой. На каждом было место под название, рисунок и его описание.

– Я хочу, чтобы ты нарисовал здесь разные грузовики, – я указал на первую кипу. Придумай им названия и опиши свойства. Потом займись животными-мутантами и улучшениями. А под конец придумай, какие в игре будут тако.

Для Донована это был внушительный труд. Но если бы он с ним справился, то по возвращении меня бы ждал хороший фундамент для разработки.

20 августа 2014 года мы прибыли в Дублин, и Бренда начала свой тур. Все, что говорят об Ирландии, правда. Там и впрямь невероятно красивые пейзажи, особенно по меркам людей вроде меня, что приехали из пустыни. Особенно захватывают виды сельской местности в графствах Керри и Донегал. Маленькие дорожки пронизывают пышные холмы, бушующая зелень растет в горных проходах – ничего подобного я раньше не видел. Народ Ирландии столь же приветлив, как его описывают: куда бы мы ни пошли, везде чувствовали себя как дома. По выходным, когда нас с Брендой не сковывали связанные с туром обязательства, мы постоянно путешествовали. И чем больше мы видели, тем больше сходств я находил с родной для себя мексиканской культурой: люди кругом собирались вместе, чтобы повеселиться, поесть и послушать музыку. А на пабах повсюду можно увидеть знаки с надписью Craic agus Ceol – по-ирландски «веселье и музыка».

Три месяца подошли к концу – не успели и глазом моргнуть. Возвращаясь домой в горы Санта-Круз, мы не могли дождаться возможности увидеть детей, а при встрече раздавали им гостинцы и наперебой рассказывали, какой прекрасной вышла наша поездка. И хотя мы ни слова друг другу тогда не сказали на этот счет, думаю, уже в тот момент понимали, что однажды переедем в Ирландию.

Донован, конечно, радовался гостинцам, но еще больше ему хотелось обсудить игру. Он протянул мне папку.

– Все готово.

Майкл, которому было уже двадцать шесть, тоже оказался дома, и мы вместе принялись с восхищением и умилением разглядывать рисунки Донована.

Все было сделано ровно так, как я и просил. В тот момент я почувствовал огромную гордость за них обоих. Карьера Майкла в игровой индустрии продвигалась успешно. Он уже работал программистом вместе с Томом Холлом, усердно корпел над каждым проектом и стабильно выдавал качественный код.

– Ты займешься разработкой игры Донована? – спросил Майкл.

– Давай вместе. Я подумываю устроить игровой джем[142]. Присоединишься?

– Только свистни!

Я позвал в компанию выдающегося студента-научника из унивеситета Санта-Круз Яна Дюнбара и попросил нарисовать пиксельный арт художника Пола Конвея, с которым познакомился в Голуэйе. Начались наши регулярные встречи: мы работали над игрой, веселились от души и лакомились вкусной едой. Спустя какое-то время проект начал всерьез складываться во что-то цельное.

В марте нам позвонил репортер портала VentureBeat Дин Такахаси. Он узнал о проекте Донована через пост Бренды и хотел написать о нас. Получившийся материал «Десятилетний мальчик делает игру про стрелка на грузовике с тако при помощи легендарных родителей-разработчиков» вызвал у читателей шквал интереса. В апреле к нам домой приехали репортер и фотограф из Wall Street Journal. В результате вышла отличная статья о том, как игры могут вдохновить детей заниматься программированием. При этом мы хотели, чтобы Донован мог сосредоточиться на разработке. Он участвовал с нами в игровых джемах, тестировал прототипы, рисовал карту мира и помогал всем, чем мог.

Бренда к тому моменту почти закончила отчет о туре по Ирландии.

– Знаешь, я писала этот отчет вовсе не для того, чтобы убедить себя в необходимости переехать в Ирландию. Но в итоге так и вышло, – сказала она мне. – Мы ведь можем поселиться в любой точке света. Так почему бы не в Ирландии?

Приезжающие в Ирландию туристы разглядывают ее великолепные пейзажи и, вероятно, не задумываются о том, что эта страна является технологическим центром. Но это определенно так. На момент, когда я пишу эти строки, Ирландия – вторая в мире страна по объему экспорта программного обеспечения, а девять из десяти крупнейших компаний разработчиков в мире выбрали Ирландию в качестве места дислокации своей штаб-квартиры[143].

Я был только за. Вскоре к нам присоединились и дети. Мы решили обосноваться в Голуэйе, на западном побережье Ирландии. Этот город чем-то нас очаровал. И судя по тому, как часто он попадает в туристические топы, мы в этом не одиноки. Он пышет креативностью и артистичностью, а чудаковат ровно настолько, насколько нужно. Когда мы спрашивали у ирландцев, куда они любят кататься в отпуске, часто получали такой ответ: «В Голуэй!» Мы запланировали переезд на лето 2015 года.

Переезд в Ирландию поменял нашу жизнь к лучшему, и мы крайне благодарны Бобу Джексону из Технологического интститута Трали и программы Fulbright – вся эта история и началась из-за него. В техническом сообществе Голуэйя, да и в Ирландии в целом, нас приняли очень тепло. К тому же тут уважают народы моих предков, яки и чероки: однажды я даже выступил по ирландскому национальному телевидению, чтобы обсудить гуманитарные пожертвования ирландцев нации навахо. Я жалею лишь об одном – что мы не перебрались сюда раньше.

Оказалось, что я был не единственным выходцем из id Software в стране. В 2014 году Адриан Кармак купил пятизвездочный отель The Heritage в Килленарде, графстве Лиишь. Именно там мы остановились, пока искали подходящий дом, и я часами обсуждал с Адрианом наше общее прошлое и свои планы на будущее.

Я поддерживал контакт с Адрианом все эти годы, но по-настоящему мы воссоединились в 2014-м, когда катались с Брендой по стране от Калифорнии до Нью-Йорка. Мы заехали на QuakeCon в Даллас, где по-прежнему жил Адриан, и провели вместе полный смеха и веселья вечер. Мы часами обсуждали свое прошлое в id (к тому времени он тоже покинул компанию), планы на будущее, текущие тренды видеоигр в целом и в особенности, конечно, шутеры. Просидев в ресторане до закрытия, продолжили беседу на парковке – и проболтали так до четырех утра. Спустя месяц я вновь встретил Адриана в Ирландии, когда моя семья остановилась в его отеле The Heritage. Мы обсуждали все на свете, но именно тогда я впервые за долгое время заговорил конкретно о дизайне шутеров от первого лица.

Я раздумывал о следующем большом шаге – не только для игр, но и для меня. С релиза моего последнего шутера прошло уже пятнадцать лет. Я все еще любил этот жанр. И если запускал игры, то чаще всего именно FPS. Я ждал подходящей идеи, подходящего дизайна и подходящего момента. Набирали популярность ретро-шутеры, но меня не особо тянуло делать проект в таком стиле. Я хотел сделать современный шутер с прорывными технологиями, какие мы делали в id, но с элементами классики. Они могли напомнить игрокам, насколько веселыми и интуитивными были игры прошлого, и таким образом открыть их новому поколению геймеров.

Несмотря на то что идея нового FPS как следует меня взвинтила, она не стояла на первом месте. Ее пришлось отложить, чтобы справиться со всеми хлопотами вокруг переезда в Ирландию: найти новую школу для детей, место для жизни, разобраться с нашими визами. Лишь когда дорожная пыль улеглась, наш быт устаканился и мы сняли офис для новообразованной компании Romero Games, я вернулся к мыслям о дизайне шутера от первого лица.

Меня распирало от видения футуристического дизайна. Но прежде чем создавать что-то современное, сперва требовалось размяться.

Идея виртуальной реальности витала в умах задолго до того, как я начал делать игры. Первый VR-аппарат был запатентован еще в 1962 году. В последние десять лет этому направлению сопутствовали большие успехи благодаря прорывным технологиям вроде Oculus и Valve Index, более доступному железу уровня PlayStation VR и популярным играм вроде Half-Life: Alyx и Beat Saber. Но несмотря на растущее присутствие виртуальной реальности в нашем мире, многие игроки интересовались, когда же эта технология станет повседневностью, вместо того чтобы рекламироваться в качестве будущего.

Когда я вернулся к созданию карт для DOOM, меня примерно в то же время одолевал другой, хотя и похожий вопрос: «Каково было бы работать с виртуальной реальностью далекого будущего, спустя годы или даже десятилетия после того, как эта технология станет повсеместностью вроде PC и смартфонов?»

Именно этот вопрос я намеревался исследовать в шутере от первого лица Blackroom, концепцию которого вынашивал во время работы над E1M8b. В нем я объединил свои представления о далеком будущем VR с возможностями продвинутого искусственного интеллекта.

В сердце Blackroom должны были расположиться ее дизайн и сюжет. В мире игры не нужно носить шлем, чтобы получить доступ в виртуальную реальность. Вместо этого люди собираются в просторном пространстве под названием «Черная комната», и симуляция сама разворачивается вокруг них. Это виртуальное пространство в пределах комнаты, но сама комната сравнима по масштабу с Колизеем. Игроку отводилась роль доктора Сантьяго Соноры – старшего инженера на службе у корпорации «Хоксар», создавшей «Черную комнату». Местная виртуальная реальность сильно отличалась от сегодняшних VR-технологий. «Черная комната» погружала людей в правдоподобную симуляцию, где можно карабкаться по стенам и проползать под препятствиями. Но что еще важнее, она проявляла постоянство воздействий: любые раны, полученные игроком в виртуальной реальности, переносились в реальный мир. Если словить пулю в «Черной комнате», кровью придется истекать и в действительности.

Как и любая хорошая (то есть плохая) корпоративная структура в мире видеоигр, корпорация «Хоксар» слишком близко подлетела к Солнцу в своих экспериментах с продвинутым искусственным интеллектом. Начиналось все с простой и даже трогательной цели – позволить людям общаться с покинувшими этот мир любимыми. Они переносились в пространство, смоделированное под образ их дома в детстве, излюбленного места встреч или чего-то совершенно выдуманного. Воссозданная личность не просто выдавала заранее заготовленные ответы, а поддерживала личный диалог с помощью виртуального ассистента. Продвинутые ИИ-технологии «Хоксара» позволяли создавать реалистичных в общении и поведении персонажей с машинным обучением в реальном времени, основанном на воспоминаниях пользователя. Ценность технологий компании для развлекательных, образовательных и даже военных целей была очевидна. «Хоксар» могла симулировать что угодно и адаптировать это на ходу под действия и мысли пользователя.

В роли инженера компании игрок должен был погружаться в симуляцию, анализировать ее работу и выявлять возможные неисправности. В этом смысле Сантьяго не сильно отличался от Гордона Фримена из Half-Life – хорошо тренированного научного сотрудника в исследовательском комплексе «Черная Меза». При себе у Сантьяго имелось несколько инструментов, включая прикрепленный к его левой руке «Боксель», позволяющий анализировать эту среду и изменять ее в реальном времени, а также дрон, помогающий исследовать те части виртуального пространства, до которых инженер не мог добраться лично.

Во время очередной вылазки Сантьяго замечает небольшие аномалии, которые не может ни определить, ни исправить. Со временем эти странности в алгоритмах ИИ превращают симуляцию в нечто опасное, даже смертоносное. Вместо создания окружения для развлечений пользователей, алгоритмы также начинают симулировать и страхи. Что еще хуже, войдя в «Черную комнату» со своим «Бокселем», Сантьяго обнаруживает, что ИИ стал защищать себя от возможных исправлений, а сбившиеся алгоритмы делают его все более диким.

Теперь, когда я пишу про Blackroom семь лет спустя, я способен увидеть проблемы в ее основной задумке. Когда игра находится на ранней стадии концептуализации, в ней всегда имеются грубые места – элементы, которые кажутся интересными дизайнеру, но определенно претерпят изменения по ходу разработки. Мне кажется любопытной концепция о продвинутой виртуальной реальности со спятившим искусственным интеллектом, но в ее изначальной и неотшлифованной версии она выглядела не тем проектом, что от меня ожидал народ.

Уровни Blackroom представляли, по своей сути, аналог разработки игр. Когда я делал уровни для DOOM в id и даже годы спустя в качестве дизайнера-одиночки, я постоянно перепроходил их до релиза, чтобы протестировать, оценить их внешний вид и поразмыслить над размещением на карте конкретного беса или дробовика. Симуляция «Черной комнаты», описанная в сюжете, функционировала схожим образом. Некоторые исследуемые игроком симуляции были целостными. Другие еще находились в разработке или ломались из-за багов, вызванных спятившим ИИ. Продвигаясь вглубь них, игроки встречали бы искаженные текстуры или непроходимые зоны. В таких случаях они могли использовать дрон, чтобы пролететь сквозь стену, потолок или пол, и разведать, что происходит в других местах. Камера позволяла увидеть недоделанные или поломанные уровни с любой точки. Извращенный ИИ проявлял себя в множестве элементов, включая странных существ, которые не должны присутствовать там по изначальному замыслу. Я хотел создать гнетущую и напряженную атмосферу, которую усиливали реальные последствия нахождения в виртуальной реальности. Некоторые искажения не вышло бы починить с помощью «Бокселя», что повышало ставки для протагониста.

Blackroom задумывалась в качестве громкого мета-высказывания на тему технологий с атмосферой и миром, которые несли угрозу персонажу. Я хотел реализовать одну особенно радующую меня во время разработки идею: в симуляции можно увидеть вещи, которые не должен был видеть никто. В Blackroom игроки оказывались в мире спятивших технологий – и необходимо либо починить их, либо погибнуть в попытках сделать это.

Сеттинг и концепция казались мне не только амбициозными, но и способными подтолкнуть вперед саму дизайнерскую мысль. Чтобы как следует проработать Blackroom, мне требовался художник, который столь же страстно относился к визуальному направлению проекта, как я – к игровым механикам и повествованию. Идеальным выбором на эту роль казался Адриан Кармак. Он был для меня больше чем другом или товарищем-сооснователем id. Wolfenstein 3D, DOOM, Quake – это игры, определившие жанр, и в каждой из них раскрывалось вдохновенное авторское видение Адриана. Пожалуй, наиболее важную роль оно сыграло в создании Wolfenstein 3D и DOOM – основополагающих релизов, созданных основоположниками жанра. Визионер Адриан определил их внешний облик, а значит, и облик FPS.

Когда мы с Брендой в 2015 году переехали в Ирландию, концепция Blackroom стала складываться во что-то цельное, и я радовался возможности вновь обсудить с Адрианом совместную разработку игры. Он принял мое предложение стать арт-директором проекта, и мы вместе основали компанию Night Work Games Ltd. Адриан немедля принялся за работу. Он создал прекрасный логотип с огромными жирными буквами. Его анимированная версия, которая попала в наш тизер для Kickstarter, была продолжением тематики и сеттинга Blackroom. Быстрая анимация, похожая на графический глитч, размывала буквы, а затем объединяла в название Blackroom. Затем Адриан взялся за создание забаганных персонажей, населяющих покореженные миры «Черной комнаты». Некоторые его концептуальные рисунки, также показанные в ролике, демонстрировали разнообразие сеттингов симуляции, включая готические руины.

Видеопрезентация – ключевой элемент любой успешной краудфандинговой кампании. Можно бесконечно расписывать в тексте свои идеи и связанные с финансированием награды, но тизеры куда более доступны. К тому же некоторые идеи, особенно в случае аудиовизуальных медиа, какими являются игры, куда лучше передаются в видеоформате (если сам продукт к этому моменту еще не работает). Для нашей видеопрезентации мы наняли фирму 2 Player Productions из Сан-Франциско, занимающуюся созданием связанного с играми и их разработкой контента. 2 Player сотрудничала как с AAA-компаниями, так и с инди-студиями, и даже сняла документальный фильм о хрониках разработки Double Fine Adventure – созданной Тимом Шейфером и его командой Double Fine Productions игры с Kickstarter. Эта студия стала первой, кому удалось найти финансирование для релиза на этой платформе.

Первой коллаборацией с 2 Player Productions стал тизер, сотканный из элементов нашей полномасштабной видеопрезентации и вдохновленный фильмом «Звездные войны: Пробуждение силы». В финале фильма Рэй взбирается на гору и протягивает световой меч Люку Скайуокеру, чье отсутствие на экране до этого момента явно бросалось в глаза. Это пример потрясающего клиффхэнгера, поддразнивающего фанатов возвращением любимого персонажа, которого они десятилетиями хотели снова увидеть в кино. Мы решили отснять часть видео в Коннемаре – суровом и прекрасном регионе на западном побережье Ирландии. Там мы должны были объявить о возвращении к жанру, который сами когда-то помогли создать. Тизер под названием «Возвращение» начинался с того, как Адриан с тревогой ступает на подножье горы. Он забирается наверх и встречает человека в капюшоне, но вместо коричневой робы Люка на нем джинсы и толстые ботинки. Драматичная музыка достигает крещендо в момент, когда фигура оборачивается и снимает капюшон, под которым оказывается ваш покорный слуга. Не говоря ни слова, Адриан протягивает мне клавиатуру и мышку. Я делаю глубокий вдох. Камера отдаляется, чтобы показать, как мы стоим друг напротив друга. Наконец врубается финальная мелодия, отсылающая к эпичному саундтреку Джона Уильямса, и на экране появляется дата анонса – 25 апреля 2016 года.

«Возвращение» очень понравилось не только фанатам, но и нам с Адрианом. Мы шикарно провели время на съемках и чувствовали, что видео заведет фанатов еще больше, чем релиз e1M8b. Второй проморолик мы сняли в сотрудничестве с плодовитым кинематографистом Томеком Чежки, который основал в Голуэе продюсерскую фирму Heavy Man Films. Если «Возвращение» было уважительным оммажем, то второй ролик вышел более веселым. Мы попросили Тима Шейфера сделать мокьюментари-интервью, в котором он благодарил меня за убийство приключенческих игр – отсылая к тому, как «клоны DOOM» в 1990-е практически сжили со свету все прочие жанры – ведь это позволило Тиму расчистить график для других занятий. По большей части видео пересказывало мой путь в индустрии, основываясь на записанных мной интервью. Другие знаменитости вроде Ричарда Гэрриота или основателя Gearbox Рэнди Питчфорда, начинавшего как дизайнер уровней для Duke Nukem 3D, любезно поучаствовали в создании ролика и рассказали о моей карьере. Но главное камео в видео исполнила моя мама. Она вспомнила, каким я был творческим ребенком, и похвалила меня за то, что я «рос таким молодчиной и никогда не стрелял в маму».

Основой нашего с 2 Player Productions видео для Kickstarter стало обсуждение концепции Blackroom. Представители компании снимали, как я гуляю по Ирландии, а в кадре мелькали замки и другие локации. Возникало ощущение, будто я брожу внутри продвинутой симуляции, где у меня имеются инструменты для воплощения в ней чего угодно, даже сложных строений. На запуск страницы для Kickstarter ушел целый месяц. Когда кампания по сбору средств приближалась к запуску, мы с Адрианом спросили у консультантов, стоит ли нам выпускать демоверсию. Сегодня ответ очевиден: «Конечно!» Но, как это ни удивительно, к 2015 году в индустрии сложился другой подход.

Игры, финансируемые с помощью Kickstarter, в то время переживали трансформацию. Тим Шейфер и Double Fine организовали кампанию по сбору четырехсот тысяч долларов на разработку Double Fine Adventure и получили более трех миллионов безо всякой демоверсии[144]. Остальные принялись мотать на ус, и краудфандиноговые кампании стали расти как грибы после дождя. Этот перенасыщенный период популярности платформы породил несколько историй успеха, но многие авторы не сумели исполнить обещания, а кому-то и вовсе оказалось нечего показывать. Постепенно бэкеры стали относиться более разборчиво к финансовым вложениям.

Наблюдая за тогдашней ситуацией, мы с Адрианом посчитали демоверсию необходимой, а средств на ее разработку у нас вполне хватало. Мы исходили из того, что изложенные в видеоролике концепты нужно чем-то подкрепить. Лишь тогда игроки поймут: за игрой стоит нечто большее, нежели одна только задумка и куча потрясных рисунков. Однако наши консультанты придерживались иного мнения. Они указали, что недавно вышедшая и обретшая большой успех двухмерная метроидвания Bloodstained от Кодзи Игараси, более всего известного как помощник гейм-дизайнера, сценарист и программист Castlevania: Symphony of the Night, никакой демоверсии не предлагала. Игараси описывал Bloodstained как возвращение к визуалу и гейм-дизайну Symphony of the Night. Его кампания по сбору средств превысила изначально заданную цель безо всякой демки. Более того, консультанты настаивали на том, что демоверсия попросту не нужна. Все знали, что мы умеем делать шутеры от первого лица, и я совсем недавно отправил в релиз полюбившуюся игрокам E1M8b. Крому того, я работал над E1M4b и планировал выпустить ее посреди кампании по сбору средств, чтобы еще больше подогреть народ.

Проведя многочисленные консультации, мы решили запустить кампанию на Kickstarter без демоверсии.

Я ожидал, что E1M8b и E1M4b наделают шума в сообществе, но и представить себе не мог, насколько длинный хвост отрастила DOOM. Видеоигры, как и все отрасли технологий, развиваются со скоростью света. Новые продукты выходят и вмиг забываются, как только аудитория переключается на что-то следующее. С другой стороны, фанаты DOOM возвращаются в старые уровни словно домой.

Даже в конце 2007 года фанаты DOOM по-прежнему загружают прохождения моих недавних карт на YouTube, по-прежнему комментируют ролики, по-прежнему присылают мне твиты и по-прежнему спрашивают о разработке и наследии DOOM. Это потрясающее и очень преданное комьюнити. Среди множества комментариев и видеороликов встречался хороший вопрос: «Когда ты сделаешь полноценный эпизод?» Моддеры DOOM могут выпускать карты по отдельности, а могут объединить несколько в один сборник, который называется megaWAD. Иные фанаты задавали мне тот же вопрос на форуме doomworld.com. И как-то так вышло, что особенно часто я стал наталкиваться на него в конце 2017-го. И тогда осознал: пройдет еще год и DOOM исполнится двадцать пять лет.

Казалось, все сходится идеально. Я решил отпраздновать четвертьвековой юбилей DOOM выпуском megaWAD’а. Я мог создавать его в свободное время, пока не занят другими проектами.

Пришлось разобраться с множеством вопросов. О чем будет мой WAD? Как он будет выглядеть? Какие тематические и геймплейные особенности должны стать сердцевиной его дизайна? На тот момент ответов у меня не имелось. Была лишь одна мысль: сделать новый эпизод DOOM из восьми обычных уровней и секретной карты.

Я продолжал размышлять над этим, и все элементы стали сходиться воедино. E1M8b и E1M4b происходили на технической базе, чтобы вписываться в тематику первого эпизода. И раз уж я взялся делать новый с нуля, то решил использовать для него идею, которую никогда не применял в ходе разработки игры: ад. Все уровни третьего эпизода, Inferno, сделал Сэнди Петерсен, пока я сосредоточился на создании редактора DoomEd, – и Сэнди работал в темпе! Я немного коснулся адской темы в E1M8b, нарисовав светящиеся трещины на полу комнаты, ведущей к битве к Братьями-Громилами. На сей же раз я задумал затащить геймеров в ад и продержать там на протяжении девяти уровней.

Подобный выбор тематики помог мне определиться с тем, где хронологически должна расположиться новинка. Еще в 1995 году мы сделали четвертый эпизод Thy Flesh Consumed. Он определенно был самой сложной главой DOOM, но я намеревался это изменить. Сюжетно новый контент должен был протиснуться между четвертым эпизодом и DOOM II. Я решил назвать его SIGIL. Сигил – это некий знак, обладающий магической силой; это слово казалось подходящим с учетом тематики уровней. Задумавшись о том, где именно развернется действие, я вернулся к эпизоду Thy Flesh Consumed и перепрошел его финальный уровень – Unto the Cruel. Там я обратил внимание, что у последнего телепорта имелись какие-то проблемы с текстурами. Когда мы выпускали The Ultimate DOOM, этот баг ускользнул от нас. Я решил вплести его в свой сюжет: устройство не переносит игроков обратно на Землю, где уже развернулось вторжение ада. Вместо этого таинственный сигил вызывает неполадки в процессе телепортации, и геймер отправляется в самые глубокие, темные и обжигающие адские пучины.

Штука вот в чем. Несмотря на то что действия третьего и четвертого эпизодов DOOM разворачиваются в аду, мы не особо налегали на сатанинскую символику. Мне хотелось это исправить, так что мы с Брендой принялись искать работы художников, изображающие Сатану и вечные муки. Она отыскала рисунок Кристофера Ловелла, изображающий Бафомета – двуногое божество с головой, рогами и копытами козла и крыльями демона. Работа Ловелла, с учетом цветов и текстур, которые он использовал, отлично подошла бы в качестве обложки альбома Оззи Осборна из 1980-х. Но самая крутая часть рисунка заключается в маленькой детали, которую легко пропустить, если не вглядываться. На лбу Бафомета изображены три шестерки – число зверя. Однако цифры настолько искажены, что напоминают символ атомной энергии. Это вызывает ощущение ужаса, хеви-метала и чистого зла – таким же коктейлем я хотел напитать и SIGIL. Я вписал в историю Бафомета: телепорт в предыдущем уровне барахлил отнюдь не просто так, это Бафомет разместил в нем сигил в качестве саботажа.

Мы связались с Кристофером, чтобы узнать, можно ли купить его рисунок. Он оказался страстным поклонником DOOM! Кристофер очень обрадовался, что нам с Брендой приглянулась его работа. Я решил, что рисунок предстанет в качестве обложки релиза безо всякого логотипа. Я не хотел ничем загораживать картину Кристофера, которая показалась мне идеальным дополнением к моей задумке пятого эпизода. Все складывалось как надо.

Слово «сигил» я решил выбрать по целому ряду причин. Мне нравилось, что названием релиза будет всего одно слово, как и в случае многих моих прошлых игр – DOOM, Quake, Daikatana. К тому же его было удобно использовать. Я мог построить вокруг него целый бренд. Скажем, сначала выйдет SIGIL – неофициальный пятый эпизод DOOM, а затем SIGIL С ПОДЗАГОЛОВКОМ – такой релиз сразу даст фанатам понять, что перед ними часть франшизы. Но чтобы бренд стал привлекательным, мне требовалось нечто большее, чем крутое название и отпадная обложка. Игроков должен зацепить свежий геймплей.

К началу разработки SIGIL в мире знали DOOM уже на протяжении почти четверти века. Моддеры сделали десятки тысяч карт. Выдумать на этой основе ранее никому не ведомый стиль геймплея поначалу казалось невозможной задачкой. А потом я вспомнил о символе злобного глаза, который мы использовали в DOOM и DOOM II. Это такое висящее в воздухе око, заключенное в центре пульсирующего зеленого треугольника, указывающего направо – почти как стрелка – и вписанного в зеленый круг. Элемент графики вышел крутейший, но мы его почти не использовали. Он подал мне идею: а вдруг это глаз самого Бафомета? Получалось уже нечто большее, чем просто элемент декора. Список обычных занятий игрока в DOOM состоит из открывания дверей, щелканья переключателями и перебежек по определенным зонам. Но в движке заложена и другая механика прогрессии – триггер с помощью выстрела, – и ее мы тоже почти не использовали. Впервые она встречается в секретном лабиринте компьютерных терминалов на уровне E1M2. Геймер идет по коридору с мигающим светом. В конце лежит зеленая броня, охраняемая бесом, а если выстрелить в стену позади, за ней откроется потайной ход (секрет внутри секрета!), ведущий к бензопиле.

Я решил, что моей геймплейной фишкой станет комбинация из глаза Бафомета и триггера с помощью выстрела: когда игрок пальнет в глаз, что-то случится. С точки зрения гейм-дизайна важно научить пользователя новой механике и закрепить ее усвоение, прежде чем переходить к следующей, иначе это может привести к раздражению. На карте E5M1 Baphomet’s Demesne я с ходу обучал геймеров механике с глазом – тем самым сигилом, что значился в названии megaWAD. Уровень начинается горячо: игрок стартует в центре пентаграммы на полу, окруженной бесами и спектром. Первая же цель – убить всех демонов и осмотреться вокруг. Кажется, что выхода из комнаты нет. Но потом, как я надеялся, станут заметными лежащие возле окна патроны. Выглянув наружу, геймер увидит сигил, а патроны должны подсказать, что с ним нужно сделать: раз дали амуницию – используй. После выстрела в мишень поднимается стена, открывая за собой пещеру с несколькими насаженными на кол головами. По пути встретится еще один знак – стоит стрельнуть в него, и справа появится мост, ведущий дальше вглубь пещеры.

Следующую парочку сигилов отыскать сложнее: они заперты в стенах и могут быть обнаружены лишь с подходящего по вертикали угла. Игроку придется встать в конкретное место, чтобы попасть в них выстрелом. Каждый такой глаз – хлебная крошка на пути к выходу с карты, который обозначен огромным символом Бафомета. Чтобы уровень закончился, надо его коснуться. К началу второго уровня игрок не только получает оружие, но и начинает понимать, как работают сигилы.

Уровень E5M2 Sheol продолжает развивать усвоенную на первом уровне концепцию. По ходу прохождения можно заметить утопленный в стене глаз, который легко пропустить. Чтобы пройти уровень, палить в него необязательно, но так можно открыть секретную зону. Теперь игрок понимает две вещи: выстрел в глаз приводит к чему-то новому, а это новое может быть как дорогой к выходу, так и секретом. Любопытно, что триггер с помощью выстрела активируется только теми пушками, что используют пули или патроны. То есть игроку придется стрелять по глазам из пистолета, пулемета или дробовика, а значит, необходимо обеспечить его достаточным запасом амуниции. Я ставил себе целью сбалансировать каждый уровень с учетом сложности Ultra-Violence и пистолетного старта – так же мы поступали при создании оригинальной DOOM. И поскольку это уже пятый эпизод, я держал в уме, что он должен быть сложным – словно игрок вкатился в него напрямую из четвертого эпизода в 1993 году. При разработке SIGIL я вел обновляемый список, в котором размечал расположение оружия как на каждом уровне, так и в секретных зонах.

При создании E5M1 меня тянуло на всякое баловство. Поэтому я впервые для себя сделал в ней тройной секрет: секрет внутри секрета внутри секрета. После выстрела в первый глаз и спуска в пещеру нужно дважды пальнуть по дальней стене, чтобы поднять два моста – один из них легко заметен, а другой поднимается за спиной игрока.

Карта E5M1 демонстрирует еще одну дизайнерскую фишку. Мы создавали уровни для DOOM так, чтобы они подходили как для синглплеера, так и дезматча или ко-опа. Поэтому в них включали точки возрождения, оружие и патроны, которые появлялись только в мультиплеере. Проблема в том, что некоторые из этих уровней оказались слишком велики для дезматча. Стрелять ракетами по друзьям и незнакомцам весело, но необходимость выслеживать противника после каждого фрага рушит весь темп. В SIGIL я хотел, чтобы каждая карта стала троянским конем – синглплеерным и мультиплеерным уровнем одновременно, но при этом с разными доступными зонами. Стоит загрузить в редакторе любую карту из SIGIL, и станет ясно – это два уровня в одном. В них есть зоны, доступные в синглплеере, и совершенно другая территория, созданная с прицелом на многопользовательскую игру. Эта задумка пришла ко мне 18 февраля 2018 года, и я был уверен, что стал первым автором карт для DOOM, сумевшим провернуть такое. До тех пор, пока не узнал про REKKR.

REKKR – это megaWAD, созданный Мэттью Литтлом, известным под ником Revae, который заменяет четыре оригинальных эпизода The Ultimate DOOM на совершенно новые. В день выхода REKKR я узнал из обзоров, что Revae встроил в каждый уровень отдельную арену для дезматча. Я невольно рассмеялся. REKKR вышел раньше, и я с радостью отдал его автору почетный титул «первопроходца». Радостно видеть, что другие авторы тоже по-прежнему пытаются найти инновации в рамках DOOM.

Стоило добавить в опыт дезматча что-то новое – проверить, могу ли я потягаться с REKKR. Мне пришло на ум, что некоторые геймеры любят играть в дезматч на синглплеерных картах. Поэтому я решил добавить способ переключаться между двумя секциями карты прямо на ходу. Для этого участникам дезматча требовалось одновременно щелкнуть двумя переключателями, расположенными на большом расстоянии друг от друга. После этого каждый из игроков мог зайти в телепорт и перенестись в синглплеерный сегмент карты. Такой подход гарантировал, что для перехода в другую секцию уровня потребуются согласие обоих пользователей. Если кто-то хотел продолжить бегать по зоне для дезматча, ему нужно было лишь не дергать переключатель. К тому же, зная о том, что некоторые синглплеерные уровни будут для дезматча слишком большими, я добавил в них новые стены, ограничивающие перемещение в некоторых местах.

E5M7 стала первой созданной для SIGIL картой; изначально я планировал сделать ее стартовым уровнем. Но к моменту завершения она превратилась в самую большую карту из когда-либо мной сделанных, да так и осталась самой большой в эпизоде. Я раскидал по ней множество секретов, а геймплей сделал предельно жестоким. Что же до E5M1, то ее я начал создавать тоже не со стартовой комнаты, а с пещеры, в которую игрок попадает после первого выстрела по сигилу. Там геймеру приходится балансировать на тонких мостиках, окруженных лавой, а если свалиться вниз, то выбраться будет непросто. В окружении бесов и зомби с дробовиками приходится думать о каждом следующем шаге, уворачиваясь от огненных шаров.

К дизайну уровней для SIGIL я подходил так же, как к картам для DOOM, DOOM II и The Ultimate DOOM. Для начала я представлял себе стартовую сцену. Первое, что игрок видит и слышит на уровне, задает темп и настроение всему прохождению. Затем я создавал зону, которую придется посещать многократно, – местную достопримечательность. Она останется узнаваемой, когда игрок будет открывать остальные сегменты карты и понимать, как на ней все взаимосвязано. Наконец, я старался ужимать дизайн каждой карты. Я не делаю уровни с кучей ведущих в разные стороны путей. Они становятся слишком хаотичными, и от прохождения легко отвлечься. Я хочу, чтобы мои уровни были подобны заезду на американских гонках – высшие точки напряжения прерываются моментами исследования, где можно собраться с духом. Во время создания уровня я всегда прохожу его сотни раз. Даже малейшие изменения требуют перепрохождения, чтобы оценить, как все ощущается в совокупности.

За работой я слушаю музыку. В процессе создания DOOM вокруг меня звучали мелодии Queensrÿche и Lynch Mob. В период DOOM II их сменили Alice in Chains и Винс Гуральди. Работая над SIGIL, я без остановки крутил в плеере Бакетхэда. Бакетхэд – один из самых изобретательных ныне живущих музыкантов, и я стал его фанатом, когда он только начинал свою карьеру в конце 1980-х. Однажды я проговорился Бренде о том, как бы мне хотелось использовать эту музыку в SIGIL. Слушая сочиненную им музыку на протяжении разработки, я уже не мог представить SIGIL с другим звуковым рядом.

– Так почему бы его не спросить? – сказала она.

Это было не лишено смысла. Худшее, что может случиться, – я получу отказ, но ничего не потеряю. Так почему нет? Я отправил письмо на электронную почту и через пару месяцев получил ответ от его представителя. Оказалось, что Бакетхэд был фанатом DOOM! Такое совпадение случалось со мной лишь однажды – когда Трент Резнор и Nine Inch Nails сказали нам, что играют в DOOM во время поездок между выступлениями тура и будут счастливы написать музыку для Quake. Бакетхэд оказался настолько любезен, что разрешил мне использовать любые свои треки, но вишенкой на торте стал тот факт, что он захотел написать для SIGIL совершенно новую композицию. Я понятия не имел, как она будет звучать и даже называться, пока не получил ссылку для скачивания. Будучи огромным фанатом Бакетхэда, я не могу подобрать слов, чтобы описать свои чувства в момент прослушивания трека, который этот виртуоз сочинил специально для моей игры. Даже когда я пишу об этом, ситуация кажется нереальной. Польщенный такой щедростью, я сделал композицию Romero One Mind Any Weapon фоновой мелодией уровня E5M1. Для бесплатной версии игры я пригласил музыканта Джеймса Пэддока. К тому моменту Пэддок уже хорошо зарекомендовал себя в сообществе DOOM, а написанная им музыка превосходна. Как и в случае с Бакетхэдом, я выбрал несколько композиций из уже готовых работ Пэддока, которые лучше всего подходили уровням и атмосфере.

Музыка Бакетхэда стала одной из причин, почему мне было необходимо рассмотреть все source-порты DOOM, расплодившиеся после того, как Джон Кармак выпустил исходный код игры в открытый доступ в конце 1990-х. Другой причиной стал тот факт, что дизайн карт SIGIL не работал в определенных версиях игры. Все версии DOOM можно поделить на две категории: ту, что придерживается правил и ограничений, заданных The Ultimate DOOM, и другую, что обвешана всякими свистелками и перделками вроде возможности строить больше линейных сегментов. На языке DOOM это называется снятие лимитов – буквально обход ограничения на количество линий в карте. Некоторые старые source-порты DOOM поддерживают подобные ограничения или позволяют их выключить, но во многих такого попросту нет. Я выпустил две версии SIGIL для двух поколений портов. Версия для «старого поколения» подчиняется заложенным в DOOM ограничениям и использует MIDI-саундтрек Джеймса Пэддока; в версии «нового поколения» звучит MP3, да и дизайн уровней там устроен сложнее.

В сущности, я работал над тремя WAD одновременно. Среди них был megaWAD SIGIL, WAD с музыкой и еще один WAD под названием «SIGIL_compat», предназначенный для устаревших версий DOOM. К примеру, старое поколение source-портов не способно зарегистрировать какой-либо новый эпизод после четвертого. Поэтому запуск «SIGIL_compat» в рамках старого релиза заменяет на SIGIL третий эпизод игры, Inferno. Получить доступ к Inferno все еще можно, но для этого потребуется отключить megaWAD SIGIL.

Движок DOOM содержит множество технических проблем. Но знают о них лишь те, кто копался в исходном коде, или люди вроде меня и Джона Кармака – ведь мы его написали. Эти знания дали мне преимущество в виде понимания технологий DOOM на самом глубоком уровне. Это все равно что разница между знанием языка программирования высокого уровня вроде C и низкоуровневого языка вроде ассемблера. Свободно владеющие языком ассемблера могут залезть компьютеру прямо в аппаратные кишки и перевернуть их так, чтобы нужная программа работала в разы лучше. Взглянув на исходный код DOOM, можно увидеть гибрид языка ассемблера и C. Такая комбинация причесала DOOM, сделала ее быстрой и сверхсовременной.

Еще одну проблему с совместимостью подкинула карта E5M6 Unspeakable Persecution. Основная фишка карты – местная архитектурная достопримечательность, патрулируемый кибердемоном лабиринт. Я потрясен тем, насколько здорово работает эта локация. Лабиринт под завязку набит монстрами, а игрок должен забираться все выше и выше, уворачиваясь от огненных шаров, пускаемых засевшим в башне Бароном Ада. Кибердемон топает по этим коридорам, словно минотавр из древнегреческого сюжета про Дедала и лабиринт. Ужасает одна лишь мысль о том, что он ищет игрока, пока тот отчаянно пытается прорваться к выходу.

Но каким бы крутым ни вышел лабиринт, не меньше удовольствия я испытал при создании предшествующей ему зоны. Как и многие другие локации SIGIL, E5M6 – темный уровень. В конце концов это же глубины ада. Там есть настолько темные места, что порой самая эффективная тактика сражений – это ожидание. Монстров лучше подпустить к освещенному месту, например факелу. Перед лабиринтом расположена река крови, наносящая урон тому, кто попытается ее пересечь. Туда же телепортируются три Барона Ада, и единственный для игрока выход – добежать до лифта, который поднимет его в безопасное место. Эти лифты выглядят простыми лишь на первый взгляд. Они поднимаются и опускаются, но для их постройки используется множество вертикальных и горизонтальных линий. Проблема была в том, что движок DOOM способен обрабатывать не более восьми линейных сегментов, которые пересекают хитбокс игрока – иными словами, прямоугольник. Следовательно, требовалось упростить структуру этих лифтов, иначе бы они попросту не работали.

Но меня совсем не тяготила необходимость добиться совместимости со старыми портами. Отзывы на E1M8b и E1M4b подарили уверенность в том, что миллионы игроков ждут новых уровней для DOOM, и я был твердо намерен оправдать их ожидания.